Пробуждение Оракула

Глава 5. Трехлетие, которое все изменило

Три года. Целая вечность и одно мгновение одновременно. Иногда Анне казалось, что только вчера она, обезумев от боли, гормонов и всепоглощающего страха, вцепилась в руку Максима, слушая первый, пронзительный и яростный крик Егора. А иногда — что эта новая, наполненная смыслом, тихим счастьем и бытовой гармонией жизнь длится всегда, с самого ее рождения.

Их квартира преобразилась до неузнаваемости. Теперь это было не просто жилище, а настоящее гнездо, логово, неприступная семейная крепость. Повсюду виднелись следы беспечного и полноправного маленького хозяина жизни: разбросанные игрушки (Максим приучил его убирать за собой, но следы творческого хаоса оставались всегда), яркие, наивные рисунки карандашом и пальчиковыми красками на специально выделенном участке стены в гостиной (Максим, к ее удивлению, не стал протестовать против этого, сказав: «Пусть творит. Стены не святыня»), стопки детских книжек на полках, мирно соседствующие с его толстыми томами мемуаров полководцев и трудами по военной стратегии. Воздух в квартире был насыщен уютной смесью запахов домашней еды, детского мыла, свежей выпечки и тех самых гиацинтов, которые Максим теперь покупал ей регулярно, с завидной периодичностью, как только старые начинали вянуть, словно поддерживая тот самый «запах весны», с которого началась их история.

Егорка рос удивительным ребенком. Не по годам спокойным, вдумчивым и наблюдательным, с огромными, серьезными глазами цвета грозового неба, точь-в-точь как у отца. Он боготворил Максима и с нетерпением ждал каждого его возвращения. Звук ключа в замке, скрежет поворачивающегося механизма, заставлял мальчика бросать любые, даже самые увлекательные занятия и сломя голову нестись к входной двери с радостным криком: «Папа!». Максим, обычно такой сдержанный и немногословный, подхватывал сына на руки, подбрасывал высоко к потолку, и его суровое, привыкшее к контролю лицо озаряла такая светлая, почти беззащитная и по-детски чистая улыбка, что у Анны каждый раз заходилось сердце от переполнявшей ее нежности.

Он был прекрасным, идеальным отцом. Терпеливым, внимательным, надежным, как скала. Он учил Егорку не просто завязывать шнурки, а завязывать их особым, «морским» узлом, который не развяжется. Чинил с ним сломанные машинки, объясняя принципы работы простых механизмов. На прогулках в лесу учил различать следы зайцев и белок, определять стороны света по мху на деревьях. По вечерам он мог часами сидеть с ним на полу, возводя грандиозные, футуристические замки из Лего, и его большие, сильные, привыкшие держать оружие пальцы с удивительной ловкостью и нежностью управлялись с мельчайшими деталями.

Анна часто наблюдала за ними украдкой, из дверного проема, и думала, что ее жизнь, наконец, обрела черты идеально сбалансированного, отлаженного механизма. Она продолжала работать удаленно, взвешенно подбирая проекты, которые могла выполнять из дома, не в ущерб семье. Максим по-прежнему много времени проводил «на работе», в своих частых командировках, но теперь его отсутствие не было таким пугающим и белым пятном. Оно стало частью их общего, привычного ритма жизни. Он всегда звонил, если задерживался. Всегда возвращался домой, каким бы поздним и изможденным ни был. И в его глазах, когда он смотрел на нее и сына, читалась такая безусловная, глубокая любовь и преданность, что любые призраки прошлого, любые тени Артема и тех несбывшихся снов окончательно потеряли свою власть над ней, рассыпались в прах.

Сны о параллельных, «украденных» реальностях почти прекратились. Изредка они еще приходили, но теперь это были просто размытые, нейтральные, словно выцветшие от времени картинки, не несущие никакой эмоциональной нагрузки, ни боли, ни тоски. Она научилась жить в настоящем. В этом прочном, надежном, теплом и таком желанном настоящем. Она была счастлива. По-настоящему. Глубоко. Спокойно.

--

Подготовка к трехлетию Егорки была в самом разгаре и напоминала приятные, предпраздничные хлопоты. Анна, с активной помощью Иры, которая обожала такие мероприятия, украшала квартиру разноцветными шарами, гирляндами и растяжками с цифрой «3». Егорка, сидя посреди гостиной на полу, с важным и серьезным видом пытался помочь — что на его языке означало активно и с энтузиазмом мешать, пытаясь надуть очередной шар и тут же с хлопком его лопая.

— Ну что, командир, готов принимать парад? — раздался у двери знакомый низкий голос.

Максим пришел раньше обычного, что было приятной редкостью. В руках он держал огромную, внушительную коробку, перевязанную широкой синей лентой.

— Папа! Что это? — Егорка вскочил и, как торнадо, помчался к отцу, уцепившись за его штанину.

— Это тебе, солдат. Но только завтра, понял? Завтра, в самый главный день.

— Понял! — Егорка попытался заглянуть в щель коробки, но Максим с улыбкой ловко убрал ее повыше, за спину.

— Ни-ни. Уговор есть уговор. Терпение — доблесть воина.

Анна подошла к мужу, встала на цыпочки и поцеловала его в немного шершавую от утренней щетины щеку. — Что на этот раз? Ты же помнишь, что в прошлый раз ты чуть не подарил ему настоящий, музейный шлем танкиста, от которого он потом неделю не отлипал.

— Почти угадала, — он хитро подмигнул, что было для него несвойственно и оттого особенно трогательно. — Но это сюрприз. Высшей категории секретности.

Она покачала головой, делая вид, что упрекает, но не могла сдержать улыбки. Его подарки всегда были экстравагантны, нестандартны, но всегда, всегда попадали в точку, вызывая у сына бурю восторга. Он не дарил безликих, штампованных кукол или машинок. Он дарил впечатления, знания, кусочки своего мира. На второе день рождения это был огромный глобус с подсветкой, на котором они теперь показывали Егорке страны. На Новый год — безопасный набор юного химика (под ее бдительным контролем, конечно), с которым они ставили простые опыты. На 2.5 года — настоящую, большую карту звездного неба, которую они вешали в его комнате.

Вечером, уложив перевозбужденного предстоящим праздником Егорку, они сидели на кухне за чашкой чая, составляя список последних, неотложных дел. — Торт я завтра утром сама заберу из кондитерской, — сказала Анна, проверяя заметки на телефоне. — Ира помогает с напитками и закусками. Ты уверен, что Виктор и Олег придут? Может, позвать еще кого-то из твоих сослуживцев? Будет веселее.

Максим медленно пил чай, его взгляд был немного отсутствующим, устремленным куда-то вглубь себя. — Нет, их будет достаточно. Олег, кстати, не сможет. Внезапная командировка. Срочный вызов.

— Опять? — вздохнула Анна, уже привычная к такой практике. — Кажется, твоя загадочная работа забирает его еще чаще, чем тебя самого. Он вообще бывает дома?

— Бывает, — он отпил глоток, и его лицо на мгновение стало привычно непроницаемым, каменным. — Служба есть служба. Кстати, завтра утром мне надо на пару часов заехать в часть. Подписать кое-какие бумаги. К десяти, максимум к одиннадцати вернусь, все успеем подготовить.

— Хорошо, — просто кивнула она. Она уже давно привыкла к таким внезапным, но всегда аргументированным «заскокам». Это была часть их жизни, часть его, и она принимала это, как принимала смену времен года.

Позже, глубокой ночью, когда Максим уже засыпал, она вдруг вспомнила, что ей срочно нужно найти его паспорт — для оформления очередных документов в детский сад, куда Егорка должен был пойти через месяц. Он обычно хранил все важные бумаги в небольшом, но надежном сейфе, встроенном в нижнюю часть массивного шкафа в его кабинете. Кабинет был единственным местом в квартире, куда она заходила нечасто и всегда по делу. Это было его суверенное пространство, его святая святых, его «штаб», и она инстинктивно уважала эти границы, как он уважал ее личное пространство.

Она осторожно, стараясь не шелохнуться, выбралась из-под теплого одеяла. Максим спал глубоким, тяжелым, почти беспробудным сном — после вечерней силовой тренировки он всегда вырубался мгновенно и спал как убитый. Она на цыпочках, задерживая дыхание, прошла по темному коридору в кабинет. При призрачном свете луны, падающем из окна, комната казалась чужой, немного мрачной и безжизненной. Простой лаконичный стол, строгий стул, книжная полка, заставленная уставами, исторической литературой и трудами по психологии. И тот самый, темный, массивный шкаф.

Она присела на корточки перед ним и потянула за металлическую ручку. Дверца была заперта. Она знала код — день рождения Егора. Он сказал его ей примерно год назад, на случай «чрезвычайной ситуации». Она набрала знакомые цифры. Раздался тихий, но отчетливый щелчок блокирующего механизма.

Внутри сейфа лежали аккуратные, ровные стопки документов. Их с Максимом паспорта, свидетельство о рождении Егорки, документы на квартиру, на машину, несколько толстых синих папок с какими-то техническими описаниями. Она взяла его паспорт, и уже собиралась закрыть дверцу, когда ее взгляд упал на одну, отдельно лежавшую толстую картонную папку серого, немаркого цвета. Она была без каких-либо опознавательных знаков, надписей или номеров, но выглядела новой, почти нетронутой, в отличие от остальных, слегка потрепанных и зачитанных бумаг.

И тут в ее памяти всплыло странное воспоминание. Несколько дней назад она зашла в кабинет, чтобы спросить у Максима что-то по поводу того же садика, и застала его за тем, что он быстро, почти лихорадочно, убирал что-то в этот самый сейф. Увидев ее, он слегка, почти незаметно вздрогнул и резко, с глухим стуком, захлопнул дверцу, повернувшись к ней спиной. Тогда она не придала этому особого значения — подумаешь, деловые бумаги, служебная тайна. Но сейчас, глядя на эту неприметную, но кричащую своей новизной папку, она почувствовала легкий, холодный укол беспокойства где-то под ложечкой.

«Не надо, Анна, — строго сказала она себе. — Это его личное. У каждого есть свои секреты, свои «скелеты в шкафу». Ты же не рассказываешь ему о каждой своей глупой мысли или страхе».

Она попыталась заставить себя закрыть сейф, но ее рука будто онемела, не слушаясь. Любопытство, смешанное с тем старым, давно забытым и похороненным чувством тревоги, гнало ее вперед, подстегивало. Что он так тщательно прятал? Какие-то финансовые документы? Может, у них проблемы с деньгами, и он, как глава семьи, не хочет ее пугать, взвалив все на себя? Или что-то связанное с его работой, что-то действительно опасное?

Она медленно, будто против своей воли, протянула руку и вытащила папку. Она была на удивление тяжелой, плотно набитой бумагами. Положив ее на колени, она с замиранием сердца приоткрыла картонный клапан.

Первое, что она увидела, было ее собственное фото. Но не любительский снимок, сделанный на телефон, а какая-то странная, официальная, даже протокольная фотография, похожая на ту, что делают на пропуск или в паспортном столе. Она сидела на стуле на нейтральном сером фоне, смотря прямо в камеру, с нейтральным, почти отсутствующим выражением лица. На фото она выглядела моложе. Гораздо моложе и... несчастнее. Это было сделано... Боже, это было сделано до их знакомства. До того, как она упала в сугроб в тот роковой вечер. В ту самую пору, когда она только приходила в себя после разрыва с Артемом.

Сердце у нее упало куда-то в пятки, оставив в груди ледяную пустоту. Она сглотнула подкативший к горлу комок и лихорадочно перевернула страницу.

И мир остановился. Время замерло. Звуки ночного города за окном исчезли.

Вверху страницы горела жирная красная надпись: «СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО. ДЛЯ СЛУЖЕБНОГО ПОЛЬЗОВАНИЯ. УНИЧТОЖИТЬ ПО ИСТЕЧЕНИИ СРОКА».

Ниже, столбцом — ее исчерпывающие личные данные. ФИО, дата и место рождения, адреса прописки и фактического проживания за последние пять лет, места работы, номера телефонов, даже данные о ее здоровье из поликлиники. Все. До мельчайших, самых незначительных деталей.

А еще ниже — основной текст. Текст, от которого кровь буквально застыла в жилах, превратившись в ледяную slurry.

ОБЪЕКТ: «СИРЕНА»

ФИО: Анна Владимировна Романова

СТАТУС: Оракул. Неактивен. Потенциал не оценен в полной мере.

ЗАДАНИЕ: Непрерывное наблюдение, круглосуточный контроль, мягкая интеграция в контролируемую среду.

КУРАТОР: Агент «Вулкан» (Максим Игоревич Орлов)

ПРИМЕЧАНИЯ: Установлен устойчивый эмоциональный контакт. Заключен брак с агентом «Вулкан». Получено потомство. Стабильность объекта достигнута. Риски дестабилизации и проявления латентных способностей минимизированы. Этап 4 «Долгосрочная стабилизация» в процессе.

Анна сидела на холодном паркетном полу, не в силах пошевелиться, не в силах сделать вдох. Буквы плясали перед глазами, складываясь в чудовищную, немыслимую, абсурдную картину, рушащую всю ее реальность.

Объект «Сирена». Это она.

Оракул. Что это?!

Контроль. Интеграция.

Агент «Вулкан». Максим.

Она медленно, как во сне, словно ее пальцы были чужими, листала страницу за страницей. Отчеты. Подробные, сухие, безэмоциональные, циничные отчеты о ее жизни. О ее встречах с Артемом. О том, как он, агент с позывным «Зефир», «выполнял первоначальное задание по установлению доверительного контакта и проведению операции «Иллюзия». О ее увольнении с предыдущей работы. О ее одиноких вечерах, проведенных в слезах. О ее снах. Боже, тут были подробные, чуть ли не поминутные отчеты о ее снах! Кто-то, где-то, анализировал ее сны, ее самые сокровенные и болезненные переживания!

И дальше — появление Максима. «Агент «Вулкан» внедрен для взятия объекта под полный контроль после провала агента «Зефир» и его эмоциональной вовлеченности». Подробное, пошаговое описание их первой «случайной» встречи в метель. Анализ ее психологического состояния на тот момент. Рекомендации по дальнейшим действиям: «использовать тактику молчаливой опеки, демонстрировать надежность и безопасность».

Каждая их встреча, каждый разговор, каждая ее улыбка, ее слезы, ее доверие, ее растущая к нему привязанность — все это было частью задания. Частью холодного, расчетливого, бесчеловечного плана.

Их свадьба. «Юридическое закрепление связи для усиления контроля и упрощения процедуры наблюдения».

Беременность. «Естественное и прогнозируемое развитие событий для усиления эмоциональной привязки объекта к агенту «Вулкан» и повышения уровня долгосрочного контроля».

Рождение Егорки. «Получение потомства — ключевой дополнительный фактор стабилизации объекта и эффективный рычаг давления на «Сирену» в случае проявления нестабильности или неподчинения».

Она листала страницу за страницей, и с каждой новой строчкой, с каждым новым циничным словом из нее выдувало жизнь, душу, веру, любовь. Она была пустой оболочкой, марионеткой, за которой с самого начала наблюдали из-за кулис. Вся ее любовь, ее семья, ее тихое, такое желанное счастье — все это была ложь. Тщательно спланированная, дорогостоящая постановка. Холодная, бездушная операция под кодовым названием... ее жизнь.

Она не заметила, как начала дрожать. Мелкая, неконтролируемая, как при малярии, дрожь, идущая из самого нутра, вышибающая зубы. В ушах стоял оглушительный, пронзительный звон, заглушающий все.

«Оракул». Что это, в конце концов, значит? Почему она? Что они с ней собирались делать? Использовать? Как инструмент?

Она подняла голову и уставилась в темноту кабинета, но не видела ничего. Ее взгляд зацепился за их общую фотографию в простой деревянной рамке на столе Максима. Они стояли обнявшись на берегу озера, она смеялась, запрокинув голову, а он смотрел на нее с той самой, редкой, нежной улыбкой, которая заставляла ее верить, что она — самое любимое и счастливое существо на свете.

Ложь. Все, до последней секунды, было ложью. Его улыбка. Его поцелуи. Его забота. Его защита. Все было частью роли. Роли агента «Вулкана».

Из ее горла вырвался странный, сдавленный, животный звук, не то стон, не то предсмертный хрип. Она судорожно, с силой стала заталктвать бумаги обратно в папку, комкая их, запихнула ее в сейф и с размаху захлопнула дверцу. Код. Надо ввести код. Пальцы не слушались, дрожали, она несколько раз ошиблась, сердце бешено колотясь, прежде чем раздался желанный, финальный щелчок.

Она встала, пошатываясь, как пьяная, и вышла из кабинета. В коридоре она остановилась, прислонившись лбом к холодной, успокаивающей поверхности стены. Тело продолжало бить крупной дрожью. Внутри была пустота. Абсолютная, ледяная, космическая пустота. Как будто кто-то взял и выскоблил из нее все дочиста, выжег каленым железом. Все чувства, все воспоминания, всю любовь, всю веру.

Она прошла в спальню. Максим спал. Его лицо в лунном свете было спокойным, безмятежным, почти детским. Лицо человека, который знает, что все под контролем, что задание выполняется успешно. Лицо агента «Вулкана», довольного своей работой.

Она смотрела на него, и сначала не чувствовала ничего. Ничего, кроме оглушающего онемения и пустоты. А потом, медленно, как раскаленная лава, поднимающаяся из жерла вулкана, из самой глубины этой пустоты стало подниматься что-то другое. Что-то черное, обжигающее, ядовитое и безжалостное.

Боль. Такая чудовищная, вселенская, что казалось, ее физическое тело не выдержит, разорвется на тысячи окровавленных осколков.

Предательство. Глубочайшее, самое циничное и беспощадное предательство, какое только можно себе представить.

И ярость. Слепая, всепоглощающая, первобытная ярость, требовавшая разрушения, мести, крови.

Она сжала кулаки так, что ногти до крови впились в ладони. Она хотела закричать. Подойти, разбудить его и выкричать в это спокойное, лживое, бесчеловечное лицо все, что она о нем думает. Но ее горло было сжато тисками, и она не могла издать ни звука.

Вместо этого она медленно, как запрограммированный автомат, повернулась и вышла из спальни. Она прошла на кухню, села на стул у окна и уставилась в непроглядную темень за стеклом, в ту самую ночь, что когда-то привела его к ней.

Она просидела так несколько часов, не двигаясь. Дрожь постепенно прошла, сменилась странным, ледяным, абсолютным спокойствием. То самое спокойствие, которое наступает после самого страшного, когда дно достигнуто, падать больше некуда, и остается только одно — выживать.

Она думала. Вспоминала. Собирала пазл своей жизни заново, но теперь с новыми, ужасающими, шокирующими деталями. Все, абсолютно все встало на свои места. Его «случайное» появление. Его молчаливая, но настойчивая забота. Его готовность всегда быть рядом. Его странные, полные ужаса кошмары — не потому, что он видел реальные ужасы войны, а потому, что муки совести, остатки чего-то человеческого, все-таки пробивались через его стальную, вышколенную выдержку? Нет, она не верила в его совесть. У машины, у инструмента, каким он был, не может быть совести.

Он построил ей идеальный, прекрасный мир. Крепость. И теперь она понимала — эта крепость была ее тюрьмой. Самой комфортной, самой красивой тюрьмой на свете, с самыми лучшими условиями содержания. А он — ее тюремщиком. Самым любящим, самым заботливым, самым преданным тюремщиком, какого только можно себе представить.

А Егорка... Боже, Егорка. Их сын. Их общий, любимый, бесценный мальчик. Он тоже был частью плана? Частью холодной формулы «рычаг давления»? От этих слов, от этой мысли ее внезапно и бурно вырвало прямо на пол, ей не хватило сил, не хватило времени добежать до ванной. Она сидела на коленях на холодном кафеле, всхлипывая, давясь слезами, желчью и горем, чувствуя, как последние опоры ее мира рушатся окончательно и бесповоротно, увлекая за собой в небытие все, что она любила.

Когда за окном начало светать, окрашивая небо в грязно-серые, тоскливые тона, она поднялась. Умыла ледяной водой лицо, пытаясь смыть с себя следы кошмара. Прибрала за собой. Посмотрела в зеркало. Лицо в отражении было бледным, восковым, с огромными темными кругами под глазами, но абсолютно спокойным. Пустым. Мертвым.

Она знала, что должна делать. Она не могла позволить им понять, что она что-то знает. Она была «объектом». «Оракулом». Что бы это ни значило, они, эта таинственная организация, считали ее опасной, обладающей каким-то «потенциалом». И если они узнают, что она раскрыла их игру, их многолетний, изощренный обман, они могут забрать у нее сына. Ее «рычаг давления». Или сделать с ней что-то похуже, просто ликвидировав как неуправляемый актив.

Она должна была играть. Играть свою роль счастливой, любящей жены и матери до конца. Она должна была улыбаться, целовать своего мужа-агента, обнимать своего сына-«заложника». Она должна была прожить этот день — день рождения своего ребенка — как самый изощренный, самый страшный и беспощадный кошмар в своей жизни.

Она вернулась в спальню. Максим как раз потягивался, просыпаясь. Он повернулся к ней, и его лицо озарила та самая, редкая, теплая улыбка, от которой у нее когда-то замирало сердце. — Доброе утро, красавица, — его голос был хриплым от сна. — Ну что, наш именинник готов к приему гостей? Готов к своему дню?

Она посмотрела на него. И увидела не мужа, не любимого человека, а агента «Вулкана». И в этот самый момент, с тихим, почти неслышным щелчком, что-то внутри нее окончательно и бесповоротно сломалось. Треснуло. Умерло.

Она натянула на свое лицо привычную, отрепетированную маску. Маску любящей, немного уставшей, но счастливой жены. — Доброе утро, Макс, — ее голос прозвучал удивительно ровно. — Думаю, да. Он вчера так набегался. Пойду разбужу его.

Она наклонилась, чтобы поцеловать его в щеку, как делала это каждое утро на протяжении последних лет. Ее губы коснулись его кожи, и она почувствовала такой приступ тошноты и отвращения, что едва сдержалась. Но ее лицо ничего не выражало. Только легкая, утренняя улыбка.

Она вышла из спальни, чтобы разбудить сына. Ее походка была уверенной, привычной. Ее голос, когда она звала Егорку, — нежным и ласковым. А внутри была только ледяная, беззвучная пустота, выжженная земля, и одно-единственное, четкое, как приказ, решение.

Она выживет. Ради сына. Ради себя. Она найдет способ бороться. Узнает, кто она такая на самом деле. Что скрывается за этим словом — «оракул». Почему они выбрали именно ее.

И она заставит их всех — Максима, Артема, всю их теневую, бесчеловечную организацию — дорого, очень дорого заплатить за ее разрушенную жизнь. За ее растоптанное доверие. За ее мертвое сердце.

Но сначала ей предстояло пережить этот день. Самый длинный, самый страшный и самый лицемерный день в ее жизни. День, когда ей предстояло праздновать счастье, которого не существовало.