ТАЙНОЕ ОБЩЕСТВО «ЛУЧ СМЕРТИ»

Страсть к изобретательству вновь неожиданно настигла меня. В пыльных комплектах «Пионерской правды» я отыскал «Гиперболоид инженера Гарина».

— Ты это не читал? — спросил меня Портос и уже начал раздувать губы, чтобы произнести свое «Фу-у-у», но я спросил его:

— А ты сам читал?

Портос сознался, что нет, не читал, и мы начали читать вместе. Часы текли незаметно. Время остановилось. Это было потрясающе…

Не сговариваясь, мы вновь раскрыли ту газету, где был изображен гиперболоид.

— Ты понимаешь? Эта штука должна работать! — сказал я. — Нужно только заменить гиперболоиды вращения параболоидами…

— Можно взять автомобильные фары, — заметил Портос.

Мы ударили по рукам. Тайное общество «Луч смерти» было организовано.

Вскоре оно было несколько расширено. В него вошли Чушка, Сойка, Сергей и Павлик. Все бывшие мушкетеры, которых мамы и папы больше не пустили на занятия студии после истории с моим глазом. О бедные мамы и папы, если бы вы знали, чем занималось тайное общество! Вы бы предпочли, чтобы ваши отпрыски от зари до зари рубились бы настоящими саблями. Но великая тайна окружала нашу деятельность.

Учителю физики, низенькому человеку с лошадиной челюстью, в кармане у него всегда звенела громадная связка ключей, мы задали ряд вопросов, уточнявших работоспособность нашего параболоида.

— Да, — отвечал он, — при попадании пучка-параллельных лучей на вогнутое параболическое зеркало эти лучи сойдутся в одной точке, называемой фокусом… Да, если в фокусе поместить нагретое тело, то тепловые лучи отразятся пучком параллельных лучей.

Вечером на пустыре возле дома Чушки, курносого коренастого паренька, был устроен последний организационный совет. Сам того не желая, преподаватель физики полностью подтвердил мою догадку: параболоид будет давать смертоносный луч, разящий все и вся! Вот оно, оружие мировой революции. Падут оковы, все воспрянут, а на обломках колониальной системы будут написаны наши имена…

Все упиралось в источники тепла.

— Нужно работать, — сказал Чушка, — без пирамидок не обойтись. Лабораторию беру на себя.

Это заявление было совершенно неожиданным. Чушка берет на себя лабораторию?! Как? Откуда у Чушки лаборатория? У него же по химии «неуд», и какой! Илья Ильич Докин, совсем молодой преподаватель, однажды не выдержал и, покачав головой, как-то даже назвал его по кличке: «Чушка ты, Чушка, когда же ты возьмешься за ум?» И вот теперь Чушка берет лабораторию на себя.

Теперь дело было за помещением.

— У меня есть сарай, — сказал Сергей, высокий тоненький мальчик, помню, в правом голубом зрачке у него застыла рыжинка. Сергей всегда подпрыгивал при ходьбе, смешно вздергивая ногами, и потому кличка его была «Козя». — Но в этом сарае был уголь. Если сарай убрать…

— Уберем! — ответили члены общества «Луч смерти». Энтузиазм их не знал границ.

Угля и пыли в сарае у Кози было действительно достаточно. Мы убирали его дня три, после чего долго мылись под краном, а кое-кому приходилось и стирать перепачканную одежду. В сарай внесли стол. Тщательно вымыли чурбак, который долго служил для колки дров. Теперь очередь была за Чушкой.

Рассказ Чушки содержал потрясающие сведения. Оказывается, в его доме проживал химик — это раз! Во-вторых, этот химик был учеником самого Писаржевского, знаменитого ученого, основавшего целый институт, у входа его стояли две большие зеленые лягушки. В-третьих, докторскую диссертацию этот ученый муж частично готовил дома и после успешной защиты перенес ставший ему ненужным лабораторный инвентарь в маленькую кладовку, рядом с кладовкой самого Чушки, и, наконец, — но это уже деталь — сам он уехал в Москву.

Вооружившись фонариками, мы спустились в Чушкин подвал, где на нас строго взглянули многочисленные дощатые двери с номерами квартир. Здесь была коллективная кладовка жильцов дома. Точно не помню, был ли в дверях этой заветной кладовки замок… Думаю, что его присутствие все равно ничего не изменило бы в планах тайного общества.

В пятне света от карманного электрического фонарика перед нами открылась сокровищница. Кислоты и соли в аккуратных баночках, килограммов пять ртути в большом флаконе из-под одеколона, реторты и стеклянный тростник, все реактивы с этикетками, большинство препаратов с ярлыками иностранных фирм.

— Что брать? — шепотом спросил Чушка.

— Все! — авторитетно ответил я.

И мы взяли все…

Вечер за вечером сокровища неизвестного «магрибинца» перекочевывали в секретную лабораторию тайного братства. Были сделаны полочки. Блеск отмытого под водопроводной колонкой химического стекла ко многому обязывал.

Теперь настала очередь книг. Как сейчас помню затрепанный томик «Органической химии», кажется Реформатского. Выбор пал именно на эту книгу, так как очень уж красиво было выведено на титульном листе: «Заслуженный профессор Киевского университета святого Владимира». Книга была куплена в складчину, на выигранные в расшибалочку деньги, последнее мероприятие было проведено большим мастером этой тонкой игры Павликом. Вторая книга была взята мною в личной библиотеке моей тетки, которая только что сдала какой-то экзамен по БОВ (Боевым отравляющим веществам). Как покажет дальнейшее, это было сделано совершенно напрасно.

Наступила пора действовать. После недолгого ознакомления с литературой было решено поучиться немножко, а потом прямо приступить к угольным пирамидкам. Мы начали с гремучей ртути. Затаив дыхание наблюдало тайное общество за тем, как постепенно растворяется мерцающая капля ртути в рыжей и вонючей кислоте. Мы все по нескольку раз прочли то место из учебника, в котором говорилось, что гремучая ртуть, как и большинство иницирующих веществ, способна к самопроизвольным взрывам. Это и пугало и притягивало, поэтому все шесть носов во все время опыта располагались в непосредственной близости от фарфоровой чашки, в которой совершался таинственный и страшный процесс. Снятую перышком со дна чашки гремучую ртуть мы положили на большой кусок рельса, и один из нас, кажется, это был Портос, с размаху ударил по серенькому пятнышку молотком. Раздался взрыв!

Мы все сразу стали химиками.

Дальше дело пошло на лад, ведь аппетит приходит с едой. Вот краткий перечень «работ»: прославленный нитроглицерин, которым герои таинственного острова взрывали вход в Гранитный зал, различные смеси с бертолетовой солью, пороха нескольких видов.

Наконец было решено сделать «коварный газ» — фосген. Это прямо не входило в программу, но "мы не могли удержаться. Обществу с названием «Луч смерти» нужны были резервы.

Получать хлор мы умели, окись углерода — пустяки, а вот насчет соединения их в фосген были кое-какие неясности. Это и заставило нас обратиться за помощью к Илье Ильичу.

Я и Чушка после уроков пошли провожать Илью Ильича домой. Чушка теперь ходил в отличниках, что наш дорогой учитель приписывал своим педагогическим приемам. Ко мне, заочному ученику заслуженного профессора Киевского университета святого Владимира, Илья Ильич явно благоволил. Разговор шел о будущей войне. Тема весьма обычная в то время, когда уже на экранах страны спели свою бессмертную песню «Три танкиста», а многие другие «веселые друзья» в несколько дней разбили огромные армии, в которых без труда угадывались немецкие фашисты. Незаметно разговор перешел к боевым отравляющим веществам, совсем, как нам казалось, незаметно; от бурого иприта — к его чесночному братцу люизиту, от них — к презираемому слезоточивому семейству бромбензолов и хлорпикринов, и, наконец, к фосгену.

Илья Ильич также увлекся, а мы, подталкивая друг друга локтями, задавали все новые и новые вопросы, как вдруг Илья Ильич остановился и сказал:

— Не вздумайте его делать, обещайте мне, даже в самых малых количествах!

— Мы и не собираемся, — пожал я плечами, а Чушку вопрос застал врасплох, и он выпалил:

— Так теперь же нам все ясно…

Эту фразу можно было понять по-разному, но Илья Ильич понял ее в самом скверном для нас смысле. Он сразу отошел от нас, в закатных лучах солнца его очки сверкнули каким-то подозрительным блеском, и, даже не попрощавшись, Илья Ильич быстро вбежал в подъезд своего дома.

Как мы потом узнали, в кабинете директора школы с ним была истерика. Срочно, пока мы были на занятиях, старшеклассников послали за нашими родителями. Они собрались не в школе, а на дому у директора. Мать Сергея — Кози — сразу же сказала, что ребята возятся в ее сарае и что, время от времени оттуда что-то стреляет, но когда она заходит в сарай, все сидят чинно, читают какую-то ученую книгу, а на вопрос: «Чем занимаетесь, ребята?», все хором отвечают: «Учим уроки по химии». Список химиков был составлен. Нечего и говорить, что в него вошли все члены тайного общества.

Нас вызвали с уроков, и процессия двинулась к угольному сараю Сережкиной матери. Илья Ильич долго нюхал остатки в фарфоровых чашках, восхищенно, но тем не менее осторожно взбалтывал растворы в пробирках, с профессиональным интересом рассматривал прожоги в лабораторном столе и все приговаривал:

— Вешать надо, надо вешать.

— Кого? — не выдержал Чушка. — Кого, Илья Ильич?

Илья Ильич посмотрел на него поверх очков и сказал:

— Родителей ваших, вот кого. И как эти лоботрясы всю округу не подняли на воздух, не понимаю?..

Тайное общество «Луч смерти» переживало свое величайшее падение и свой величайший триумф.

Как-то после уроков мы остались и все рассказали учителю физики.

— Пучок параллельных лучей? И одной заменой гиперболоидов вращения на параболоиды? Ничего не выйдет. — Учитель физики громко зазвенел связкой своих ключей.

— А по учебнику должно выйти, — сказал я, но уверенность уже покинула меня.

— Это, конечно, было очень заманчиво, я вас понимаю, но дело в том, что пучок истинно параллельных лучей не может существовать, это фикция. Вы правильно применяли законы геометрической оптики, и я вами доволен, но в школе вам не рассказывают о физической оптике, о волновой оптике, программа оставляет в стороне электромагнитную оптику. Учение о свете — обширнейшая область физики… Нет параллельного пучка света, и получить его методами геометрической оптики, то есть используя отражающие и преломляющие среды, не представляется возможным. Почему? Да попросту потому, что чем больше мощность в пучке, тем сильнее его рассеяние. Растет рассеяние пучка…

Это был конец, и мы все это поняли. Теперь, вспоминая этот разговор, я думаю о квантово-механических преобразователях света, ведь они, по-видимому, дадут возможность получать столь мощные, почти параллельные пучки, о которых даже не мечтал инженер Гарин. Время показало, что все-таки в какойто степени были правы Алексей Толстой и мы, поверившие в гиперболоид, но в тот момент я почему-то вспомнил того занозистого старикана, от которого я впервые услышал:

— Наука состоит из цепи противоречий.

У нас в классе была одна великовозрастная девица, звали ее Татьяной. Вокруг нее на каждой переменке вились старшеклассники. Мы, к счастью, не удостаивались ее внимания. Она действительно была красивой и разбитной, а посещала школу с таким видом, будто хотела всем нам сказать: «Это не для меня, взбрело же маменьке заставлять меня учиться, когда я уже все сама узнала».

Но вдруг произошла история, которая возмутила всех ее многочисленных поклонников и чуть было не окончилась для меня печально.

Все началось с того, что преподаватель математики, известный специалист — он преподавал у нас и одновременно вел занятия в транспортном институте: в те годы оплата работников школы и сотрудников института не очень различалась, — вызвал к доске Портоса и, возмущенный его знаменитым «Фу-у-у», буквально изничтожил его. Он задавал ему самые простые примеры и, пользуясь его смущением, повторял под общий смех класса после каждой его попытки найти решение: «Фу-у-у, глупо!» Портос несколько раз порывался сесть на место, но наш математик задавал ему все новые и новые примеры, а потом в очень вежливой форме заявил, что Портос «не то что туп, но весьма близок, весьма…».

«Фу-у-у, глупо!» исчезло из лексикона Портоса, он болезненно пережил головомойку и все дни напролет решал алгебраические задачи и приставал к каждому из нас, чтобы мы его о чем-нибудь спросили из математики. Я решил «разыграть» его и, предупредив ребят, что на большой перемене будет'"потеха", с невинным видом обратился к Портосу с таким предложением.

— Есть пример, Портос, — сказал я, — я его сам едва решил… Вот если справишься с ним за перемену, то больше никто из нас не будет сомневаться в том, что ты совсем не туп.

Портос немедленно согласился, быстро переписал пример на доску и стал вычислять. Он очень волновался, часто стирал написанное и вновь продолжал вычислять. Остальные ребята сообразили, что ждет Портоса в случае удачного решения, и тихонько посмеивались. А Портос все писал и писал. Пример, однако, составлен был так, что после всех сокращений получалось слово, составленное из латинских и греческих букв: "т", «игрек», «пи», «зет», «альфа». Если «игрек» прочесть как русское "у", то результат звучал совсем убийственно для нашего Портоса.

— Я решил! — торжествовал у доски Портос. — Мишка, посмотри, правильно?

Я заблаговременно отбежал от доски, а все ребята хором прочли результат: на доске большими буквами было написано «тупица».

Портос сразу же бросился ко мне, и его кулак с зажатым в нем большим куском мела не оставлял никаких сомнений в его намерениях.

Под общий хохот я пару раз выскользнул из его «любвеобильных объятий», но он, рассвирепев, швырнул в меня кусок мела, тот попал в доску, отскочил, я поймал его на лету и ответил тем же, но тут не обращавшая внимания на «детскую возню» красавица Татьяна поднялась со своего места и приняла на себя удар. На ее беломраморном лобике вспух ужасный желвак. Всхлипывая, Татьяна бросилась из класса, и через несколько минут в класс заглянул ее главный поклонник — огненноглазый великан из десятого класса Ярчук.

— Вон он, — сказала зло Татьяна и показала на меня.

— Добре, — кивнул Ярчук.

Встреча с Ярчуком мне не улыбалась. В середине последнего урока я отпросился «на минутку» и через форточку соседнего класса, ученики которого уже ушли' по домам, вылез на улицу и кружным путем отправился домой.

Вскоре я вошел во вкус «охоты». Ребята из моего класса вели разведку, и я выбирался из огромного, на целый квартал школьного здания в самых неожиданных местах.

— Как тебе не стыдно, Танька! — сказал я нашей красавице. — Я ведь не нарочно, я ведь извинился.

Татьяна очень удивилась и заверила меня, что давно взяла слово с Ярчука меня не трогать, так как синяк уже стал проходить.

— Не понимаю, что ему от тебя нужно? — сказала она.

Но Ярчук ловил меня не только после уроков, я сам видел его дежурившим у ворот моего двора. Вид у него был совсем мирный, и я решил подойти к нему.

— Ну, чего ты меня так боишься? — спросил Ярчук. — Мне ведь с тобой поговорить надо… Но так, без свидетелей. У меня к тебе дело…

Мы отправились в парк Шевченко, вышли на голый обрыв над Днепром, и Ярчук вынул из кармана клочок исписанной бумаги. Это было письмо от Антона Степановича. Оказывается, отец Ярчука сидел в одной камере с Антоном Степановичем. Отца Ярчука неожиданно освободили, а Антон Степанович, зная, что родственники моей матери живут в Днепропетровске, откуда был Ярчук, написал несколько слов, своих последних слов…

Ярчук куда-то ушел, а я сидел на теплом рваном камне над Днепром, и все перечитывал такие дорогие для меня строки, и вспоминал Антона Степановича. Его доброе лицо, его израненные врангелевской шрапнелью руки, большой палец правой руки так и остался навсегда неподвижным, вспомнил нашу последнюю прогулку, уже после того, как его исключили из партии. Мы поехали на трамвае к лесопарку, в тот день падал мокрый снег, а потом выглянуло солнце. Мы скатали вдвоем огромнуюснежную бабу. Комья были так тяжелы, что за ними оставалась дорожка чуть-чуть зеленого зимнего дерна. Потом мы купили большое кольцо сухой колбасы и закусывали прямо возле нашей снежной бабы, а вокруг стояли высокие ели, покрытые пластами талого снега. Антон Степанович верил, что все обойдется, не может же быть иначе, но был грустен и озабочен. Его так тяготило вынужденное бездействие. Мы вернулись домой, и он долго и тщательно брился, а потом сказал мне: «Ну вот, сынок, я и заработал два с полтиной, а парикмахер не взял бы меньше за такое бритье».

Нет, я не верил, не мог верить, что его нет в живых.

Но Ярчук рассказал о другом…

Загрузка...