Орден Разбитого глаза

Глава 4

– Если от тебя хоть чуточку понесет смолой, моя палуба покроется мелкими кусочками, слышишь, Гайлуша? Такими красными, серыми и костяными. Смекаешь, о чем я? Я знаю все ваши люксинические запахи, – продолжал Пушкарь, выводя его на палубу «Шальной клячи». – Хотя в твоем случае это скорее будут не кусочки, а такая коричневая жижа, а? Скажи, я прав?

Гэвин выбрался на свет, чувствуя свинцовую тяжесть в сердце.

– Угу, – откликнулся он.

«В смысле, у меня дерьмо вместо мозгов. Очень смешно».

– Люксинические? Или люксические? Люксинские? – не унимался Пушкарь. – Как правильно?

Этот человек любил родной язык, как домашний тиран любит свою жену, над которой регулярно измывается.

– Люксиновые. Но твой вариант нравится мне больше.

– Ха!

Время близилось к полудню. Крутые волны швыряли легкую галеру сильнее, чем можно было ожидать, – ангарские корабли были не похожи на те, к которым он привык. Однако свет дня, всегда игравший в его жизни наиболее заметную роль, сейчас показался Гэвину совсем невыразительным. Несмотря на сплошную облачность, для Призмы освещения должно было быть предостаточно. И все же прикосновения этого света к его коже были словно поцелуи любовницы, задержавшейся дольше желаемого. Разнообразие оттенков серого, белого и черного приводило его в отчаяние, так же как прежде искрящееся буйство красок давало невообразимую силу.

Гэвин считал, что приноровился к потере цветов, но одно дело, мириться со своей утратой в сумраке темницы, и совсем другое – видеть, что твоей темницей стал весь мир. И Пушкарь это понимал. Ему достаточно было одного взгляда на глаза Гэвина в тот вечер, когда он выудил его из воды, чтобы понять.

Тогда почему же он нервничает сейчас?

«Потому что он Пушкарь».

– Вставай на кости! – велел капитан.

Гэвин опустился на колени, расставив их пошире, чтобы качка не опрокинула его навзничь. Все тело болело, и он не мог бы сказать, на пользу ему эта разминка или во вред, но если он сумеет не лишиться головы или какого-нибудь другого важного для себя органа, любая передышка от гребли была благословением.

Пушкарь взглянул на него.

– И куда же подевался великий Гэвин Гайл, вертевший весь мир на черенке своих прихотей?

С одной стороны, это был, наверное, самый внятный вопрос из всех, что задавал ему Пушкарь до сих пор. Но ведь Гэвин сказал ему, что на самом деле он не Гэвин! Вероятно, одна из глупейших ошибок, совершенных им за последний год, хотя на это звание было много претендентов.

– Он умер.

Такой ответ был верным с любой стороны, какого бы Гэвина Пушкарь ни имел в виду.

– Вот несчастье! Как же это случилось?

Когда имеешь дело с помешанными, главное – ничем не показывать своего замешательства. И не рассчитывать вызвать его у своего оппонента. Туманные речи – оружие, которым Гэвин тоже умел владеть.

– Милости судьбы закончились, осталась только милость мушкетной пули. Трик-трак, щелк, бабах! Последняя милость – мешок мяса. Была клетка желтая, стала красная. Была печенка живая, стала мертвая.

Пушкарь сложил руки на груди. Посмотрел на Гэвина долгим взглядом, словно перед ним была интересная головоломка.

– Ты бредишь.

– Я грежу.

– Ты грубишь.

– Я гребу.

– Мне прибыль.

– Волной прибило?

– С тобой приплыло!

Пушкарь указал на большой белый мушкет, прислоненный к дверному косяку в нескольких шагах от него.

Гэвин не стал отвечать, чтобы оставить за Пушкарем последнее слово. Ему хотелось получше рассмотреть это странное оружие, но Пушкарь, хотя и явно был не прочь им похвастаться, в то же время, кажется, ужасно боялся, что кто-нибудь его украдет. Не следовало обращать слишком много внимания на то, чем Пушкарь дорожил. Слишком мало, впрочем, тоже.

Пушкарь рассмеялся, закрепляя свою победу – он принял колебания Гэвина за признание поражения. Когда-то они уже играли в эту игру, много-много лет назад… Гэвин подумал, что, если бы он не находился всецело во власти Пушкаря, а тот не был настолько безумен, капитан мог бы даже вызвать в нем теплые чувства.

Пушкарь сказал:

– Я не особо доверяю тем, кто побывал на грудях Азуры. Ее водяные поцелуи сводят людей с ума, а все Гайлы и поначалу не блистали ясным рассудком. Итак, скажи мне прямо, как выстрел в лоб: ты и впрямь Дазен Гайл, восставший из мертвых? Рассказывай с начала до конца, во всех подробностях!

Разумеется, это не следовало понимать буквально: терпение Пушкаря было короче, чем фитили его орудий. Поэтому Гэвин постарался сделать свой ответ покороче:

– Я и не умирал. Там, у Расколотой Скалы, я захватил своего брата в плен и занял его место. Его друзья понравились мне больше моих, так что я надел его одежду и взял его имя. Но месяц назад я обнаружил, что мой пленный братец окончательно слетел с катушек, и мне пришлось его убить.

Произнести это вслух оказалось так просто! Гэвину казалось, что он никогда не сможет сказать правду, которую так тщательно скрывал. Однако теперь он не чувствовал ничего.

«Я ведь должен почувствовать хоть что-то, правда?»

– Поистине, море посылает мне самые бодрящие загадки, – объявил Пушкарь (на этот раз Гэвин не сомневался, что он употребил непривычное слово намеренно). – Ты меня бодришь! Немудрено, что Азура тебя любит.

Пушкарь сплюнул в воду, но Гэвин видел, что он доволен.

– Так ты Дазен? Чисто в яблочко?

– Я так долго пускал стрелы в темноту, что уже сам не уверен, кто я. Но я был Дазеном. Чисто в яблочко.

Гэвин сам не мог бы сказать зачем, но стоило ему встретить человека, говорящего как-то по-особому, как он начинал ему подражать. Это происходило постоянно: он копировал акценты, подхватывал необычные словечки, стоило ему какое-то время пробыть на одном месте.

– Ты так говоришь, потому что знаешь, что Пушкарь работал на Дазена, – сказал Пушкарь. – Ты лжешь мне. Чтобы втереться.

«Втереться? А-а, в смысле, в доверие!»

– Конечно. А перед тем как умереть от моей руки, мой брат сообщил мне, что при рождении тебя назвали Улуш Ассан. Это были его последние слова. Настолько ты был для него важен.

Глаза Пушкаря опасно блеснули.

– Для Призмы не так уж невозможно узнать старое имя.

– Хорошо. Прежде чем согласиться работать со мной – то есть с Дазеном, – ты наплел мне с три короба небылиц про то, как убил морского демона. Мы сидели в квартале рабов и пили какую-то отвратительную персиковую настойку. Потом ты сказал, что не веришь в то, что сверхфиолетовый люксин действительно существует, и мне пришлось взять перо и устроить небольшую демонстрацию, чтобы избавить тебя от этого заблуждения.

Лицо пирата исказилось озабоченной гримасой.

– Да-а… Пушкарь потратил три заряда, чтобы сбить это проклятущее пляшущее перо! Только вот никакого демона там не было.

Решив не углубляться в этот вопрос, Гэвин продолжал:

– Ты так разозлился, что я боялся, что ты откажешься иметь со мной дело, только поэтому я позволил тебе в него попасть. Но на шестом выстреле, а не на третьем, будем уж честны!

Лицо Пушкаря закаменело. Проклятие! Этот человек настолько привык лгать, чтобы придать себе значимость, что вполне мог считать свою версию правдой. «Ох, Гэвин, зря ты взялся спорить…»

Пушкарь внезапно повернулся и зашагал к середине корабля, оставив Гэвина стоять на ноющих коленях. Однако было ясно, что сейчас не тот момент, чтобы разминать конечности. Два стороживших его пирата выглядели обескураженными, явно не понимая, что от них требуется.

– Рассупоньте ему хваталки! – крикнул Пушкарь, роясь в каком-то бочонке.

С него сняли кандалы, но оставили стоять на коленях.

Пушкарь вытащил что-то из бочонка и швырнул в Гэвина. Тот не удержал это в своих негнущихся, замотанных бинтами руках, и предмет заскакал по палубе. Один из матросов подхватил его и подал Гэвину. Это было большое сморщенное яблоко.

– Отведите его на нос, – приказал Пушкарь. – И следите за ним зорче, чем за аборнейскими козами! Загнанный в угол Гайл – все равно что морской демон в твоей лохани для мытья.

«А я-то думал, что ты никогда не моешься». Впрочем, Гэвин не стал говорить это вслух. Насмешки над человеком, который взял его в плен и распоряжался его жизнью, ничего бы ему не дали, но могли многого лишить. Зубов, к примеру.

Матросы подняли его и потащили на нос. Там его развернули и снова поставили на колени. Пушкарь был в сорока шагах, на корме, в самой дальней от них точке. В его руках поблескивал белый мушкет. «Или все же меч? Хорошо, пусть будет меч-мушкет».

Вдоль всего клинка оружия, до рукояти, шел узор из двух черных извивающихся пересекающихся линий, в промежутках между которыми сверкали драгоценные камни. В тыльную сторону почти на всю длину было вделано дуло небольшого мушкета, оставляя лишь последнюю часть лезвия длиной в ладонь.

Гэвин подумал, что, кажется, где-то уже видел этот клинок, но воспоминание ускользало. Не в ту ли ночь, когда у него была стычка с отцом при участии Гринвуди и Кипа? Ему и прежде доводилось становиться жертвой серьезных столкновений и терять многие часы своей жизни на восстановление; также он знал на войне людей, потерявших память о своих ранениях… «Вроде бы Пушкарь выудил меня из моря, а потом бил плашмя этим самым клинком? Да, наверное, это оно…» От ушибов Гэвин оправлялся до сих пор, но колотых ран у него не было, иначе он был бы уже давно мертв.

«И вообще – что за дурацкая идея? Чтобы выдержать силу взрывающегося пороха, мушкетное дуло должно иметь достаточную толщину, но тогда оружие получается слишком толстым и тяжелым для годного клинка. Что это, чья-то неудачная шутка?»

– Если ты действительно Дазен, то должен помнить нашу маленькую игру! – крикнул Пушкарь.

Разумеется, об этой части их встречи Гэвин Гайл – настоящий Гэвин Гайл – наверняка должен был слышать, так что, даже если бы он сейчас «вспомнил» то, о чем говорил капитан, это ничего не могло доказать. Но Пушкарь, очевидно, этого не понимал.

– В тот день море было спокойнее и ты был от меня в двадцати шагах, – сказал Гэвин.

В тот день юнга обмочил штаны, трясущейся рукой держа яблоко над его головой. Позднее Гэвин слышал версию, будто яблоко располагалось на голове самого юнги – никто не объяснял, каким образом парнишка мог удержать его, стоя на качающейся палубе. Но история, конечно, от этого только выигрывала.

Однако то, что на двадцати шагах было забавной историей, на сорока превращалось в чистое самоубийство. Пусть даже Пушкарь был лучшим стрелком в мире, это не имело значения. Даже с точно таким же зарядом пороха и настолько же туго забитым пыжом, даже если пуля будет идеально круглой, без единого литейного изъяна, даже если не принимать в расчет ветер и пляшущую палубу – на сорока шагах мушкет способен точно поразить цель размерами, может быть, в пределах Гэвиновой головы. Кто бы что ни говорил, но, если быть честным, любое попадание в более мелкую мишень с такой дистанции – это чистая удача. Гэвин знал, как хорошо стреляет Пушкарь. Он не верил в его историю об убийстве морского демона, но если в мире и был человек, способный провернуть такую штуку исключительно благодаря меткости, то это был Пушкарь.

Вот в чем проблема самоуверенности в сочетании с мастерством и безумием: в таком союзе изначально слишком много партнеров. Никакое вмешательство реальности здесь не приветствуется. Двадцать лет Пушкарь убеждал окружающих, что он не способен промахнуться, и теперь, по-видимому, поверил в это сам.

– У Пушкаря теперь пушка получше, чем… чем…

Пират разразился ругательствами, разъяренный тем, что ему на ум не приходит достаточно замысловатого способа сказать «чем двадцать лет назад». Это был не гнев, просто раздражение; однако Гэвину как-то довелось видеть, как Пушкарь застрелил человека только потому, что был голоден.

Было ясно, что пират не шутит. У Гэвина засосало под ложечкой. Что он будет делать, лишенный способности извлекать? Может быть, попробовать вырубить обоих матросов, стоявших рядом, – и что потом? Прыгать за борт? Берега поблизости видно не было. Пираты просто развернут корабль и подберут его. К тому же верить в то, что у него хватит сил, чтобы вырубить двоих человек и прыгнуть прежде, чем Пушкарь успеет выстрелить, было в лучшем случае слишком оптимистично. Вполне возможно, что он не сможет даже плыть, учитывая, сколько издевательств выпало на долю его тела за последнее время.

Обуревавшая его усталость была более чем просто физической. «И что же? Вот таким будет мой конец?»

Гэвин побывал в слишком многих битвах, чтобы верить, будто существует некая сила, защищающая тех, кому необходимо остаться в живых. Один из величайших фехтовальщиков в мире был убит рядом с ним, хотя врага не было даже видно – случайная пуля, отрикошетив, прошила ему почку. Жеребец, стоивший нескольких сатрапий, споткнулся о труп после того, как сражение было уже закончено, и сломал себе ногу. Генерал заболел дизентерией, потому что делил со своими людьми воду и пищу, а не ел за отдельным столом. Тысячи нелепостей, тысячи унизительных историй, не имевших ни морали, ни смысла. Просто превратности войны. Война – причина, все остальное – следствие.

Гэвин с хрустом надкусил свое яблоко. Оно было сладким, но с кислинкой. Лучшего яблока он не едал за всю жизнь.

«Эй, гордость! Ты хотела оттяпать от меня кусок? На, держи все целиком!» Гэвин возвысил голос, заговорив громко, как с трибуны:

– Капитан Пушкарь! Я не думаю, что в мире найдется человек, способный сделать такой выстрел. Ты считаешь себя хорошим стрелком? Я – нет. Я считаю, что ты – лучший! Вот тебе цель! Попав в нее, ты навсегда войдешь в легенды. Промахнувшись – окажешься всего лишь еще одним пиратом, который любит прихвастнуть.

Гэвин сунул яблоко себе в рот, прихватил зубами и повернул голову вбок, профилем к Пушкарю.

Вся деятельность на палубе встала.

«Итак, я погибну с яблоком в зубах. У отца, без сомнения, найдется что сказать по этому поводу. И Каррис будет в гневе, совершенно оправданном».

Отвернувшись, Гэвин не мог видеть, как принял его речь Пушкарь – рассердила она его или позабавила. Не видел он и реакции матросов. Перед ним было лишь серое море и серое небо… «Мне больше не даровано иного света, кроме этой мерзости». Он еще только начинал сожалеть о том, что потратил свои последние слова на подначивание пирата, когда его лицо залепили брызги чего-то влажного.

«Что это? Пуля выбила мне зубы? Всегда бывает несколько секунд задержки, когда ты сильно ранен, но еще не успел понять, что произошло. Или я уже мертв? Может быть, эта вспышка перед моими глазами была оттого, что взорвался мой череп?» Гэвин не слышал мушкетного выстрела, но так порой случается.

Палуба разразилась криками. Яблоко, которое он держал во рту, исчезло.

Один из матросов подобрал с палубы пару кусков, сложил вместе, поднял вверх и заорал:

– Кэп пробил его насквозь!

Сам Пушкарь, казалось, не слышал восторженных воплей. Положив белый меч-мушкет на плечо, он вразвалочку приблизился к Гэвину. Его самодовольный вид испугал Гэвина даже больше, чем его обычное безумие, – это означало, что Пушкарь и сам не ожидал, что попадет.

«Орхоламовы яйца!»

– Ни один человек в мире не способен на такой выстрел! – провозгласил он. – Но капитан Пушкарь это сделал!

– Капитан Пушкарь! – взревела команда.

Торжествующий Пушкарь встал перед Гэвином, прикусил конец своей крысиной бороденки и задумчиво пожевал.

– Кандалы! – рявкнул он матросам, сторожившим Гэвина.

Те снова заковали Гэвина в кандалы, но тот почти не заметил.

«Благодарение Орхоламу! Если бы он меня пристрелил, Каррис бы мне этого никогда не простила». Гэвин подумал, что, когда он наконец окажется на свободе, этот случай будет единственным, о чем он ей не станет рассказывать.

Пушкарь положил меч-мушкет на ладони и протянул ему. Поскольку пират сам показывал оружие, Гэвин решил, что будет безопасно и даже желательно проявить к нему интерес. Клинок был настоящим произведением искусства. Он был покрыт слоем чего-то белого («должно быть, лак», – подумал Гэвин) и украшен крупными камнями («наверняка полудрагоценные, слишком уж большие»). Хотя и не знаток в этих делах, Гэвин решил, что перед ним скорее церемониальное, нежели боевое оружие. Камни, похоже, проходили через клинок насквозь, ослабляя его структуру. «А этот белый лак с черным рисунком? Это ж нужно держать при себе мастера, чтобы подкрашивать его после каждой стычки!»

В клинке имелась выемка, чтобы поддерживать оружие снизу при стрельбе – но это еще больше ослабляло конструкцию. К тому же Гэвин не увидел ни кремня, ни курка, ни полки для пороха; не было и никакого приспособления для балансировки приклада, чтобы добиться хоть какой-то точности выстрела или компенсировать отдачу. «Что это, шутка? В любом случае дуло слишком тонкое, чтобы из этой штуковины мог выйти приличный мушкет».

– Я его даже не заряжаю! – похвастался Пушкарь, знавший, что Дазен разделяет его пристрастие к огнестрельному оружию. – Он сам делает для себя пули и стреляет точнее… ну, ты сам видел. Когда он заряжен, вот здесь выскакивает спусковой крючок.

– Но как?.. – потрясенно спросил Гэвин.

Разумеется, это было невозможно. Тем не менее у него только что выбили изо рта яблоко – выстрелом с сорока шагов, на палубе качающегося корабля. В данный момент он находил в себе гораздо больше предрасположенности к вере, чем обычно.

Пушкарь взялся за эфес оружия, повернул его вдоль оси и оттянул назад, открыв маленькую, наполненную дымом камеру. Насыпал туда пороху из рожка, забил потуже, после чего вернул эфес на место – и тот раздвинулся, превратившись в небольшой приклад. Пушкарь улыбался во весь рот, словно дисципул-первогодок, удачно провернувший какую-нибудь шалость.

И снова у Гэвина мелькнуло ощущение, что его сумасшествие, по крайней мере наполовину, показное. Сейчас Пушкарь говорил без всяких выкрутасов. Подумав об этом, Гэвин сразу понял, что такая тактика имеет смысл. Пушкарь был человеком эксцентричным, он никогда не мог выбрать нужное слово. В кругу закаленных бойцов, бывших у него под началом, если тебя считают эксцентриком или глупцом, ты быстро становишься мишенью для насмешек. Поэтому ему пришлось сделать из себя полного безумца. При виде безумия люди начинают нервничать, боятся заразиться и держатся на расстоянии – идеальный вариант для капитана, который желает не только продолжать капитанствовать, но и войти в легенды.

– И точно он бьет? – поинтересовался Гэвин.

– Подбил землеройку с четырехсот шагов. И пуля ни на волос не ушла в сторону! Эта магия получше всей той магии, которую ты когда-то называл своей, Гайлуша-гоготунчик!

Пушкарь поднес мушкет к плечу и прицелился в чайку, парившую в двух сотнях шагов от корабля. Дождавшись, пока чайка снизится, он выстрелил… и промахнулся.

– Нет, конечно, эта красотка не делает за меня все, но от этого я ее еще больше уважаю. Она как море: требует от человека выкладываться по полной.

Гэвин, впрочем, не следил за выстрелом. Он разглядывал сам мушкет. На той части ложа, которая обнаружилась после увеличения приклада, виднелись какие-то бугорки и кружочки с делениями, помеченные крошечными рунами. То, что Пушкарь никак их не упомянул, подсказывало, что пират пока что сам не разгадал, для чего они предназначены.

– Можно взглянуть? – спросил Гэвин.

Пушкарь поглядел на него и расхохотался.

– Хоть ты больше и не Призма, Пушкарь не такой глупец, чтобы давать тебе в руки магическое оружие! – Он сплюнул в море, потом взял тряпку и принялся обтирать осевшую на клинке черную пороховую гарь. – С ней надо обращаться очень аккуратно! Это дама опасная, не хуже Азуры.

Он погрузился в свои мысли. «То есть меня вывели на палубу только для того, чтобы Пушкарь мог похвастаться своим приобретением?» – подумал Гэвин. Нет, он не возражал; любая передышка от гребли была более чем кстати. Конечно, было бы приятнее, если бы, пока он отдыхал, по нему не палили из мушкетов, но, как говорится, в нужде выбирать не приходится.

– Какой бы мне запросить за тебя выкуп? – задумчиво проговорил Пушкарь.

«Ага, так ты вывел меня сюда поговорить? Просто не смог удержаться, чтобы не пальнуть мне разок в голову, а сам тем временем думал о выкупе? М-да, возможно, твое сумасшествие не такое уж и притворное…»

– Мой отец считает меня мертвым. Ха, да я сам еще недавно считал себя мертвым!

…И внезапно воспоминание накатило на него, горячее и острое: схватка на палубе, нападение Гринвуди, два клинка на четверых человек… и как он понял, что нет способа спасти Кипа из этой путаницы сплетенных рук и острых углов, кроме как направить острие в собственную грудь.

«И что на меня нашло? Ох, Каррис, неужели я сделал это только для того, чтобы дать тебе повод мной гордиться?»

Но думать о Каррис было слишком мучительно. Она была единственным сгустком цвета в этом потерявшем краски мире.

«А ведь моему отцу был нужен только кинжал!» Похоже, именно это оружие теперь превратилось в меч-мушкет. Как там назвал его Андросс – «Ослепляющий нож»? Одно дело, когда твоему отцу более важны богатство или положение в обществе, нежели собственный сын, это беда едва ли не всех наследников сильных мира сего. Но чтобы отец был готов убить сына из-за какого-то кинжала? Его собственный отец?

– Тот мальчик, – проговорил Гэвин, – что с ним сталось?

– А-а, я выбросил его за борт. В подарок Азуре. Теперь мы с ней квиты! – Пушкарь неприятно улыбнулся. – Так сколько же я за тебя получу, малыш Гайл? О пять адов, я даже не знаю, как мне тебя теперь называть! Дазен? Все равно что разговаривать с призраком.

– Можешь называть меня Гэвином, так будет проще. Выкуп проси любой, какой захочешь. Чем нелепее будет сумма, тем лучше. Он будет тянуть до тех пор, пока его шпионы не подтвердят, что я действительно я. Вообще-то, скорее всего он попытается сорвать переговоры, чтобы ты меня убил, а он потом смог открыть на тебя охоту. Он выставит тебя кровожадным чудовищем, а сам избежит каких-либо обвинений. Видишь ли, Пушкарь, я ему не нужен.

На лице Пушкаря мелькнула улыбка, словно неожиданное препятствие его обрадовало, но маска тут же вернулась на место.

– Но если ты ему нужен не больше, чем чесотка в штанах, с какой стати Пушкарю хлопотать о тебе, как о собственных драгоценных причиндалах?

«М-да, вопрос…»

Впрочем, золотой язык Гэвина уже заработал снова:

– Если ты меня убьешь, ему больше не нужно будет делать вид, будто он хочет меня вызволить. А значит, вместо корабля с сокровищами он сразу пошлет к тебе военную эскадру.

Пушкарь насупился. Он вспрыгнул на планширь и присел на корточки, придерживаясь за ванты одной рукой.

– Ну ладно, ты мне страсть как помог! – Он снова задумчиво сплюнул в море. – Забавные ребята эти ангарцы. Обихаживают своих галерных рабов, как свободных, ты заметил? Холят и лелеют их, словно родных! Лучшим рабам в команде выдают портвейн, кормят настоящей едой, даже пускают к проституткам! Конечно, бывает, что кто-нибудь и пропадает, но в целом команда так работает гораздо лучше. От кормежки люди крепнут. Правда, на них приходится брать больше еды, соответственно, остается меньше места для груза. Зато эта вот маленькая галера летает в два-три раза быстрее любого другого корабля на Лазурном море! Есть пара галеасов, которые при попутном ветре могли бы за мной угнаться, но и тогда, если дело будет в открытом море, я просто поверну против ветра и оставлю их за кормой. Этот самый кораблик прошел через Врата Вечной ночи! Легкий, как пробка, и шустрый, как ласточка! Для пирата ничего лучше не придумаешь, если с добычей нет проблем. Прекрасный кораблик! И только четыре вертлюжные пушки и одна дальнобойная. Это лучшая галера с лучшей командой на всем Лазурном море… – Пушкарь понизил голос до шепота: – И я ее ненавижу! Только одна большая пушка! Одна! Пожалуй, я потребую себе флагман Паша Веккио, как его там?..

– «Гаргантюа»?

– Точно!

– С этим могут быть проблемы…

– Брось, твой отец же Красный люкслорд, он богаче самого Орхолама! А сам ты – Призма. Да они найдут как возвратить девственность старой проститутке, лишь бы вернуть тебя обратно!

– Дело в том, что я лично потопил «Гаргантюа». Перед битвой в Руской гавани.

В глазах Пушкаря полыхнул убийственный гнев. Одним движением он вытащил из-за пояса пистолет, взвел его и ткнул Гэвину в лицо, едва не выбив ему правый глаз. Если в его безумии что-то и было показным, то не это. Лишь с большим трудом он взял себя в руки и снова поставил курок на предохранитель.

– Этот пленник стал чересчур избыточен, – объявил Пушкарь. – Пристегните его обратно к веслу и не отстегивайте, пока он не отработает свое!