В интересах государства. Орден Надежды

Глава 1

Время для меня словно замедлилось.

В комнате ректора повисло безмолвие. Лишь мерное тиканье каминных часов, треск дров в очаге и тихое посапывание Ронцова нарушали тишину.

– Михаил Николаевич? – голос ректора вывел меня из транса. – Вы приняли решение?

– Мне нужно немного времени, если позволите.

Долгоруков взглянул на часы. Стрелка неумолимо двигалась к четырем утра.

– Понимаю, что вы нервничаете и сомневаетесь, – он снял пенсне и аккуратно убрал в кармашек восточного халата. – Однако должен напомнить, что время не ждет. Чем быстрее мы договоримся, тем проще будет… Замять дело.

Я закрыл глаза, изо всех сил борясь с сонливостью. Слабость снова накатила на меня, разбила все тело, и мне было трудно сосредоточиться.

Стиснув зубы, я зажмурился и воззвал к Роду. Возможно, духи предков видели и знали больше. Им должна была открыться полная картина последствий. А я должен был понять, насколько это навредит планам Рода на наше благополучие.

Если не соглашусь, Аудиториум первым попытается от меня избавиться. Теперь я представлял для вуза риск не только потому, что обладал первым рангом, но и потому, что знал слишком много для обычного студента-первокурсника. А еще потому, что от меня тянулась ниточка к Темной Аспиде – пусть я этой нитки и не видел.

Нет, я был опасен для многих.

Попытаться прорваться к выходу с боем? Ну, допустим. Но где гарантии, что прямо сейчас, в этот момент, моя семья не на мушке у колдунов Аудиториума? С ректора бы сталось отправить в Ириновку своих людей на случай, если понадобится прижать меня сильнее. Я бы и сам так сделал, реши заставить кого-нибудь сотрудничать. А бросить семью я не мог – это вредило Роду.

Значит, оставался только один очевидный вариант: согласиться на предложение Долгорукова. Но насколько туго они закрутят гайки?

Я наконец-то увидел молочно-белый свет и тени духов. Род был недоволен: меня не ожидали увидеть так быстро после мощного выброса энергии. Поэтому я обратился без вступлений и кратко обрисовал ситуацию.

«Что мне делать, почтенные предки? Какой выбор совершить, дабы не нарушить баланс силы в нашем роду?»

Один из предков – старик с окладистой бородой, чаще всего говоривший от имени духов, приблизился ко мне.

«Каждый путь – риск и утрата, дитя. Поэтому выбирай тот, где больше шансов выжить. Выживание – вот главная задача и ценность. Что толку от твоих заслуг, если ими будет некому гордиться?»

Я кивнул.

«Так и думал».

«Пора бы тебе научиться самому принимать такие решения, а не бегать к нам за советом при каждом пшике, – пожурил меня дух. – Но ты неизменно почтителен, и потому твои выходки мы тебе прощаем. Все, уходи, дитя. Твое присутствие заставляет нас тратить силу, а нам нынче надлежит ее копить».

Я поклонился, поблагодарил духов и вышел из потока.

Возвращаться в тело не хотелось. Точнее, тело протестовало и пыталось отрубиться. Ну уж нет, рановато нам отдыхать.

Распахнув глаза, я уставился на ректора. Долгоруков все это время не сводил с меня глаз. И взгляд у него был такой… Изучающий. Я почувствовал себя букашкой под микроскопом.

– Позволите вопрос, ваше сиятельство? – спросил Фрейд.

– Конечно.

– Что именно вы сейчас делали? Я ощутил весьма необычные колебания силы в пространстве.

Хм, вот как. Значит, впредь нужно быть аккуратнее при свидетелях. Видимо, ученые мужи и дамы могут как-то улавливать мои действия. Но, судя по всему, считать их они не в силах. Уже хорошо. Хоть что-то останется моей тайной.

– Общался со своим Родом, – признался я. – Вы же понимаете, природа моей силы…

Глаза ректора округлились, заблестели живым интересом, а сам он неосознанно подался вперед.

– Как интересно… Сколь занимательное явление…

– Я согласен на ваше предложение, Владимир Андреевич, – быстро перевел тему я. – Прошу, проинструктируйте меня о том, что нужно делать.

Ректор не сводил с меня немигающего взгляда.

– Обязан спросить: ваше решение окончательное? Назад пути не будет.

Я кивнул.

– Да, ваше высокопревосходительство. Что я должен делать?

Фрейд поднялся, подошел к секретеру, полностью выдвинул один из ящиков и вернулся с ним к креслу. Все пространство ящика занимала шкатулка, обитая не то блестящей тканью, не то кожей. Ректор осторожно извлек ее и водрузил на стол.

– Я предпочитаю максимальную осторожность при проведении подобных манипуляций, – пояснил он, открыв крышку. – Мы дорожим теми, кто нам доверился.

– Что ж, это обнадеживает, – невесело усмехнулся я.

Внутри на бархатной обивке лежали тончайшие и острые лезвия, похожая на резиновую трубка, небольшой флакончик дивной красоты из какого-то особого стекла и еще одна совсем небольшая шкатулка.

– Пожалуйста, снимите китель и закатайте рукав, – потребовал ректор.

Я подчинился. На всякий случай успокоил бурлящие в крови остатки силы: едва я увидел лезвия, как внутренние защиты вздыбились, предчувствуя неладное.

Ректор сделал небольшой надрез на вене на сгибе и приставил трубку к ранке, второй конец трубки приладил к горлышку красивого флакона. Я ожидал, что кровь прольется и запачкает все вокруг, но она, словно по волшебству, медленно текла только по трубке – видимо, ректор ненавязчиво применил Благодать. Ни капли не пролилось мимо.

Проделывая эти манипуляции, Долгоруков что-то бормотал себе под нос по-гречески, но я не смог разобрать его бубнежа.

Наконец он отнял трубку от раны и тут же приложил ладонь. Что-то горячее на пару секунд скользнуло по коже, и я ощутил, как рана начала затягиваться. Кровь мгновенно остановилось, и через несколько секунд на сгибе локтя остался лишь едва заметный след.

– Теперь самое главное, ваше сиятельство.

Ректор убрал трубку и поставил наполненный кровью флакончик на стол, а затем потянулся к мешочку. Едва он раскрыл его, я увидел сияние – внутри что-то светилось знакомым мне светом Благодати. Голубовато-зеленоватое свечение отбросило блик на лицо Долгорукова.

– Пыль Осколка? – предположил я.

– Верно, Михаил Николаевич. Выходит, у вас было время не только на хулиганство, но и на учебу. Что ж, похвально, похвально… Ритуал, подобный этому, надлежит скреплять силой Осколка. Самый надежный способ – не привязываться к родовым Осколкам, а использовать чистые носители без привязок. Так рисунок заклинания получится более четким и доставит вам и нам меньше неудобств.

– Полагаюсь на вашу мудрость, – кивнул я.

Ректор польщенно улыбнулся. Неужели такой, как он, был падок на лесть?

– Я действительно рад, что вы сделали верный выбор, – он запустил пальцы в мешочек, выудил оттуда щепотку светящейся пыли и положил на ладонь. – Готовы?

– Да.

Он произнес длинное заклинание на старогреческом, шепча над самым порошком так, чтобы не сдуть ни пылинки. Наверняка это было сложно – я старался даже не дышать, пока порошок был на его ладони. Затем он поднял на меня глаза.

– Отдаешься ли ты добровольно на службу Аудиториуму Магико, Михаил Соколов?

– Да.

– Клянешься ли ты соблюдать интересы Аудиториума Магико и ставить их выше долга, чести и прочих клятв?

Я на миг замялся. А если эти интересы пойдут наперекор Роду? Что тогда?

Но выбора уже не было.

– Клянусь, – тихо сказал я.

– Клянешься ли ты слушать, повиноваться и исполнять приказы ради Аудиториума Магико? Клянешься ли хранить тайны Аудиториума и защищать их?

– Клянусь, – сквозь зубы проговорил я.

Черт возьми, как же теперь балансировать между Родом, Корфом и Аудиториумом? Каждому я был должен, с каждым был связан. И каждый требовал от меня почти невозможного.

– Аудиториум Магико клянется защищать тебя, Михаил Соколов, обучать и наставлять, дабы ты стал достойнейшим среди достойнейших. И да скрепится этот договор силой Осколка.

Он сказал что-то еще по-гречески – тихо, нараспев. А затем высыпал порошок во флакон и тут же плотно его закупорил.

– Отныне мы связаны обещанием, – сказал ректор, убирая флакон за пазуху. – Я бы не хотел злоупотреблять полученной властью и надеюсь на ваше благоразумие, Михаил Николаевич.

– С готовностью его проявлю, – отозвался я.

Долгоруков по-отечески тепло улыбнулся.

– Что ж, с завтрашнего дня начинается новая жизнь вашего сиятельства.

– И как долго она продлится? Вы собираетесь хранить этот флакон вечно?

– Мне хочется надеяться, что случай откупорить его мне никогда не представится. Не теряйтесь, ваше сиятельство. Не подводите нас – и все будет хорошо.

Я едва расслышал последние слова ректора. Голова резко закружилась, комната начала вертеться перед глазами, и камин, кушетка, огни свечей превратились в размытые пятна. Вокруг шеи словно замкнулся жесткий ошейник, едва позволявший вздохнуть.

Я инстинктивно дернулся, потянулся руками к шее, пытаясь просунуть палец между этим ошейником и кожей. Защититься, сбросить его с себя… тщетно. Я воззвал к силе, но она не откликнулась. Не пришла. Руки и ноги ослабели, словно жизнь покидала меня, а сознание уплывало куда-то далеко…

Во тьму.

– Спокойной ночи, ваше сиятельство, – раздалось откуда-то издалека. – И добро пожаловать в настоящий Аудиториум.

Звон церковных колоколов разбудил меня еще до рассвета. Я распахнул глаза и по привычке вскочил, но тут же со стоном рухнул обратно на подушку. Голова раскалывалась, а все тело ломило так, словно меня отпинала толпа футбольных фанатов.

Вот же дерьмо. Так…

Потолок. Знакомый. Моя комната в Домашнем корпусе?

Осторожно повернув голову, я уперся взглядом в идеально заправленную пустую койку. И тут же вспомнил, что стало с тем, кому она принадлежала.

Черт возьми, а я-то понадеялся, что это был сон. Хренушки мне.

– Миша? – радостный голос Сереги окончательно вернул меня в реальность. – Миша проснулся! Коля, беги сюда!

Из ванной комнаты выскочил голый по пояс Сперанский. С мокрых рыжих кудрей ручьем стекала вода, и лекарь на ходу пытался вытереться.

– Аллилуйя! – вздохнул он и показал мне палец. – Сколько видишь?

– Один палец и одного мокрого болвана, – ухмыльнулся я. – Какой сегодня день?

– Воскресенье. Два дня после… Кражи головы.

Ого! Последним, что я помнил, был разговор с ректором в ночь с четверга на пятницу. Неплохо меня вырубило…

– Какие новости? – спросил я.

– Ты лучше скажи, как себя чувствуешь.

– Да нормально, только все тело болит и голова чугунная. И жрать хочу.

– Ну еще бы после того забега-то.

– А что было?

– Что, не помнишь, как мы с Ленькой удирали от охраны? – удивился Ронцов и украдкой мне подмигнул. – Как перекидывали Аньку через забор, чтобы она спрятала Голову в гроте? Ты, правда, уже по дороге в корпус головой приложился…

Ага, значит, вот какая у нас версия. А Фрейд не промах – за пару дней все хорошо обстряпал. Значит, мы теперь герои-похитители Пантелеева. Интересно, какую легенду в итоге придумали по поводу гибели княжичей?

– Голову-то вернули? – спросил я, усаживаясь в кровати.

– Ты уж извини, без тебя пришлось. Ну как вернули… Принесли тихонько и поставили на крыльцо Лабораториума. Леня не особо сопротивлялся. Забавный он.

– Это да. Ленька – тот еще фрукт…

Я задумчиво уставился в стену. Нужно подниматься, собираться и ненароком выведать у соседей, что в итоге с Меншиковым и компанией. В воскресенье учебы не было, но нас часто гоняли на воскресную службу в местную церковь, да и к балу требовалось готовиться, будь он трижды неладен…

– Миш, идти сможешь? – Сперанский глядел на меня с беспокойством. – Когда тебя вчера вечером принесли из лазарета, куратор велел передать тебе, чтоб ты, как очнешься, зашел к нему. Говорит, дело есть. Видимо, будем отдуваться за кражу…

Ронцов кивнул.

– Да, было такое дело. Но сперва надо сходить на службу. Панихида все же. Траур…

– Что за траур? – прикинулся дурачком я.

Серега приподнял брови.

– Да как же… По княжичам. И… И Грише.

«Ты действительно не помнишь? – прозвучал в голове голос Ронцова. – Не поверю! Я же видел тебя в покоях ректора, когда уходил. Ты должен все помнить!»

«Помню я, расслабься, – проворчал я, с трудом сдерживая рвотные позывы. Голова болела так сильно, что меня выворачивало наизнанку от спазмов. – Но официальной версии не знаю».

– Короче, передрались они. Дуэль была большая Меншикова с Гагариным. Забелло был секундантом Меншикова, Гриша… Гриша, дурень, согласился быть секундантом Гагарина. Видать, хотел подружиться с более умелым менталистом. Ну, и Исаев к ним затесался. В общем, что-то у них пошло не так. То ли какой-то артефакт из-под контроля у Гагарина вышел, то ли Меншиков винамия нанюхался… Словом, никто не выжил. Такая вот дуэль…

– Зря Гриша с нами не пошел, – вздохнул Коля. – А я все гадал, куда он запропастился, когда мы Голову прятать пошли…

Я старательно изображал скорбь, хотя особых сложностей это мне не доставляло. Голова раскалывалась. Заметив это, Сперанский наклонился ко мне.

– Голова болит?

– Ага…

– Где?

Я осторожно прикоснулся к правому виску.

– Вся правая половина, глаз… Глаз аж вырвать хочется.

– Понятно, – хмыкнул лекарь. – Мигрень обыкновенная. Давай сюда башку, лечить буду. А потом пойдем на панихиду. До этих княжичей мне дела нет, но надо почтить Гришу.

Аудиториумская церковь носила название домовой, но на деле представляла собой довольно большой храм. Туда при желании мог поместиться весь курс. И сейчас, холодным и пасмурным воскресным утром, в стены храма набилось достаточно народу.

У студентов я выяснил, что тела погибших уже отправили родственникам, а сегодняшняя служба была скорее данью уважения.

Я в бога не верил, но чувства верующих уважал, поэтому стоял все время, пока пели молитвы. Успокоившаяся было мигрень снова расцвела цветком боли от тяжелого запаха благовоний, но я терпел.

Многие девчонки плакали, большинство парней казались потерянными. Во время службы все молчали, но по дороге в храм я то и дело слышал обрывки разговоров – гибель княжичей стала для однокурсников настоящим шоком. Многие впервые столкнулись со смертью и пытались переварить этот новый опыт.

Когда все закончилось, мы вывалились на улицу. Грасс, вытащив из рукава кителя сигарету, воровато огляделась по сторонам и незаметно свернула на узкую тропу парка – бегала курить, пока никто не видел.

Я пустил Сперанского и Ронцова вперед. Многие однокурсники подходили к нам и выражали соболезнования – все же мы с Афанасьевым были соседями и дружили.

Знали бы они, как все обстояло на самом деле…

Я уже почти оторвался от взволнованных ребят, когда кто-то крепко схватил меня за рукав.

– Погоди, Михаил.

Я обернулся.

Константин Денисов, совершенно подавленный и мрачный, как грозовое питерское небо, отпустил мою руку и кивнул в сторону.

– Нужно поговорить. Пять минут. Пожалуйста.

Я чуть не икнул от такого внезапного приступа вежливости, но язвить не стал. В конце концов, Денисов, хоть и связался не с теми людьми, но все же с ними дружил. Следовало это уважать. Особенно сейчас, когда они совершенно точно уже никому не причинили бы вреда.

– Да, конечно, – отозвался я и, махнув рукой соседям, последовал за Денисовым.

Вражина замялся, явно осторожничая со словами.

– Извини, что влезаю, – наконец, сказал он. – Понимаю, у вас самих горе. Вы с Гришей дружили. Но я хотел задать тебе вопрос. Это очень важно.

Я кивнул, чувствуя неладное.

– Задавай, Костя.

– В тот вечер… Перед тем, как Меншиков и друзья пропали… Ты не замечал ничего странного?

– Помимо того, что вломился в Лабораториум и усмирял говорящую отрубленную голову? – печально улыбнулся я.

Денисов мотнул головой.

– Я не об этом. Ты не видел в ту ночь Меншикова? Или Исаева с Забелло? Они не сталкивались с тобой?

– Нет, – солгал я. – А что?

Мой противник молчал, опустив глаза.

– Константин, в чем дело?

– Я не знаю, могу ли тебе доверять, – оглянувшись по сторонам, тихо ответил он. – Но меня во всем этом кое-что слишком уж смущает. Михаил, не могло быть никакой дуэли. Я точно знаю, что Андрей, Казимир и Матвей в ту ночь ушли за тобой.