Об огне и заблуждениях

Кортни Уимс

Об огне и заблуждениях

Переведено специально для группы

˜"*°†Мир фэнтез膕°*"˜ http://Wfbooks.ru

Название: Of Flames & Fallacies / Об огне и заблуждениях

Автор: Кортни Уимс / Courtney Whims

Серии: The Arterian #1/ Артериан #1

Перевод: nasya29

Редактор: nasya29

Глава 1. КАРНИКС

Я многого не знаю. Но одно знаю точно: как только услышишь этот звук — беги со всех ног.

Далекий крик разрезает воздух. Глубокий, пугающий рев. Сигнал тревоги, такой же мертвенный, как любой кошмар, что может породить воображение.

Карникс.

Неужели нельзя было выбрать для оповещения городов что-то менее зловещее? Обычный чертов колокол, например?

— В укрытие! — выкрикивает кто-то, перекрывая панические вопли, взрывающиеся вокруг меня.

Мужчины и женщины мечутся в разные стороны. Локти и плечи толкают меня, пока мы разбегаемся по булыжной мостовой. Одна женщина спотыкается. Она падает на землю, и толпа несется прямо по ней. У меня перехватывает дыхание, я замираю; секунды тикают мучительно медленно, пока я жду, когда она поднимется. Хотя инстинкты кричат мне спасать свою жизнь, я подавляю этот порыв и бросаюсь к женщине. Проталкиваясь сквозь толпу, я нахожу её — она стоит на четвереньках и пытается встать. Я подхватываю её под руку, вытягивая вверх изо всех сил. Она обретает опору, и её расширенные карие глаза встречаются с моими.

— Живее! — я тяну её за руку и продираюсь сквозь толпу.

Мы сворачиваем с главной улицы и ныряем в темный переулок, который заканчивается тупиком. Я поворачиваюсь к знакомой двери слева и колочу кулаком по дереву.

— Уиллард! Уиллард, пожалуйста! Впусти нас!

С каждым ударом костяшки вопят от боли. На главной улице воцаряется жуткая тишина. Я резко оглядываюсь через плечо, осматривая теперь уже пустую дорогу, затем снова бросаюсь к двери и наваливаюсь на неё всем телом. Умоляю всем сердцем, чтобы человек внутри открыл.

— Стой, — шепчет женщина и оттаскивает меня от двери.

Рядом гремит пронзительный рев.

Я цепенею. Черт.

Женщина дергает меня вниз, заставляя присесть, и мы пятимся, забиваясь в угол за стопку деревянных ящиков. Сдавленное дыхание со свистом вырывается из груди, сердце колотит в ушах. Я выглядываю из-за края ящика в сторону главной улицы, но дрожащая рука женщины хватает меня за плечо, затягивая обратно.

Но я успеваю увидеть.

С истошным криком по улице несется мужчина, и в тот же миг за ним следует взрыв огня. Через секунду он полностью объят пламенем. Его крики обрываются в ревущем инферно. Даже с такого расстояния меня обдает жаром. Я отворачиваюсь, пряча лицо в изгибе плеча. Приближается тяжелый взмах крыльев, громкий, как раскаты далекого грома.

Вопреки здравому смыслу, я осмеливаюсь выглянуть еще раз. Темная тень нависает над полыхающей улицей. Силуэт исчезает так же быстро, как и появился, оставив после себя лишь огненное дыхание.

Драконы.

— Что нам делать? — шепчет женщина.

— Мне нужно идти.

Она хватает меня за руку: — Ни в коем случае! Ты привлечешь его внимание!

Я вырываю руку. — А если останешься здесь, окажешься в ловушке.

— Я готова рискнуть.

— А я — нет.

Я выбираюсь в переулок. Мне нужно добраться до матери.

Женщина не идет за мной. Я подхожу ближе к пламени. Жар обжигает кожу, пот струится по затылку. Замираю на углу, где переулок встречается с главной улицей, обыскиваю глазами небо в поисках дракона, но его нигде не видно. Перевожу взгляд на улицу. Дыхание застревает в горле при виде кучки пепла там, где мгновение назад был человек.

Выждав несколько ударов сердца, я проскальзываю между гаснущими языками пламени вдоль улицы и бегу к северо-западной окраине города. Кое-кто из горожан выглядывает из-за торговых телег и из окон, вырубленных в каменных стенах зданий. Их полные ужаса взгляды цепляются за меня, умоляя спрятаться.

— Катерина! — шипит чей-то голос.

Игнорируя его, я миную последние постройки Пэдмура и выхожу за черту города. Дорога уступает место знакомым холмам, которые тянутся отсюда до далекого Северного леса. Там, среди холмов, виднеется край крыши моего дома — крошечное пятнышко на фоне пейзажа.

Темная фигура скользит в облаках над Северным лесом и за их пределами. Я каменею: она поворачивает обратно к Пэдмуру и становится всё больше.

Всё крупнее.

Всё ближе.

Достаточно близко, чтобы я могла разглядеть: это красный дракон, его чешуя мерцает кроваво-красным в солнечном свете. Голову венчают чудовищные витые черные рога, мелкие шипы окаймляют морду. Существо размыкает челюсти, и дневной свет бликует на рядах черных зубов-кинжалов длиной с моё предплечье. Толстая чешуя, бронирующая его грудь, светится мягким оранжевым, черные когти сжимаются и разжимаются, пока он копит силы.

Черт.

Черт, черт, черт.

Ноги словно прирастают к месту, разум кричит: «Беги!». Я озираюсь по сторонам, но на этом огромном открытом пространстве негде спрятаться. Красный дракон издает пронзительный рев — какофонию более жуткую, чем крик любого зверя, известного людям. В ушах звенит, кровь стынет в жилах.

Расплавленные желтые глаза зверя впиваются в мои.

Дыхание застревает в горле.

Я труп. Такой же, как тот человек на улице.

Я отвожу взгляд, смотрю на свои ноги и принимаю судьбу. Стена плотного ветра бьет в меня, сбивая с ног. Я падаю навзничь, ударяясь головой; боль раскалывает череп. Раскрываю глаза: чешуйчатое брюхо зверя проносится надо мной пулей. Воздух вокруг замирает.

Я приподнимаюсь на локтях и оглядываюсь через плечо.

Дракон снижается и снова скользит к Пэдмуру.

Стальные копья из баллист аванпоста Пэдмура летят в сторону существа. С такого расстояния острые обрубки металла кажутся не больше детской руки. Но вблизи они высотой с дверной проем, с несколькими рядами металлических зазубрин вдоль древка.

Несколько копий вонзаются в красные перепонки крыльев дракона. Зверь вскрикивает, и я прижимаю ладони к ушам — его пронзительный вопль отдается во мне вибрацией. Дракон спотыкается в полете, взмахи крыльев становятся хаотичными, и он несется к земле. Существо врезается в почву; камни и грязь взмывают в воздух, земля содрогается под моими ногами. Дракон пытается подняться, вонзая мощные когти в землю, чтобы опереться, но с пробитыми крыльями он не может удержать равновесие.

Солдаты смыкают кольцо, роясь вокруг зверя, их оружие поднято и нацелено в мишень. Я отворачиваюсь: натужный рев затихает, и над землей разносится торжествующий клич — подтверждение успеха солдат.

Мне всегда было интересно, что они делают с тушами. Понадобится не меньше двух десятков человек, чтобы утащить нечто такого размера, но куда? К завтрашнему дню от животного не останется и следа. Будет казаться, будто его никогда не существовало. Единственным свидетельством останется кратер на месте падения и подпалины на улицах Пэдмура.

И пустая постель, в которой раньше спал мертвец.

Сердце сжимается. Наверное, он был чьим-то отцом, братом, мужем или другом. На его месте могла быть я.

Или Коул.

Сердце екает при мысли о Коуле. Воспоминания нахлынули и закружили меня, заглушая все мысли, кроме него. Я заставляю себя идти вперед, на запад, к дому. Шаг за шагом.

Прошли месяцы с тех пор, как я видела Коула или слышала о нем — это самый долгий срок, что мы не общались. Мысль о том, что мы можем больше никогда не заговорить, причиняет боль. Военные запрещают переписку всем, кроме членов семьи или супругов. Если бы я приняла его предложение, то вписалась бы в последнюю категорию.

Я отгоняю эту мысль. У меня слишком много дел и слишком много забот, чтобы тратить время и силы на думы о Коуле или о том, что могло бы быть. На самом деле я скорее в ярости, чем в печали — по крайней мере, я так себе говорю.

Земля под ногами то поднимается, то опускается, пока я иду по холмам. Солнце греет спину, ветер усиливается, трепля одежду. Когда я приближаюсь к знакомой покатой крыше своего дома, на которой нет ни следа огня или гари, я издаю дрожащий выдох. Дверная ручка скрипит, когда я поворачиваю её и открываю входную дверь.

— Мама? — зову я, входя.

Окидываю взглядом кухню с нашим шатким деревянным столом и стульями, затем смотрю на самодельный камин в противоположном углу. Несмотря на близость осени, в комнате неуютно жарко. Пылинки падают, словно снег, в лучах света, пробивающихся сквозь окна. Я подхожу к ним и приоткрываю рамы, чтобы впустить свежий воздух. Мой взгляд цепляется за далекое пятнышко дракона и рой солдат. Я смотрю в небо и выдыхаю с облегчением. Ни шлейфов дыма, ни оранжевых вспышек. Пэдмур продержится еще день.

Я оставляю сумку в своей комнате и иду через коридор к спальне матери. Замираю у двери, гадая, стоит ли её беспокоить. Поворачиваю ручку мучительно медленно, надеясь, что она спит. Дверь со скрипом поддается, и я заглядываю в узкую щель.

Мать сидит на краю кровати спиной ко мне, не отрывая взгляда от окна, за которым виднеется лес. Она неподвижна, лишь плечи мерно поднимаются и опускаются в такт дыханию.

Я жду секунду, может, две, затем иду к ней. Она поднимает руку и указывает пальцем в сторону окна. Обходя кровать, я всматриваюсь в её лицо. Кожа бледная, глазницы с каждым днем западают всё глубже. Даже её длинные светлые волосы утратили блеск. Но больше всего меня пугает остекленевшая пустота в глазах и то, как она уставилась в окно. Когда я впервые застала её в таком состоянии, мне стало жутко: тело замерло в зловещем покое, который казался каким-то предупреждением.

Я кладу ладонь на её вытянутую руку, затем опускаюсь перед ней на корточки. — Мама. — Мой голос едва громче дыхания.

Её взгляд прикован к чему-то невидимому вдали. Рука дрожит, и эта дрожь передается выше по предплечью. — Тот единственный сын, — бормочет она.

Я качаю головой и провожу кончиками пальцев по её тыльной стороне ладони, надеясь, что это прикосновение заставит её отвлечься. — Мама, я здесь. Это я. Катерина.

— Тот единственный сын, — её голос становится громче. — Избранный вести их всех. Был не сыном, а девой.

Я обхватываю её лицо ладонями и заглядываю в голубые глаза, поглаживая большим пальцем правую щеку. — Всё хорошо, это просто сон. Я принесу лекарство. Ты принимала его утром?

— Пока узы смерти не свершили тот мрачный обет… — С каждым словом её тон становится всё более истеричным.

Я поворачиваюсь к тумбочке, рывком открываю верхний ящик и достаю флакон. Пробки нет, внутри остались лишь капли.

— В смерти прольется кровь! — кричит она.

Я бросаюсь в свою комнату, влетаю в дверь и падаю на колени у кровати. В груди всё сжимается. Вытаскиваю деревянный ящик, спрятанный под кроватью, и перебираю пустые пузырьки, пока не нахожу полный. Схватив его, бегу обратно.

Мать стоит у окна, прижавшись лбом к стеклу и распластав ладони по раме. Её расширенные голубые глаза смотрят наружу.

— Но из крови — жизнь! — Она взрывается маниакальным смехом, а затем резко отклоняется назад и с силой бьет лбом о стекло.

— Мама! — я бросаюсь вперед, хватая её за рубашку.

Она снова замахивается и бьет головой в окно второй раз, прежде чем я успеваю её остановить. Прикрыв ладонью её лоб, я тяну её на себя. По моему предплечью стекает что-то теплое и липкое.

— Нет! — она бьется в моих руках.

Прижав затылок матери к своей груди одной рукой, я пальцами другой сдавливаю ей щеки, заставляя открыть рот, и вливаю жидкость внутрь. Не отпускаю, пока она не сглатывает.

— Возвращенные воззздухом и ночью, чтобы пресечь всссе раааспри… — её слова замедляются и превращаются в невнятное бормотание.

Её тело обмякает, и меня накрывает волна облегчения. Я перевожу взгляд на свое предплечье — кровь моей матери окрасила кожу в багряный.

Глаза мамы закрываются, челюсть расслабляется в ленивой полуулыбке, капля крови стекает со лба к подбородку. Я хватаю платок с тумбочки и прижимаю его к ране. Покачиваю её из стороны в сторону, на глазах наворачиваются слезы. Смотрю в треснувшее окно, в рамке которого застыли темно-зеленые сосны Северного леса. Всё кончено — по крайней мере, на сегодня. Раньше во время приступов она только колотила кулаками, но такого вреда себе еще не причиняла. Мороз проходит по коже от осознания того, насколько хуже стали её припадки и в какую бездну она может сорваться дальше.

Когда я была ребенком, приступы ограничивались тем, что она пела, наблюдая за проплывающими облаками, покачиваясь в такт тому, что её заворожило. Тогда я думала, что это просто странная песня о солнце и ночи. Старший брат велел мне не обращать внимания и не мешать. Но я взрослела, и приступы становились тяжелее. Лишь недавно я поняла, насколько всё плохо.

В самых потаенных уголках памяти сохранилось время, когда она не пела, а смеялась. Смеялась с тихой, теплой ясностью, отвечая на мои детские вопросы: откуда берутся облака или почему у некоторых оленей на головах палки. Тогда она была той, кто качал меня на руках, кто заботился и утешал. Мы делились друг с другом самыми смелыми мечтами. Мы носились по снегу зимой и кричали в ночное небо о том, как сильно скучаем по отцу. Где-то между тем временем и нынешним всё развалилось. Будто нити старого одеяла распустились, и осталась лишь куча спутанной пряжи.

Теперь это я держу в своих бесполезных руках обрывки того, чем она была, и не знаю, как сшить их обратно. Мне остается только обнимать её и тосковать по той матери, которой она когда-то была.

Спустя некоторое время я укладываю её в постель и натягиваю одеяло до подбородка. Убрав окровавленный платок, я осматриваю рассечение на лбу и с облегчением выдыхаю: рана затянулась корочкой. Выйдя из комнаты, я закрываю дверь и сползаю на пол, прислонившись головой к дереву.

У меня ничего не осталось. Нечего есть. Нечего выменять на лекарства. Этот флакон был последним.

Глава 2. РЫБАЛКА

Солнечный свет прогоняет стрекотание сверчков и кваканье жаб, заменяя их пением птиц. Я крадусь сквозь чащу; сияние раннего утра окрашивает Северный лес в оттенки оранжевого и желтого. Сосны тянутся над головой, рассыпая пятна солнечного света по лесной подстилке.

Грудь сдавливает от тревоги, когда впереди между деревьями блестит вода. Возможно, если бы вчерашний дракон убил нас, это была бы быстрая и милосердная смерть, а не это мучительно медленное падение в пропасть. Мы бы не остались один на один с этой вечной угрозой — остаться без лекарств или умереть от голода.

Тревога немного отступает, когда я приближаюсь к журчащему ручью. Немногие отваживаются заходить в эти леса, в основном из-за близости к северной границе Земель драконов. Многие здесь пропадали без вести или были найдены мертвыми.

Но у меня нет выбора.

Будь здесь мой отец или брат, мне не пришлось бы рыбачить ради выживания. Возможно, я была бы где-нибудь на другом конце королевства: писала бы стихи, рисовала или принимала ухаживания мужчины, который чертовски хорош в танцах. Но вместо этого я здесь, а они — там, похоронены под тем немногим, чем мы смогли почтить их память: два маленьких шатких креста у реки. Годы и непогода стерли с дерева густой коричневый цвет, превратив его в оттенки серого. Я стараюсь не задерживать на них взгляд. Потому что каждый случайный взгляд на эти кресты — напоминание.

Напоминание о том, как я никчемна. Напоминание о том, как я беспомощна.

И всё же кажется оскорблением их памяти — не остановиться и не подумать о них.

Я кусаю губу, подавляя приступ раскаяния. Мне двадцать два. Я на двенадцать лет старше своего брата на момент его смерти. И всё же я застряла в том самом мгновении. Почти комично, что именно я сейчас забочусь о нашей матери. Из нас двоих он точно смог бы вытащить нас из этой чертовой дыры, в которой мы завязли — и это при том, что он был старше меня всего на четыре года. Он просто был таким: уверенным, способным и сильным. Унаследовал ли он эти черты от отца — я никогда не узнаю наверняка. Отец умер еще до моего рождения, а после смерти брата мама стремительно сдала, перестав осознавать реальность.

Я перевожу взгляд с креста брата на реку. Вода блестит в лучах зари, её зеркальная поверхность рокочет, скрывая опасность. Я осматриваю поток, но рыболовной ловушки нет там, где я поставила её вчера. Вместо этого я нахожу её ярдах в двадцати ниже по течению.

Затаив дыхание, я иду к изгибу реки, где из-за нагромождения камней виднеется край деревянной конструкции. С каждым шагом я мысленно молю, чтобы в ловушку попалась рыба. Потому что если нет… я не знаю, что мы будем делать. Лекарств нет, и мне больше нечего предложить для обмена. Неизвестно, что станет с матерью без таблеток даже за один день. Но я не могу давать волю этой мысли. Она слишком меня пугает.

Сердце ухает вниз, когда я добираюсь до ловушки. Рыбы нет, и эта проклятая штуковина сломана. Каркас разорван пополам, второй части и вовсе не видно.

Какой-то косолапый ублюдок-медведь, должно быть, забрел сюда, увидел легкую добычу, выдрал рыбу и спокойно убрался восвояси, чтоб его черти взяли. Осознание того, что сегодня мне нечего будет выменять, раздавливает меня. Я дрожу под весом реальности. Слезы щиплют глаза, отчаяние рвется наружу.

Нам конец. Полный, беспросветный конец.

Либо мы умрем с голоду, либо мать без лекарств обезумеет настолько, что сожжет наш дом. Дрожащими руками я вытягиваю ловушку из воды. Густой туман безнадежности окутывает меня; я вцепляюсь в дерево так сильно, будто оно может унять эмоции, грозящие захлестнуть с головой. Дерево трещит и ломается в моих пальцах. С гортанным криком я швыряю ловушку за спину, надеясь выплеснуть вместе с ней этот ужас. Но ловушка выскальзывает из моих взмокших от пота рук и пулей влетает в отцовский крест, наполовину вырывая его из земли.

Мои плечи поникают. Что я сделала, чтобы заслужить такое проклятие? Может, это просто кошмарный сон, от которого я не могу очнуться? Но в том-то и дело: никто не придет меня спасать. Никто не скажет, что всё будет хорошо.

Это не сон.

Тяжесть нашей судьбы нависает надо мной, грозя утянуть в свой яростный поток. Я лихорадочно цепляюсь за любые остатки здравомыслия. Инстинкты подталкивают меня к воспоминаниям о Коуле — о том, как он напоминал мне «заземляться» в окружающем мире.

Я поднимаю взгляд, моргая, чтобы прогнать слезы.

Пять вещей, которые я вижу. Четыре вещи, которые я чувствую. Три вещи, которые я слышу. Две вещи, которые я чую. Одна вещь, которую я чувствую на вкус.

Этот процесс отвлекает меня от собственной безнадежности — отвлекает от самой себя. Несущиеся вскачь мысли замедляются, я переключаюсь. Ярко-голубая бабочка парит на ветру над водой и исчезает в гуще деревьев. Колотящееся сердце успокаивается, паническое дыхание выравнивается.

Спустя несколько мгновений я плетусь к вывороченному кресту и опускаюсь на колени, протягивая руку к дереву.

— Прости меня, папа, — хриплю я, качая головой, сдерживая новый приступ печали. Я пытаюсь втиснуть крест обратно в плотную землю, но что-то мешает. Я смотрю вниз, расчищая обломки ловушки и комья грязи.

Пальцы касаются чего-то холодного, и электрический разряд пронзает их, уходя вверх по руке. Я с вскриком отдергиваю руку.

Неужели недоедание за последние недели довело меня до галлюцинаций?

Я подползаю ближе, чтобы рассмотреть. Под крестом в лучах солнца поблескивает гладкая черная поверхность. Я вытаскиваю крест из земли и кладу его рядом, открывая взгляду черный камень овальной формы.

Если это не самый безупречный речной камень, который я видела в своей жизни, то…

Мои пальцы скользят по его поверхности, и камень гудит под кожей, словно в нем заперта энергия грозы. Я замираю; интуиция велит бросить его здесь. Или доложить совету Пэдмура. Но что-то другое тянет меня к нему, будто шепот на ветру.

Я протираю глаза основаниями ладоней. Может, это покалывание в коже — лишь плод моего воображения? Будет ли совет смеяться надо мной, если я принесу им речной булыжник и заявлю, что это нечто иное? Или они меня пожалеют?

Наверное, я слишком много накручиваю — не в первый раз.

Я высвобождаю камень из земли и принимаю на ладони его холодный, тяжелый вес. Провожу большим пальцем по идеально гладким изгибам; черная поверхность сияет на солнце.

Если это речной камень, из него получится отличный гарнитур: серьги, кольцо и браслет. Возможно, за него дадут достаточно грошей, чтобы мы могли продержаться с едой и лекарствами приличное время.

А если это не речной камень?

Полагаю, это риск, на который я обязана пойти. Потому что, если это драконье яйцо, я проведу свои последние секунды, хватая ртом воздух с петлей на шее. А моя мать будет обречена.

Глава 3. УИЛЛАРД

К тому времени, как я добираюсь до окраины Пэдмура, уже перевалило за полдень. Облака проносятся мимо и рассеиваются, и резкий солнечный свет падает на покатые крыши города. Я натягиваю капюшон плаща на лицо, затеняя глаза. Покупатели снуют туда-сюда между торговыми телегами, выстроившимися вдоль главной дороги. Обугленные борозды уродуют булыжную мостовую, края зданий почернели от вчерашней атаки.

Драконий огонь не похож на обычный. Огонь сжигает всё, что может гореть. Но драконий огонь прижигает цель, калеча всё на своем пути.

Чем дальше я иду по улице, тем гуще становится толпа. Взгляд каждого встречного артерианца скользит по мне с тем же выражением.

Широко раскрытые глаза. Тревога. Ужас.

Это первая атака дракона за последние годы. И хотя это было лишь вопросом времени, случившегося хватило, чтобы повергнуть людей в панику. Мирные жители запасаются всем, чем могут, на случай, если прилетит другой дракон. На случай, если в следующий раз им не так повезет и даже король не сможет их спасти.

Потому что драконы безжалостны.

Порочные и дикие твари, полные решимости уничтожить всё и вся на своем пути. Они не верны никому.

Король объявил войну драконам давным-давно, чтобы спасти нас от этих злобных бестий. И мы могли бы полностью истребить этот вымирающий вид, если бы сочувствующие не сбежали в Земли драконов на севере.

Мятежники — более точное слово для тех, кого большинство артерианцев называют сочувствующими. Они упиваются кровопролитием и поклоняются крылатым чудовищам в небесах. Нам велят сообщать о любых подозрительных действиях или людях в городской совет. Сдать мятежника — значит заслужить уважение. А донести на того, кого знаешь? Это почетно. Это знак того, что ты ценишь свое королевство выше любой преданности любимым людям.

К тому же, если ты не сообщишь об известном тебе сочувствующем, тебя ждет гарантированная казнь. Особенно с тех пор, как в последние годы поползли слухи, что те самые мятежники нападают на северные города Артериаса. Нам повезло, что мы не стали их целью.

Пока что. Возможно, это был лишь вопрос времени.

Но сейчас я не могу об этом думать. У меня нет такой роскоши, как время — скорее всего, мы первыми умрем от голода. Если только какое-нибудь посланное богами чудо не спасет нас от этой медленной смерти.

Раньше я мечтала, что нас спасет какой-нибудь мужчина. Что в один прекрасный день я буду бродить по главной улице и столкнусь с красавцем-иностранцем в роскошной, отглаженной одежде, на которой нет ни пятен, ни дыр, как на моей. В моих мечтах он всегда недоумевал, почему я так его очаровала. Уж точно не из-за одежды, висящей мешком на моем теле, исхудавшем от недоедания. И не из-за россыпи веснушек на раскрасневшихся щеках — метки дней, проведенных под солнцем. Нет, всё дело было бы в волосах.

Определенно, в волосах.

Я представляла, как его взгляд следит за каскадом моих серебристо-светлых волос, спускающихся до самых ребер. Он будет рассыпаться в извинениях, помогая мне собрать всё, что я уронила, и наши глаза встретятся. Именно тогда, в это мгновение, он влюбится в меня без памяти, и я уеду в какой-нибудь замок, где он живет. И мне больше никогда в жизни не придется потрошить или есть эту проклятую рыбу.

Кто-то толкает меня в плечо, вырывая из раздумий.

— Смотри, куда прешь! — огрызается знакомый голос.

Обернувшись на голос, я натыкаюсь на злобный, яростный взгляд. Сестра Коула — Вивиан. Как и у пяти её младших сестер, длинные как смоль волосы оттеняют бледную кожу. Коул был полной противоположностью со своим вихром огненно-рыжих волос и мягкими карими глазами. Девочки пошли в отца. Жаль, что мне не довелось встретить женщину, на которую был похож Коул.

Его мать умерла при родах самой младшей сестры, Розетты. С тех пор их отец проводил почти всё время на работе, чтобы прокормить детей. Коул естественным образом взял на себя роль опекуна и защитника всех своих младших сестер.

— Вив… — выпаливаю я. Я отчасти рада видеть её и сгораю от нетерпения спросить, как там Коул.

— Он заходил к тебе перед отъездом, знаешь ли. А ты даже не соизволила открыть дверь. — В её голосе чувствуется изрядная порция яда.

Она никогда меня не жаловала. Коул всегда уверял, что она просто нелюдима от природы. Но я всегда подозревала: она думает, что я заберу Коула у них. И тогда у них никого не останется.

Меня осеняет, я в изумлении приоткрываю рот. Единственный день, который она могла иметь в виду — тот, когда я проспала у реки почти полдня. Я бы не проигнорировала стук в дверь, особенно если бы знала, что это Коул. Не тогда, когда часть меня всё еще жаждет любой возможности увидеть его снова.

Я протягиваю к ней руку: — Я… я понятия не имела, Вивиан…

— Ты стерва, Кэт. Он любил тебя, — отрезает она, отшатнувшись от моей руки. — И однажды он найдет себе какую-нибудь красотку в Блэкфелле и напрочь о тебе забудет.

Она разворачивается и исчезает в толпе.

Мои плечи поникают, пока я смотрю ей вслед. Часть меня порывается пойти за ней и объяснить, что всё это ошибка. Но другая часть знает: это бесполезно.

Кто-то еще задевает меня, и я рефлекторно вцепляюсь в сумку. Это движение напоминает мне о цели.

Идя по главной улице, я прохожу мимо потрепанного навеса, где десять лет назад встретила Коула. Тамошний торговец был единственным, кому сдавали мед. В тот роковой день у моей матери был день рождения, и она мучилась от скверного кашля. Хотя в детстве она почти ничего не рассказывала мне о лекарствах, я помнила её слова о том, что мед смягчает больное горло. Но торговец отказался менять бутылку меда на мою свежепойманную рыбу. И только когда Коул предложил выменять рыбу на кочергу, торговец передумал.

— И какого черта мне с этим делать? — спросила я тогда, крайне скептически относясь к намерениям Коула.

Сейчас мысль о том, что Коул мог пытаться кого-то обмануть, кажется смехотворной.

Он улыбнулся. Медленно, пока улыбка не стала широкой, теплой и приветливой. — Ну, некоторые дворяне используют её, чтобы ворошить угли в камине. Но я бы сказал, что она сойдет и за оружие. А если тебе понадобится зубочистка для лошади, думаю, это тоже вариант.

Ни один из трех вариантов мне не был нужен. Но, к удивлению, он понадобился торговцу. В тот день я ушла домой с медом, Коул — с моей рыбой, а торговец получил новенькую кочергу.

Лишь спустя годы Коул признался, что та кочерга стоила гораздо больше, чем рыба и мед вместе взятые. А я и не догадалась.

Я сворачиваю с главной улицы в переулок. Та самая запертая дверь, в которую я колотила вчера, открывается легко. Пригнув голову, я проскальзываю в арочный проем лавки Уилларда.

Я прихожу к Уилларду уже много лет — нас познакомил Коул. Хотя некоторые считают его чудаком с радикальными методами и убеждениями, я нахожу его милым. Он стал мне таким же близким, будто я знала его всю жизнь. Уиллард добр и справедлив, даже когда другие — нет. Может быть, потому, что я одна из немногих, кто действительно слушает, когда он пускается в свои пространные рассуждения.

— Уиллард? — зову я, снимая капюшон.

Свечи разных форм и размеров, расставленные по всей комнате, освещают уютную лавку. На старом дряхлом кресле в беспорядке громоздятся книги, а на полу рядом стоит ведро, в которое капает вода с потолка. Полки на каменных стенах заставлены бутылочками причудливых форм. В каких-то стаканах налито наполовину, в других остались лишь капли. Я отвожу глаза от банок, в которых плавают части животных. В воздухе висит смесь запахов затхлости и дыма.

— Уиллард? — зову я снова. Сделав несколько шагов, я замираю, не желая идти дальше, если его нет.

— Иду, иду! — доносится из угла. Уиллард пятится из-за занавески комнаты, которую называет своим кабинетом. Когда он поворачивается ко мне, на его лице расплывается кривоватая улыбка. Глаза светятся добротой в глубоких морщинах. Плечи сутулятся сильнее обычного, руки заняты стопкой книг. Прежде чем я успеваю его отчитать, его колени подкашиваются от веса.

Я бросаюсь вперед, подхватывая его, пока он не рухнул лицом вниз. Несколько книг с грохотом падают на пол.

Я собираю их и с хмурым видом складываю на стол. — Уиллард, разве я не говорила тебе не таскать столько в одиночку?

Уиллард одаряет меня благодарной улыбкой. — Ох, Катерина! Я не видел тебя неделю. Уже начал беспокоиться.

— Я заходила вчера, но дверь была заперта. Ты что, не слышал Карникс?

— А, ну да. Да. — Он мизинцем ковыряет в ухе. — Прости, должно быть, не слышал, как ты стучала.

Будь это кто-то другой, я бы рассердилась. Я могла погибнуть. Но я верю ему — годы не пощадили его слух. Если бы он меня услышал, то впустил бы не раздумывая.

Я примирительно похлопываю его по плечу. — Слушай, я заходила вчера, потому что рыба то ли поумнела, то ли её вылавливает кто-то другой. Я хотела спросить, нельзя ли получить хоть немного лекарств сейчас? Хотя бы на пару дней.

— Катерина, я не могу…

— Я заплачу вдвойне.

— Катерина, — он вздыхает. — Ты же знаешь, для тебя я бы сделал что угодно. Но не могу. Сначала я должен получить припасы у совета. А у самого меня почти ничего не осталось.

Сердце ухает вниз. Значит, выбора нет.

— У меня есть кое-что еще, — шепчу я, достаю камень и протягиваю ему.

Уиллард резко втягивает воздух и делает шаг назад, прикрыв ладонью открытый рот.

Я вздрагиваю от такой реакции и быстро перевожу взгляд на камень, проверяя, не достала ли я случайно чью-то отрубленную голову.

— Где ты это взяла? — голос его натянулся, как струна.

Я подаюсь вперед, предлагая ему рассмотреть находку.

Он колеблется. Осторожно берет у меня камень и изучает поверхность, едва касаясь её пальцами.

— Я нашла его…

Он с силой впихивает камень мне в грудь, так что у меня перехватывает дыхание.

— Неважно! Не отвечай, — его рука дрожит, он указывает на дверь. — Немедленно верни его на место. Никому не говори. Никому не показывай.

— Уиллард…

Он яростно качает головой, плотно сжав губы; глаза дикие. Если раньше мне казалось, что Уиллард бледен, то теперь он стал просто мертвенно-серым.

— Уходи! — голос его дрожит так же сильно, как и руки.

Сердце колотит в ушах, я застываю на месте. И что мне делать?

— Я сказал — уходи, Катерина, — процеживает он сквозь зубы.

Ошеломленная его непривычно суровым тоном, я пячусь и выхожу из лавки. За мгновение до того, как дверь захлопывается, до меня доносится его шепот:

— Тебе не следовало мне это показывать.

Глава 4. В ЛОВУШКЕ

Мысли мечутся в голове с каждым шагом, приближающим меня к дому. Шум оживленной главной улицы сменяется тишиной, как только я покидаю Пэдмур. Безмолвие запирает меня наедине с собственными думами. Я то и дело прокручиваю в памяти резкий тон Уилларда. Может, он был пьян? Может, ошибся?

Или ошиблась я, и всё это — паршивая затея.

Но Уиллард велел мне вернуть камень туда, где я его нашла, а я уже слишком далеко от Пэдмура, чтобы идти с докладом в совет. К тому же, если это не камень, то что драконье яйцо забыло в наших краях?

Может, это какой-то редкий речной голыш, и Уиллард решил, что я украла его от отчаяния? И теперь хочет, чтобы я его вернула, пока никто не хватился? В уединении холмов, припорошенных травой, я заглядываю в свою сумку. Потрясающий черный камень блестит; мои пальцы тянутся к нему, словно я околдована и обязана коснуться его…

Я резко отдергиваю руку и захлопываю сумку, бросив взгляд через плечо на далекий силуэт Пэдмура.

Доложу совету завтра.

А пока подготовлю новую ловушку для рыбы. Как только прихожу домой, ныряю в наш уличный сарай за материалами. Мой взгляд задерживается на пыльном луке матери, висящем на стене.

Если бы только навыки стрельбы передавались по наследству.

Будь это так, я была бы достаточно талантлива, чтобы служить лучницей в армии. Как моя мать. Может, даже хватило бы мастерства стать лучницей самого короля. Одной только платы хватило бы и на лекарства, и на еду. Я провожу кончиком пальца по тетиве — на коже остается слой пыли. Всё, что мне нужно, это время на практику.

Но время — это роскошь, которой у меня нет.

Я собираю материалы и весь остаток дня провожу дома, сгибая и сплетая прутья. К тому времени, как я заканчиваю, солнце уже садится. Пальцы в мозолях, желудок ревет от голода. Я даже отчасти рада, что мать ни разу не подала голоса с тех пор, как я вернулась.

Ловушка еще не готова настолько, чтобы можно было рассчитывать на успех. Я валюсь на стул, кусаю губу и в порыве разочарования отодвигаю плетенку на край стола. Свет свечи бросает пляшущие тени на противоположную стену. Я молча наблюдаю за ними, надеясь на какой-то знак или ответ. Но ничего не приходит. Вместо этого я перевожу взгляд туда, где мать на прошлой неделе исцарапала стену.

Секреты не умирают, они просто зарыты в могиле. Секреты не умирают, они просто зарыты в могиле. Секреты не умирают, они просто зарыты в могиле. Секреты не умирают, они про…

Снова, и снова, и снова. Четвертая строчка обрывается на полуслове — там, где я её остановила. Я начала прятать все острые предметы, боясь, что однажды она направит их на себя.

Или… на меня.

Откинувшись на спинку стула, я закидываю ноги на сиденье напротив. То самое, на котором она сидела раньше. Что угодно бы отдала, чтобы она снова оказалась в этом кресле. Вообще что угодно, лишь бы вернуть прежнюю мать.

Наверное, если это действительно драконье яйцо, я просто прикинусь дурочкой. Помешательство от недоедания… может, психическая болезнь матери передается генетически?

Со вздохом я поднимаюсь на ноги. Нет смысла гадать. Займусь этим завтра.

Я задуваю свечи и закрываю все окна. К тому времени, как я на цыпочках возвращаюсь в свою комнату и валюсь на кровать, усталость окончательно смыкает веки. Я смотрю в потолок, на косые деревянные балки над головой.

Они связывают меня с лесом. С отцом и братом. В лесу я чувствую себя такой маленькой, а свои проблемы — такими ничтожными в сравнении с ним. И тогда кажется, что всё это по-настоящему не имеет значения. Умру ли я завтра. Или послезавтра. По крайней мере, я больше не буду мучиться.

Потому что я не создана для этого. Хотела бы я поменяться местами с братом или отцом. Уж они бы нашли выход. Они бы заботились о матери лучше, чем я. Интересно, было бы им так же стыдно за меня, как мне самой за себя? Ведь в конечном счете я ни на что не годна. Бесполезна. Беспомощна.

Глаза закрываются, и я проваливаюсь в сон.

Резкий скрип и грохот вырывают меня из забытья. Я распахиваю глаза и вижу над собой балки, залитые оранжевым светом. Не понимаю, утро ли сейчас и как я умудрилась проспать так долго.

— Катерина! — кричит мать.

Я вскакиваю с постели, моргая и пытаясь сфокусировать взгляд. На меня накатывает волна удушливого жара. Языки пламени лижут стену и комод у двери, всё трещит от неистового зноя.

— Мама! — я бегу к двери. Снаружи раздается еще один громкий треск, и пол содрогается под ногами. Я поспешно хватаюсь за дверную ручку — раскаленный металл обжигает ладонь. Я резко отдергиваю руку. Схватив плащ, оставленный на краю кровати, я оборачиваю ткань вокруг кисти, поворачиваю ручку и толкаю дверь. Она приоткрывается лишь на несколько дюймов. С третьей попытки я тараню дерево плечом; руку пронзает боль. Дверь всё равно не поддается. Дыхание становится прерывистым от усилий и дыма, забивающего нос.

В узкой щели между дверью и косяком мелькают знакомые голубые глаза. Мать лихорадочно проталкивает какую-то сумку в проем; её ловкие пальцы сантиметр за сантиметром втискивают вещмешок внутрь. — Забирай!

Я хватаю сумку и тяну на себя, пока давление не ослабевает и она не выскальзывает на волю. Струйки пота текут по шее и спине. Взгляд мечется к огню — пламя уже в паре футов и ползет к потолку. Густой дым проникает в легкие, щекоча горло. Я снова бьюсь в дверь, отчаянно пытаясь добраться до матери, но тяжелое дерево едва шевелится. Дыхание учащается от нахлынувшего осознания: я в ловушке.

— Слушай меня! — кричит мать, перекрывая рев пламени. — Найди Коула и отвези её обратно в Земли драконов. Тебе здесь небезопасно. Не возвращайся. Не доверяй никому!

— Её? О чем ты говоришь? — Кашель перехватывает дыхание, смесь жара и дыма жжет в груди. — Встретимся у выхода. Ты можешь пробраться к входной двери?

Она качает головой; её глаза мягкие и подернуты влагой. Несмотря на слезы, в них нет того остекленевшего взгляда, к которому я привыкла. На самом деле всё её поведение изменилось — она в здравом уме, какой не была с тех пор, как погиб мой брат. — Я так сильно тебя люблю, Кит.

Сердце падает в бездну. Она не называла меня этим прозвищем с самого детства. С тех пор, как заболела. С рычанием я снова влетаю плечом в дверь, но тело сотрясает очередной приступ кашля. Глаза жжет от дыма, заполнившего комнату.

— Остановись! — Мать просовывает руку в щель и касается моей щеки. — Если не уйдешь сейчас, ты труп.

Нежность этого жеста и ясность в её взгляде парализуют меня.

В другой комнате что-то рушится. Она резко оглядывается через плечо, затем снова поворачивается ко мне: — Уходи. Сейчас же!

Комод слева от меня разваливается, кренясь в мою сторону. Я отскакиваю, уворачиваясь в последний момент. Когда я снова заглядываю в щель, где мгновение назад была мама — её уже нет.

Я пячусь, кое-как натягиваю сапоги, не завязывая шнурки, и закидываю её сумку на плечо. Мой собственный вещмешок валяется на полу у кровати, клапан открыт, а камня внутри нет. В панике я озираю комнату, пока пламя подбирается всё ближе. Краем глаза замечаю, как оранжевый свет отражается от темной блестящей поверхности, выглядывающей из-под края кровати. Я тянусь к камню, но его поверхность обжигает кончики пальцев. Вскрикнув, я отдергиваю руку.

Камень, я понимаю, больше не цел — он развалился на куски. Будто его разбили, как куриное яйцо.

Я опускаюсь на колени и, щурясь сквозь тьму и дым, пытаюсь рассмотреть, что там. Пара отражающих сфер сверкает в ответ в свете пляшущих языков пламени. Прежде чем я успеваю осознать, что передо мной, сферы моргают и бросаются ко мне. Маленькое темное существо взбирается по моей руке и запрыгивает на спину, пока я корчусь от неожиданности. Любые сомнения в том, что это был «речной камень», развеиваются в прах.

Не успеваю я сбросить тварь со спины, как очередной громкий скрежет приковывает мой взгляд к потолку. Над головой вопят деревянные балки, охваченные огнем. Одна из них поддается, рушится вниз и врезается в стену рядом с окном, вдребезги разбивая стекло.

Окно.

Я ныряю в его зияющий зев и приземляюсь лицом в грязь. Существо прыгает с моей спины и исчезает в ночных тенях. Я заставляю себя подняться на ноги, с трудом удерживая равновесие, когда очередной приступ кашля перехватывает дыхание. Обегаю дом, и кожа покрывается мурашками при виде яростного инферно, уничтожающего нашу маленькую хижину. Единственный дом, который я когда-либо знала. Стены проседают внутрь, части крыши обваливаются, и ослепительная вспышка пульсирует в ночи. Я бросаюсь к входной двери, но её заклинило.

— Мама! — я бью кулаками по дереву, отчаянно пытаясь открыть его. Готова отдать всё на свете, лишь бы добраться до неё. Я должна.

Я должна её спасти.

Балансируя на одной ноге, я замахиваюсь и со всей силы бью пяткой в дверь. Раз. Два.

Паника тянет на дно, как тяжелый камень в животе — ничего не выходит.

Я кидаюсь к окну её комнаты, но стены стонут, и стекло взрывается. Из огня вылетают раскаленные угли, хлеща меня по лицу. Я прячу голову в изгибе локтя, когда по земле проходит сокрушительная дрожь. Прежде чем я успеваю среагировать, стены нашего дома текут, точно жидкость, и рушатся.

Волна дыма несется на меня. Потеряв последнюю надежду спасти маму или наш дом, я наконец разворачиваюсь и бегу к лесу. Ветер проносится мимо, холодя покрытую потом кожу; по телу бегут мурашки.

Я не замедляюсь, пока не достигаю леса.

Грудь вздымается, дыхание срывается. Я падаю на колени, заходясь хриплым кашлем. Не могу остановиться, пока не начинаю задыхаться. Сердце колотит, тело дрожит с каждым мучительным глотком воздуха, который я втягиваю в легкие.

Я осмеливаюсь бросить взгляд назад на хижину, мысленно умоляя силуэт матери выйти из дверей и спастись от пламени, тянущегося к ночному небу.

Громкий треск раскалывает ночь, искры взмывают в воздух. Последние остатки надежды умирают в груди, когда то, что осталось от нашего дома, окончательно проваливается внутрь.

Тихое оцепенение накатывает на меня, прерываемое лишь эхом маминого голоса в голове. Я не выдерживаю. И рыдаю.

В груди тяжело и пусто одновременно. Острая, первобытная боль, какой я еще никогда не знала, раздирает каждую частичку моей души.

Мир кружится перед глазами, и я падаю на лесную подстилку. Глухая боль отдается в черепе от удара о землю. Звезды мерцают в поле зрения, прежде чем всё чернеет, и голос матери снова звучит в моей голове.

Никому не доверяй.

Глава 5. ДЭЙША

Пульсирующая боль бьет в череп, легкие напрягаются при каждом хриплом вдохе. Клекочущий кашель перехватывает дыхание, и я распахиваю глаза, жадно заглатывая воздух. Остальные чувства пробуждаются одно за другим. Запах дыма щекочет ноздри. Рука лежит на земле, травинки щекочут ладонь. Я проверяю пальцы, сжимая их и вонзая ногти в холодную твердую почву. Я лежу на животе, темные силуэты деревьев тянутся к ночному небу. Где-то вдалеке рокочет неясный гул.

Тени шевелятся, и из черноты появляются маленькие лапы с когтями. Я вскакиваю на ноги. Черное существо, похожее на ящерицу, уставилось на меня огромными белыми глазами. Не моргает. Не двигается. Животное чирикает… чирикает?

Я лихорадочно нашариваю что-нибудь под рукой и нахожу постыдно маленькую ветку, направляя её на существо. — Назад! — шиплю я.

Существо моргает и делает еще шаг вперед, пока я дико размахиваю палкой. Его взгляд приковывается к дереву в моих руках. Когда я делаю очередной замах, часть ветки отламывается и отлетает на несколько ярдов. Существо бросается за ней и трусит обратно ко мне с палкой в зубах.

Лунный свет подчеркивает маленькие острые зубы-кинжалы, сжимающие ветку. Я замираю. Существо бросает палку у моих ног и отходит на несколько шагов. Посидев в тишине несколько мгновений, я решаю проверить его. Снова взмахиваю веткой, и зверь следит за каждым моим движением. Зашвырнув палку как можно дальше, я пулей несусь в противоположную сторону, к реке.

Деревья и река мелькают мимо, я наконец замедляюсь, приближаясь к крестам отца и брата. Уж теперь-то я точно оторвалась. Я опускаюсь под деревом, пытаясь выровнять дыхание сквозь приступы лающего кашля.

Светящиеся глаза скачут ко мне, свет зари отражается в зрачках. Я ныряю в сумку, которую дала мне мать, надеясь найти хоть что-то для защиты, и выхватываю кинжал.

— Я пущу его в ход! — заявляю я.

Существо замедляется и роняет ветку в паре ярдов от меня. Снова впивается взглядом, выжидая. Я смотрю на него в упор, прищурившись, в надежде, что мой грозный вид заставит его убежать.

Вместо этого существо несет палку мне, явно не впечатлившись кинжалом, и роняет её в паре дюймов от моих пальцев. Оно отступает, виляя змеиным хвостом; глаза расширены от — как я полагаю — предвкушения. Близость существа дает мне возможность рассмотреть его. Тело покрыто великолепной черной чешуей, на маленькой голове виднеются зачатки рожек. Размером оно с крупную ящерицу, вот только… у ящериц не бывает крыльев.

Дракон.

Мысли несутся вскачь… а что, если Уиллард меня сдал? Он не мог, ведь так? Мы же друзья. Может, поэтому мать предупреждала меня никому не доверять?

Моя мать…

Слезы подступают к глазам, когда до меня доходит новая реальность. Миссией моей жизни было сохранять ей жизнь — заботиться о ней, — и я провалилась. Всё всплывает в памяти: плавящаяся крыша, взрыв окна, осыпавший меня осколками, дым, застилающий звезды.

Дрожь бежит по руке, в которой я держу кинжал, направленный на дракончика. Могло ли это существо стать причиной пожара? Может, из-за него погибла мама. Всхлип сотрясает меня при мысли о ней. Я буквально тону в отчаянии, жаждая услышать слова, которых мне так не хватало. Из наших самых последних мгновений вместе.

«Я тебя очень люблю».

Я цепляюсь за эти слова. Прокручиваю их снова и снова в голове, будто могу услышать их наяву. Прошлой ночью я услышала их впервые за долгое время. Возможно, впервые с тех пор, как погиб мой брат.

Погиб. И теперь они все мертвы. Я прищуриваюсь, глядя на маленькую бестию, и пальцы крепче сжимают рукоять кинжала. Целюсь прямо между широко расставленных белых глаз. Пока я сижу под деревом, у существа гораздо лучший угол для атаки. Но если я попытаюсь встать, оно может почуять угрозу. Драконы непредсказуемы.

Я должна убить его первой. Пока оно не напало.

Дракончик медленно моргает. Что-то в этом мягком движении заставляет меня оцепенеть. Я никогда не могла смотреть в глаза рыбе, которую потрошила. Мысль о том, чтобы убить кого-то, глядя ему в глаза… это слишком. Это кажется варварством.

Кинжал выпадает из моей руки и с грохотом ударяется о землю. Я прячу лицо в ладонях. Не могу. Не могу этого сделать. Когтистые лапы отчаяния впиваются в меня и тянут вниз. Так глубоко, что мне уже плевать, что будет дальше. Я должна была погибнуть вместе с матерью. Я должна была умереть давным-давно. Это должна была быть я, а не брат. Рыдания сотрясают тело, ладони мокнут от слез.

Что-то толкает меня в сапог, и я поднимаю голову.

Существо сидит, округлив глаза, и чирикает. Оно тычется носом в мою ногу, и я быстро отодвигаюсь. Мамины слова эхом звучат в голове.

«Отвези её в Земли драконов».

Я приоткрываю рот и утираю реки слез. «Её»… о ком еще она могла говорить? Остальные мамины слова всплывают в памяти.

«Найди Коула и отвези её в Земли драконов. Тебе здесь небезопасно. Не возвращайся. Не доверяй никому!»

Спешка в её голосе, ясность в глазах. Она была такой вменяемой, какой я не видела её целую вечность. Но я никак не могла понять, как она вообще могла прийти в себя.

— Ты — это «она»? Как она о тебе узнала? — хриплю я и тут же смущаюсь от того, что говорю вслух. Да еще и с животным.

Дракончик снова подбегает ко мне. Я выставляю открытую ладонь, чтобы остановить её, но кончик её носа касается кожи. Разряд энергии прошивает руку и дрожью отдается в плече; тело непроизвольно дергается. Поток воздуха вспыхивает вокруг нас, шурша листвой и травой.

Дэйша.

Не знаю как и почему. Рядом нет никого, кто мог бы прошептать это имя, оно не написано на небе. Но я просто знаю: её зовут так. Я отдергиваю руку и смотрю на ладонь. Тусклое белое кольцо опоясывает средний палец левой руки.

Дракончик — Дэйша — воспринимает мою открытую ладонь как приглашение и забирается на неё. Осторожно я подношу её ближе к лицу, чтобы рассмотреть. Часть меня боится, что именно сейчас она решит напасть. Но там, где я жду злобы, опасности и дикости — лишь мягкость, доверие и… что-то еще, чего я не могу понять.

Прежде чем здравый смысл успевает победить, я протягиваю палец, чтобы осмотреть её крылья. Она пользуется моментом, прижимается к моей руке и трется щекой о палец.

Приходится признать: для дракона она вообще-то довольно… милая.

— Странная ты малютка, — бормочу я. Откуда мама могла знать о драконах или Землях драконов? Зачем ей тратить последние вздохи на такие наставления? И могу ли я верить, что она говорила это в здравом уме, после стольких лет маниакальных припадков и истерии?

…Я не справлюсь.

Если я не смогла уберечь собственную мать, как я должна сохранить жизнь дракончику? Если меня поймают, я труп. И это если я не погибну от рук мятежников, от голода или холода.

Я спускаю дракончика на землю. — Просто иди на север, и в конце концов доберешься до своих земель. — Я указываю на зазубренные горные пики хребта Драконья Спина, возвышающиеся над лесом.

Я подбираю сумку, но дракончик хватает мой кинжал с земли раньше, чем я успеваю его взять. Я бросаюсь вперед, но она уворачивается. Глаза искрятся, хвост дрожит. Она отскакивает в сторону, и я спотыкаюсь, преследуя её.

— Эй, вернись! — шиплю я, следуя за мелькающей тенью. — Положи на место! Ты же порежешься!

Она взвизгивает, принимая это за игру в догонялки, и останавливается у кромки реки. Бросив кинжал, она наклоняется, чтобы понюхать воду. Её тельце опасно кренится над речной глубиной.

Пульс ускоряется; мне удается поймать её за хвост прежде, чем она свалится. Впервые в жизни я оказалась достаточно быстрой. Мой взгляд на миг задерживается на двух крестах, прежде чем Дэйша извивается в моих руках, и я её отпускаю. Подобрав кинжал, я прячу его в сумку.

Утренний свет падает на блеск… монет? Откуда они здесь? Я вытаскиваю коричневый дневник, буханку хлеба и флягу с водой. С каждой вещью, которую я нахожу, серьезность маминого приказа осознается всё отчетливее. Она всё спланировала. Она всё продумала. Но это всё равно не давало ответов на вопросы, роившиеся в голове.

Король Аарик закрыл северную границу задолго до моего рождения. Добраться до границы живой и в одиночку — задача почти невыполнимая. А уж с драконом и подавно. Может, поэтому она велела мне сначала найти Коула… он мог бы помочь.

Мать видела Коула много раз. Хотя трудно было понять, одобряет она его или нет. В те дни она либо спала, либо была в очередном припадке.

Приходится признать: часть меня хочет увидеть его снова. Жаждет увидеть. Возможно, загладить вину.

Я снова смотрю на два креста. Что бы сделали они? Я жду ответа — какого-то толчка в нужном направлении — хоть чего-нибудь. Но ничего не чувствую. Несмотря на то, как это больно, я думаю о матери. Дэйша с любопытством наблюдает за мной, склонив голову набок.

Раз это была последняя просьба матери, я почту её память и исполню её. Мне нужно найти Коула.

Судя по разговору с Вивиан, Коул должен быть в Блэкфелле. До Блэкфелла несколько недель пути. Может, чуть больше с моим темпом, и, если я буду держаться под прикрытием леса как можно дольше.

Перед уходом я задерживаюсь у могил отца и брата. Пальцы прослеживают грубую текстуру дерева, пока Дэйша принюхивается поодаль. Я втыкаю ветку в землю рядом с двумя другими. Грусть захлестывает меня от того, что я не могу почтить её память ничем большим. Я целую пальцы и прижимаю их к дереву. Быстро отворачиваюсь, прежде чем снова заплачу.

Я оставляю позади всё, что когда-либо знала.

Глава 6. ДНЕВНИК

Мы движемся медленно. Слишком медленно. Я оглядываюсь через плечо, чтобы проверить, как далеко отстала Дэйша. Шаги у неё совсем короткие. И чем больше проходит времени, тем сильнее она волочит ноги от усталости.

Поразмыслив, я разворачиваюсь и сажаю её в сумку, но стоит мне попытаться закрыть клапан, как она шипит и выбирается наружу. Текучим, быстрым движением она змеей взбирается по моей руке и устраивается на плече. Кожу саднит там, где прошли её острые когти.

Следующая попытка запихнуть её в мешок оказывается столь же провальной. На этот раз она обвивается вокруг моей шеи. Несмотря на уязвимость моего положения — если она вдруг решит напасть, — это… странно утешает. Словно теплый драконий шарф. Пожалуй, это единственный раз в жизни, когда я чувствую себя по-настоящему богатой: ведь только богачи носят шарфы. Да еще и меховые.

Что ж, мой — чешуйчатый — кроет их всех.

Я смиряюсь с её излюбленным местом у меня на шее — по крайней мере, так мы можем идти быстрее. Она прижимается к шее с негромким фырканьем, и я вздрагиваю от этого прикосновения. С такого ракурса ей проще простого впиться клыками мне в горло.

Но она этого не делает. И часть меня не чувствует того глубокого страха, который следовало бы испытывать.

Солнце опускается за линию деревьев, тянущуюся впереди. Мягкие оттенки зелени и золотистый свет омывают лес. Всё тело стонет от усталости. Дэйша ведет себя тихо, только голова её постоянно дергается: она чутко реагирует на каждый шорох вокруг. В конце концов мы останавливаемся на ночь под скалистым навесом. Устроившись, я достаю из сумки дневник и кладу его на колени.

Кожаный ремешок стягивает две створки обложки. Я провожу указательным пальцем по эмблеме, вытисненной на потертой коричневой коже; на пальце остается тонкий слой пыли. Силуэт дракона восседает на заглавной букве «А». Длинный хвост-хлыст дракона образует перекладину буквы. Я приоткрываю обложку, и на первой же странице у меня перехватывает дыхание.

Всестороннее исследование драконов Автор: Лиланд Блэквинд

Огонь во плоти. Пламя в теле. Кровь силы.

Я захлопываю дневник обеими руками, сердце бешено колотится. Прижимаю ладони к обложке, будто она может вырваться и распахнуться в любой момент. Ладони взмокли. Посмотрев налево, я натыкаюсь на недоуменный взгляд Дэйши.

Лиланд Блэквинд — мой отец. Дневник моего отца. И, ко всему прочему, дневник мятежника.

Из горла вырывается смешок — до того всё это абсурдно. Будь здесь сам король, дневник мятежника волновал бы меня в последнюю очередь. Одного дракончика у меня на коленях хватило бы для смертного приговора. Дэйша тычется мне в ребра, и моё дыхание замедляется. Я смотрю на свои руки, сжимающие дневник. Белое кольцо вокруг среднего пальца такое бледное, что я невольно задаюсь вопросом: не игра ли это угасающего солнечного света?

Всё, что я, как мне казалось, знала… оказалось ложью.

Дрожащими руками, подгоняемая жгучим любопытством, я снова открываю дневник и читаю.

«За эти годы мы узнали о драконах немало, и всё же мы знаем слишком мало. Происхождение драконов — одна из величайших загадок, порождающая множество догадок. Большинство верит, что боги, создавшие этот мир, когда-то жили здесь и сотворили мужчину и женщину по своему образу и подобию. Но они создали драконов, чтобы те воплощали стихийные силы. И чтобы поддерживали мир и порядок среди людей и существ.

Мужчине и женщине было велено жить в мире с драконами, доверяя им поддержание космического баланса. А драконы должны были уважать человеческие законы.

Система сдержек и противовесов.

Это собрание моих исследований о драконах составлено на основе свидетельств старейшин и личного опыта. Имена старейшин были вымараны ради безопасности их самих и их близких.

Если этот дневник окажется за пределами библиотек Эгонсрича после моей смерти, я заклинаю читателя сжечь его и всё его содержимое. Отказ сделать это может означать гибель многих невинных — как людей, так и драконов».

Я тупо смотрю на страницу. Не знаю, стоит ли читать дальше или швырнуть его в журчащую поблизости реку. Но там ведь написано: сжечь дневник и всё его содержимое. Понимая, что не могу исполнить просьбу отца, я переворачиваю страницу.

На листах набросаны драконы самых разных форм. Некоторых я никогда раньше не видела: бескрылые, без передних лап, и другие, больше похожие на змей. Разнообразные замеры размаха крыльев, детальные иллюстрации глаз и черепов перемежаются с колонками небрежных заметок.

«Огненные драконы: Все драконы этой породы дышат огнем. Обычно обитают вблизи вулканов и не переносят холодный климат. Эти драконы избегают воды и не умеют плавать. Другие нетипичные способности, замеченные у огненных драконов: телекинез земной материи (например, камней), провоцирование землетрясений и манипуляции с огнем.

Земные драконы: Драконы этой породы ведут довольно оседлый образ жизни в лесистой местности. Они настолько сливаются с окружающей средой, что их часто трудно обнаружить. Неизвестно, потребляют ли они другие источники энергии, кроме солнечной. Легенды гласят, что эти драконы могут ускорять исцеление и управлять растениями. Подобно своей излюбленной среде обитания, земные драконы невероятно чувствительны к огню и льду.

Водные драконы: За ними трудно наблюдать, так как большинство из них большую часть жизни проводят в океанских глубинах. Чаще всего их видят, когда они заплывают на мелководье в заливы, озера и реки в брачный период и для откладки яиц. Остается загадкой, как долго они могут выживать вне воды. Эти драконы обладают множеством способностей: эхолокация, извержение струй кипящей воды, камуфляж чешуи и создание электрических ударных волн».

«Воздушные драконы: Самый неуловимый из видов; по слухам, они обитают в северном полушарии Земель драконов. Эти драконы были истреблены королем Аариком, когда он пришел к власти. Последний раз люди видели воздушного дракона в замке Виталис вскоре после Великой войны.

За драконьими детенышами удается наблюдать редко — слишком опасно приближаться к ним для сбора данных.

Нам известно, что драконы считаются детенышами в первые несколько месяцев. На полное затвердевание чешуи могут уйти месяцы, а то и годы. Из-за отсутствия прочной брони уязвимые малыши обычно остаются со своими сородичами, пока не смогут защитить себя сами.

Детеныши не рождаются с умением летать, а учатся этому со временем. Если у них есть магические способности, они обычно не проявляются до подросткового возраста.

Самки печально известны тем, что они самые крупные, сильные и территориальные представители вида. Кроме того, у них, похоже, более глубокая связь со своими магическими способностями. Самки с детенышами или яйцами особенно опасны, и их следует избегать любой ценой.

Насколько мы можем судить по книгам, спасенным после Великой войны в Виталисе, драконы бродили по земле тысячелетиями. Но первый случай, когда человек установил связь с драконом, произошел столетия назад.

Самый первый наездник дракона.

Ходят слухи, что в жилах первого наездника текла магия, и именно поэтому дракон принял его. Драконы особенно чувствительны к магии, и связь с человеком, несомненно, была огромным риском. Узы между драконом и человеком превосходят любые другие чувства. Связь, превосходящая саму любовь. Она зиждется на жертвенности, справедливости и самой сути того, что делает этот мир добрым.

Но за такую связь приходится платить свою цену.

Однажды связанные, партнеры не могут быть разлучены. Они становятся неразрывно единым целым. Если умрет один — умрет и другой.

Поколения до нас шепотом передавали, что только элита и те, в чьих жилах течет их кровь, могут устанавливать связь с драконами. После смерти королевы Элары и её дракона трон занял её брат, король Аарик. По приказу нового короля все наездники драконов были схвачены и казнены. Узы между людьми и драконами были разорваны.

Что и привело к войне между человеком и драконом».

Я отрываю взгляд от книги и смотрю на Дэйшу, которая резвится в высокой траве неподалеку. Мимо неё пролетает голубая бабочка, делает круг и садится ей на кончик носа. Глаза Дэйши расширяются, она бросает на меня взгляд, настороженно замерев.

Я ободряюще улыбаюсь ей. Она снова смотрит на бабочку, чьи крылья подрагивают на ветру. В мгновение ока бабочка взлетает и порхает над поляной. Дэйша бросается в погоню; её неокрепшие крылышки раскрываются, мешая держать равновесие. Она кувыркается через голову, но тут же вскакивает и, пошатываясь, продолжает охоту.

Не могу представить, что Дэйша вырастет в то жуткое, свирепое чудовище, каким я привыкла считать её сородичей.

Мысли возвращаются к тому утру в Пэдмуре и мужчине, бегущему по улице. Огонь. Если драконы не опасны, зачем королю объявлять их вне закона? Тем более что его собственная сестра была наездницей.

Я откладываю дневник и тру ладони друг о друга, дыша на них, чтобы унять резкое покалывание от холода. — Стой здесь, — говорю я Дэйше, разворачиваясь, чтобы набрать веток. Она прыгает следом — ну конечно, так она и осталась.

Дэйша принюхивается, пока я собираю хворост в темнеющем лесу. Треск за спиной заставляет меня обернуться. Дэйша ковыляет ко мне, пошатываясь на каждом шагу — в зубах она тащит ветку вдвое длиннее себя. Она роняет её у моих ног. — Отличная находка, спасибо, — усмехаюсь я. Укладываю её добычу поверх охапки в своих руках, и мы возвращаемся в наш импровизированный лагерь.

Коул показал мне, как разводить огонь, давным-давно, когда растапливал наш камин одной холодной зимой. После этого я не упускала случая попросить его о помощи почти каждым зимним вечером. Признаться, это был лишь повод его увидеть.

Впервые мы соприкоснулись, когда я пыталась повторить его движения, высекая искру. Получалось у меня из рук вон плохо. Он взял мои ладони в свои и деликатно показал, как нужно действовать. При первом касании он вздрогнул. От того, какими холодными были мои руки. Он поднес их к своим губам и согрел дыханием. Мои руки потеплели — почти так же сильно, как и щеки. Осознав, насколько это интимный жест, он извинился и быстро переключился на объяснения: мол, если пальцы слишком замерзли, трудно правильно держать камень. Тогда я убедила себя, что в этом есть смысл.

Он просто не мог мной интересоваться.

При этом воспоминании моё сердце летит кувырком вниз по лестнице. И каждая ступенька болезненнее предыдущей. Я скучаю по нему. Скучаю по янтарному блеску его глаз, который напоминает об уютном огне в морозную ночь. Его улыбка — словно солнце, выглянувшее после грозы. Его пульс звучит в такт моему. Я всегда жаждала каждой частицы его существа, стоял ли он передо мной или прятался в закоулках моей памяти. Но теперь мне доступно только второе. Мне страшно, что пройдет время, и я забуду оттенок его рыжих волос. Или узор веснушек на щеках. Вдруг я неверно вспомню, каково это — чувствовать его рядом, когда были только он и я. И вот я здесь, без него. Живу в реальности, о которой мы обещали — её никогда не будет.

Я начинаю дышать на руки, согревая их, прежде чем взяться за камни. Но единственное, что вспыхивает с каждым безуспешным ударом — это моё раздражение. Дэйша наблюдает за мной, склонив голову набок; при каждом скрежете её голова смешно переваливается, с одной стороны, на другую.

Маленькая искра вспыхивает и падает на кучу веток. Надежда вспыхивает вместе с ней, но тут же гаснет — уголек затухает. Дэйша подается вперед и толкает ветки носом, одна из них падает на землю. — Эй, перестань! — я пытаюсь оттащить её.

Она с чириканьем отпихивает мои руки, поворачивается к хворосту и открывает пасть. В её горле разгорается мягкое сияние, которое вырывается наружу маленькой вспышкой. Огненный шар размером не больше ладони проносится мимо веток. Соседний куст вспыхивает, и я в панике выливаю на него остатки воды из фляги. Когда мне наконец удается затушить пламя, накрыв его плащом, я оглядываюсь на Дэйшу. Она сидит у нашей кучки хвороста. Который теперь весело пылает.

— У тебя получилось, — выдыхаю я с облегчением. Даже если она чуть не спалила весь лес. Я отгоняю шепот мысли о том, что это она могла поджечь мой дом. Что из-за неё погибла мама.

Дэйша сворачивается клубком у меня на коленях, а я протягиваю руки к огню.

Мне стоит уничтожить дневник. Отец специально велел его сжечь. Но тоска по нему заставляет меня медлить. Дневник — это всё, что я когда-либо о нем узнаю. Последнее, что осталось от моего наследия. Будет ли это действительно важно — оставлю я его или нет, — если у меня на руках целый дракончик? Возможно, я сожгу его, когда дочитаю. Зачем иначе матери было передавать его мне?

Громкий щелчок прогорающего дерева разрывает тишину. Сердце подпрыгивает в груди. Я пытаюсь выровнять дыхание, борясь с воспоминаниями о бушующем пожаре в нашем доме всего несколько дней назад. Закрываю глаза, отгораживаясь от подступающей тревоги, и наслаждаюсь теплом огня, ласкающим кожу. Тело расслабляется, я выдыхаю.

Мы доживем до следующей ночи.

***

Яростное пламя врывается в мои сны: красные языки огня становятся синими, а затем белыми. Голос матери преследует меня, отдаваясь эхом, будто я застряла в бесконечной пещере.

Найди Коула. Тебе здесь небезопасно. Никому не доверяй. Кит!

Крик прорезает череду повторяющихся предупреждений, но я не могу понять, её это крик или мой.

Глаза распахиваются, я резко подаюсь вперед. От этого внезапного движения Дэйша вылетает из изгиба моей груди и с писком шлепается на землю. Пот склеил волосы на лице, я с трудом пытаюсь перевести дух. Липкий страх перед дурным предзнаменованием окутывает меня туманом.

Заземлись… пять вещей… пять вещей.

Я сканирую темноту в поисках пяти предметов, когда Дэйша рядом встряхивается, как собака; крылья хлопают по бокам, пока она ежится. Это движение на миг отвлекает меня от паники. Она трется щекой о мой рукав, подсовывает мордочку мне под локоть, чтобы поднять мою руку, и втискивается между рукой и боком. Её огромные глаза смотрят на меня, голова склонена набок. Я чешу её под подбородком. От этого прикосновения она заходится тихим мурлыканьем и прикрывает глаза.

Я смотрю на кучу сажи, где еще недавно был костер, но от пламени не осталось и следа. Часть меня ждет, что оно оживет, стоит мне отвернуться. Что языки огня подползут и поглотят меня. Я снова ложусь и наблюдаю за грудой пепла, пока глаза не начинают закрываться сами собой.

***

Прошли дни пути вдоль реки. Кажется. Я начинаю терять счет времени.

При каждой возможности я прочитываю еще страницу из отцовского дневника. А когда не читаю — строю теории о том, как он выглядел. Мои голубые глаза и серебристо-светлые волосы — от матери. Раз у брата были каштановые волосы, я могу лишь предполагать, что у отца был тот же оттенок. Я провожу кончиками пальцев по своим линиям лица, пока читаю, цепляясь за каждое написанное им слово.

«Старейшины решили, что моё время как исследователя в королевстве подошло к концу.

За эти годы мы отправили королю Аарику несколько запросов, чтобы обсудить мир между нашими землями. Вся наша корреспонденция осталась без ответа. Но в прошлом месяце король наконец подал знак.

Прислал отрубленную голову одного из наших гонцов.

Вскоре после этого королевская гвардия напала на наш южный пост у границы. Наш аванпост одержал победу, и нам удалось захватить в плен одного гвардейца.

Этим утром наставник отправил меня на аванпост. Только после встречи со старейшинами я был проинформирован о недавних атаках. Они объяснили, почему мне необходимо прекратить исследования драконов. Я нужен для новой миссии.

Я должен вернуться в королевство под видом королевского гвардейца. Провести исследование еще более важное, чем изучение драконов. Это исследование должно обеспечить выживание Земель драконов.

Нашего мира.

Выяснить, почему наши просьбы о мире игнорируются.

Мы собрали всю важную информацию, какую смогли вытянуть из гвардейца. Достаточно, чтобы я мог попрактиковаться и влиться в их ряды незаметно. На следующей неделе я отправляюсь на задание.

Мне было дано лишь одно строгое указание. Оно может означать жизнь или смерть.

Любой ценой избегать прямых контактов с самим королем.

Он нестабилен. Он непредсказуем. Ему нельзя доверять.

И если этого недостаточно, чтобы напугать меня: он убил собственную сестру, чтобы воцариться на троне».

Я закрываю дневник. Мой отец был шпионом?

Мысли крутятся, когда я пытаюсь понять, как он мог встретить мою мать. Всё, что я знала с детства — это что мама была потрясающей лучницей. Настолько, что её призвали в армию в юном возрасте и направили на северные аванпосты. Лучники получали хорошее жалование, ведь они были нашей лучшей защитой от драконов. Один точный выстрел в нужное место мог обрушить летящего ящера на землю.

Мой отец — мятежник. Моя мать — верная подданная короля и королевства.

Почему мама никогда не рассказывала мне, как он погиб?

Глава 7. ХОРНВУД

У меня закончилась еда. Мне следовало бы привыкнуть к чувству голода, но он буквально скребет меня изнутри, окончательно путая мысли, которых и так осталось немного после долгих дней пути.

Боги, должно быть, улыбаются мне, потому что на горизонте показываются слабые очертания города. Спустя несколько часов я замираю на окраине. Судя по потрепанным, изношенным крышам и положению города относительно хребта Драконья Спина — это Хорнвуд. Я наблюдаю, как горожане снуют туда-сюда по улицам; ладони потеют при мысли о том, что придется рискнуть и зайти внутрь.

Если меня поймают — и мне, и Дэйше конец. Но если я не пойду, я просто умру от голода. Снова смерть.

Я сглатываю комок, подступивший к горлу, и бросаю взгляд на Дэйшу, примостившуюся у меня на плече. Её огромные белые глаза встречаются с моими. Она низко склоняет голову, и я накидываю капюшон плаща. Дэйша затихает, когда я прячу её за каскадом своих волос. Будто она каким-то образом понимает, что стоит на кону.

Я надеюсь, что волос хватит, чтобы скрыть её. Молюсь, чтобы ей хватило ума не возиться и не чирикать, пока мы будем идти сквозь толпу.

Пытаюсь унять дрожь в руках, когда мы приближаемся к тесно прижатым друг к другу зданиям. Дороги усеяны огромными выбоинами, залитыми мутной водой. Горожане проносятся мимо, оставляя грязные следы на булыжной мостовой. Каждый долгий взгляд прохожих заставляет моё сердце частить. Я пробираюсь быстро, низко опустив голову.

Слежу за каждым своим шагом, стараясь избегать выбитых камней, ям или воды, на которой можно поскользнуться. Любая заминка может потревожить Дэйшу, и тогда мы оба обречены.

Нахожу торговца с корзинами хлеба; очередь к нему тянется вдоль оживленной улицы. Колеблюсь — стоит ли оно того? Чем дольше я жду, тем выше шанс попасться. Передо мной стоит мать с маленькой дочерью. Девочка прыгает на месте, сжимая в руках куклу.

В глубине города раздаются крики, и толпа расступается перед мужчиной, который несется во весь опор, прижимая к груди несколько бутылок. Следом за ним появляется другой человек, он кричит и указывает пальцем: — Держите его! Он украл мой виски!

Люди шарахаются в стороны, пока вор мчится по мостовой. Я отскакиваю назад. Мать передо мной хватает дочь, выдергивая её буквально из-под ног вора. От резкого движения кукла выскальзывает из рук девочки и падает на землю неподалеку.

Дэйша рычит, когда вор проносится мимо нас, и глаза матери встречаются с моими. Я нервно улыбаюсь и подбираю куклу, когда вор исчезает из виду. — Должно быть, в животе заурчало… — бормочу я, возвращая куклу девочке.

Мать беззвучно шепчет «спасибо», и они возвращаются в очередь. Когда подходит мой черед, я выуживаю монету и кладу её на прилавок. Пекарь хмурится и качает головой. Дома на эти деньги можно было купить хотя бы одну буханку. Я пододвигаю ему вторую монету — реакция та же.

— В городе есть другие пекари, у которых я могла бы что-то купить? Пусть даже черствый хлеб… я в пути, и больше этого позволить себе не могу.

Его взгляд смягчается. — К сожалению, наши налоги выросли почти втрое — король собирает деньги на ремонт города. Здесь всё дорого. Если пойдете на юг к Гровдену, может, повезет больше. Отсюда четыре дня пути.

— А как насчет Блэкфелла? — спрашиваю я.

— Это еще четыре или пять дней на восток.

Сердце падает. Не уверена, что мы протянем еще четыре дня, особенно с нашей скоростью. Я благодарно киваю и возвращаюсь на дорогу; надежда тает с каждым шагом, уводящим меня из города.

Кто-то хлопает меня по плечу — как раз там, где сидит Дэйша. Я оборачиваюсь, отчасти чтобы избежать дальнейших прикосновений, которые могут выдать дракончика, а отчасти — чтобы увидеть, кто это.

Маленькая девочка с куклой протягивает мне половину буханки хлеба, а затем убегает обратно к своей бдительной матери. Женщина улыбается мне и склоняет голову. Обе они исчезают в толпе.

Я сглатываю — в горле першит от такого проявления доброты.

***

Я отламываю кусок хлеба, прислонившись спиной к валуну, и предлагаю кусочек Дэйше. Она морщит нос от запаха. Пожав плечами, я отправляю хлеб в рот, наблюдая из лесного укрытия за далеким силуэтом Хорнвуда.

Четыре или пять дней до Блэкфелла. Если поднажать, может, доберусь быстрее. Может, за три, если выйду сегодня вечером.

Дэйша, должно быть, куда-то улизнула. Потому что через мгновение она несется ко мне с горящими глазами и дохлой мышью в зубах. Она роняет добычу мне на колени; я вскрикиваю и отодвигаюсь, а обмякшее тельце падает на землю.

Она ждет. Смотрит на меня выжидающе, склонив голову. Переводит взгляд с меня на мышь и обратно. Я качаю головой, подавляя смешок — я поняла, что она предлагает. — Нет… спасибо. Я, э-э… ешь сама.

Она заглатывает мышь, пару раз быстро чавкнув, а затем проглатывает её целиком и забирается ко мне на колени. Я рассеянно провожу кончиками пальцев между рожками на её голове и вниз, к лопаткам. За то время, что мы вместе, она уже вымахала почти с котенка.

Я вывожу круги на её спине, убаюкивая, и открываю дневник отца.

«Первые несколько недель в замке прошли спокойно. Меня перевели из библиотеки в отдел поставок, так как предыдущий гвардеец сломал лодыжку. Я был благодарен за медленный темп первых недель — это дало мне время успокоить нервы. Втянуться в рутину. Я понял: единственный способ писать втайне — это отлучаться в уборную. В любой другой момент вокруг либо следящие глаза, либо затихающие шаги в коридорах.

Во время моей первой смены на поставках прибыла партия ящиков с крупной надписью «ХРУПКОЕ». Когда я заносил их в замок, при каждом шаге внутри что-то хлюпало.

Старший направил меня в новый коридор и вниз по винтовой лестнице. На полпути температура упала, а влажность, наоборот, поднялась.

Замок стоит на вершине горы, он встроен прямо в отвесную скалу. Судя по тому, сколько ступенек пришлось преодолеть, я оказался в подвале — если у них вообще есть такое понятие.

На стенах ни окон, ни дверей. Единственным светом, прогоняющим тени, был факел в руках старшего. Мы шли в темноте и тишине, пока он не остановился.

Волосы на затылке встали дыбом; в воздухе повисло густое, электрическое напряжение. Что-то, что я не мог до конца осознать. Он открыл массивную дверь и велел мне составить ящики внутри темной комнаты. Полки вдоль стен были заставлены пустыми бутылками и флаконами.

До меня дошло. Не сразу. Вино. Они хранили привозное вино и пиво. Всё сходилось — король любил устраивать пышные балы и приемы. По крайней мере, мне так говорили. Но пиршество такого масштаба могло означать только одно крупное событие… например, победу.

Например, если ты выиграл войну».

Сегодня я спросил другого гвардейца, только ли короля мы здесь охраняем. Или кто-то приставлен к королевской семье. Он шикнул на меня, испуганно озираясь по сторонам, чтобы убедиться, что никто не подслушивает.

Он схватил меня за локоть, впиваясь пальцами в кожу, и притянул к себе. — Никогда не говори о них при короле.

Гвардеец признался, что у короля много бастардов, а после первой жены он больше не женился. Судя по всему, голоса понижали, чтобы не выставлять напоказ позор внебрачных детей монарха. О первой жене короля никто ничего не знал: ни кто она такая, ни что с ней стало.

Еще во время ученичества в Землях драконов я узнал, что король живет на свете очень долго. Он правил почти сто пятьдесят лет. Продолжительность жизни короля была неслыханной для всего мира, а подданных в королевстве кормили сказками, будто он назначен богами. Но немногие из нас знали правду.

Я щурюсь, пытаясь читать в угасающем дневном свете, пока наконец не сдаюсь и не закрываю дневник. Подавляя зевок, я собираю вещи, сажаю Дэйшу на плечи и иду на восток. Когда я во второй раз приближаюсь к Хорнвуду, огни в домах гаснут — люди ложатся спать. Я держусь окраины, медленно пробираясь между деревьями и наблюдая за периметром города.

Когда я обхожу северную сторону, тишину ночи нарушает шорох. Я всматриваюсь в тусклый, залитый звездным светом лес и различаю группу мужчин, собравшихся у границы города.

Я приседаю за кустом. Дэйша шевелится у меня на шее от этого резкого движения. Я выставляю палец, призывая её к тишине, и напрягаю слух.

С такого расстояния я должна слышать хотя бы невнятный говор. Осторожно выглядываю из-за куста. Мужчины молча скользят в тенях, обмениваясь загадочными жестами и кивками.

Они говорят друг с другом на… языке жестов?

Их факелы отбрасывают зловещие тени на темную кожу доспехов. Они разбиваются на группы поменьше и расходятся к ближайшим домам. С помощью веревок они завязывают двойные узлы на дверных ручках, закрепляя другой конец на повозке, доверху груженной валунами в центре дороги.

Ужас сковывает меня, когда несколько человек обходят дома по периметру с факелами в руках. Закончив, они забрасывают факелы на крыши и исчезают в ночи.

Мятежники. Они заперли их внутри!

Я лихорадочно соображаю, взвешивая варианты. Когда последние из нападавших скрываются в темноте, появляется шанс. Я должна помочь. В небо змеится дым, тишину прорезают далекие крики. Я бегу к ближайшему дому, сумка бьет по бедру, когти Дэйши впиваются в плечи. Замираю у входной двери. Меня мгновенно отбрасывает в ту ночь, в мой дом. К тому чувству беспомощности.

Я пробиваюсь сквозь захлестнувшие эмоции.

Пытаюсь перерезать веревку кинжалом, быстро и с силой нажимая лезвием на толстый канат. Но он не поддается.

Черт! Не получается!

Пот заливает руки, шею, всё тело. Клинок скользит в ладонях, мне не хватает сил перерубить шнур.

Дверь содрогается и затихает. Снова содрогается — и снова тишина. Замечаю маленькое окошко справа сверху от двери и приподнимаюсь на цыпочках, чтобы заглянуть внутрь.

Мои глаза расширяются, когда я вижу её: ту самую девочку с рынка. Та же кукла зажата в её кулачке. Мать прижимает её к себе и что-то говорит мужчине. Тот лихорадочно дергает и толкает дверь, будто проверяя замок. Я бью кулаком в окно, горячее стекло едва не сдирает кожу на костяшках. Все трое резко оборачиваются ко мне.

— Дверь привязана! — кричу я, перекрывая рев пламени.

Они смотрят на меня, пытаясь понять, что я говорю. Я озираюсь в поисках чего-нибудь, чем можно разбить стекло, но нахожу лишь мелкие камешки размером с монету.

Дверь снова содрогается: отец семейства таранит её плечом.

— Не выйдет! Нужно вытащить вас через окно! — Я настойчиво указываю на раму.

Они переглядываются. Отец исчезает в густом дыму другой комнаты и возвращается со стулом. Я отскакиваю в сторону, и он разбивает окно. Со второй попытки стекло разлетается вдребезги. Жар от пожара нарастает; я стираю пот, стекающий со лба в глаза.

Я протягиваю руки в окно. — Сюда! Лезьте наружу, я помогу!

Первой они поднимают дочь. Она тянет ручки, в одной зажата кукла. Когда она оказывается совсем близко, отец, зашедшийся в кашле, выпускает её. Я бросаюсь вперед; битое стекло раздирает мне руки, пока я пытаюсь ухватиться хоть за что-то. Пальцы смыкаются на мягкой ткани куклы, но девочка выскальзывает. Она падает на землю с таким глухим звуком, что у меня внутри всё переворачивается.

Я запихиваю куклу в сумку, чтобы освободить руки. — Еще раз! Скорее!

Но движения матери и дочери стали вялыми, а отец неподвижно лежит на полу. Густой туман дыма заполняет комнату, выедая глаза.

— Эй! Ты что творишь? — Слева на меня несется человек с мечом, на миг отвлекая моё внимание.

Когда я снова заглядываю в окно, все трое уже на полу. Неподвижны.

Не знаю, без сознания они от дыма или… или хуже. Я не могу сейчас думать о худшем.

— Проснитесь, ну же, проснитесь! — Горло дерет от собственного крика. Но они не шевелятся. Черный дым заполняет комнату, скрывая их из виду.

Силуэт мужчины в моем поле зрения становится всё больше. Я отвожу взгляд от окна и пячусь, пока расстояние, между нами, стремительно сокращается. В нерешительности я разворачиваюсь и бегу к деревьям. В одном ухе шипит Дэйша, в другом — колотит сердце. Приступ кашля сбивает дыхание, я замедляюсь. Топот преследователя уже совсем близко. Рука хватает меня за капюшон, я кручусь, пытаясь увернуться.

— Дэйша! — кричу я.

Разворачиваюсь к нему лицом; он едва не задевает место, где сидит дракончик. Прежде чем я успеваю что-то сделать, Дэйша срывается с моих плеч и бросается на него. Он вскрикивает от неожиданности, роняет меч, и его хватка ослабевает.

Мужчина падает навзничь, тяжело рухнув на землю. Дэйша вцепилась ему в нос, яростно извиваясь всем телом.

Схватив с земли его меч, я бросаюсь в атаку, пока он пытается прийти в себя и хватает Дэйшу обеими руками. Он отрывает её от своего лица, перекатывается и прижимает к земле. Она бьется, издавая придушенный крик, когда его пальцы смыкаются на её тонкой шее.

Я не раздумываю ни секунды.

Вонзаю меч ему прямо в середину спины. Лезвие входит в плоть с чавкающим звуком, который я предпочла бы никогда не слышать.

Он замирает. Хриплый выдох со свистом вырывается из его легких.

Я выдергиваю меч и отпихиваю его от Дэйши. Он безвольно валится на бок и затихает, тупо глядя в ночное небо.

Кровь шумит в ушах, руки дрожат, когда я отбрасываю меч в сторону. Перед глазами всё плывет. Я падаю на колени и подхватываю Дэйшу.

— Ты как? — шепчу я, едва дыша.

Когда она открывает свои ярко-белые глаза, меня накрывает волна облегчения. Я прижимаю её к груди, баюкая слабое тельце.

Она спасла меня.

Где-то глубоко в её груди рокочет глухое, надтреснутое мурлыканье. Я лезу в сумку за флягой с водой, и рука натыкается на незнакомую ткань. Нахмурившись, я достаю предмет. Звездный свет освещает его, и из моей груди вырывается сдавленный всхлип.

Кукла той маленькой девочки.

Глава 8. ЭТО ТВОЙ ПЕРВЫЙ РАЗ?

Я снова перевожу взгляд на Хорнвуд, и сердце иссушает горечь. Черный дым окутывает ночное небо. Вдалеке дом той семьи рушится вслед за остальными городскими постройками. Одно за другим здания превращаются в груды пепла.

Я не смогла их спасти.

Я тону в пучине ярости и отчаяния. Не получается «заземлиться», не когда всё вокруг — сплошной огонь.

Я хватаю меч мятежника и замираю у кромки пожара. Лед разливается в груди, точно болезнь, готовая сожрать меня целиком.

Я их, проклятье, уничтожу.

Тело сотрясает дрожь гнева. Я отворачиваюсь от пламени, выжигая все мысли. Нельзя давать себе думать. Если я впущу это в себя — если позволю себе чувствовать, — мука поглотит меня.

Я иду, переставляя ноги одну за другой, пока не теряю счет времени. Падаю без сил у реки. Я лежу на холодной твердой земле, в черепе эхом отдаются крики, и я сбегаю в воспоминания о Коуле, чтобы просто не сойти с ума.

***

Три лета назад.

Солнце начинает медленно подниматься над кронами деревьев. Мой взгляд скользит к отцовскому кресту; интересно, одобрил бы он Коула? Река за могилами отца и брата бурлит от талых снегов, стекающих с хребта Драконья Спина. Над лесом зависло густое марево, и я оттягиваю воротник рубашки, прилипшей к коже. Обмахиваюсь ладонью, не понимая, то ли на улице правда так жарко, то ли это нервы берут надо мной верх.

Знакомый звук приближающихся шагов заставляет меня обернуться. Пятна солнечного света вспыхивают на ярко-рыжих, точно пламя, волосах Коула. Его широкие плечи покачиваются с тихой уверенностью. Я не могу не восхищаться тем, как одежда облегает его тело, подчеркивая скрытую мощь и силу. Перевожу взгляд на что-то другое, пока он не заметил, что я пялюсь.

Две птицы пролетают, между нами, кувыркаясь в воздухе в своем танце, и исчезают в листве. Когда Коул подходит ближе, я склоняю голову набок, гадая, что он держит в руках.

Он сияет улыбкой, протягивая мне лук. — Сюрприз.

Я замираю в полном шоке, осознавая увиденное. Тетива, когда-то разорванная пополам, теперь цела. Само дерево блестит от свежей полировки, на нем нет и следа тех выбоин, что раньше его уродовали.

Это мамин лук.

Благодарность переполняет меня, голос звучит натянуто из-за комка, сжавшего горло. — Я… я не знаю, что сказать. Как ты…

— Не забивай голову тем, как. — Его улыбка согревает взгляд.

Починка, должно быть, стоила немало. Чувство вины всплывает на поверхность, и я уже открываю рот, чтобы отказаться от такого щедрого подарка, но он меня перебивает: — Мы можем начать тренировку прямо сегодня.

— Сегодня?

— Сегодня, — подтверждает он.

Я смотрю на лук в своих руках, и внезапно все мои амбиции кажутся сомнительными. Я всегда хотела быть лучницей, как мама. Если бы я стала хотя бы вполовину такой же искусной, как она, я смогла бы обеспечить нам лучшую жизнь. Но сломанный лук — испорченный еще до моего рождения — всегда был преградой. Теперь этой преграды нет… а что, если я недостаточно хороша?

— Тебе… не нравится? — мягко спрашивает Коул, заметив мою нерешительность.

— Нет-нет. Дело не в этом. Просто… — мой голос переходит в шепот. — Я не знаю, с чего начать.

— Это твой первый раз?

Я киваю, и он протягивает ладони, без слов прося отдать лук. Он показывает мне, терпеливо объясняя каждый шаг, прежде чем вернуть оружие, чтобы я повторила.

Я сжимаю рукоять лука, молясь, чтобы вспотевшие пальцы не дрогнули. Когда я натягиваю тетиву и прищуриваюсь, целясь в точку на другом берегу, лук ходит ходуном в моих дрожащих руках.

Коул пристраивается сзади и мягким касанием поправляет мой локоть. Его руки окружают меня, его лицо опасно близко к моему, тело касается моего. Накрыв своей ладонью мою, он направляет лук выше. Румянец заливает мои щеки. Он откашливается и отступает. Я стараюсь не показывать, как поникли мои плечи от его внезапного ухода.

— Выглядит отлично! Теперь тебе нужна стрела. Так, давай-ка целься в… — Коул указывает на пень на другом берегу и подает мне стрелу. — Вон в тот ствол.

Надежда вскипает во мне при виде размера мишени, которую он выбрал. Может, я смогу впечатлить и его, и саму себя. Игнорируя бешеное сердце и дрожь в руках, я прилаживаю стрелу и натягиваю тетиву. Замедлив дыхание, я фокусируюсь на стволе и на выдохе отпускаю тетиву.

Первый выстрел идет мимо и вонзается в землю в нескольких ярдах перед пнем. Подбадриваемая Коулом, я выпускаю еще три стрелы. Первые две улетают в лес за мишенью, но третья падает в реку между двумя камнями.

Коул хлопает меня по плечу: — Эй, для первого раза отлично! Большинство даже через реку перекинуть не смогли бы.

Не знаю, пытается ли он быть любезным или правда впечатлен. Сняв сапоги, он закатывает штанины, обнажая рельефные икры и крепкие бедра. Я откашливаюсь, отводя взгляд, и закатываю свои штаны.

По моему упрямому настоянию мы переходим реку, чтобы забрать стрелы. Я отгоняю мысли о том, что меня может унести течением, благодарная Коулу за его крепкую руку, которая держит мою, пока он ведет нас через поток. Затея закатывать штаны оказалась бесполезной — вода доходит мне до бедер.

Нога соскальзывает с подводного камня, и я валюсь назад. Коул ловит меня, прижимая к себе прежде, чем я успеваю полностью уйти под воду.

Его широко раскрытые глаза встречаются с моими. — Ты в порядке?

Я киваю, подавляя страх при воспоминании о судьбе брата в этой самой реке. — Я держу тебя, — шепчет Коул, обращаясь и ко мне, и к моим страхам.

Мы добираемся до другого берега. Коул собирает стрелы в лесу, а я достаю ту, что застряла между камнями. Дергаю несколько раз, но она не поддается.

— Застряла или сломалась? — Коул опускается рядом на корточки.

Я дергаю стрелу еще раз, и она наконец освобождается. От этого рывка меня заносит в сторону, я врезаюсь в Коула, и мы оба валимся на берег. Мой локоть втыкается ему прямо в пресс, и у него со свистом вырывается воздух. Стрела выскальзывает из моих рук, отлетая в сторону, а моё лицо приземляется на его мускулистую грудь. Я поднимаю голову, встречаясь с ним взглядом; кожа горит от смущения.

— Ты в порядке? — произносим мы одновременно и синхронно неловко смеемся.

Я близко. Слишком близко. Густые ресницы обрамляют его светящиеся янтарные глаза, темное кольцо опоясывает радужку. Пульс на его горле трепещет. Коричневые веснушки на щеках напоминают россыпь звезд в ночном небе, и мой взгляд замирает на мягком изгибе его губ. Прежде чем я окончательно поддамся искушению, я отворачиваюсь. Но я зажата. Его руки обхватили меня, удерживая в плену целую долгую секунду, прежде чем он вспоминает, что пора меня отпустить. Легкий румянец проступает на его щеках, когда я поднимаюсь на ноги.

Я вытираю вспотевшие ладони о штаны и протягиваю руку, чтобы помочь ему встать. Он берет мою ладонь, поднимается, затем подбирает стрелу, которую я бросила на землю. Наши взгляды снова встречаются, он замирает в шаге от меня. Мы так близко: если я прижмусь к нему, то окажусь точнехонько под его волевым подбородком и идеально впишусь в его крепкие объятия. Я уже не в первый раз жажду там оказаться.

Он протягивает мне стрелу; я забираю её, не разрывая зрительного контакта, и швыряю за спину. Прежде чем я успеваю себя остановить, я впиваюсь в его губы. Я не рассчитываю свои силы, и он пятится, пока мы снова не оказываемся на земле. Но на этот раз мы не оставляем, между нами, ни дюйма свободного пространства. Он целует меня — мягко и неспешно, обнимая и притягивая к себе. Моё сердце замирает от его нежного прикосновения. Он тоже этого хочет — это не плод моего воображения.

Положив ладонь мне на шею, он баюкает мою голову. Мы растворяемся друг в друге, пока я наконец не отстраняюсь.

— Что это было? — шепчет он, переводя взгляд с моих глаз на губы.

— Это твой первый раз? — вторую я его недавнему вопросу.

Он смеется. — Я давно этого хотел. Но не думал, что ты чувствуешь то же самое.

— Я тоже не думала, что ты чувствуешь то же самое, — бормочу я.

Он накручивает локон моих волос на палец и заправляет его мне за ухо. Тем же движением он ведет пальцем за моим ухом, спускается по челюсти к подбородку, вовлекая меня в новый поцелуй.

Я хочу, чтобы это длилось вечно.

Глава 9. СТАВЛЮ НА ЗДОРОВЯКА

Настоящее время.

Я вырыла неглубокую могилу мечом мятежника и похоронила куклу маленькой девочки у реки. Дэйша помогла мне найти две ветки, и я отрезала ремешок от отцовского дневника, чтобы связать их в крест. Должно быть, я заблудилась, потому что река находится к северо-западу от Хорнвуда, а значит, я повернула назад. Мне следовало бы расстроиться сильнее, но темное облако оцепенения притупляет любой намек на эмоции.

Я провожу пальцами по рукояти меча, задевая выгравированные на ней завитки. Я убью их всех до единого. Мысль шепотом отзывается в темных закоулках моего разума, пугая своей жестокостью. Это единственное, что заставляет меня хоть что-то чувствовать — не считая облегчения от того, что Дэйша не получила серьезных травм.

Мои мысли возвращаются к отцу. Если бы он был жив, принял бы он то же решение? Смог бы он загнать в ловушку и вырезать сотни невинных людей? Вопросы и страх узнать больше, чем я готова вынести, удерживают меня от того, чтобы снова открыть дневник.

Дни тянутся, и моя дезориентация растет. Я не знаю, сколько времени прошло и какой сегодня день. Стараюсь не спать по ночам. Если честно, я боюсь, что в тенях затаились другие ужасы, ожидающие, когда я оступлюсь, чтобы нанести удар.

Небо перетекает из иссиня-черного в рассветное. Веки тяжелеют, я заваливаюсь вперед, едва успевая упереться руками в землю. Впиваюсь пальцами в траву, изо всех сил заставляя себя не закрывать глаза. Руки дрожат от чистого изнеможения, пока я тупо смотрю в землю.

Дэйша сползает с моих плеч и заглядывает мне в лицо, уставившись своими немигающими белыми глазами. — Я в порядке, — хриплю я. Боги… неужели это мой голос?

Она щебечет, касаясь своим чешуйчатым прохладным носом моего носа. Я киваю и валюсь на спину. — Наверное, я могу отдохнуть… совсем чуть-чуть. Мышцы подергиваются от внезапного бездействия. Я сжимаю ладонь на эфесе меча и поворачиваю голову, чтобы позвать Дэйшу прилечь рядом. Но там, где она сидела мгновение назад, пусто.

— Дэйша? — я приподнимаюсь на локтях, осматривая лес. Взгляд мечется от дерева к дереву, от куста к кусту. Но её нигде нет. Я задерживаю дыхание, ожидая малейшего движения. — Дэйша!

Должно быть, я совсем, проклятье, лишилась ума — на том самом месте, где она сидела, и которое было пустым миллисекунду назад, она сидит снова. Склоняет свою маленькую голову набок, будто в недоумении.

Я протираю глаз основанием ладони и вижу, как её фигура просто меркнет, растворяясь в воздухе. Что за чертовщина, у меня галлюцинации? Бросаюсь вперед, ощупывая место, где она только что сидела. Кончики пальцев натыкаются на что-то чешуйчатое. Дважды хлопаю по невидимой массе двумя пальцами, и тело Дэйши снова вспыхивает перед глазами.

— Ты только что… ты сама это сделала? Она вытягивает шею и раздувает ноздри. Затем, зажмурившись, исчезает снова. Секунду спустя — появляется.

Я хватаюсь за отцовский дневник, листая страницы с его исследованиями драконов. Пробегаю глазами записи, но там нет ни слова об исчезающих драконах. Черная мордочка Дэйши ложится на корешок между страниц, её большие глаза смотрят на меня снизу вверх. — Кто же ты такая? — спрашиваю я.

***

Темные тучи забивают небо над верхушками деревьев. Рокочет глубокий гром. Вдалеке, в просветах между стволами, сквозь унылый синий туман пробивается оранжевый свет. Моя надежда вспыхивает вновь. Это должен быть Блэкфелл. Обязан быть.

Капля дождя шлепается на землю. Дэйша вздрагивает, прижимаясь ко мне. Другая падает ей прямо на голову, и она шипит. Её глаза сканируют всё вокруг, ожидая новой атаки. Когда капель становится больше, она начинает на них охотиться, пытаясь поймать зубами. Это вырывает у меня смешок.

К тому времени, как мы приближаемся к городу, дождь переходит в изморось. Я смотрю на Дэйшу у себя на плече, накидываю капюшон и дважды хлопаю пальцами по её чешуйчатому боку. Она исчезает, словно её унесло ветром. Мы выяснили, что она может исчезать лишь на короткие промежутки времени. И даже это дается ей с колоссальным трудом. Но я надеюсь, что мы сможем использовать это как преимущество.

Черные крыши подтверждают — это Блэкфелл. Я следую за толпой по залитым лужами улицам в здание, полное смеха и шумных разговоров. Люстры под потолком и факелы на стенах освещают огромный зал. Люди стекаются к центру, откуда доносится лязг металла. В просветах между спинами зрителей видны двое мужчин: они кружат и наносят удары.

Я пробираюсь сквозь толпу к бару, надеясь разузнать хоть что-то о Коуле. Пьяные люди всегда охотно болтают.

— Ставлю на здоровяка. Он второй в королевстве после Дэриана Рэйвенторна, — говорит какой-то мужчина своему приятелю, пока я пытаюсь обойти их. Приятель фыркает: — Дэриан не так хорош, как все малюют.

— Ты так говоришь, потому что никогда не видел его в деле. Его тренировал сам Джаррок, — возражает первый. — Хочешь на деньги поспорить? Его обставили в борьбе за место капитана отряда. Не может он быть настолько крут.

Голос первого мужчины падает до шепота: — Да ладно? И кто его обставил?

— Какой-то яростный рыжий из Пэдмура. Парень просто зверь. В одиночку раскидал группу мятежников и главаря голыми руками придушил…

Я замираю. Не может быть… или может? Коул не способен убить человека — тем более голыми руками. Гул драки отходит на задний план. Я смотрю на двоих бойцов на ринге, но слух напряжен до предела, ловя каждое слово.

— …и в итоге этого окровавленного рыжего оставили на колу у границы, чтобы отпугнуть остальных мятежников.

Первый мужчина качает головой: — Поверю, когда сам увижу. — Хочешь сказать, я лгу? Пойди сам посмотри. Милях в тридцати к северу отсюда. — Я не дурак, чтобы соваться к северу от Блэкфелла.

— Ну, тогда можешь пойти и спросить его сам. Их отряд вон там. — Второй мужчина тычет пальцем через плечо.

Сердце ухает и пускается вскачь. Я прослеживаю за его жестом в дальний левый угол здания. Приподнимаюсь на цыпочках, пытаясь разглядеть хоть что-то за мельтешащими телами в толпе.

Рыжие волосы ярко горят на фоне серых каменных стен. Волосы Коула спускаются к мягкой бороде, очерчивающей челюсть. Он совсем не похож на того человека, которого я помню. Больше нет той короткой стрижки и гладко выбритого лица, с которыми он уходил из дома.

Его челюсть жестко сжата, на лбу пролегла морщинка сосредоточенности — он изучает разложенные на столе бумаги. Кто-то из его группы указывает на место на странице. Коул задумчиво кивает и опрокидывает кружку, осушая её. Он встает, собирает листы и ставит кружку, прежде чем повернуться к стоящим рядом мужчинам. К нему подплывает официантка и кивает на пустую посуду. Коул качает головой со своей фирменной сияющей улыбкой. Она сразу смягчает его суровые, опасные черты. Кокетливо выставив бедро, официантка закидывает голову и хлопает ресницами.

Не мне одной кажется, что он чертовски хорош.

Коул протягивает женщине кошель, после чего он и его группа выскальзывают в заднюю дверь и исчезают. Как только дверь закрывается, я начинаю продираться сквозь толпу.

Воздух разрывает громкий лязг мечей, толпа взрывается криками. От толчка я спотыкаюсь, и когти Дэйши впиваются в меня, чтобы удержаться. Я стискиваю зубы, сдерживая вскрик. К тому моменту, когда я добираюсь до места, где сидел Коул, проходит уже несколько минут.

Я вылетаю из задней двери, и холодный воздух бьет мне в лицо. Улица разветвляется, но в какую сторону ни посмотри — ни намека на Коула.

Он ушел.

Дождь застилает глаза, я бегу по главной дороге. Дэйша подпрыгивает при каждом моем шаге. Надежда тает с каждым пустым переулком и безлюдной улицей.

Я спрашиваю каждого встречного, не видели ли они военный отряд. Четвертый прохожий упоминает военный аванпост к северо-западу от Блэкфелла, рядом с озером. К тому времени, как я покидаю город и снова вхожу в лес, дождь прекращается, а облака редеют. Звуки леса прорезает отчетливый лязг металла о металл.

Я крепче сжимаю рукоять меча на поясе. Замедляю шаг и держусь под прикрытием кустов и деревьев, подкрадываясь к источнику звука, пока деревья не расступаются, открывая поляну. Я приседаю за кустарником и заглядываю поверх его неровной верхушки. Земля, поросшая редкой травой, истоптана и… это следы волочения?

Мои наблюдения прерывает бой двоих мужчин на мечах. Один явно уступает другому. Тот, что повыше меня на дюйм-другой, уворачивается от вражеского клинка, и его песочно-светлые волосы взлетают в воздух.

Его рослый темноволосый противник наносит удар за ударом, орудуя мечом с такой легкостью, что длинные каштановые пряди так и пляшут у лица.

Мужчины и женщины стоят кругом, выкрикивая подбадривания.

Темноволосый наступает, делает резкое движение кистью и без малейших усилий обезоруживает противника.

Зрители затихают, когда меч отлетает на несколько футов.

Нависнув над безоружным блондином, победитель снова замахивается. Его противник падает на спину, едва увернувшись от удара в грудь, и толпа взрывается возмущенными криками.

Над общим шумом раздается голос, и все замолкают: — Дэриан, хватит.

Блондин пятится назад и шарит по земле в поисках меча, успевая схватить его как раз вовремя, чтобы заблокировать следующий выпад.

Темноволосый — Дэриан — фыркает: — На войне правила просты: слабаки дохнут. Это ничтожество либо убьют, либо он подставит под удар нас всех. Нет смысла давать пацану ложную надежду. — Он делает еще шаг вперед, занося меч для нового удара.

Второй откатывается в сторону.

Из группы наблюдателей вскакивает мужчина в белой рубашке и темных штанах. Его рыжие волосы ярко горят в лунном свете. Коул.

— Дэриан, ты, безжалостная скотина. Это приказ! — Коул хватает Дэриана за шиворот, оттаскивая назад, прежде чем тот успеет ударить снова.

Дэриан резко разворачивается, но Коул выкручивает меч из его рук и впивается в него взглядом. Дэриан бьет кулаком — удар приходится Коулу прямо в щеку, и его лицо поворачивается в мою сторону.

Я вздрагиваю.

Мышцы на спине и руках Коула перекатываются под тесной рубашкой. Он резко разворачивается и бьет Дэриана в челюсть. Всё мгновенно превращается в месиво из кулаков и ярости: они кружат, уворачиваются, лупят друг друга, пока Коул не подсекает Дэриана под колени, и тот не рушится на землю.

Прижав его к земле, Коул одной рукой вцепляется в рубашку Дэриана, а кулак другой заносит для следующего удара.

— Ты закончил? — ревет Коул.

Дэриан бормочет что-то невнятное и плюет Коулу в лицо.

Коул замахивается, но замирает. Нависая над Дэрианом, он скалится и тяжело смотрит на него. Ждет.

Проходят напряженные секунды, никто не смеет даже вздохнуть.

Наконец Коул отстраняется и рывком поднимается на ноги. Его грудь тяжело вздымается, глаза прищурены — он не сводит взгляда с Дэриана. Как явный победитель, он протягивает руку, чтобы помочь тому встать.

Дэриан фыркает и игнорирует жест Коула. Он встает сам, зажимая ладонью нос, из которого хлещет кровь.

Тяжело вздохнув, Коул стягивает с себя рубашку и швыряет её Дэриану. — Иди к Мардж. Или иди выпей. Мне плевать, что ты будешь делать, просто проваливай с глаз моих, к чертям.

Без рубашки солнечный свет (точнее, отблески огней) бликует на капельках пота, покрывающих его рельефный торс. Мышцы играют под кожей при каждом шаге; в том, как он идет к светловолосому парню, чувствуются новообретенная власть и уверенность. Я и представить не могла, что мальчик, которого я встретила десять лет назад, будет обладать такой первобытной силой и свирепостью. Но я не могу ошибиться — это его рыжие волосы и его глубокий, хриплый голос.

— Ты в порядке, Арчи? — Коул помогает блондину подняться.

— О да, я в норме. Я почти его сделал. Просто поддавался немного. — Арчи отряхивает грудь.

Губы Коула кривятся в легкой улыбке, он хлопает его по плечу: — Ты молодец. С твоим упорством мы станем силой, с которой придется считаться.

Дэйша шумно выдыхает мне в самое ухо, возвращая меня в реальность. Придется подождать до ночи и перехватить Коула так, чтобы не привлечь лишнего внимания.

Нервная дрожь пробегает по животу, мысли нахлынули лавиной. Он всё еще злится на меня? Захочет ли он вообще помогать? А если не поможет, что мне делать?

Ведь он единственный, кто может помочь мне освободить Дэйшу. И он единственный, кому я могу доверять.

Глава 10. ЧАЕПИТИЯ И ПЬЯНИЦЫ

Девять месяцев назад.

Деревья распускаются яркой зеленью — шепот весны в листве. Утреннее солнце топит остатки зимней стужи, и пышные фиолетовые аллиумы расцветают у узловатых корней.

Тяжелые шаги вырывают меня из созерцания: фигура Коула мелькает за дальней полосой деревьев. Я проскальзываю за ствол и замираю в ожидании.

Шаги стихают, я выглядываю из-за дерева. Коул присел над цветами и срывает несколько штук из густой поросли. Он осматривает лес, его янтарные глаза скользят всё ближе к моему укрытию, и я ныряю обратно за ствол. Воцаряется тишина. Выждав несколько ударов сердца, я осмеливаюсь выглянуть еще раз.

Пальцы смыкаются на моем плече и разворачивают меня. Я прижимаюсь спиной к дереву.

Лицо Коула оказывается совсем рядом; он переплетает свои пальцы с моими и прижимает мою руку над головой. Он осыпает поцелуями мою шею, поднимаясь к челюсти, пока я хихикаю.

Я упираюсь кончиками пальцев ему в грудь. — Ты опоздал.

Он протягивает мне цветы. — Знаю, знаю. Прости. Арабелла очень хотела поиграть в чаепитие.

Я разочарованно оглядываю его одежду. — Лучше бы ты надел платье.

Он смеется и притягивает меня к себе. Мы мерно покачиваемся в объятиях друг друга, он кладет подбородок мне на макушку. Затем отстраняется, на губах играет мягкая улыбка.

— Я скучал по тебе. — Он накручивает прядь моих волос на палец и заправляет её мне за ухо.

Фирменный жест Коула. Я мечтаю об этом, даже когда мы в разлуке.

— И я скучала, — эхом отзываюсь я. — И… я тут думала…

Он перестает качаться. — Да?

Я тереблю кольцо на цепочке у себя на шее. Кольцо его матери. Его предложение, сделанное неделю назад, еще свежо в памяти.

— А что, если нам уехать в другое место? — шепчу я.

Коул склоняет голову набок. — В каком смысле?

— Что, если мы уедем в Стоуншайр? Могли бы поселиться там, начать новую жизнь. Я бы выучилась какому-нибудь ремеслу. Может, занялась бы стрельбой из лука. Наловчилась бы охотиться или попыталась бы попасть в армию. Это могла бы быть хорошая жизнь. Жизнь получше этой.

Он проводит большим пальцем по моей щеке. — Я бы пошел за тобой куда угодно.

— Тогда давай уедем. Завтра.

Он убирает руку от моего лица. — Я… я не могу бросить семью. А как же твоя мать? Ты не можешь оставить её.

— Она поехала бы с нами.

— А мои сестры — нет?

Слова отчаяния срываются с моих губ: — Ну… у них есть отец. И Вивиан скоро исполнится восемнадцать. Уиллард говорил мне о возможном лекарстве для мамы. Были случаи, когда в Стоуншайре люди исцелялись от немощи и болезней благодаря голубому пламени. Он сказал, что иногда происходят сезонные сдвиги в…

— Уиллард — не самый надежный источник информации. Ты сама это знаешь, — бормочет он.

— Это риск, на который я обязана пойти. И если это явление сезонное, я не могу ждать. Мне нужно идти.

— Кэт, послушай себя. Ты собираешься тащиться через всё королевство с больной матерью ради слуха, который пересказал тебе Уиллард? Тот самый, который хранил зубы своей дохлой козы, надеясь вернуть её к жизни? Он пропойца. Хороший человек… но пропойца.

То, как мягко он смотрит на меня, способно разрушить любую мою защиту. Но я не могу сдаться. Не сейчас.

— Я должна это сделать, должна попытаться. Мы всегда сможем вернуться, — предлагаю я.

— Я — всё, что у них есть. Это их раздавит…

— У них есть отец, — возражаю я.

— Его нет рядом, Кэт. — В его голосе проскальзывает гнев.

Моё собственное разочарование и безнадежность вскипают внутри. — И как нам тогда быть вместе, Коул? Что, если я доберусь туда и не смогу вернуться?

— Тогда не уходи — останься. Останься со мной. — Он сжимает мои ладони в своих. — Мне нужно больше времени. Я придумаю, как нам быть вместе, и мы уедем в любой город, какой захочешь. Куда угодно.

Этот разговор идет совсем не так, как я планировала или надеялась. Желудок завязывается узлом при мысли о путешествии с матерью в одиночку в восточную часть королевства. Не говоря уже о том, как сильно я буду скучать по Коулу. Как сильно я не хочу его покидать.

Но я не могу пожертвовать шансом найти лекарство для матери. Не тогда, когда это может быть моей единственной возможностью помочь ей. И не тогда, когда в прошлый раз, когда я бездействовала, кто-то любимый мною умер.

Я вглядываюсь в его золотистые глаза. — У меня нет времени. Уиллард сказал, что это штука непостоянная, и никто не знает, как долго это продлится.

— Тогда откуда ты знаешь, что оно всё еще будет там, когда ты доберешься до Стоуншайра?

— Не знаю. Но я не могу сидеть здесь, ждать и гадать. Я должна попытаться… пожалуйста, просто пойдем со мной.

Мускул на челюсти Коула дергается, прежде чем он качает головой. — Арабелла и Розетта не поймут. Они слишком маленькие.

— Я была лишь ненамного старше Арабеллы, когда погиб мой брат. А Розетта гораздо старше, чем была тогда я. Они поймут.

— Кэт, ты даже говорить о нем не можешь. Ты даже имя его произнести не в силах. Я не поступлю так с ними.

— Со мной всё в порядке.

— В порядке? Я знаю, ты в отчаянии и хочешь всё исправить. Тебя заставили оказаться в ситуации, которой никогда не должно было случиться. Я не могу обречь их на то же самое.

Я высвобождаю руки из его хватки. Сердце падает; часть меня хочет сдаться и остаться здесь, с ним. Но я не могу позволить этой части победить.

Голос Коула срывается на мольбу: — Не делай этого, прошу. Это несправедливо, Кэт. Ты заманиваешь меня в ловушку.

— В ловушку?

Если кто здесь и был в ловушке, так это я. Если я останусь с ним, то потеряю единственную возможность спасти мать. И, возможно, всю оставшуюся жизнь буду жалеть о том, что не рискнула. Даже если это значит идти в одиночку. Будь мой брат жив, он бы не колебался ни секунды.

Я смотрю в землю и дрожащими руками расстегиваю цепочку. — Раз ты чувствуешь себя таким связанным, я упрощу тебе задачу.

Я вкладываю ожерелье ему в ладонь и отворачиваюсь. Сомнение вкрадывается в душу, преследует меня, точно хищник, готовый к прыжку. Прежде чем Коул успеет переубедить меня, и прежде чем я сама себя остановлю… я бегу.

Сквозь лес, прочь от Коула; деревья сливаются в размытые пятна по бокам.

Он выкрикивает моё имя, и когда я не замедляюсь, за спиной раздается топот — он бросается в погоню. Я подбегаю к опушке, где лес уступает место холмам, уходящим вдаль. Коул хватает меня за предплечье и разворачивает к себе. Выражение муки на его лице заставляет меня захлебнуться чувством вины.

Но так будет лучше. Я должна доставить мать в Стоуншайр, с ним или без него.

— Кэт, пожалуйста, я люблю тебя. Мы можем просто поговорить? Я не это имел в виду…

Я вырываю руку из его хватки. Невысказанный смысл этого жеста причиняет мне не меньше боли, чем ему. Я блокирую все эмоции — это единственный выход. Если кто и способен заставить меня остаться, так это он. И если я задержусь здесь хоть на секунду, он это сделает.

Я избегаю его взгляда. — Не прикасайся ко мне. Больше никогда не заговаривай со мной. Оставь меня в покое.