Невеста не из того теста

Глава 15

Ясмина Гейтервус

Известие о том, что в академии будет бал прозвучало для меня не как призыв к празднику, а как погребальный перезвон. Каждый удар отдавался в висках тяжёлым, набатным стуком, пригвождая к месту. Я сидела на краю своей кровати, вцепившись пальцами в грубую шерсть одеяла, и смотрела в запылённый пол. За окном зажигались огни, отбрасывая на стены моей скромной комнаты длинные, пляшущие тени, которые казались насмешливыми карикатурами на веселье, происходящее где-то там, в сердце академии.

«Не пойду, — решила я про себя, и это решение было твёрдым, как гранит. — Не вынесу этого. Не вынесу видеть их вместе».

Мысли путались, создавая мучительный калейдоскоп: Рихард, холодный и величественный, ведущий под руку сияющую Марису; их танцующие силуэты в центре зала; восхищённые взгляды гостей; шёпот за спиной: «Смотрите, это та, которую он отверг… Какая жалость…»

— Ни за что, — прошептала я в тишину, обращаясь к призракам своих надежд. — Лучше просидеть здесь всю ночь.

— Как это «ни за что»?! — дверь с треском распахнулась, и в комнату ворвалась Элис, запыхавшаяся и раскрасневшаяся. На ней было платье цвета морской волны, явно перешитое из старого материнского, но тщательно отглаженное и украшенное самодельными кружевами. — Ясмина, ты что?! Это же бал! Бал, который устраивает сам ректор! Там будут все! Все-все-все!

— Именно поэтому я и не хочу идти, Элис, — я с трудом подняла на неё взгляд. — «Все» — это последнее, что мне сейчас нужно. Я не хочу быть всеобщим посмешищем. Зрелищем.

— Но ты не можешь просто так сдаться! — Элис подбежала ко мне и уселась рядом, сжав мои холодные пальцы в своих тёплых ладонях. — Если ты не появишься, они решат, что ты сбежала, что ты их боишься! Ты должна показать им, что ты сильнее!

— Сильнее? — я горько усмехнулась. — Посмотри на меня, Элис. У меня даже приличного платья нет. Я буду выглядеть как служанка, забредшая не в свой зал.

В дверном проёме возникла ещё одна фигура. Леона. Она стояла там, словно воплощение ледяного, аристократического спокойствия, закутанная в тёмно-синий бархат, отороченный серебряным мехом. Её рыжие волосы были уложены в сложную, безупречную причёску.

— Она права, — голос Леоны прозвучал ровно, без её привычной надменности, но и без особой теплоты. Это был голос констатации факта. — Ты должна быть там.

Я уставилась на неё в немом изумлении.

— Чтобы стать живым укором самой себе? Чтобы они могли тыкать в меня пальцами и сравнивать Марисой

Леона вошла в комнату, её взгляд скользнул по мне, по моему потрёпанному повседневному платью, по скромной обстановке. В её глазах не было презрения, лишь холодная, аналитическая оценка.

— Это поправимо, — сказала она просто и, подойдя к моему платяному шкафу, распахнула его. Она окинула его скудное содержимое одним кратким, безжалостным взглядом и фыркнула. — Ничего. Будешь в моём.

От неожиданности я онемела.

— В твоём? Леона, нет… Я не могу…

— Можешь, — она отрезала, и в её тоне вновь зазвучали отголоски привычной командирши. — Сейчас. — Она быстро удалилась и уже через минуту вернулась к нам в комнату. — Это платье я надела всего один раз. Оно тебе подойдёт. — Платье было цвета спелой сливы, сшитое из дорогого, мягкого шёлка, простого и элегантного кроя, без лишних украшений, но с безупречными линиями, говорившими о работе дорогого портного. — Вандергрифты, — произнесла она, протягивая мне платье, — не оставляют долгов. И, — она сделала крошечную паузу, её взгляд стал твёрже, — не дают спуска подлым интриганам.

Элис, не скрывая восторга, принялась помогать мне облачиться в наряд Леоны. Шёлк приятно холодил кожу. Платье сидело на удивление хорошо, подчёркивая талию и скрадывая мою излишнюю, как мне всегда казалось, угловатость. Элис, прищелкивая языком, кое-как уложила мои непослушные пряди в подобие причёски, а Леона, молча наблюдая, на последок сняла с собственной шеи тонкую серебряную цепочку с небольшим, но чистым сапфиром и надела её на меня.

— Чтобы выглядеть соответственно событию, — бросила она.

Я смотрела на своё отражение в потёртом зеркале. Передо мной стояла незнакомка. Изящная, бледная, с огромными глазами, полными тревоги, но одетая с безупречным вкусом. Я чувствовала себя чучелом, наряженным в чужие перья, обманщицей, пытающейся играть не свою роль. Но отрицать этот жест значило оскорбить тот хрупкий, едва возникший мост, что протянулся между нами через пропасть былой вражды.

— Спасибо, — прошептала я, и слова показались мне жалко неадекватными.

— Не за что, — отозвалась Леона, поправляя складки своего собственного платья. — Просто запомни: опускать голову и прятаться значит молчаливо признавать их правоту. Иногда самая сильная атака — это простое присутствие.

Мы вышли в коридор, уже наполнявшийся гулом голосов и шелестом платьев. По пути к сияющему огнями Бальному залу я инстинктивно искала глазами знакомый полосатый хвост. Мартина нигде не было. Обычно к такому шуму и суете он уже пристраивался где-нибудь в тени, выжидательно поглядывая на проходящих в надежде на угощение. Тревожная нота, тихая, но настойчивая, зазвучала у меня в груди. «Наверное, спрятался, — попыталась я успокоить себя. — Не любит толпу и громкие звуки». Но предчувствие, холодное и липкое, не отпускало.

У самого входа в зал, откуда лилась музыка и доносился сдержанный гул бесед, нашу маленькую группу остановила высокая, мрачная фигура. Каэлан Локвуд. Он стоял, как обычно прислонившись к косяку, скрестив руки на груди. Его лицо было искажено откровенно злобной, торжествующей ухмылкой.

— Ну что, Гейтервус? — его голос прозвучал нарочито громко, привлекая внимание нескольких гостей, стоявших неподалёку. — Всё-таки решилась приползти на бал? И в чужом платье, как нищая родственница, выпрашивающая подачки? Картина маслом!

— Отстань, Локвуд, — резко, без тени страха, парировала Леона, делая шаг вперёд и слегка прикрывая меня собой. — Ты здесь лишний.

— Это не твоё дело, Вандергрифт, — он фыркнул, не сводя с меня своего ядовитого взгляда. — Я с твоей подружкой поговорить хочу.

Сердце у меня упало и забилось где-то в районе пяток. Я чувствовала, как по спине бегут ледяные мурашки.

— Я сама разберусь, — тихо, но чётко сказала я, чувствуя, как ноги становятся ватными. — Идите внутрь. Пожалуйста.

Элис и Леона обменялись тревожными взглядами. Леона сжала губы, но после моего настойчивого, почти умоляющего взгляда, медленно, нехотя, кивнула.

— Мы будем ждать тебя у входа, — сказала Элис, и они обе, бросив на Каэлана предупреждающие взгляды, скрылись в сияющем проёме, оставив нас наедине в полумраке бокового коридора.

— Ну что, — Каэлан понизил голос до ядовитого, интимного шёпота, от которого стало тошно, — готова лицезреть, как твой бывший жених обнимает за талию твою милую сестричку? Готовишь поздравительную речь?

— Что тебе нужно, Локвуд? — выдавила я, сжимая руки в кулаках так, что ногти больно впились в ладони. — Унижать меня ты уже преуспел. Отстань.

— О, мне нужно нечто гораздо более ценное, — его ухмылка стала ещё шире. — Мне нужно твоё полное и безоговорочное поражение. И знаешь, я нашёл идеальный способ его обеспечить. Хотел показать тебе кое-что перед тем, как ты отправишься на свой последний бал в Айстервиде.

Он с наслаждением растягивал слова, явно получая удовольствие от моего растущего напряжения. Затем, с театральной паузой, он медленно достал из-за спины небольшой, холщовый, дёргающийся мешок.

Мир сузился до точки. Сердце в груди замерло, а потом рванулось в бешеной скачке. Воздух перестал поступать в лёгкие.

— Нет… — это был не голос, а хриплый выдох, полный чистого, животного ужаса. — Нет…

— Ага, — его глаза сияли злобным торжеством. Он потряс мешок, и оттуда донёсся слабый, испуганный, до боли знакомый писк. — Твой любимый воришка. Знаешь, Гейтервус, за систематическое воровство и порчу имущества в Айстервиде полагается одно-единственное, но очень суровое наказание. Очень. Суд магистров будет непреклонен.

У меня перехватило дыхание. В глазах потемнело, поплыли чёрные и багровые пятна. Вся боль, все унижения, вся накопленная за месяцы ярость и отчаяние поднялись комом в горле, смешавшись с леденящим душу страхом за того единственного, кто был для меня по-настоящему дорог. За того, чьё присутствие было моим единственным утешением в этом аду.

— Отдай его, — мой голос прозвучал хрипло, чужим, низким тоном, полным неподдельной угрозы. Я почувствовала, как по рукам пробежали знакомые мурашки, кожа на ладонях запылала. В глубине груди что-то дрогнуло, тлеющий уголёк, оставшийся после визита к Вельде, вспыхнул ослепительным, неконтролируемым пламенем. Воздух вокруг меня затрещал, зарядившись статикой.

— Или что? — Каэлан фыркнул, но в его глазах мелькнула тень неуверенности. Он почуял исходящую от меня опасность. — Опять будешь царапаться, как дикая кошка? Или, может, призовёшь своего рогатого друга? Тот был повеселее.

Он сделал резкое движение, имитируя бросок мешка на каменный пол. Это было последней каплей. Предательство, ложь, угрозы — всё это я ещё могла как-то выносить. Но угроза ему, тому, кто был беззащитен и доверял мне…

Из моих сжатых кулаков, помимо моей воли, вырвались снопы коротких, багровых, ядовитых искр. Они с шипением рассекали воздух, оставляя после себя запах озона и палёной пыли. Громоздкая ваза, стоявшая на соседней консоли, с треском лопнула, осыпаясь осколками.

— Ага! Вот оно! — торжествующе, почти ликующе крикнул Каэлан. — Я знал! Наконец-то!

И прежде чем я успела что-либо понять, он с силой, на которую, казалось, был не способен, швырнул дёргающийся мешок не на пол, а в ближайшее высокое арочное окно с витражным стеклом. Раздался оглушительный, хрустальный грохот. Осколки цветного стекла, словно слезами, брызнули во все стороны, и маленький свёрток исчез в чёрной бездне ночи за окном.

— Мартин! — мой крик был нечеловеческим, полным такого всепоглощающего отчаяния, боли и ярости, что он на мгновение заглушил музыку и гул в зале. Вся моя сущность, всё то тёмное, дикое, необузданное, что Вельда высвободила во мне, рванулось на волю с такой силой, что каменные стены задрожали. Тёмная, вихревая энергия, цвета грозовой тучи, окаймлённая багровыми молниями, заплелась вокруг меня, поднимая с пола пыль и клочья платья. Я была готова смести его, смести всё на своём пути, разрушить эту проклятую академию и всех в ней.

— Караул! Помогите! Остановите её! Она совсем обезумела! — рядом раздался пронзительный, идеально поставленный крик, полный притворного, леденящего душу ужаса.

Я обернулась. В дверях зала, озарённая светом сотен свечей, стояла Мариса. Её лицо было бледным, глаза неестественно широко раскрыты, одна рука в драматическом жесте была прижата к груди. Она была картинкой невинности, застигнутой врасплох чудовищем.

— Она нападает на студентов! — голос её звенел, разносясь по коридору. — Она в ярости! Она хочет всех убить! Смотрите! Смотрите на неё!

Двери зала распахнулись настежь, и в коридор хлынула волна гостей — напудренные аристократы в парче и шёлке, магистры в тяжёлых парадных мантиях, смущённые и перепуганные студенты. Все они увидели меня: стоящую в центре хаоса, с искажённым от ярости и горя лицом, с тёмной, бушующей магией, клубящейся вокруг, как предвестница бури, с разбитым окном за спиной, из которого тянуло холодом ночи.

Но прежде чем эта буря вырвалась наружу и смела всё, между мной и Каэланом возникла высокая, тёмная, незыблемая фигура. Рихард. Он не смотрел на меня с гневом или осуждением. Его взгляд был странным. Сосредоточенным. Твёрдым. И в самой его глубине таилось что-то, что я не могла разглядеть — не жалость, нет, что-то иное.

— Ясмина, — его голос прозвучал негромко, но с такой неоспоримой, властной силой, что вихрь энергии вокруг меня дрогнул, потерял фокус. — Остановись. Всё кончено. Опусти руки.

— Но он… — я задыхалась, слёзы текли по моим щекам ручьями, смешиваясь с пылью. — Мартин… он…

— Тише, — он сказал это мягче, и в его глазах мелькнуло что-то, отдалённо напоминающее понимание. — Доверься мне. Всё уже решено.

Его спокойствие было ошеломляющим. Оно действовало как ушат ледяной воды на моё разгорячённое сознание. Магия во мне заколебалась, пошла на спад.

— Рихард, осторожно! Ради всех богов, отойди от неё! — закричала Мариса, пробираясь вперёд сквозь толпу, её лицо было залито «искренними» слезами. — Она не контролирует себя! Она опасна! Это тёмная магия! Её нужно немедленно изолировать, пока она не убила кого-нибудь!

И тут из толпы, медленно, с насмешливым, скрипучим смешком, вышла ещё более неожиданная фигура, чем разъярённая студентка с магией.

— Опасна, говоришь? — проскрипела Вельда. Она была в своём самом «нарядном» грязном платье, с паутиной в волосах и с тем же самым, вечно недовольным выражением лица. Она остановилась и уставилась на Марису с таким нескрываемым, глубинным презрением, что та инстинктивно отступила на шаг, будто от удара. — О, да, дитя моё, опасность тут определённо есть. Но исходит она, уверяю тебя, не от неё.

В зале воцарилась гробовая, оглушительная тишина. Все замерли, заворожённые зрелищем: разгневанная девушка, ректор, прикрывающий её собой, рыдающая «невеста» и старая, страшная ведьма, появившаяся словно из-под земли.

— Эта девица, — Вельда ткнула своим костлявым пальцем в меня, — всю свою сознательную жизнь проходила в оковах покруче тюремных. В её медальон, подарок покойной матери, было вплетено заклятье подавления воли и магического дара. И поверх — ещё одно, очень изящное, очень тонкое. Заклятье подмены судьбы. Кто-то очень хотел, чтобы она оставалась серой, незаметной мышкой, пока другая блистала в украденном свете.

Она медленно, как хищник, повернулась и уставилась на Кларису, которая стояла на пороге зала, бледная как смерть, с лицом, на котором застыла маска ужаса.

— Ты, матушка, большая мастерица по зельям и тихим, грязным ритуалам. Небось, у своей дочки все способности таким же манером «развивала»? Украсть силу у одной дочери и подсунуть её другой, выдав за «истинную пару» дракону… — Вельда покачала своей страшной головой. — Это даже для меня, старой грешницы, цинично. Шедевр чёрного искусства, ничего не скажешь. А как ты от матери девчонки избавилась? Не хочешь рассказать?

Крики, возгласы негодования и ужаса прокатились по толпе. Клариса, увидев, что все взгляды обращены на неё, попыталась бежать, отступая вглубь зала, но путь ей тут же преградили стражники в начищенных до блеска кирасах и с гербами на плащах. Рихард, оказывается, подготовился ко всему.

— Ложь! Это всё гнусная ложь и наговор! — визжала Мариса, но её голос, полный истерики, тонул в нарастающем гуле возмущённой толпы. — Эта ведьма сама всё подстроила! Она хочет опозорить нашу семью!

Но её слова уже никто не слушал. Стражники, получив от Рихарда короткий кивок, взяли под руки и её, и её мать. Лицо Кларисы было искажено гримасой животного страха, а Мариса рыдала — на этот раз, возможно, самыми настоящими слезами ярости и отчаяния.

Я стояла, не в силах пошевелиться, глядя, как рушится тот самый мир, что так долго, так жестоко давил на меня. Правда. Горькая, уродливая, шокирующая правда вышла наружу, и под её светом рассыпались в прах все иллюзии, все интриги. Я чувствовала не триумф, а огромную, всепоглощающую пустоту и усталость. Словно я годами тащила на себе неподъёмный груз, и вот его внезапно сняли, и я не знала, что делать с этой невесомостью.

Рихард подошёл ко мне. Шум вокруг как будто стих, отступил. Он смотрел на меня, и его лицо, всегда такое бесстрастное и уверенное, сейчас было иным. Напряжённым. Полным боли и… стыда.

— Ясмина… — он начал, и его голос, обычно такой твёрдый, дрогнул. —Нет слов, чтобы описать глубину моего провала. Я был слеп. Ослеплён ложным чувством, подстроенной судьбой. Я причинил тебе невыносимую боль. Публично отверг, унизил… — он замолчал, с трудом подбирая слова. — Прости меня. Я умоляю.

Я смотрела на него, на этого могущественного человека, который сейчас стоял передо мной сломленный и умоляющий. И я ждала, что почувствую — торжество, облегчение, может быть, жалость. Но я чувствовала лишь ту же пустоту. Огромную, бездонную пустоту на месте той любви, надежды и веры, что когда-то жили во мне и были обращены к нему. Эти чувства были растоптаны, выжжены дотла.

— Нет, — сказала я тихо, но так чётко, что он не мог не услышать. Голос мой звучал ровно, без дрожи. — Я не могу. Ты отверг меня. Не просто отказался от брака. Ты публично, при всех, объявил меня ошибкой, а её — своей судьбой. Ты отдал предпочтение той, что помогала держать меня в цепях, что наслаждалась моим унижением. Эти раны… Они слишком глубоки. Я не готова это забыть. Не готова простить.

Я увидела, как он содрогнулся, словно от физического удара. Боль промелькнула в его глазах, и он опустил голову.

— Я понимаю, — он прошептал так тихо, что это было похоже на выдох. — Я не смею просить.

— Я покидаю Айстервид, — объявила я, и мой голос приобрёл новую, незнакомую мне самому твёрдость. Это было моё решение. Моя воля. — Я не могу больше оставаться здесь, где каждый камень напоминает мне обо всём. Я переведусь в другую академию. Мне нужно начать всё заново.

В этот момент Вельда, ковыляя и что-то ворча себе под нос, подошла к зияющему дыре разбитого окна. Ночной ветер трепал её седые пряди.

— Эй, ты, полосатый разбойник! — крикнула она в темноту. — Представление окончено! Вылезай, трусишка! Иди к своей хозяйке, она тут по тебе ревёт!

Она что-то неразборчиво пробормотала, сделав пасс руками в воздухе. И тогда из-за каменного карниза, цепляясь за него крошечными коготками, появился перепуганный, растрёпанный, но целый и невредимый Мартин. Вельда, фыркнув, ловко подхватила его и, не глядя, протянула мне.

— На, держи своего бандита. Жив, здоров, только перья на шубе взъерошил. Старая Вельда своё слово держит. — Она повернулась к Рихарду. — Ну а ты, дракон, не забудь зайти за моим гонораром. За Зеркалом. Договор есть договор.

Я прижала к груди тёплый, дрожащий комочек. Мартин жалобно похныкивал, утыкаясь мокрым носом мне в шею, его маленькое сердечко бешено колотилось. В этом тёплом, живом, верном существе, был хоть какой-то смысл. Хоть какая-то, самая крошечная точка опоры в этом рушащемся мире.

Я обвела взглядом зал: Рихарда с его немой болью и раскаянием; арестованных, плачущих Кларису и Марису, чьи жизни только что рухнули в одночасье; Каэлана, которого двое стражников уже уводили прочь, и на его лице застыла гримаса глубочайшего потрясения; Элис и Леону, смотревших на меня из толпы — Элис с облегчением и слёзами на глазах, Леона с редким, почти неуловимым кивком одобрения.

Это был конец. И начало. Горькое, болезненное, одинокое, но моё. Моё собственное. Не украденное, не подаренное, не выпрошенное. Завоёванное ценой невыносимой боли, но своё.

Не говоря больше ни слова, я развернулась и пошла прочь из сияющего, шумного зала. Шёпот и взгляды провожали меня, но сейчас они не имели значения. Я прошла мимо Рихарда, не взглянув на него, чувствуя, как его взгляд тяжёлым грузом лежит на моей спине.

По дороге в свою комнату меня догнала Леона.

— Ты уверена в своём решении? — спросила она без предисловий. — В другой академии тоже может быть куча проблем. Куда именно ты собралась?

— Думаю, раз у меня такая разрушительная магия появилась, то Акатемия тёмных сил будет мне как раз под стать.

— Но ведь там обучают тёмной магии. Там опасно. И совсем не похоже на Айстервид.

— Именно поэтому я и выбрала её, — ответила я. — Мне нужно место, где нет этих стен, не напоминающих мне каждый день о...

Я не договорила, но Леона поняла.

— Вандергрифты имеют определённое влияние и там, — сказала она после паузы. — Если понадобится помощь...

— Спасибо, — я искренне улыбнулась ей впервые. — Но я справлюсь сама.

В своей комнате я начала собирать вещи. Делала это механически, почти не думая. Несколько платьев, книги, миниатюра матери, немного еды в дорогу. Всё умещалось в одну скромную сумку.

Вдруг в дверь постучали. На пороге стоял Рихард. Он выглядел уставшим и постаревшим.

— Экипаж отвезет тебя в Акатемию тёмных сил завтра на рассвете, — тихо сказал он. — Я распорядился, чтобы тебе доставили до самых стен. И ещё я направлю письмо их ректору с рекомендациями.

— Я не нуждаюсь в твоей помощи, — холодно ответила я.

— Знаю, — он кивнул. — Это не помощь. Эт моя обязанность. Как ректора, допустившего такое на своей территории. — Он помолчал. — И как человека, который был должен тебе защиту.

Он протянул небольшой кошель.

— Это не подарок. Твоё законное содержание за время обучения, которое ты не дополучилась. И кое-что от отца. Он просил передать, когда узнал обо всём. Увы, из-за болезни он не смог сегодня быть здесь. Да и известие о том, как поступила Клариса, доставило ему лишних переживаний.

Я взяла кошель, не глядя на него. Деньги действительно могли пригодиться в новом месте.

— Прощай, Рихард, — сказала я, поворачиваясь к нему спиной.

— Прощай, Ясмина, — его голос прозвучал совсем тихо. — И... прости.

Когда дверь закрылась, я наконец позволила себе расплакаться. Плакала о несбывшихся мечтах, о преданном доверии, о той Ясмине, которой больше не было. Мартин, прижавшись ко мне, тихо похрюкивал, пытаясь утешить.

Утром, когда первые лучи солнца только начинали золотить шпили Айстервида, я уже стояла у ворот академии. Воздух был свеж и прохладен, с моря дул солёный ветер.

Элис прибежала проводить меня. Мы молча обнялись — что ещё можно было сказать? Леона прислала записку с рекомендательным письмом к ректору Акатемии тёмных сил. Это было больше, чем я могла ожидать.

Когда я села в карету, из тумана вынырнула знакомая фигура. Вельда, кутающаяся в свой плащ.

— На, — она сунула мне маленький свёрток. — Рецепт успокоительного для зверька. И для себя, если что. — Она прищурилась. — Не вешай нос, девочка. Жизнь только начинается. А у тебя, я чувствую, будет интересная жизнь.

Карета медленно тронулась. Я сидела, глядя на удаляющиеся башни Айстервида. Мартин сидел у меня на плече.

Впереди была дальняя дорога, незнакомый город, новая жизнь. Страшно? Ещё бы. Но впервые за долгое время я чувствовала не страх перед неизвестностью, а странное, трепетное ожидание. Я была свободна. Свободна от лжи, от чужих ожиданий, от навязанной судьбы.

Я повернулась лицом к ветру, чувствуя, как он высушивает последние следы слёз на моих щеках. Позади оставались боль и обман. Впереди была я — настоящая, со своими шрамами, со своей силой, со своей судьбой. И это было главное.