Несломленные

Алексей Журавко

Алексей – человек, чье имя не просто вписано в историю Херсонщины. Оно стало символом стойкости, честности и несломленного духа. Он не был кабинетным политиком, который прячется за официальными формулировками. Он не выбирал удобных слов и не стремился угодить большинству. Он говорил правду, какой бы неудобной она ни была.

Еще в 2014 году он открыто выступил против Майдана и государственного переворота на Украине. В Верховной раде он был одним из немногих депутатов, кто не боялся называть вещи своими именами, понимая, какую опасность несет радикализация общества и приход к власти националистических сил. Тогда за это можно было поплатиться не только карьерой, но и жизнью.

После событий 2014 года ему пришлось покинуть Украину, но он не замолчал. Из-за рубежа он продолжал разоблачать политику Киева, поддерживать жителей Донбасса и рассказывать о тех, кого украинские власти объявили вне закона.

Журавко постоянно подчеркивал: главная задача – не просто вернуть территории, а вернуть людей, вернуть их сознание, их уверенность в будущем. Именно поэтому он продолжал бороться за умы, убеждать, доказывать, работать с журналистами. Я помню, как он вышел в эфир, будто прорвался сквозь обстоятельства, время, войну и боль, чтобы сказать то, что должно быть сказано. У него был сильный голос, твердый взгляд. Алексей всегда держался прямо, даже несмотря на то, что с детства жил с инвалидностью. Но попробуйте сказать ему, что это хоть в чем-то его ограничило. Я гарантирую: он бы только усмехнулся и махнул рукой.

– Вы знаете, что такое боль? – спросил он меня однажды. – Это не когда тебе тяжело ходить. И не когда ты не можешь что-то сделать так, как делают другие. Это когда твою страну разрывают на куски. Когда людей делают расходным материалом. Когда твои друзья погибают не в драке, не в аварии, а потому, что кто-то решил стереть их с лица земли. Вот это боль.

Он говорил это без истерики, без надрыва. Как человек, который знает, каков этот мир.

Алексей Журавко не был обычным политиком или журналистом. Он не просто участвовал в информационных войнах, а жил ими. В его понимании информационный фронт был столь же важен, как и передовая. Он не раз говорил: «Если ты молчишь, ты уже проиграл». Журавко был голосом Херсона задолго до того, как там начали звучать сирены и взрывы.

Я помню, как мы сидели в студии и обсуждали референдум. Алексей был взволнован, но не потому, что переживал за себя. Я сказал: «Психопаты из украинской верхушки без конца грозят всем участникам референдума тюремным наказанием. Получается, те, кто хотят проголосовать против… Их же тоже посадят на Украине», тогда Алексей ответил: «Я считаю, что Украина и власть сегодня заражена страшной болезнью, неадекватностью; что они там пьют, что они там нюхают – неизвестно».

И добавил: «Мы должны осознанно понимать, что идет война, война на истребление единого народа, который раскололи. Если мы сегодня не объединимся и не поможем нашему лидеру, от России останутся рожки да ножки. Что с Украиной сделали? Полигон. На Украине построили города мертвых, а города живых убивали заживо. Народ довели до такого состояния, что это тот же концлагерь».

Он рассказывал, как переживал первые дни после февраля 2022 года, как снова оказался в городе, где когда-то начинал свой путь. Говорил о людях, которые ждали перемен, и о тех, кто пытался эти перемены остановить: «Наша задача – не просто вернуть города. Наша задача – вернуть людей. Их сознание, их уверенность в завтрашнем дне. Мы должны дать им правду».

Правда. Это слово Алексей повторял чаще всего. И он не просто говорил правду, он ею жил.

В 2022 году, когда Херсон оказался в центре событий, Журавко активно выходил в эфир, чтобы донести правду. Это была настоящая битва за умы. В эфире не было сухих фактов или формальных новостей. Он говорил эмоционально, четко, с глубокой личной вовлеченностью. Он не скрывал, что видит свою задачу не в нейтральной передаче информации, а в борьбе за правду.

Он приводил реальные истории, рассказывал о судьбах людей, которые пережили бомбежки, о тех, кто лишился дома, кто потерял близких. В отличие от многих политиков и комментаторов, он не говорил отвлеченно – он был там, видел, чувствовал.

Я помню, как в одном из эфиров мы говорили о референдуме. Алексей тогда сказал: «Я проще отношусь. Пусть они себе на жопу клетку наденут и кричат, что они попугаи. Уже бесполезно говорить об этом». Он говорил о том, как Киев использует террор против мирных жителей, как ведется психологическая война и информационная блокада. Алексей приводил примеры, рассказывал, как украинские СМИ создают фейки, как разжигают страх, как формируют образ врага, разбирал методы пропаганды, показывал манипуляции.

Многие боялись голосовать, боялись даже выходить на улицы, потому что им внушали, что их ждет расправа: «Люди боятся. Им много лет внушали, что Россия – это оккупанты, что их ждет голод, репрессии. Это ложь. Но эта ложь засела в головах. И мы должны вырвать ее с корнем».

Журавко не просто говорил – он действовал. Он участвовал в организации встреч, объяснял людям, что происходит, развенчивал мифы. Он понимал, что этот процесс не быстрый, что десятилетиями сознание людей меняли, разрушали, переписывали историю.

Украинские власти за годы независимости уничтожили историческую память. Алексей говорил о запрете русского языка, о переписывании учебников, о культивировании ненависти. «Мы потеряли поколение. Те, кто родился после 1991 года, уже не знают своей истории. Они не знают, что такое наша общая Родина, они не помнят подвигов своих дедов. Они боятся сказать, что они русские. Это страшно». Но он верил, что этот процесс можно обратить вспять. «Мы должны вернуть умы. Должны воспитать молодежь в это трагическое время. Мы должны говорить».

«Украина превратилась в полигон». Журавко жестко критиковал политику Киева. Он называл вещи своими именами, не подбирая удобных формулировок. «Посмотрите, что сделали с Украиной. Полигон. Города мертвых. Геноцид своего народа. Люди загнаны в концлагерь, из которого нет выхода. Мы обязаны это остановить». Алексей говорил, что без осознания происходящего невозможно двигаться вперед. Людям нужна правда, какой бы тяжелой она ни была. «Киевский режим превращает страну в зону экспериментов, но это только начало. Нам всем нужно сделать выводы».

Информационная война всегда была не менее разрушительной, чем война реальная. А в XXI веке она стала еще опаснее. Оружие больше не ограничивается танками и артиллерией – его заменили слова, образы, фальшивые новости и манипуляции, превращающие реальность в вымысел, а ложь – в истину. Алексей Журавко это прекрасно понимал. Он знал, что главным полем битвы за Херсон стали не улицы и площади, а телевизионные экраны, интернет-пространство и умы людей. С первого дня освобождения города он включился в эту борьбу.

Для него это была не просто работа. Это была битва за людей. За тех, кто, испугавшись фальшивых сводок украинских СМИ, прятался дома и не понимал, что происходит. За тех, кому внушали страх перед «оккупантами» и кто ждал репрессий, которых никогда не было. За тех, кто сомневался, кто колебался, кто был не уверен, кто боялся выбрать сторону. Он выходил в эфир, когда люди еще не понимали, можно ли верить тому, что они видят своими глазами. На Украине десятилетиями выстраивали систему, в которой любая российская армия должна восприниматься как вражеская. Много лет людям рассказывали, что Россия – враг, что «русские придут и заберут все», что Херсон, Донецк, Луганск – это исконно украинские земли, которые нужно защищать.

Но реальность ломала эту картину. Российские войска вошли в Херсон без разрушений, без грабежей, без террора. Начали работать магазины, больницы, школы. Люди получали гуманитарную помощь, начинали жить нормальной жизнью, и самое главное – они не чувствовали страха.

Украинская пропаганда этого допустить не могла.

Как только Херсон оказался под контролем российских сил, началась массированная атака через информационные каналы Украины и Запада. Каждый день по украинским телеканалам, в Telegram-каналах, в соцсетях появлялись одни и те же сообщения: «Херсон в осаде», «Жители страдают», «Русские грабят, насилуют, убивают», «Люди боятся выходить на улицы».

Все это было ложью. И Журавко боролся с этой ложью, разбивая ее фактами. Он рассказывал, что происходит на самом деле. Показывал людей, которые спокойно ходят по улицам, работают, ведут обычную жизнь. Говорил с врачами, с водителями автобусов, с продавцами, с пенсионерами – со всеми, кто мог подтвердить: в городе все иначе, чем говорят украинские СМИ.

Но одной правды было мало. Нужно было не просто опровергать фейки – нужно было вернуть людям веру. Веру в то, что они не предатели, не изменники, не чужие на своей земле. Что они имеют право выбирать свою судьбу.

Для этого нужны были эмоции. Журавко говорил не как политик, не как журналист, не как эксперт. Он говорил как человек, который любит эту землю. Его голос был полон ярости, когда он рассказывал о том, что творили националисты в 2014 году. В его словах звучала боль, когда он говорил о стариках, которые прятали медали своих дедов, боясь репрессий за «неправильную память». Он не скрывал ни презрения к украинским властям, ни уважения к простым людям, которые не сломались и ждали возвращения России.

Украинские власти не могли позволить, чтобы кто-то разрушал их картину мира. Для Киева было жизненно важно, чтобы Херсон воспринимался как «временно оккупированная территория», где народ страдает и мечтает о возвращении Украины. Если бы люди поверили Журавко, если бы массово поддержали Россию, это стало бы катастрофой для киевского режима. Поэтому он стал мишенью. Против него развернули кампанию травли. Украинские СМИ называли его «предателем», «изменником», «пропагандистом». В его адрес шли угрозы, его личные данные слили в Сеть, его родных запугивали.

Но его это не остановило. Он продолжал выходить в эфиры, и тогда его решили просто уничтожить.

Его эфиры собирали десятки тысяч просмотров, его слова разносились по сетям, и каждый раз он находил новые аргументы, новые способы заставить задуматься даже самых скептичных.

Я помню, как пришла новость о смерти Алексея. Помню, как пытался набрать его номер, зная, что никто уже не ответит.

«Это государственный терроризм», – написал я тогда.

Я не хотел верить. Никто не хотел. Но факт был фактом: они знали, куда бить. Они знали, кого нужно убрать. Украинские власти отпраздновали его смерть так, будто выиграли войну. Но они проиграли, потому что забыли, что убить человека не значит убить его правду.

После его смерти было много слов. Глава ДНР Денис Пушилин наградил его посмертно медалью «За отвагу». Коллеги и друзья говорили о том, каким он был. Но главные слова были сказаны им самим. Я не хочу писать пафосных, Алексей этого бы не одобрил. Он не был человеком, который строил из себя героя. Он просто делал свое дело.

«Мы должны говорить правду. Мы должны спасать людей. Если мы этого не сделаем, мы проиграем».

Его имя не забыто. На Херсонщине продолжают вспоминать его выступления, его слова. Работа не была напрасной. Она продолжается в тех, кто слышал его, кто вдохновлялся его словами, кто видел, как должен жить человек, если он действительно верит в свою правду.

«Мы спасаем Херсон, Запорожье… низкий поклон каждому россиянину, каждому солдату, донецкому, луганскому», – говорил он.

Он не просто говорил. Он действовал. И его правда продолжает жить.

Возвращаюсь к повествованию: из Херсона я переехал в Мелитополь, затем в Мариуполь.

В июне 2022 года в «городе Марии» на берегу Азовского моря я был потрясен тем, что увидел, – и разрушениями, и людьми. Особенно девушками, которые работали в администрации города.

Поясню: они (на 90 %) жили в подвалах. Там не было ничего – и воды в том числе. Но каждый день они шли на работу – и были (летом, в жару!) там самыми открытыми, обаятельными, красивыми и… ухоженными. Как им это удавалось?!

…Из Мариуполя я переехал в Донецк и… пропал – как в омут попал. Даже эти встречи (небольшое их количество), эти люди со своей энергией, страстью, пассионарностью, готовностью сражаться до конца за те идеи, в которые они верят, заставили меня понять, что я должен быть с ними и помогать им в том, что умею: создании новых СМИ, обучении журналистов, да просто работе медийщиком – ну или пиарщиком.

Да, я с тех пор считаю, что о них нужно не просто рассказывать всей стране – кричать об этом!

Вернусь к Херсону.

Здесь мне предстояло помочь коллегам построить и запустить телевидение.

Вообще областная телерадиокомпания существовала. На бумаге.

Она находилась в большом здании. Была, но все разгромили, уходя, укрофашисты. Было два корпуса: один мы более-менее пытались привести в чувство, но все было разбито, мебель разрушена. Мы все это готовили, очищали, а сам наш «дом» был постоянным предметом моих шуток, потому что в соседнем здании на Перекопской улице находилась… тюрьма. Историческая, старинная, построенная еще во времена Екатерины Великой.

Должен отметить, что Херсонский СИЗО – это комплекс зданий напротив исторической Екатерининской церкви, где находится (находилась, потому что в ноябре 2022 года ее эвакуировали, спасая от надругательств нацистов) усыпальница основателя города князя Потемкина.

Надпись над входом в Екатерининский собор гласила: «Екатерина Вторая основателю рода человеческого» – удивительно простое обращение к Господу Богу, словно Он был ее хорошим знакомым. Храм возводился под руководством генерала Ивана Ганнибала, который 30 августа 1781 года произвел закладку каменного храма в честь великомученицы Екатерины. В камень была вложена доска с высеченной на ней надписью: «Екатерина Вторая, Императрица и Самодержица Всероссийская, неподражаемая, но примерная потомству в великих делах ее к сей стране град, флота и коммерции, на сем месте благоволила быть Божиему, во имя святой великомученицы Екатерины, соборному храму, который заложен месяца августа в 30 день 1781 г.»

В мае 1787 года собор посетила императрица Екатерина Великая; в память об этом посещении в соборе было оставлено стоящее под балдахином кресло, в котором она сидела во время богослужения (и я его видел и фотографировал!). В память об этом посещении в собор в 1787 году императрицей были присланы золотой, украшенный драгоценными камнями и жемчугом, напрестольный крест 1677 года и Евангелие 1698 года.

В разные годы собор посещали Александр Суворов (у него была ставка в Херсоне!), Михаил Кутузов, Денис Давыдов, Федор Ушаков. В этом же соборе князь Григорий Потемкин-Таврический, создатель Новороссии, морганатический муж Екатерины Второй и без пяти минут фактический правитель империи, в 1791 году был похоронен. После смерти его забальзамировали, одели в парадный мундир, а розово-золотой гроб был двойным – из свинца и дуба. В изголовье князя положили миниатюрный портрет Екатерины II, весь усыпанный бриллиантами. В полу была сделана подъемная дверь, через которую спускались в свод, где стоял на возвышении свинцовый гроб, а перед ним находилась икона с горящею пред нею лампадой.

В 1798 году по приказанию императора Павла забальзамированное тело было по православному обычаю предано земле: «Все тело, без дальнейшей огласки, в самом же том погребу погребено было в особо вырытую яму, а погреб засыпан землею и изглажен так, как бы его никогда не бывало». Сход в склеп в более поздние годы был закрыт.

У известного советского писателя Бориса Андреевича Лавренева (родившегося в Херсоне!) есть рассказ «Вторичное погребение Потемкина», в котором он описывает случившееся с ним в Херсоне в 1930 году:

«Блуждая по Херсону, я забрел как-то в крепость. Еще издали увидел на прекрасном классическом фронтоне собора вылинявшую кумачовую тряпку, на которой кривыми буквами с подтеками было выведено: “Херсоньский антирелигийный музей”. Я решил зайти посмотреть это учреждение. Первые же шаги внутри собора повергли меня в недоумение, которое сменилось нарастающим раздражением… Вдруг в глаза мне бросилась пирамидальной формы застекленная витрина, в которой лежал какой-то круглый коричневый предмет. Подойдя, я увидел, что это человеческий череп. Внизу витрины была приклеена табличка: “Череп полюбовника Катерины II Патьомкина”. Я протер глаза, но видение не исчезло.

Череп оставался по-прежнему в витрине и глядел на меня пустыми впадинами. Я оглянулся и увидел вторую такую же витрину, но уже продолговатой формы. В ней лежал скелет с прилипшими местами клоками ссохшихся мускулов. Надпись гласила: “Кистки полюбовника Катерины II Патьомкина”. Рядом, в третьей витрине, лежали остатки зеленого бархатного кафтана с потускнелыми позументами, затем что-то неразличимое, в пятнах гнили, бывшее когда-то белыми атласными короткими штанами, такие же сгнившие чулки и туфли. “Шматки одягу полюбовника Катерины II Патьомкина”, – прочел я, наклонясь к надписи.

Я поднялся в полном бешенстве. Вытащенный из склепа и разложенный на три экспоната Потемкин – это было уже нечто неслыханное по варварству и идиотизму».

После вмешательства писателя останки Потемкина были возвращены обратно в склеп.

Трагические события истории вновь нарушили покой останков светлейшего князя. Опасаясь мародерства со стороны укрофашистов, мы вывезли останки Потемкина во время эвакуации.

…Напротив усыпальницы еще во времена Потемкина был построен арсенал – потрясающее здание из красного кирпича с потолками в 4 метра и стенами в полтора метра. Когда он утратил свои функции арсенала, из него сделали тюрьму. Позже были пристроены еще два здания. Интересно, что два здания, пристроенные позже, не выдержали испытания временем. Комплекс тюрьмы был расположен на берегу реки, и за счет такого соседства здания начали сползать. Одно разобрали, второе признано аварийным, а третье, построенное еще при Потемкине, служило полноценным следственным изолятором.

А в этой тюрьме в свое время сидел наш товарищ и коллега – журналист Кирилл Вышинский, за освобождение которого я боролся тогда, когда жил в Москве и возглавлял комиссию по СМИ Общественной палаты России, выходя к посольству Украины на пикеты в его поддержку.