Глава 25

Гай проснулся рано. Сегодня он во что бы то ни стало должен придумать, как ему отыскать сына. Арданос наверняка поддерживает связь со своей внучкой. Гаю не очень-то хотелось обращаться за помощью к старику, который по-своему был таким же фанатиком, как и отец Петрос. Но другого пути он не знал. Правда, прежде следовало найти самого Арданоса, так как тот больше не жил в окрестностях Девы.

Пока лежал и размышлял, с улицы послышался настойчивый стук в ворота. Дворецкий, недовольно ворча, пошел встречать посетителя. Гай накинул халат и осторожно, чтобы не разбудить Юлию, выскользнул из постели. Во дворе стоял легионер, присланный Мацеллием. Отец просил его приехать. Гай недоуменно вскинул брови. Формально Мацеллий больше не состоял на государственной службе, но Гаю было известно, что он стал доверенным лицом и консультантом молодого командующего XX легионом.

Если его не будет дома, когда Юлия обнаружит, что ее питомица погибла, значит, он будет избавлен от слез жены. Гай сел на коня и поскакал через город в лагерь. У ворот стоял караульный, который хорошо знал его еще с тех времен, когда Гай был прокуратором. Они обменялись приветствиями.

– Отец твой говорил, что ты, скорей всего, прибудешь до обеда, – сказал солдат. – Он в претории, у легата.

Возле кабинета командующего на скамье сидела женщина. Вид у нее был измученный и усталый. Гай определил, что она британка: волосы темные, кожа бледная – так выглядят силуры. Ей, должно быть, лет тридцать-тридцать пять, предположил он. На женщине было расшитое золотом платье из желто-оранжевой шерстяной материи. Интересно, что она натворила, раздумывал Гай, и, когда дежурный легионер ввел его в кабинет командующего, где находился и Мацеллий, он сразу же спросил их об этом.

– Ее имя – Бригитта, – недовольно проворчал Мацеллий. – Она называет себя царицей деметов. Муж ее умер, а свое состояние в равных долях завещал ей и императору, и она, похоже, решила, что это дает ей право управлять его вотчиной. Знакомая история, не так ли?

Гай облизнул пересохшие губы. Многие богатые жители империи завещали часть своих земель семье, а часть – императору. Они надеялись, что в этом случае царствующий наследник позаботится о том, чтобы их родные тоже получили свою долю. Так поступил и Агрикола.

Легат переводит взгляд с отца на сына и обратно. Было видно, что он не понимает, о чем идет речь.

– Боудикка, – коротко бросил Гай. – Ее муж тоже оставил такое завещание, но ицены задолжали некоторым влиятельным сенаторами, и, когда он умер, они завладели его состоянием. А она попыталась оказать сопротивление. С Боудиккой и ее дочерьми… не очень хорошо обошлись, и она подняла свое племя на мятеж, и нас чуть не смели с этой земли! – Именно об этом и подумал Мацеллий, когда увидел несчастную женщину, сидевшую сейчас за дверью, тем более что деметы были из числа тех народов, у которых собственность и титул передавались наследникам по материнской линии.

– А, та самая Боудикка, – промолвил легат. Его звали Луций Домиций Брут. Гай считал, что он слишком молод для такого ответственного поста, но говорили, будто легат дружен с императором.

Та самая Боудикка, – с отвращением повторил Мацеллий. – Теперь ты понимаешь, господин, почему трибун в Моридуне схватил ее сразу же, как только зачитали завещание, и почему мы просто не в состоянии выполнить условия данного документа, хотя, возможно, это было бы очень выгодно для императора.

– В то же время, – вновь заговорил Гай, – очевидно, что с этой женщиной следует обращаться очень осторожно, как со стеклянным бокалом. Уверяю тебя, сейчас каждый житель этой страны внимательно наблюдает за нашими действиями, ждет, что мы предпримем. – Внезапно ему пришла в голову мысль. – А детей у нее, наверное, нет?

– Да есть где-то две дочери, как я слышал, – устало отозвался Мацеллий, – но я не знаю, что с ними. К несчастью, им всего лишь года по три-четыре, а то я немедленно выдал бы их замуж за римлян. Мне противно вести войну против женщин и детей, но что делать, если женщины начинают лезть в политику? Ходят слухи, что она – или те, кому выгодно использовать ее, – ищут союза с народом Гибернии.

Гай нервно поежился, вспомнив налет разбойников на дом Эйлан.

– Увезите ее в Лондиний, – предложил он. – Если ее отправить в Рим, соплеменники этой женщины решат, что она – пленница; а вот если ее поселить в хорошем доме в Лондиний, люди будут думать, что она предала их. Скажите ей, что в случае отказа жить в Лондинии она не получит ни сестерция из наследства мужа.

– Неплохая идея, – поразмыслив, согласился Мацеллий. Он повернулся к легату. – Мне нравится предложение сына. Ты ведь собираешься направить подкрепление в Моридун. Отряд уже готов к выступлению. Вот пусть они и передадут это сообщение.

– В таком случае она становится нашей заложницей, – заметил Домиций Брут. Это ему было понятно.

Выйдя из кабинета легата, Гай вдруг подумал, что дочери царицы деметов, хотя еще и совсем маленькие, могут причинить немало бед. Сидевшая перед ним женщина вызывала жалость; она казалась несчастной и одинокой.

– Где твои малышки? – обратился он к ней по-британски.

– Там, где ты, римлянин, никогда их не найдешь, и я благодарю за это богов, – ответила она. – Думаешь, я не знаю, как вы, легионеры, обращаетесь с девушками?

– Детей мы не трогаем! – воскликнул Гай. – Не надо сердиться; у меня самого три маленькие дочки, примерно такого же возраста, что и твои. Мы, по крайней мере, можем подыскать для них подходящих опекунов.

– Не утруждайте себя, – зло отозвалась женщина. – Они в хороших руках!

Подошел легионер и тронул Бригитту за плечо Она резким движением уклонилась в сторону.

– Веди себя спокойно. Пойдем. Мы не хотим применять силу.

Женщина стала дико озираться, потом ее взгляд остановился на Гае.

– Куда меня уводят?

– Всего лишь в Лондиний, – мягко проговорил Гай. Огонь в ее глазах потух. Гай не мог определить, принесло ей это известие облегчение или разочарование. Бригитта встала и покорно последовала за легионером.

Караульный, глядя ей вслед, сказал Гаю:

– Никогда и не подумаешь, что эта женщина общается с бунтовщиками. По виду ни за что не скажешь. А когда ее брали, выяснилось, что она водила компанию с одним злостным мятежником – Конмором, Синриком, или что-то в этом роде. Говорят, он все еще где-то здесь.

– Я знаю его, – отозвался Гай.

– Ты? – вытаращил глаза легионер.

Гай кивнул. В памяти всплыло лицо благородного юноши, который вытащил его из кабаньей ямы. Интересно, поддерживает ли Синрик связь с Эйлан? Если его поймают он сможет узнать у Синрика, как ему встретиться с Эйлан наедине.

– Боги всемогущие, – произнес Мацеллий, выходя из кабинета легата. Он закрыл за собой дверь и направился за сыном по коридору. – Я слишком стар для таких дел!

– Не говори глупостей, – ответил Гай.

– Легат хочет, чтобы я каким-то образом успокоил местных жителей. Просит, чтобы я воспользовался своими старыми связями.

Может, Брут вовсе не так уж и глуп, каким он кажется на первый взгляд, подумал Гай. В свое время об умении Мацеллия ладить с британскими народами ходили легенды.

– Но я уже устал таскать за других каштаны из огня. Пожалуй, мне все же следует перебраться в Рим. Я уж лет сто не бывал в столице. Или в Египет поехать; хоть погреться там раз в жизни.

– Дурацкая затея, – проворчал Гай. – А как мои девочки будут жить без деда?

– Да ладно тебе. Они, можно сказать, и не подозревают о моем существовании, – возразил Мацеллий. Но Гай видел, что отец доволен. – Конечно, если бы у тебя был сын, все складывалось бы иначе.

– Я… ну, может, у меня скоро и появится сын, – обливаясь потом, выдавил из себя Гай. Мацеллий сам сообщил ему о беременности Эйлан. Но когда Гай встретился с ней в лесной хижине и увидел сына, он понял, что рождение мальчика скрывали. Если Мацеллию не известно, что у него есть ребенок от Эйлан, то лучше пока не говорить ему об этом, решил Гай.


Эйлан снилось, что она в полумраке бредет по берегу озера. Были то сумерки или рассвет, она не знала. Над водной гладью висел легкий туман, и противоположного берега она не видела. Воздушная пелена серебрилась, поверхность озера тоже отливала серебром. На берег с тихим плеском накатывали небольшие волны. Ей показалось, что откуда-то с середины озера до нее доносится пение. Из тумана выплыли девять белых лебедей, изящные, как девушки Лесной обители, приветствующие рождение луны.

Эйлан никогда не слышала более прекрасного пения. Она приблизилась к воде, вытянула вперед руки. Лебеди медленно закружились на глади озера.

– Возьмите меня с собой, я хочу плавать вместе с вами! – закричала она, но лебеди ей ответили:

– Ты не можешь плавать с нами; твои одеяния и украшения потянут тебя на дно… – Они стали медленно удаляться. Боль утраты разрывала сердце Эйлан.

Она сняла с себя тяжелые одежды, покрывала и накидку, отбросила в сторону золотое крученое ожерелье и браслеты – украшения Верховной Жрицы. На поверхности воды замерцала ее тень, но то были очертания лебедя. Эйлан стремительно бросилась в озеро…

Серебряные воды сомкнулись у нее над головой, и она пробудилась в знакомом деревянном домике. Над Лесной обителью занимался рассвет. Несколько мгновений Эйлан сидела в постели, потирая глаза. Не впервые снились ей лебеди, плывущие по озеру. И с каждым разом было все тяжелее возвращаться в реальный мир. Она никому не рассказывала о своих тревогах. Она – Верховная Жрица Вернеметона, а не глупая девчонка, которую может напугать непонятный сон. Но картины, которые она видела в грезах, с каждым разом становились все ярче и отчетливее, а отведенная ей роль – все более необычной.

Кто-то громко колотил в дверь. Как это ни странно, стучали в калитку ее сада. До Эйлан едва слышно донесся возмущенный голос молоденькой жрицы, которая дежурила у входа.

– Кто ты такой, будь ты неладен! Разве можно так вот просто, появившись неизвестно откуда, требовать, чтобы тебя допустили к Верховной Жрице, тем более в такой час?

– Не гневайся на меня, – ответил густой мужской голос. – Для меня она по-прежнему молочная сестра, а не Верховная Жрица. Спроси у нее, пожалуйста, согласна ли она принять меня!

Эйлан накинула платок и быстрым шагом вышла в галерею.

– Синрик! – воскликнула она. – А я думала, ты где-то в северных краях! – и замолчала. Синрик держал на руках темноволосую малышку, которой на вид было годика два или три. Она прижималась к нему, крепко обхватив ручонками шею. Другая девочка – должно быть, лет пяти – пряталась за полой его плаща. – Это что, твои дети?

Синрик покачал головой.

– Это дети одной несчастной женщины, и я пришел просить тебя приютить их. Во имя Великой Богини, не откажи.

– Приютить? – тупо переспросила Эйлан. – А что случилось?

– Они нуждаются в этом, – ответил Синрик, словно просил о самой обычной услуге.

– Но почему они должны жить именно здесь? Разве у них нет родных, которые могли бы о них позаботиться? Если малышки не твои, то почему ты хлопочешь о них?

– Их мать – Бригитта, царица деметов, – объяснил Синрик, беспокойно озираясь по сторонам. – Муж ее умер, и она заявила о своих правах на царствование. Римляне взяли ее в плен. Мы опасаемся, что дочерей Бригитты сделают заложницами или поступят с ними еще хуже, если они попадут и римлянам.

Эйлан смотрела на детей и думала о собственном сыне. Она всем сердцем сочувствовала их матери, однако что скажет Арданос? Сейчас она очень нуждалась в совете Кейлин, но жрица отправилась в Страну Лета, к Священному источнику.

– Они еще слишком малы, чтобы служить Великой Богине.

– Я прошу лишь, чтобы вы укрыли их у себя! – только и успел сказать Синрик, так как за калиткой сада вновь послышался какой-то шум.

– Госпожа, Владычица сейчас занята; у нее посетитель.

– Тем более мне следует быть рядом с ней, – возразил женский голос, и в сад вошла Дида. Увидев Синрика, она вскрикнула. Он резко обернулся. По возвращении из Эриу Дида много слышала о похождениях Синрика, но видела его впервые.

– Это не мои дети! – воскликнул Синрик, увидев, как щеки у нее побелели, потом вспыхнули вновь. – Царица Бригитта просит приютить здесь ее дочерей.

– Тогда их следует отвести в Дом Девушек, – сказала Дида, овладев собой, и протянула руку. Но взгляд ее по-прежнему был прикован к Синрику.

– Подожди, – вмешалась Эйлан. – Я должна подумать. Мы не можем принимать участия в делах, имеющих политическую окраску.

– Без разрешения римлян? – презрительно бросил Синрик.

– Тебе легко насмехаться, – ответила Эйлан, – но не нужно забывать, что мы существуем здесь лишь по милости тех самых римлян, о которых ты и слышать не желаешь. По крайней мере, неплохо бы посоветоваться с архидруидом, прежде чем мы ввяжемся в дело, которое расценят как содействие мятежу.

– С Арданосом?! – вскричал Синрик. – Тогда уж лучше сразу обратиться к легату в Деве. Или съездить за разрешением к наместнику Британии.

– Синрик, мне часто приходилось рисковать ради тебя и дела, которому ты служишь, – хладнокровно напомнила брату Эйлан. – Но я не имею права, не посоветовавшись с Арданосом, давать приют политическим беженцам. В этом случае я подвергну опасности всю Лесную обитель. – Она отдала приказание послушнице, и та бегом помчалась по тропинке к стоявшему неподалеку домику, который выстроили для архидруида.

– Эйлан, ты сознаешь, на что обрекаешь этих девочек? – спросил Синрик.

– А ты? – вспылила она. – И почему ты так уверен, что Арданос будет против?

– Против чего? – послышался новый голос, и все обернулись. Эйлан хмурилась, Синрик стоял весь красный от гнева, Дида, наоборот, была бледна, но какие чувства владели ею, Эйлан не знала. – Я столкнулся с твоей помощницей у самой калитки, – объяснил Арданос.

Эйлан указала на детей.

– Бригитте я ничем помочь не могу, – сказал Арданос, выслушав Верховную Жрицу. – Ее предупреждали, что произойдет, если она будет требовать, чтобы ее признали царицей. Но наказывать Бригитту никто не станет; даже римляне не повторяют так скоро одну и ту же ошибку. Что касается девочек, я не знаю, как поступить. Из-за них нам могут грозить неприятности в будущем.

– Но не сейчас, – решительно проговорила Эйлан. – И я убеждена, что дети не должны нести ответственности за преступления своих родителей. Сенара и Лия возьмут на себя заботу о них. Если мы дадим им другие имена и станем относиться к ним, как к самым обычным детям, некоторое время они здесь будут в безопасности. Никаких подозрений это не вызовет. – Она горько усмехнулась. – Ведь всем известно, что я даю приют детям, у которых нет матерей!

– Может, ты и права, – с сомнением в голосе произнес Арданос. – Но Синрику лучше убраться отсюда поскорее. Там, где он появляется, как я заметил, тут же начинаются неприятности. – Он бросил сердитый взгляд на молодого британца. Дида побледнела. – Может, до девочек римлянам и нет никакого дела, но тебя они наверняка ищут!

– Пусть только сунутся, хлопот не оберутся, – зло отозвался Синрик.

Эйлан вздохнула, подумав, что его следовало бы называть не Вороном, а буревестником. Но она понимала, что с Синриком, как и с Дидой, лучше не спорить. Единственное, что она могла сделать, – это попытаться сохранить мир в стране еще некоторое время. Иногда Эйлан казалось, что она держит на своих плечах всю Британию и ее родные сговорились между собой, чтобы не дать ей сбросить это бремя.

Эйлан распорядилась, чтобы Сенара отвела детей в их новое жилище, а сама приступила к выполнению своих обязанностей, оставив Синрика и Диду прощаться наедине. В этот же день, ближе к вечеру, проходя мимо сарая, где жрицы сушили травы, она услышала чьи-то рыдания. Плакала Дида.

Она вскочила на ноги, сверкая глазами, затем, увидев, кто это, перевела дух. Они давно уже не были близкими подругами, но перед Эйлан Диде, по крайней мере, не нужно было притворяться. Эйлан понимала, что не следует пытаться утешить Диду, даже не тронула ее за плечо в знак сочувствия.

– В чем дело? – спросила она.

Кончиком вуали Дида отерла глаза; они еще больше покраснели.

– Он позвал меня уйти с ним…

– И ты отказалась. – Эйлан старалась говорить ровно, хладнокровно.

– Жить в изгнании, все время прятаться в лесах, вздрагивать при каждом звуке, с ужасом думая о том, что в любой момент римляне могут захватить его в плен или убить? Я не выдержу такой жизни, Эйлан! Здесь я хотя бы занимаюсь музыкой, служу делу, в которое верю. Как я могу бросить все это?

– Ты ему это объяснила?

Дида кивнула.

– Он сказал, что я не люблю его по-настоящему, что я предала наше общее дело… Он сказал, что я нужна ему…

«Конечно, нужна. Идиот, – думала Эйлан. – И при этом ни разу не задался мыслью, нужен ли он ей!»

– Это ты во всем виновата! – заявила Дида. – Если бы не ты, я давно бы уже вышла за него замуж. И возможно, за ним бы сейчас не гонялись, как за преступником!

Эйлан едва сдержалась, чтобы не напомнить Диде, как все происходило на самом деле. Дида добровольно согласилась дать пожизненный обет жрицы. Позже она могла уехать к Синрику, а не в Эриу, после того как Эйлан вернулась в обитель, родив Гауэна. В своих рассуждениях бедная женщина отказывалась от всякой логики; ей просто нужно было обвинить кого-нибудь в своих несчастьях.

– Как он смотрел на меня! Возможно, пройдет несколько месяцев или даже лет, прежде чем я узнаю, как сложилась его судьба! А если бы я была с ним, мне не пришлось бы терпеть эту муку! – причитала Дида.

– Вряд ли тебя интересует мое мнение, – тихо проговорила Эйлан. – Я тоже сделала свой выбор, и, как бы ты к этому ни относилась, тебе прекрасно известно, что я не ропщу. И я порой плачу по ночам, спрашиваю себя, правильно ли я поступила. Дида, возможно, ты так и будешь всю жизнь сомневаться, и единственное, что остается, – это исполнять свой долг и надеяться, что Великая Богиня когда-нибудь объяснит нам смысл того, ради чего мы все это делаем.

Эйлан не видела лица Диды – та отвернулась от нее, – но ей показалось, что она немного успокоилась.

– Я скажу послушницам, что ты приболела и не будешь заниматься с ними сегодня вечером, – сказала Эйлан. – Уверена, они будут только рады немного отдохнуть.

Эйлан уже думала, что с детьми Бригитты все улажено, но несколько дней спустя перед ужином помощница сообщила, что какой-то римлянин просит принять его.

Эйлан сразу вспомнила Гая, но, поразмыслив, пришла к выводу, что он ни за что не посмеет показаться в обители.

– Спроси, кто он и зачем пришел, – ровно проговорила она.

Через несколько минут девушка возвратилась.

– Госпожа, его зовут Мацеллий Север, и он нижайше просит принять его… Он раньше был префектом лагеря легионеров в Деве…

– Я знаю, кто он. – Лианнон раз или два принимала его у себя, но теперь Мацеллий оставил государственную службу. Боги всемогущие, что ему нужно от нее? Узнать об этом она могла только из разговора с ним. – Пригласи его, – приказала Эйлан. Она оправила платье и, подумав с минуту, опустила на лицо вуаль.

На пороге появился Хау. За ним шел римлянин. «Отец Гая… дед ее сына…» Эйлан с любопытством разглядывала его сквозь вуаль. Она никогда прежде не видела Мацеллия, и тем не менее, повстречай она его где-нибудь в другом месте, узнала бы непременно. В ее воображении один на другой наложились сразу несколько образов: лицо старина, который многое пережил и повидал в жизни, волевые линии носа и лба, повторенные в лице его сына и пока еще едва заметные в нежных, по-детски припухлых чертах ее собственного ребенка.

Хау занял свое обычное место у двери; Мацеллий остановился перед Эйлан. Он приосанился, поклонился, и Эйлан как-то сразу поняла, почему Гай так гордится своим происхождением.

– Приветствую тебя, госпожа. – Он употребил латинское слово Domina, но и по-британски Мацеллий говорил неплохо. – Я крайне признателен тебе за то, что ты согласилась принять меня…

– Не стоит благодарности, – ответила Эйлан. – Чем могу служить? – Она решила, что его визит связан с приближающимися празднествами. К Лианнон Мацеллий приезжал именно по этим вопросам.

Римлянин кашлянул.

– Насколько мне известно, ты приютила в своем святилище дочерей царицы деметов…

Эйлан была рада, что сообразила прикрыть лицо вуалью.

– Даже если бы они действительно были здесь, – медленно отвечала она, отчаянно желая, чтобы рядом находились Арданос или Кейлин, – какое тебе до этого дело?

– Если бы они были здесь, – эхом отозвался Мацеллий, – нам хотелось бы знать, почему ты приютила их?

В памяти всплыли слова Синрика.

– Потому что они нуждались в приюте. Разве может быть другая причина?

– Думаю, что нет, – ответил римлянин, – и тем не менее их мать – мятежница, грозившая поднять против Рима весь запад Британии. Но Рим милостив. Бригитта живет в Лондинии. Ее охраняют, и вреда ей никто не причинит. Мы также не требуем смерти и для ее родных.

«Малышки обрадуются, узнав, что их мать в безопасности», – подумала Эйлан. Дочки Бригитты ходили все время тихие, молчаливые. Но почему он приехал сюда? Возможно ли, что Мацеллий, как и она, желает мира между Римом и Британией?

– Мне приятно слышать это, если ты говоришь правду, – промолвила Эйлан. – Но чего ты хочешь от меня?

– По-моему, это очевидно, госпожа моя. Дочери Бригитты не должны стать причиной возможного восстания в будущем. Сама Бригитта недостаточно важная персона, но, если в стране сложится напряженная обстановка, мятежники будут рады использовать малейшую зацепку, чтобы начать войну.

– Думаю, тебе не следует волноваться по этому поводу, – возразила Эйлан. – Если бы девочки оказались в Лесной обители, никто не смог бы прикрыться ими в политической игре.

– Даже когда они вырастут? – спросил Мацеллий. – Разве мы можем быть уверены в том, что их не выдадут замуж за людей, которые попытаются провозгласить себя правителями деметов, потому что они вступили в родственный союз с царствующей семьей?

Он не зря беспокоится, отметила про себя Эйлан. Синрик не упустит такой шанс.

– Что же ты предлагаешь?

– Наилучший способ – отдать их на воспитание в семьи, лояльные по отношению к Риму, а когда они подрастут – найти им состоятельных мужей из числа людей, сочувствующих римлянам.

– И ничего дурного с ними не случится, если их передадут римлянам?

– Абсолютно ничего, – ответил Мацеллий. – Госпожа, неужели ты думаешь, что мы воюем с грудными младенцами и подростками?

Эйлан молчала. «Именно это мне и твердили с самого детства».

– Неужели ты считаешь, что мы всю жизнь должны расплачиваться за бесчинства наших предшественников? Например, за то, что произошло на Священном острове? – вопрошал Мацеллий, словно читая ее мысли.

«Так считает Синрик, но решения принимаю я. И только мне Великая Богиня должна подсказать выход». Она еще некоторое время хранила молчание, чтобы обрести внутреннее равновесие – состояние, в котором она могла бы услышать волю небес.

– Нет, – вновь заговорила Эйлан, – но народ засомневается в моей преданности стране, если людям покажется, что я слишком охотно верю твоим словам. Я слышала, дочери Бригитты еще очень юны, чтобы говорить о замужестве. Они много страдали. И конечно же, несколько месяцев, а то и год, пока не утихнет волна недовольства, им лучше находиться там, где они живут сейчас. Так было бы гораздо милосерднее по отношению к девочкам. К тому времени всем уже будет ясно, в каких условиях содержится их мать. Страсти улягутся, и люди более спокойно будут реагировать на известие о том, что вы забрали дочерей Бригитты к себе.

– И ты согласна передать их нам по прошествии этого срока? – хмурясь, спросил Мацеллий.

– Если все будет так, как ты обещаешь, клянусь богами моего народа, что вам их отдадут. – Эйлан коснулась ладонью ожерелья, обвивавшего ее шею. – Будь готов принять их в своем доме в Деве в следующем году в день праздника Бригантии.

Мацеллий просветлел. У Эйлан перехватило дыхание, когда она увидела на этом морщинистом лице улыбку Гауэна. Если бы только можно было сказать ему, кто она, показать внука, здоровенького, крепкого!

– Я верю тебе, – сказал Мацеллий. – Надеюсь, что и легат поверит мне.

– Вернеметон – залог моей честности. – Эйлан жестом показала вокруг себя. – Если я нарушу свое слово, ему нетрудно будет расправиться с нами.

– Госпожа, – промолвил Мацеллий, – я хотел бы поцеловать твою руку, но твой страж сверлит меня уж больно подозрительным взглядом.

– Этого делать нельзя, – ответила Эйлан, – но я все равно благодарна тебе, господин.

– А я тебе, – отозвался Мацеллий и поклонился еще раз.

После его ухода Эйлан некоторое время сидела молча, размышляя, предала ли она свой народ или, наоборот, нашла путь к спасению. Значит, именно для этого боги направили ее сюда? И в этом ее предназначение?


Вечером следующего дня из Страны Лета возвратилась Кейлин. Она утомилась в поездке, но настроение у нее было восторженное. Когда жрица искупалась с дороги, Эйлан послала к ней Сенару, чтобы пригласить на ужин.

– Надо же, как повзрослела девочка! – заметила Кейлин, когда Сенара вышла из комнаты, чтобы принести им ужин. – Кажется, только вчера ее привели сюда, а теперь ей столько же лет, сколько было тебе, когда мы познакомились. И она почти такая же красивая!

Эйлан с удивлением осознала, что Сенара и впрямь уже превратилась в молодую женщину, достаточно взрослую, чтобы дать пожизненный обет. Очень скоро она должна стать жрицей. Родственники девушки по материнской линии не давали о себе знать, Эйлан не видела причины, которая помешала бы Сенаре остаться в Лесной обители. Правда, спешить было незачем.

– И чем ты занималась в такой ясный солнечный день, девочка? – спросила Кейлин Сенару, когда та накрыла на стол.

На лице Сенары промелькнуло странное выражение.

– Я была сегодня в лесу, проходила мимо маленькой хижины. Ты знаешь, что там поселился отшельник?

– Да, верно, мы позволили ему жить в том домике. Чудаковатый старик. Из южных краев. Кажется, он – христианин, не так ли?

– Да, – ответила Сенара. С лица ее не сходило все то же странное выражение. – Он очень добр ко мне.

Кейлин нахмурилась. Эйлан понимала: ей следовало бы объяснить Сенаре, что для жрицы Лесной обители оставаться наедине с мужчиной предосудительно, даже если он стар и не имеет дурных намерений. Но, с другой стороны, Сенара не давала обета служить Богине. И потом, она слышала, что христианские жрецы обрекают себя на воздержание. Как бы то ни было, криво усмехнулась про себя Эйлан, не ей осуждать поведение Сенары.

– Мать моя была христианской веры, – объяснила девушка. – Позвольте мне навещать священника и брать для него из кухни еду? Мне хотелось бы побольше узнать о том, во что верила моя мать.

– Не вижу причины для отказа, – ответила Эйлан. – Все боги вместе являют собой воплощение единого Всемогущего Бога. Это одно из самых древних положений учения, которое мы исповедуем. Ходи к нему, узнай, какой из образов Его видят христиане…

Некоторое время они ели молча.

– Я чувствую, что-то случилось, – промолвила наконец Эйлан, пристально вглядываясь в лицо Кейлин. Жрица смотрела на огонь в очаге.

– Может быть… – отозвалась та. – Но я пока еще точно не поняла, что это означает. Холм обладает могучей силой, и озеро тоже… – Она покачала головой. – Обещаю, что расскажу тебе сразу же, как только разберусь в своих ощущениях. А пока… – Жрица перевела взгляд на Эйлан, и лицо ее внезапно посуровело. – Я слышала, здесь тоже кое-что произошло. Дида говорит, у тебя был гость.

– И не один, но ты, наверное, имеешь в виду Синрика.

– Я имею в виду Мацеллия Севера, – уточнила Кейлин. – Как он тебе показался?

«Я была бы не против, чтобы он стал моим свекром», – думала Эйлан. Но, разумеется, Кейлин сказать такое она не могла.

– У меня сложилось впечатление, что он добрый человек, заботливый и внимательный, как хороший отец, – уклончиво ответила она.

– Таким вот способом римляне все крепче укореняются на нашей земле, – заявила Кейлин. – Уж лучше бы все они были отъявленными негодяями. Ведь если даже ты считаешь Мацеллия хорошим человеком, разве народ поднимется на борьбу с римлянами?

– А разве обязательно воевать? Ты рассуждаешь, как Синрик.

– Я могла бы выразиться и похуже, – отпарировала Кейлин.

– Куда уж хуже, – обиделась Эйлан. – Пусть нам приходится жить в мире, навязанном римлянами, что в этом плохого? Любой мир лучше, чем война.

– И позорный мир тоже? Мир, который уничтожил все, ради чего стоит жить?

– Среди римлян есть и благородные люди… – попыталась возразить Эйлан, но Кейлин прервала ее:

– От тебя такое я меньше всего ожидала услышать! – Брошенная ею фраза растворилась в напряженной, звенящей тишине, словно Кейлин вдруг осознала, что любое произнесенное ею слово лишь накалит обстановку.

«Я убеждена в этом, – говорила себе Эйлан; она больше не стыдилась своих мыслей. – Мать Гая вышла замуж за Мацеллия во имя мира, и я согласилась, чтобы Гай женился на римлянке по той же причине». Интересно, что за человек его жена, вдруг подумала Эйлан. Счастлив ли он с ней? Эйлан знала, что не все женщины хотят мира. Боудикка, например, – она подняла мятеж. И Картимандуя, предавшая Карактака. И Бригитта, чьих дочерей приютили они в Лесной обители. Но сама Эйлан сделала свой выбор и не отступит от него.

– Синрик заблуждается, – наконец промолвила она. – Жить стоит не ради славы, которую воспевают воины. Настоящая жизнь – это ухоженный скот, возделанные поля, счастливые дети, сидящие вокруг очага. Я знаю, что Великая Богиня в гневе может быть ужасна, как разъяренная медведица, защищающая от опасности своих детенышей, но, мне кажется, Она хочет, чтобы мы строили дома и размножались, а не истребляли друг друга. Разве не ради этого мы пытаемся возродить способы исцеления, открытые предками нашими?

Эйлан подняла голову и увидела устремленные на нее темные глаза Келин. Она вздрогнула, прочитав в них мольбу.

– Я объяснила тебе, почему ненавижу мужчин и боюсь того, что они могут натворить, – тихо заговорила Кейлин. – Иногда мне очень трудно верить в жизнь; гораздо легче принять смерть в борьбе. Порой ты заставляешь меня стыдиться своих мыслей. Но когда я глядела в воды Священного источника, мне представлялось, что они разливаются сотнями маленьких ручейков, которые проникают в недра земные и таким образом разносят повсюду свою целительную силу. И тогда на какое-то время я действительно поверила в то, что жизнь не бессмысленна.

– Нам нужно что-то придумать с тем источником, – ласково произнесла Эйлан, взяв руку Кейлин в свои ладони, и ей показалось, будто эхо доносит до нее пение лебедей.


В свой следующий приезд в Деву Гай навестил отца. Они вели беседу, попивая вино, и наконец заговорили о Бригитте из племени деметов.

– Ну и как, отыскал ты ее дочерей? – поинтересовался Гай.

– Можно сказать, что да, – ответил Мацеллий. – Я знаю, где они. Никогда не догадаешься.

– Ты вроде бы собирался найти для них приемных родителей из римлян.

– Так и сделаю, когда придет время. А сейчас, думаю, под опекой Жрицы Оракула им безопаснее всего. – Гай разинул рот от удивления, а Мацеллий продолжал: – Верховная Жрица молода, и я опасался, что она придерживается тех же взглядов, что и молодые горячие головы, наподобие Синрика, которого, говорю тебе не таясь, я повесил бы на первом суку, если бы нам только удалось поймать его. Но она на удивление рассудительная женщина. Как ты мог догадаться, у меня там вот уже много лет есть свой осведомитель – служанка в обители, – но на этот раз я впервые разговаривал с самой Верховной Жрицей.

– Как она выглядит? – дрогнувшим голосом спросил Гай, но Мацеллий, похоже, не обратил на это внимания.

– Она была в вуали, – ответил он. – Мы договорились, что девочки будут находиться в святилище, пока страсти не утихнут немного, а затем их передадут нам, и мы найдем для них приемных родителей-римлян, а также подыщем им мужей, тоже из римлян. Мне кажется, даже Бригитта охотно согласится на это, если поставить ее в известность о нашем плане. А я собираюсь поговорить с ней. Я боялся, что для подстрекателей, которые вертятся вокруг Бригитты, ее дети могут послужить удобным поводом для разжигания очередной священной войны, а это, как ты сам понимаешь, сейчас нам вовсе ни к чему, поскольку Домициан и так потерял много людей в ходе последних кампаний.

Мацеллий замолчал, остановив на сыне тяжелый взгляд.

– Иногда я спрашиваю себя, правильный ли путь избрал для тебя, мой мальчик. Я думал, Веспасиан проживет дольше. Он был хорошим императором и позаботился бы о твоей карьере. Мы строили большие планы, а в результате ты живешь в своем поместье, словно вождь британского племени. Даже твой брак с Юлией… – он не договорил. – Простишь ли ты меня?

Гай не сводил взгляда с отца.

– Мне не за что тебя прощать. Я сам решил обосноваться здесь. Это мой дом. Что касается карьеры, ну, у меня ещё вся жизнь впереди.

«Да и император не вечен», – добавил про себя Гай, вспомнив последнее письмо Маллея, но даже в разговоре с отцом он не решался произнести это вслух. Думая о Риме, Гай сразу же представлял себе толпы людей, грязь на улицах и ненавистную тогу. Хорошо бы, конечно, если бы в Британии чуть чаще выглядывало солнце, но вообще-то южный климат ему не очень нравился.

Наследник, собственно говоря, у него тоже есть, и Гай раздумывал, сказать ли сейчас отцу о сыне Эйлан. Неужели Мацеллий действительно встречался с ней? Гай был рад узнать, что Эйлан готова к разумным компромиссам. Даже если нельзя увидеться с ней, он теперь знает, что она жива и здорова. Он, конечно, любит своих дочерей, и Лициний их тоже любит. Но римский закон признает только наследников мужского пола. Наверное, это несправедливо, потому что, в сущности, он таким образом ущемляет в правах маленькую Селлу, но закон есть закон, нравится ему это или нет.

В конце концов Гай решил пока ничего не говорить отцу. Если сомневаешься, лучше промолчать, чтобы не жалеть потом, – эту истину он познал на собственном горьком опыте.

Загрузка...