Джеймс Блэйлок Каменный великан

Из комнат, из кухни во двор ночной

Ложится квадратами свет,

И медленно кружатся над головой

Мириады звезд и планет.

Столько листьев в саду не отыщешь ты,

Столько в городе лиц не найдешь,

Сколько глаз глядит на меня с высоты, —

Миганье, мерцанье, дрожь.

Мне обе Медведицы там видны,

И Полярная там звезда,

И рядом со мной в ведре у стены

Созвездий полна вода.

Они увидали меня, грозят

И гонят меня в кровать,

Но я их миганье, мерцанье, взгляд

Увижу во сне опять.

Р. Л. Стивенсон. Перед сном 1

1. В ТАВЕРНЕ СТОУВЕРА

Туманы на реке Ориэль были самым обычным делом. Когда наступал октябрь и ночи становились прохладными и сырыми, туман поднимался над рекой, наползал на берег, медленно плыл вдоль границы луга, мимо Вдовьей мельницы, обволакивал редкие дома на окраине городка и стлался над главной улицей. Ратуша, рыночная площадь, таверна Стоувера исчезали за серой пеленой, и ночные звуки – шаги запоздалого прохожего, уханье совы, тихий скрип ветвей на легком ветру – казались неестественно громкими и зловещими.

Все мало-мальски здравомыслящие люди к этому часу уже укладывались спать – в комнатах с закрытыми окнами и плотно задернутыми шторами, где в каминах, весело помигивая, дотлевали последние красные угольки. В речном тумане чудилось нечто жуткое и странное, словно он был порождением колдовских чар, а не природным явлением. О вещах такого рода ужасно приятно читать в книгах, особенно если у вас под рукой есть кружка имбирного пива или бокал хорошего портвейна и если огонь в камине еще не потух, а часы тихо и мирно тикают на каминной полке, напоминая вам, что пора отправляться на боковую.

Но почти никто в Твомбли ни за какие коврижки не согласился бы выйти из дома в туман, – по крайней мере, после наступления темноты. Не то чтобы на улице вас подстерегали страхи страшные; как раз бояться там, в общем-то, нечего. Разве только выступят порой из тумана неясные очертания сгорбленного дерева, простершего над дорогой кривую ветку, которое словно поджидает именно вас, чтобы схватить и сорвать с вашей головы шляпу. Разве только прошелестят мимо в сыром ночном воздухе осенние листья, подобные бумажным корабликам, на которых путешествуют (если верить старинным легендам) бородатые человечки-невелички с огромными круглыми глазами и в шляпах. Разве только встретится вдруг случайный прохожий, без всякой причины болтающийся по улицам в поздний час; он появится впереди на дороге, словно призрак, и по мере приближения его силуэт будет становиться все отчетливее, но лицо останется неразличимым за туманной пеленой. И вы, прислушиваясь к гулким шагам, постепенно замирающим в темноте и пронизанном лунным сиянием тумане, зададитесь вопросом, а есть ли у него вообще лицо? Нет, лучше уж сидеть дома да читать при свете лампы, благодушно попыхивая трубкой.

Восходящее солнце рассеет туман, и к полудню от него не останется ничего, кроме росы на луговой траве и мертвых листьях, устилающих землю. В отдалении, низко над горами, повиснет гряда бледных облаков, словно стерегущих ваш покой. Все колдовские чары бесследно развеются, и вместо таинственных ночных звуков вы явственно услышите глухие удары мотыги, при помощи которой ваш сосед в клетчатой рубашке с засученными рукавами выпалывает сорняки на грядках репы и фасоли. Амос Бинг, направляясь в город, прогрохочет мимо в своей нагруженной головами сыра телеге и придержит лошадь у перекрестка, чтобы не сбить молодого Бизла, везущего на своем велосипеде полную картонку бакалейных продуктов к дому вдовы на холме. Словом, Твомбли, как и все благопристойные городки, жил дневной жизнью. А по ночам он спал.

Все это раздражало Теофила Эскаргота. Он предпочитал бодрствовать ночной порой, таинственной и чудесной, когда нельзя угадать, что или кто скрывается в ближайших зарослях или в густой тени неподалеку. У человека, спящего днем, остается мало времени на работу. Эскаргот находил удовольствие в этой мысли. И такому человеку не приходится вести пустые скучные разговоры о погоде, урожае редиса или плачевном состоянии дороги между Твомбли и Монмотом. Поэтому, в отличие от своих собратьев, он любил гулять по ночам и спать днем – каковое обстоятельство глубоко возмущало его жену.

Последнюю возмущали и другие вещи, особенно пристрастие Эскаргота к пирогам. Больше всего он любил яблочные пироги; на втором месте стояли лимонные меренги. Потом следовали пироги с тыквой, малиной, абрикосами, сладким картофелем и с любой другой начинкой, если не считать морошки, имеющей неестественный цвет и слабый привкус мыла. Такой пирог еще кое-как шел со сливочным мороженым, но без приправы никак уже не лез в горло. Эскаргот твердо держался мнения, что в отличие от всех прочих блюд пироги можно есть в любое время суток. Именно поэтому у него и вышла ссора с женой. На самом деле она стала последней в длинном ряду ссор.

Его супруга – худая женщина с локтями, похожими на острые сучки, – свято верила, что пироги едят кусочками, только вечером и только после ужина, надлежащим образом поглощенного. Если ужин состоял из брюссельской капусты и вареного языка – иными словами, если он являлся и не ужином вовсе, а некоей пародией на ужин, состряпанной лишь в интересах поддержания здоровья, – тогда пирог оставался в запертой кладовой, ключ от которой висел на толстом шнурке на шее у жены, а Эскаргот вяло ковырял вилкой капусту, представляя отвратительный вкус ее, и скорбно таращился на ужасный розовый язык, который всегда имел такой вид, словно вот-вот взглянет на него и укоризненно скажет «тц-тц-тц». Будь Эскаргот предельно честен, он не смог бы поклясться, что никогда не испытывал мимолетного желания схватить упомянутый ключ и слегка затянуть шнурок на жениной шее.

Но до этого дело никогда, впрочем, не доходило. Жена, по твердому убеждению Эскаргота, пекла пироги единственно для того, чтобы дразнить его, время от времени бросая жалкие подачки с целью напомнить о чем-то, но, о чем именно, он не понимал. Чаще всего пироги предназначались для церковных собраний и богослужений на открытом воздухе, где поедались совершенно незнакомыми людьми. Такой-то и такой-то, частенько хвасталась жена, съел три куска, а Эскаргот, пропустивший собрание по причине расстройства желудка или вывиха плечевого сустава, оставался и без одного. Обычно выснялось, что такой-то и такой-то съел три последних куска. Почему, недоумевал Эскаргот, чужой человек может умять невесть сколько кусков пирога и тем самым заслужить похвалу, когда Эсгарготу позволяется съесть от силы один кусочек? От подобных мыслей у него голова шла кругом.

Однажды ночью, после почти двух лет таких издевательств, он взломал дверь кладовой и умял целый пирог с кувшином жирных сливок. Поливая пирог сливками, он словно воочию видел перед собой свою жену, которая неодобрительно смотрела на него, тщетно делая критические замечания по поводу его талии и качая головой с видом печальным, но стоическим. «Мистер Стоувер, – говорила она, – счел бы такой поступок отвратительным. Чревоугодие, вот как это называется; а мистер Стоувер неоднократно говорил своим прихожанам о грехе чревоугодия». Мистер Стоувер проводил вечерние богослужения в ратуше каждый вторник, а в случае необходимости и чаще. Эскаргот не уступал настойчивым требованиям жены посещать церковные собрания, дабы очиститься и возвыситься духом. Кроме Стоувера собрания регулярно посещал лишь один человек во всем городке – причем, несомненно, с единственной целью полакомиться сладким. Несмотря на постоянное страстное желание заполучить кусочек пирога, Эскаргот никогда не доходил до такого отчаяния, чтобы посещать богослужения ради этого.

Был час ночи, когда он отложил вилку. Он поставил пустой противень в раковину и залил водой, чтобы к нему не присохли поджарки и крошки. Эскаргот знал, что поутру ему в любом случае придется несладко, и не видел смысла вдобавок ко всему выслушивать лекцию о правилах хорошего тона, принятых на кухне. Потом, возбужденный мыслью о похищенном и съеденном пироге, он решил прогуляться по берегу реки, а возможно, и порыбачить пару часов. Жена проснется рано утром и не застанет его дома, а попытка поднять шум из-за истории с кладовой выйдет ей боком. «Я ей покажу», – думал он, запихивая в рюкзак две бутылки холодного пива и надевая куртку.

По пути Эскаргот заглянул в комнату малышки и подумал, что, будь она пятью годами старше, он бы взял ее с собой и научил рыбачить при свете фонаря. Он и так почти не общался с дочерью. Похоже, жена опасалась, что он может оказать на ребенка «влияние». Если бы Энни не спала, подумал Эскаргот, она бы помогла ему управиться с пирогом. Она сочла бы это достойным делом. Но малютка спала конечно; спала крепким сном, сбив одеяльце в сторону. Поэтому Эскаргот заботливо укрыл девочку и на цыпочках вышел из комнаты.

К пяти часам утра, перед самым рассветом, он уложил в плетеную корзину знатный улов речных кальмаров и был весьма собой доволен. Он неторопливо шел по дороге вдоль темной стены леса, тянувшейся по краю луга. Над землей висел густой холодный туман, насыщенный резким, металлическим утренним запахом, ради которого стоило бодрствовать. С ветвей развесистых дубов падали капли, время от времени шлепаясь Эскарготу на шею. Он поднял воротник и ускорил шаг, внезапно почувствовав усталость. Яичница с ветчиной и полкотелка горячего кофе здорово помогли бы ему восстановить силы. «При самом счастливом раскладе, – подумал Эскаргот, – жена вообще не просыпалась ночью, не заметила моего отсутствия. И, стало быть, не обнаружила пропажу пирога и взломанную дверь кладовой». Возможно, он еще успеет починить дверь и сможет заявить, что встал ни свет ни заря и увидел, что дверь болтается на одной петле, пирог пропал, а окно взломано. Вдобавок он спрячет полдюжины банок с консервированными фруктами под домом, чтобы представить дело таким образом, будто вор набил свой мешок съестными припасами из кладовой.

Эскаргот прибавил шагу, заслышав шорох в зарослях. «Кролик, наверное», – подумал он, оглядываясь через правое плечо. Уже на расстоянии десяти футов плотная серая пелена скрывала от взгляда все, лишь изредка из тумана выступали призрачные стволы деревьев, корявые и бледные, да нависавшие над дорогой ветви с отягощенными влагой последними листьями. Шорох раздался сначала впереди, ближе к дороге, а потом за спиной Эскаргота. Слева от него тянулся речной берег, позади простирался густой лес. Все вокруг застилала непроглядная мгла, заглушавшая ночные звуки. Эскаргот сам толком не понимал, зачем отправился рыбачить так далеко, – не иначе, он совсем опьянел от пирога и сливок. Твомбли находился в целой миле впереди и еще спал в предрассветной темноте.

Впереди замерцал огонек, который мерно покачивался вверх-вниз, словно кто-то шел навстречу с фонарем в руке. Эскагорт не испытывал особого желания встречаться с кем-либо, с фонарем тот или нет. Но оказалось, свет источал не фонарь, а ореол фантастического пламени, пылающего вокруг головы тощего морщинистого человечка ростом по пояс Эскарготу. Рядом с ним стоял второй такой же, с широкой ухмылкой на лице и с торчащими дыбом жесткими волосами. Оба они походили на обтянутые кожей скелеты, и одежда на них висела мешком. У обоих были острые зубы, но не звериные клыки, а плоские, пластинчатые зубы треугольной формы.

– Гоблины, – пробормотал Эскаргот и сразу почувствовал, что позади него еще несколько маленьких человечков вышли из леса на дорогу. Гоблин с горящими волосами вытаращил глаза, ставшие круглыми, как тарелки, и вытянул вперед костлявый палец с острым когтем.

– Дай нам, – велел он.

Эскаргот с готовностью кивнул:

– Пожалуйста.

Он решил, что они имеют в виду кальмаров. В конце концов, спорить с гоблинами не стоило, не стоило позволить зацарапать себя до смерти, спасая нескольких кальмаров, которыми река кишмя кишела. В любом случае половину удовольствия он уже получил в процессе рыбалки. Эскаргот открыл корзинку, выстланную внутри мокрой травой, вытащил двух кальмаров и бросил гоблинам. Они тупо уставились на кальмаров, упавших на пыльную дорогу.

Гоблин с горящей головой поднял на Эскаргота изумленный взгляд, а потом вдруг резко ткнул пальцем в ухо своего товарища, разом отлетевшего к стволу дуба, и прыгнул вперед. За спиной Эскаргота послышался дробный топот, и еще три гоблина с возбужденным кудахтаньем пронеслись мимо и набросились на первого гоблина, оказавшего яростное сопротивление. Одного кальмара тот успел наполовину запихнуть в рот, а другого держал в руке, и когда самый проворный из собратьев подскочил к нему, он хлестнул нападавшего наотмашь резиноподобным моллюском, который развалился на куски, не причинив никому вреда. Гоблин энергично заработал челюстями и перекусил острыми зубами второго кальмара; одна половинка моллюска, торчавшая у него изо рта, упала на землю и мгновенно исчезла под грудой тел, когда на нее с пронзительными воплями набросились все пятеро гоблинов, двое из которых умудрились загореться в драке. Эскаргот на цыпочках прошел мимо. Справиться с шайкой гоблинов при помощи кальмаров явно не представлялось возможным. На всякий случай он бросил в кучу-малу еще трех головоногих, а потом пустился наутек, следуя поворотам тропинки, внезапно выступившей из тумана, и с разбегу перепрыгнув через поваленное дерево, местоположение которого он запомнил, когда шел на рыбалку четырьмя часами ранее.

Нечленораздельные вопли постепенно стихли в отдалении, и Эскаргот перешел на шаг; он жадно глотал туманный воздух и часто оглядывался, задерживая дыхание и напряженно прислушиваясь, нет ли за ним погони. Останавливаться сейчас не стоило. Сейчас было не время отдыхать; Эскарготу предстояло пройти еще четверть мили по лесу, прежде чем он выйдет на луг, где окажется в относительной безопасности. Сразу за лугом светились городские огни, а гоблины, подобно волкам и троллям, стараются держаться от городов подальше.

Над головой Эскаргота треснула ветка. Он пошатнулся и повалился ничком на дорогу, пытаясь оторвать от себя существо, неожиданно прыгнувшее на него сверху. Оно завопило дурным голосом прямо ему в ухо, пронзительно заверещало на своем тарабарском наречии. Крохотные ручки гоблина обхватили Эскаргота за шею, лихорадочно шарили у него по груди, дергали за ремешок, на котором висел кожаный мешочек. Гнусные дьяволята хотели ограбить его! Им нужны были вовсе не кальмары. Он перекатился на спину, подмяв под себя визжащее, верещащее существо и почти высвободившись из цепкой хватки противника. Маленький человечек высунулся у него из-за плеча, скаля острые зубы, бешено вращая глазами, похожими на крутящиеся цевочные колеса. Эскаргот крепко взял его за горло и рывком выдернул из-под себя. Другой рукой он схватил гоблина за ногу, поднял высоко над головой и с размаху швырнул в реку.

Кожаный мешочек остался в целости и сохранности. Но вот корзина для рыбы пришла в полную негодность. Высокая и узкая, плетенная из ивовых прутьев, она расплющилась почти в лепешку, и из трещины в дне торчала голова кальмара со страдальчески заведенными глазами. Эскаргот откинул крышку корзины, вытащил оттуда нескольких оставшихся полураздавленных кальмаров и уже на бегу побросал на землю, когда к нему устремилась первая группа гоблинов, о чьем приближении предупреждали горящие головы, светившиеся во мгле подобно маякам. Эскаргот мчался во весь дух, бросив корзину и удочку в траве на берегу. Через пять минут он выбежал из леса и оставил гоблинов позади. С наступлением утра туман начал рассеиваться, и со стороны городка потянуло запахом дыма.

Церковные колокола пробили шесть, когда он дотащился до своего дома, рассчитывая бесшумно проскользнуть в заднюю дверь и, если посчастливится, сфальсифицировать кражу со взломом съеденного им самим пирога. Задняя дверь оказалась запертой на висячий замок. На передней двери Эскаргот обнаружил записку с предложением убраться прочь и никогда не возвращаться. Ломиться в дом и рвать глотку не имело смысла, ибо жена отправилась к Стоуверу, сведущему и в нравственности, и в законах.

В течение следующей недели Эскаргот днем спал на заброшенной Вдовьей мельнице, а по ночам рыбачил или слонялся по осенним улицам, ведя воображаемые разговоры с женой и постепенно укрепляясь в подозрении, что она никогда не предоставит ему возможности провести хоть один из подобных разговоров в действительности. Все попытки воззвать к ней через закрытые окна оставались безуспешными. Жена отсутствовала дома чаще, чем присутствовала.

Не раз в глухой час ночи, когда туманная мгла окутывала дубы и заросли болиголова, спускавшиеся с предгорий и тянувшиеся по обочинам дороги, а Эскаргот брел куда глаза глядят, засунув руки в карманы, он вдруг слышал постукивание посоха в отдалении – словно кто-то шел навстречу, нащупывая путь в тумане. Казалось, звуки прилетали с дуновением прохладного ветерка. Они всегда замирали вдали, как если бы путник – странное дело! – удалялся от Эскаргота. Никто никогда не проходил мимо него; стук посоха просто вдруг доносился из тумана, а потом постепенно стихал.

Эскаргот говорил себе, что это какой-то ночной дятел долбит дыры в коре деревьев, чтобы спрятать там желуди, но сам себе не слишком верил. Он также не раз слышал тихое хихиканье где-то в тумане. Казалось, кто-то смеялся над ним – крайне неприятное предположение, заставлявшее Эскаргота зорко следить, нет ли поблизости гоблинов, хотя едва ли маленькие человечки решились бы выйти из леса. Однако сохранять бдительность в любом случае не мешало; он уже убедился, что по ночам гоблины поднимаются по долине реки Ориэль гораздо выше, чем хотелось верить большинству жителей городка.

Эскаргота неотступно преследовали мысли о доме, хотя никогда прежде он не придавал значения таким вещам. Дом для него был просто временным пристанищем, одним из множества возможных. У человека должно быть много пристанищ, говорил он себе; тогда, если одно придет в негодность, он всегда сможет перебраться в другое. Сам он не станет слишком привязываться ни к каким стенам, чтобы в безысходной тоске слоняться по тихим ночным улицам, если вдруг родной дом сгорит или рухнет под натиском урагана, или, наконец, если вдруг его, Эскаргота, вышвырнут за дверь из-за съеденного без спроса пирога и кувшина сметаны. Вероятно, с детьми то же самое. Неплохо бы иметь про запас пару детишек. Но у него нет никого, кроме маленькой Энни, верно?

Через неделю таких ночных бдений Эскаргот обнаружил свою одежду, книги и разные безделушки сваленными в кучу на переднем крыльце своего дома – или ее дома, если точнее. Большинство вещей он там и оставил. Именно тогда он начал жалеть себя. Ибо одно дело блуждать по дорогам в туманной ночной мгле, когда вы знаете, что сразу за холмом вас ждет постель с пуховой периной, камин с прошлогодними дубовыми поленьями и любящая семья. Но совсем другое, когда за холмом нет ничего, кроме других холмов.

Возможно, он действительно поступил дурно и необдуманно отягчил свою вину, скрывшись с места преступления. Но все-таки почему, недоумевал Эскаргот, его брак дал трещину? На роль мужа, впрочем, он не особо годился, это точно. К тому времени, когда перед ним встала необходимость исполнять упомянутую роль, он уже был в значительной степени слеплен из дрянного, прокисшего теста. Он слишком любил рыбалку и считал, что человек должен трудиться лишь в случае крайней необходимости. Он всегда умудрялся жить неплохо, не обременяя себя работой, особенно последние два года. Мелкий товарообмен, своевременно произведенный, обычно позволяет сводить концы с концами – можно обменять, например, кальмаровые часы на ботинки, ботинки – на медный калейдоскоп и перочинный нож с костяной ручкой, перочинный нож – на шляпу, шляпу – на куртку, а калейдоскоп давать напрокат за пенни в минуту. Человек всегда может найти себе дело, верно?

Подобные мысли тяготили Эскаргота, но гораздо сильнее тяготили его жену, которая часто говорила, что «он слишком тяжеловесен для легкой работы и слишком легкомыслен для тяжелой». Защитительные доводы Эскаргота – мол, у него творческая натура и призвание скорее к философии, нежели к труду, – звучали фальшиво даже для него самого. У него не было оправданий, вот в чем дело. Но почему человек должен постоянно оправдываться? Почему, скажите на милость, человек должен просить позволения съесть собственный пирог? При мысли о пироге Эскаргот вспомнил, что ночи становятся длиннее и холоднее, и снова погрузился в раскаяние. Он взял обыкновение по утрам болтаться неподалеку от старого дома, стараясь оставаться незамеченным, но в глубине души надеясь, что его заметят и он узрит некое чудо, благодаря которому все уладится.

Но на сей раз он узрел лишь Гилроя Бэстейбла, который с самым деловым видом направлялся в центр, явно довольный собой. Бэстейбл покачал головой. К этому времени уже все жители Твомбли знали о печальной участи Эскаргота, и большинство, сказал Бэстейбл, взяло сторону жены, как это ни прискорбно. Стоувер прочитал целую проповедь в связи со случившимся. Эскаргот получил хороший урок, не правда ли? А история с похищением пирогов…

– Пирога, – поправил Эскаргот.

– Прощу прощения? – дружелюбно переспросил Бэстейбл.

– В деле замешан только один пирог. И о краже вообще не идет речи, верно? В конце концов, человек съел свой собственный пирог с персиками из своего собственного ухоженного сада.

Мэр Бэстейбл бросил взгляд на забитый сорняками сад Эскаргота с чрезмерно разросшимися деревьями. Он поднял брови и пожал плечами, словно давая понять, что судит лишь на основании известных ему фактов.

– Вам не стоило убегать от нее, дружище.

– Я пошел на рыбалку, – сказал Эскаргот, от волнения забыв обо всем, что говорил себе несколько минут назад. – А она выгнала меня из дома, не удостоив даже взглядом на прощание. Два года семейного счастья псу под хвост. Все женщины сумасшедшие, вот что я думаю. Химия, чистая химия! Я…

Бэстейбл положил руку на плечо Эскарготу и покачал головой, продолжая улыбаться искусственной улыбкой.

– Мы понимаем, каково вам, – сказал он, словно это могло премного утешить. – Мы все надеемся, что вы сумеете пережить эту маленькую неприятность.

– Мы! – возопил Эскагорт, сбрасывая с плеча руку друга. – Пережить! Да пропади все пропадом! – И с этими словами он помчался прочь, решительно стиснув зубы.

Он свалит отсюда, вот что он сделает. В мире полно потрясающих мест. Он отправится на побережье, на Очарованные острова. Да зарасти этот Твомбли плесенью! Он мрачно ухмыльнулся. Последняя часть внутреннего монолога ему понравилась. Зарасти плесенью – хорошее выражение, если такое выражение вообще есть. А если нет, значит, будет, решил Эскагорт, замедляя шаг и поворачивая к таверне Стоувера.

Таверна еще пустовала. Для посетителей было слишком рано. В настенных канделябрах горели свечи, отбрасывая круги мутно-желтого света на оштукатуренные стены. Получасом раньше пол был покрыт опилками и стружками, усыпан ореховой скорлупой, колбасными шкурками и засаленными обрывками газет. Теперь он был чисто подметен, и служанка по имени Лета широким плоским совком сгребала и ссыпала в ведро мусор, предварительно собранный в кучу. Темная прядь упала ей на лоб, и девушка на мгновение остановилась, чтобы заправить ее под красную ленту, перехватывавшую волосы, заплетенные в тяжелую косу. Непокорная прядь мгновенно взбунтовалась и снова упала на лоб. Лета подняла глаза и нахмурилась при виде Эскаргота, который стоял в дверях и пялился на нее.

Он впервые увидел Лету в библиотеке профессора Вурцла. Они оба спрашивали одну книгу или, по крайней мере, книги одного автора: профессора Дж. Смитерса из деревни Бромптон. Больше всего на свете Эскаргот любил в полдневный зной лежать с книгой и трубкой под дубом, коли таковой случался поблизости, или на берегу Ориэли, за пристанями. Дома читать не получалось. Он приходил в бешенство, когда его отвлекали. А для него всегда находились дела: вынести мусор, выполоть сорняки на грядках, снять коробки с полок в чулане, десять раз передвинуть мебель в комнате, чтобы в конечном счете вернуться к тому, с чего все началось. Обычно жена обращалась к Эскарготу из соседней комнаты голосом, расстояние слышимости которого не превышало восьми футов. «Что?» – кричал он, прекрасно понимая, что должен немедленно отложить книгу (ясное дело, пустую и бесполезную) и спешить на помощь – чаще всего давить какого-нибудь безобидного жука, который занимался своим делом, искал тихий уголок, чтобы почитать роман из жизни жуков да спокойно поваляться, задрав лапки, а вместо этого находил свою погибель под подошвой башмака. Противно своей воле Эскаргот являлся соучастником бесчисленных убийств. Но он знал за собой склонность раздражаться по мелочам. Он положил останавливать себя всякий раз, когда начнет раздражаться по мелочам, особенно вслух. Мелочная раздражительность превращает людей в нестерпимых зануд.

Он смотрел, как Лета выставила мусорное ведро за заднюю дверь, взяла пухлый дерюжный мешок и принялась вытряхивать из него опилки и стружки на чистый пол, заметая их ногой под столы. Она нашла в библиотеке книгу о празднике урожая на побережье, и Эскаргот, взглянув на название на обложке, честно сказал, что всегда хотел совершить многодневное путешествие вниз по Ориэли и посетить побережье, чтобы принять участие в ежегодном празднике урожая, устраивавшемся в пору осеннего равноденствия. Лета не раз участвовала в таком замечательном событии. Она родилась в предгорьях близ побережья в канун праздника урожая и потому была так называемой жницей, хотя и не принадлежала к племени гномов. Она была ростом пять футов, всего на дюйм ниже Эскаргота.

Он взял с Леты обещание вернуть книгу поскорее, не сомневаясь, что проявленный им интерес к последней кажется притворным и что девушка считает его нахальным типом. Но ничего подобного. Ведь он был женат, причем уже два года, и хотя многие говорили, что он ленив и уважает себя не больше, чем окружающих, у него были принципы. Он не держал пальцы скрещенными, когда поклялся хранить верность жене. Однако неожиданно для себя Эскаргот стал беспокоиться, не подумает ли Лета, будто он посещает библиотеку отнюдь не из тяги к знаниям, а потом забеспокоился по поводу своего беспокойства, ибо оно ставило под сомнение принципы, которыми он гордился. Большую же пользу принесли ему все эти волнения! Он с таким же успехом мог раз и навсегда отказаться от всех своих принципов. Но Эскаргот знал, что не изменит жене даже теперь. Он все еще был женат, пусть и жил на заброшенной мельнице и питался рыбой да лесными ягодами. Как знать, может статься, все еще переменится.

Эскаргот сел за стол у стены и улыбнулся, встретившись взглядом с Летой. Девушка вынула часы из кармана кожаного фартука и взглянула на циферблат.

– Мы открываемся только через час, – сказала она.

– Конечно, – сказал Эскаргот, несколько опешив. Неужели она подумала, что он явился за кружкой эля в столь ранний час? «Неудачное начало разговора», – подумал он и мгновенно понял, что действительно хочет выпить кружку эля в столь ранний час и что не стоило начинать никаких разговоров. Он ухмыльнулся – с глупым видом, как ему показалось.

– Мне просто интересно, понравилась ли вам книга. Я проходил мимо, увидел вас в открытую дверь и решил зайти и составить вам компанию.

– О какой книге вы говорите?

– «Полнолуние перед осенним равноденствием» Дж. Смитерса. Из библиотеки профессора. Помните?

– Я помню, что всего несколько дней назад говорила вам, что книга мне очень понравилась. Когда мы встретились у ларька с дынями, возле магазина Бизла. – Лета смотрела на него странным взглядом, словно начиная подозревать, что он либо туп, либо хочет подшутить над ней.

– Ну конечно, – сказал Эскаргот. – Конечно. Я немножко… расстроен… да, пожалуй, это верное слово. – Он пустился было в объяснения, но сразу спохватился и прикусил язык. Не стоит никому надоедать. – Я дочитал только до половины. Смитерс всегда давался мне плохо. Я не понимаю, что там правда, а что нет. Несколько лет назад, когда библиотека еще не перешла в ведение профессора, старый Кеттеринг хранил сочинения Смитерса на полке с историческими трудами. А профессор говорит, что Кеттеринг был дураком и что Смитерс пишет небылицы. Но на мой взгляд, все люди болтают много вздора, в том числе и профессор Вурцл – особенно профессор Вурцл. В том числе и Дж. Смитерс, коли на то пошло.

Лета бросила последнюю горсть стружек под угловой стол, положила полупустой мешок на плечо и направилась в заднее помещение таверны. Взглянув в одно из мутных окон, выходящих на улицу, Эскаргот увидел, что туман рассеивается. Пронизанный бледными солнечными лучами, он стал молочно-белым, и стекла в окнах казались матовыми. При виде солнца Эскаргот вдруг пришел в почти умиротворенное состояние, впервые за последние две недели. Он вытащил из кармана куртки трубку и набил ее табаком, лениво размышляя, не имеет ли смысла добавить в табак пару ароматных кедровых стружек, просто интереса ради. Пожалуй, не стоит, решил он в конце концов. Скорее всего они вспыхнут как факел, и вся трубка сгорит к чертовой матери. А Лета окончательно убедится, что он не в своем уме. Девушка вернулась, на ходу засучивая рукава.

– Ну и как же отличить правду от вымысла? – спросила она, вытаскивая сразу несколько стеклянных пивных кружек из раковины, наполненной чистой водой.

Эскаргот пожал плечами, задумчиво глядя на кружки:

– Вы читали его бэламнийские книги?

– Только одну. «Каменные великаны». Она вам попадалась?

– Да, – ответил Эскаргот. – Именно о ней я и хотел спросить. Мне снятся удивительные сны. Глупые, конечно, как и все сны, но непохожие на обычные. Понимаете, я вижу лицо человека, который видит мои сны. Но это не мое лицо. Вот что странно. Взгляните на это.

Эскаргот снял куртку. У него на боку, на длинном кожаном ремешке, перекинутом через шею и пропущенном под левой рукой, висел мешочек. Он высвободил руку из-под ремешка и, не снимая мешочка с шеи, высыпал из него на ладонь агатовые шарики – кроваво-красные, величиной с кошачий глаз.

– Стеклянные шарики? – спросила Лета, недоуменно поднимая брови и явно не разделяя восторга, овладевшего Эскарготом.

– Не уверен. С месяц назад в нашем городке останавливался один бродячий торговец. Возможно, вы видели, как он ходил по улицам, торгуя китовыми глазами. Я купил один – такая здоровенная штуковина в банке. Как только я их увидел, я сразу сказал себе: вот что тебе нужно Они стоили недешево, но у моей жены куча золотых побрякушек. Она просто купается в золоте, хотя меня к нему и на выстрел не подпускает.

Эскаргот спохватился. Он говорил в настоящем времени, как будто у него есть жена. Лета вновь принялась мыть кружки.

– В любом случае, – продолжал он, глядя в окно, – с тех пор мне и начали сниться странные сны. Вряд ли китовый глаз имеет к этому отношение, поскольку через неделю я отдал его Гилрою Бэстейблу в обмен на книги Белых гор Смитерса, все двадцать пять томов. Первый том подписан, и в него вложена страница рукописи.

– Правда?

– Честное слово, – гордо сказал Эскаргот, заметив, что при упоминании о книгах Смитерса Лета несколько смягчилась.

– Хотите кружечку эля? – спросила она, поднимая кружку. – До одиннадцати ждать недолго, так что, полагаю, уже можно.

– Нет, не хочет он никакого поганого эля! – раздался раздраженный голос от двери, и Стоувер, сгорбленный и хмурый, стремительно вошел в зал и треснул кулаком по первому попавшемуся столу. Стоувер, который по воскресеньям выполнял обязанности пастора, а по субботам отправлял должность судьи, был на голову выше любого местного жителя. Но из соображений нравственности он решительно выступал против пьянства и обжорства (по крайней мере против обжорства) и потому был страшно худым, хотя и держал таверну. Под тяжестью своей головы он сгибался почти пополам, словно вечно высматривал на земле какой-то потерянный предмет, возможно пенни. Глаза же у него, в противовес всему остальному, постоянно смотрели вверх и почти скрывались под бровями, нависавшими над носом, подобно карнизу крыши. Стоувер оперся о стол и сердито уставился на Эскаргота.

– Эта милая женщина… – сказал Стоувер, собрав в морщины целый акр лба и медленно, демонстративно сдвинув брови.

Сначала Эскаргот решил, что он говорит о Лете, которая выразительно закатила глаза, поставила кружку на стойку и прошла мимо Стоувера в заднее помещение. Дверь за ней с грохотом захлопнулась. Стоувер испустил тяжелый вздох. «Что, собственно, этот болван вообразил о нас с Летой?» – недоуменно подумал Эскаргот.

– К великому прискорбию, – вскричал хозяин таверны, подняв палец и резко крутанув им в воздухе, – у закона нет на вас управы!

Эскаргот оглянулся через плечо, на мгновение задавшись вопросом, нет ли в таверне еще кого-нибудь, кто привел Стоувера в такое возбуждение. Но он никого не увидел. Эскаргот театрально поднял брови и указал на себя, вопросительно склонив голову к плечу.

– Смейтесь, коли вам угодно! – в бешенстве проорал Стоувер, сузив глаза и снова грохнув кулаком по столу. – Но да будет вам известно, сэр, хоть вы и подлец, что милая бедная женщина и ее драгоценное дитя без вас живут в десять раз лучше, чем жили с вами две недели назад. Вы поступили милосердно, покинув их в ту ночь. Обокрасть свою собственную жену, пока она спит! Валяться в пьяном оцепенении до рассвета, а потом притащиться домой – с намерением, несомненно, сотворить еще какое-нибудь зло! Но такого рода милосердный поступок, сэр…

Эскаргот медленно поднялся на ноги, прервав хозяина таверны на полу фразе. «Надо ему врезать», – подумал он, делая шаг вперед. Внезапно ему пришло в голову, что, вполне возможно, он знает далеко не все о событиях последних двух недель. Стоувер попятился, вытаращившись на Эскаргота с удивлением и страхом, и неловко вытащил из кармана куртки серебряную фляжку. Он отвинтил колпачок, поднес фляжку к губам и, запрокинув голову, сделал три глотка; его адамово яблоко прыгало, словно поплавок, приводимый в движение попавшейся на крючок форелью.

– Лекарство, – выдохнул Стоувер, вытирая губы тыльной стороной ладони. Он отступил назад и трясущейся рукой нашарил спинку стула, словно собираясь использовать последний в качестве оружия. На лбу у него выступили капли пота.

Хлопнула дверь, и в зал снова вошла Лета. Она резко остановилась при виде нахмуренного Эскаргота, который угрожающе похлопывал по ладони увесистым мешочком с шариками, снятым с шеи.

– Одиннадцать часов, – сказала девушка, доставая карманные часы и для пущей убедительности заводя их. – Пора открываться. Уберите это, – велела она Эскарготу. – Не выставляйте себя еще большим дураком, чем уже выставили.

– Послушайте юную леди, – проквакал Стоувер, нервно дергая за верхнюю пуговицу рубашки.

– А вы заткнитесь, – отрезала Лета, бросив на него уничтожающий взгляд. Она подошла к бочке, налила пинту эля и, смахнув шапку пены деревянной линейкой, толкнула кружку по стойке в направлении Эскаргота.

– Я не обслуживаю таких типов! – вскричал Стоувер, снова впадая в ярость.

– Знаю, – сказала Лета. – Именно поэтому это сделала я. Но это последняя кружка эля, которую я налила здесь, старина; так что всех остальных посетителей будете обслуживать сами. Вчера вечером вы мне выплатили жалование. Сегодня утром вы мне ничего не должны.

– Вы не имеете права!.. – начал было Стоувер, но обнаружил, что кричит в пустоту. Эскаргот взглянул в окно и увидел, как Лета стремительно шагает по главной улице в сторону магазина Бизла и исчезает в легкой дымке тумана. – Вы должны заплатить за эль, – слабым голосом проговорил Стоувер, проскользнув за стойку бара. Он снова неловко вытащил из кармана флягу и еще раз приложился к ней.

Пристально глядя на хозяина таверны, Эскаргот осушил кружку, поставил ее на ближайший стол и бросил монетку в опивки. Он повернулся и вышел прочь – с самым хладнокровным видом, как ему показалось. Однако, едва выйдя за порог, он пустился бегом.

– Подождите! – крикнул он, завидев красную блузку Леты в полуквартале впереди.

Девушка остановилась и разглядывала витрину магазина, пока запыхавшийся Эскаргот не подбежал к ней.

– Полагаю, я могу угостить вас ленчем. – Он снял шляпу и нервно покрутил ее в руках, широко ухмыляясь. Потом он вдруг понял, что выглядит глупо, и стер улыбку с лица, приняв самый серьезный вид.

– Думаю, этот номер не пройдет.

– Разве?

– Повремените немного. – Лета еле заметно улыбнулась. – Возможно, мы с вами встретимся у профессора Вурцла.

– Возможно, и встретимся, – проговорил Эскаргот. Он смотрел, как она исчезает в тумане во второй раз за последние пять минут, и совершенно не представлял, что ему с ней делать.

Загрузка...