Искатель, 2008 №3

Проснулся Максим счастливым.

Вскочил. Подошел к окну.

Странно: все как обычно. Все то же серенькое небо с дымчатым горизонтом, все так же шумит трасса как раз на уровне их сорокового этажа. И никто из тех, кто сейчас летит в машинах, даже не догадывается, что сегодня ему, Максиму, предстоит.

И почему маме не нравятся автоэры? При хорошем увеличении в их потоке можно разглядеть самые последние модели. Да ей и этаж не нравится сороковой, до сих пор ворчит на отца за выбор...

Умылся, почистил зубы, позавтракал Макс очень быстро. Собирая рюкзачок, наткнулся на записную книжку, в которую год назад сочинял план своей жизни. К пятидесяти годам карьера Макса там достигала таких высот, что пришлось запись оборвать — и фантазия не работала, и дальнейшая жизнь не имела особого смысла.

Блокнот полетел в ящик стола, а Макс выскочил в коридор. Из кухни опять потянуло запахом кофе.

— Мама, ты еще не собралась! Мы ведь не успеем!

В космопорт опоздали на целых полчаса, но посадку еще не объявляли. Рейс откладывался, так что времени поглазеть вокруг было в избытке.

Громадный многоярусный зал, яркий свет, суета, обилие эскалаторов, бегущие дорожки, табло, работающее на десятках языков, новизна лиц — Максу все нравилось в космовокзале.

— Почему не объявляют посадку?

— Скоро объявят, мама.

— Возьми пакет, в нем теплая курточка. Вдруг холодно будет.

— В субтропиках? Сейчас там май — месяц пограничников, между прочим. Ну не плачь, люди вокруг!

— Дура я, дура, и мать плохая. Месяц назад корабль разбился, как же я тебя отпускаю?

— Мама, ты ничего не понимаешь: по статистике звездолеты — самый безопасный транспорт, они на порядок надежней самолетов и автоэров. Я статью об этом недавно читал.

— Максик, твой отец оттуда не вернулся, теперь тебя провожаю, а ведь клялась когда-то не отпускать.

— Я не разведчик, лечу не на Рогону, а на тихую планету — риска нет никакого.

— Ох, Максик...

— Хватит, мама!

— Все-все, я не плачу. — Она вытерла слезы, высморкалась в платочек и достала из косметички зеркальце.

Через два часа Макс совершенно забыл о том, что сегодня было. На нижнем экране салона голубел громадный шар Земли. Верхние экраны показывали звездное небо.

Макс смотрел на экраны во все глаза. Начиналось первое в его жизни настоящее путешествие.

Золотой клюв. Изумрудные глаза. Угольные перья в алмазной крошке. Самый обыкновенный ворон-падальщик сидел на засохшем дереве и наблюдал за своей скорой добычей.

За триста лет ворон порядком насмотрелся на людей, но такое странное черное оперенье на человеке видел впервые. В руке — черный прямоугольник, а где сучковатая стреляющая палка? Как он вообще собирался выживать?

Ворон перепрыгнул на короткий нижний сук.

Палило солнце, ноги человека вязли в песке, но он упрямо взбирался на пологий бархан. Может быть, там, за песчаной пирамидой, спасение: зеленая долина, речка, дома. И он брел из последних сил, которых в этом тщедушном и сутулом до горбатости человеке оставалось совсем не много.

Черный костюм клерка. Белая рубашка. Строгий галстук. В руке — кейс. Словно шел человек на совещание руководства фирмы, да открыл не ту дверь и вместо того, чтобы попасть в кабинет шефа, вдруг вывалился на другую планету. Впрочем, где-то так оно и было.

На вершине холма пришелец остановился и попытался проморгаться. Тщетно. Ничего не получалось. Взгляд упирался в огненную меланжевую пелену. И тогда от навернувшихся на глаза слез резь усилилась нестерпимо, пелена замутилась и внезапно сгинула. Зрение вернулось. Человек стал осматриваться.

Песчаное море желтело до горизонта. Ни клочка зелени, ни пятнышка воды. Куда ни повернись — застывшие волны барханов. Среди волнистых линий нашлась лишь одна прямая — полосатый столб на соседнем склоне. Человек побрел к нему.

С верхушки столба слепил глаза щит: прямоугольный лист металла, выкрашенный белой краской. На щите чернели четыре пока неразличимых слова. Человек брел на щит со слепым упрямством, будто надеялся на нем прочесть волшебное заклинание. Произнеси четыре заветных слова — и ты спасен.

Человек в черном костюме уже бредил.

Шаг. Еще шаг. Еще. Путь пошел вверх. Ноги чужака подкашивались, кейс выкручивал руку чугунной гирей, но пришелец упрямо тащился к щиту. Мазки слов разбегались отдельными буквами, те подпрыгивали, кувыркались и никак не желали становиться в строчный строй.

До столба оставалось метров десять. Человек сделал последний шаг. Сквозь хоровод темных пятен человек наконец-то прочитал заветные слова. И рухнул лицом вниз.

По песку скользнула тень. Заскрежетали когти по металлу, и на щит взгромоздился алмазнокрылый ворон. Сверкнул золотой клюв. Изумрудное око уставилось на добычу.

Рано. Еще жив, еще опасен. Нахохлившаяся птица чучелом замерла на железном насесте. Падальщики умеют ждать.

Через полчаса ворон спрыгнул на песок и заковылял вокруг головы умирающего. То и дело птица вытягивала шею, заглядывала жертве в лицо, примерялась, как ловчей добраться до самого лакомого, до глаз человечьих. Опытный падальщик всегда начинает трапезу с десерта, с самого вкусненького, ибо никому не дано знать, когда завершится пиршество, уж больно велика конкуренция в этом жадном до падали мире.

Вдруг ворон вывернул клюв в зенит, завертел башкой. Затем в два скока взлетел и сгинул в желтом мареве.

Небеса тихо засвистели, на голубизне появилось бурое пятнышко; оно росло, приближалось. Вскоре над пришельцем зазвучали голоса его спасителей, а можно сказать, и ангелов-хранителей, ведь еще пять минут назад у умирающего не было практически никаких шансов на спасение.

Первый ангел хрипло и разочарованно выматерился:

— Опоздали. Видишь — следы, ворон резвился здесь.

— Не торопись, он удачно упал. Голова целая. Погоди. Ды-

шит. Давай, поднимаем и осторожненько в машину. Р-раз, — голос второго ангела был не в пример первому спокоен и кроток.

Характерный посвист вновь зазвучал в небесах, и бурое пятнышко исчезло между редкими облаками. На песчаном склоне остались полосатый столб да щит на нем с четырьмя словами:

ПОГРАНЗАСТАВА ИМЕНИ АНТОНИО САЛЬЕРИ.

— Получи, дем! Вот так — и башка отлетела! И ты получи! Я бесстрашный гала!

Максим рубил бурьян направо и налево. Бамбуковая палка, служившая мечом, позеленела от сока измочаленных верхушек.

Еще несколько ударов — и степь закончилась, уперлась в зеленую стену леса.

Мальчишка обернулся на далекие белые домики, на миг задумался и шагнул под кроны.

Он продирался сквозь чащу, рубил своим мечом загораживающие путь ветки и не замечал того, что уже не один в лесу. За кустами мелькали едва различимые рогатые тени. Они бесшумно появлялись то сбоку, то за спиной Макса, и их становилось все больше, а они — все ближе.

Рубанув последнюю ветку, подросток выбрался на широкую поляну. И только он очутился посредине солнечного пятна, как вздрогнули, зашумели кусты от пробиравшихся сквозь них теней, и громадные черные рогатые псы стали по радиусам сходиться к центру поляны.

Небольшой беспилотный дирижабль висел над городком пограничников серебряным яйцом. Белые здания казарм, отрабатывающие на плацу строевую подготовку солдаты, суслик в степи, замерший у своей норки, — все видели камеры, закрепленные на брюхе дирижабля.

Следил небесный наблюдатель и за мальчишкой в лесу. Нитяные микропередатчики, вшитые в одежду подростка, работали для видеокамер как маячки, а картинка с дирижабля поступала прямо на монитор, расположенный в кухне одной из квартир аккуратного двухэтажного домика для офицерских семей.

Бурлил на плите борщ, висевший над холодильником монитор слежения показывал, как мальчишка выходит налесную поляну, а склонившаяся над портативным комкомом молодая женщина набирала слова «Махатрама и подсознание». Она напечатала название главы и задумалась.

Звали молодую женщину Наташей.

Разобравшись с десятком утренних дел, она сейчас оставила себе только три: следила за племянником мужа, варила борщ и пыталась писать диссертацию.

— Обед готов?

Наташа быстро поднялась, на лету подхватила капитанский китель и поторопилась за мужем в ванную.

— Горячую воду отключили, Алексей, но я пару кастрюль нагрела. Давай солью.

Капитан снял зеленую рубашку, майку. Торс, широкие плечи офицера походили на капитель коринфской колонны.

Через пять минут капитан навалился на дымящийся на столе в широкой белой тарелке борщ. Когда муж закончил со вторым и принялся за чай, Наташа спросила:

— Что там у вас произошло?

— Ничего.

— Алексей, я ведь чувствую.

— У нас все штатно, а вот в космопорте — нет. Лайнер «Анд-ромедей» упал в Раму. Да, почти двести человек с экипажем. Сорок лет ничего подобного не случалось.

— Но ведь вы не виноваты?

— Формально — нет.

— Как же все случилось?

— Самым глупейшим образом. Произошла встреча человеческой ошибки с неблагоприятной случайностью: капитан «Андромедея» почему-то забыл, что у нас не обычный портал, скорость, как положено, не сбросил, на посадку зашел с опасного направления, а тут Рама возьми и полыхни микровспышкой. Масса у лайнера приличная, попробуй тут в динамике сманеврировать, вот «Андромедей» и ухнул в Раму на всем ходу.

— А почему капитан так поступил?

— Может быть, торопился или решил, что десятки лет тихой Рамы — это гарантия безопасности. Настоящей причины теперь никто не узнает.

— Кто-то остался в живых?

— Да кто там может остаться...

Капитан поднялся, подошел к окну, выходящему на рыжеватую степь. Наташа белыми руками обвила его загорелую шею, прижалась к мужу. Рослая, сильная, красивая, она была ему под стать.

— Алешенька, не надо себя так нагружать. Как на тебя оставил Красин отряд, ты будто всю Раму себе на плечи взвалил.

— Не будем об этом. Давай что-нибудь другое обсудим.

— Хорошо, давно хочу с тобой о Максиме поговорить.

— Что с Максом?

— Дело не в нем. По-моему, нам не следует воспитывать его пограничником. Он уже гала себя воображает. Алексей, пойми, Макс — земной мальчик, он у нас просто проводит каникулы, и здешние привычки и навыки на Земле могут ему лишь навредить.

— А что, девочкой его воспитывать? Пусть будет настоящим мужиком, как его отец.

— Помягче надо с ребенком. С матерью у него сейчас отношения не простые: Ольга собралась замуж за гуманоида, Максу, само собой, это не нравится, оба нервничают, ждут результатов второй экспедиции.

— Зачем? Пять лет прошло, ясно, что из первой экспедиции никто выжить не мог.

— Надежда — такая прилипчивая штука, да и гуманоиды — известные формалисты; в общем, Ольга пообещала Максу, что не выйдет замуж, пока не станут известны официальные результаты второй экспедиции на Рогону и окончательно не выяснится судьба отца.

— Хорошо, я учту.

Алексей ушел, а Наташа так и осталась у окна. Улыбнулась, помахала рукой мужу, когда тот спустился с крыльца, и призадумалась. Думала она о том, чего не могла сказать Алексею.

Никогда Ольга не любила Олега Уржумского, брата Алексея, а замуж за него выскочила по молодому озорству и своей легкомысленности: хотелось доказать подружкам, что легко закружит бравого офицера космической разведки в красивом мундире. Это позже Ольга узнала, что за хлеб — жить с нелюбимым человеком, да еще такой тяжелой военной специальности. Впрочем, ставка на богатого гуманоида — из той же оперы: никаких размышлений о будущем и только одно желание — получить все и сейчас.

Отойти от окна и вернуться к диссертации Наташа не успела.

Со стороны леса прямо через рыжую степь к дому приближалась стая громадных черных псов. Они высоко подпрыгивали, мчались в сторону, кружились, резвились всячески и нежно выли. В центре стаи гордо вышагивал Макс.

— Тетя Ната, они, кажется, понимают меня, — Максим кричал и одновременно трепал по холке большого пса, степенного, с проседью вожака. Три небольших рога на башке вожака выглядели короной. Гордой статью и шнуровой шерстью пес походил на королевского пуделя, только был намного крупней.

— Тебе не кажется, Макс, ринки действительно все понимают... Фу, Ероша, фу!

Подлетевший со стороны городка волкодав с лаем набросился на рогатых псов. Те не испугались, запрыгали, закружили вокруг беснующегося Ероши, и весь этот лающий и нежно воющий шабаш покатился в степь.

— Тетя Ната, они такие забавные, так здорово играют.

— Ринки любят людей, и они очень умные. Хочешь с ними по-настоящему подружиться?

— Еще бы!

— Тогда подари вожаку, его зовут Рафал, книжку по математике, я тебе подберу. Ринки обожают математические головоломки.

— А можно я еще погуляю?

— Нет, обедать пора, заходи. Я тебе о наших рогатых псах много интересного расскажу — это удивительные создания!

В данную минуту Наташа действительно любила эфанских собак. Дело в том, что именно сейчас она поняла, каким образом при помощи ринков можно отвлечь Максима от вредной, по ее мнению, пограничной романтики.

Одетый в больничную полосатую пижаму горбун не торопясь шел пустым коридором. Ноги он переставлял медленно, будто все еще брел по барханам.

«Библиотека», «Махатрамный музей погранотряда имени П. П. Баргузинова». Только на двух дверях висели таблички, с остальных их сняли. Впрочем, на последней двери, расположенной почти у самого торцевого коридорного окна, обнаружилась и третья табличка с довольно-таки странным для кабинета текстом — «Человек».

Горбун подошел к светлому окну, смотрящему в степь.

Просвистел маскировочной окраски автоэр, он заходил на посадку. Со стороны казарм в степь бежал большой черный рогатый пес с книжкой в пасти. За ним торопился прихрамывающий солдат в одном ботинке. Солдат что-то кричал, кулаком грозил псу, а тот мчался прочь с таким энтузиазмом, будто не книжку вертанул, а стащил у повара кусок вырезки.

Человек в пижаме отправился к окну в противоположном конце коридора. Ступал он по-прежнему бесшумно.

Затененное деревьями окно смотрело в густой лес.

В двух шагах от подоконника человек замер. Слышалось какое-то шуршанье, сопение, возня, шепот. Похоже, под окном стояла скамейка. Вдруг возня стихла, зазвучали голоса. Разговаривали двое.

— Ты меня любишь?

— Люблю.

— Ну так женись на мне, Сереженька.

Донесся тяжелый вздох, а грудной, чувственный женский голос не унимался.

— Женись на мне, не пожалеешь. Чего онемел, милый?

— Думаю. Почему вам, ведьмам, так замуж хочется? Любви мало, обязательно мужа вам подавай.

— Да чтобы быть твоей, только твоей ведьмой. Люблю я тебя, Сереженька, — грудной голос загустел от чувств. Шуршанье возобновилось.

— Ну не могу я жениться!

— Почему?

— Пограничник я.

— Ну и что? Вон сколько ваших орлов на деревенских девчатах женились.

— И в куриц превратились. Все поспивались. Я такой мразью становиться не хочу.

— Ты у меня необыкновенный! Не торопись, не спеши, Сереженька, да тише ты. Что нового-то в отряде?

— Учения скоро, инспекторат упавшего звездолета в пустыне нашли. Говорят, недовольны нашим отрядом на Земле — вот и прислали проверять. А что он накопает, бог весть.

— Горбун, что ли? Слышала. Молодой, а переполоху, как от генерала. Лечат его сейчас. А вот я за два часа его на ноги поставила бы!

— Чего ж тебя не позвали?

— Так ваши доктора обо мне вспоминают, когда больной с душой расстается. Все безнадежных норовят подсунуть. А горбун быстро выздоровеет.

— Ты откуда знаешь?

— Я Денница, вила.

— Ведьма ты.

— Твоя ведьма, Сереженька.

— А докажешь?

— Да, Сереженька, да...

Шуршанье возобновилось, но ненадолго.

— Да, милый... но не сейчас. Вечером приходи.

Повторился тяжелый вздох мужского разочарования, мелькнула зеленой птицей пилотка по самому низу окна, и все стихло. Человек в пижаме осторожно приблизился к самому стеклу.

По тропинке к лесу уходила молодая женщина. Несмотря на жаркий день, на ней были красные сапожки до колен.

Со стороны автоэрной площадки к старому административному зданию шли трое. Впереди — военврач, за ним — двое офицеров в чине капитана. Черный мундир одного из них говорил о том, что его обладатель служил в космических войсках, а смуглое лицо, что он уроженец Эфы. Звали его Сундар, а разговаривал он с начштабом погранотряда капитаном Алексеем Уржумским.

— Ты с ним поосторожней, Алексей. Эти земляне только на вид хлюпики, а дойдет до дела — палец им в рот не клади. Что он молодой, также не обольщайся. Должность планетарного инспектора просто так не дают. Оскар вообще особенный.

— Не заметил.

— Я тебе говорю. «Андромедей» — не первая катастрофа, в которой он выжил. Малакская катастрофа: слышал о такой?

— Нет.

— Три года прошло. Там вся колония погибла, почти тысяча переселенцев, а спасся только один счастливчик. Ваш инспектор. Ей-богу, мне уже сейчас не по душе человек, который выживает там, где все гибнут.

На крыльце, украшенном резными деревянными драконами, офицеры надели белые халаты и гулким коридором проследовали в палату, под которую, судя по задвинутому в дальний угол громадному столу, переоборудовали обычный кабинет.

При появлении гостей больной захлопнул комком (компьютер-коммуникатор был сделан под небольшой черный кейс), и откинулся на подушки. Офицеры представились: Сундар — членом военной комиссии по выявлению причин и обстоятельств гибели космопортального лайнера «Андромедей», а Уржумский — начальником штаба, в данный момент исполняющим обязанности начальника погранотряда имени П. П. Баргузинова.

Первые полчаса беседы ушли на выяснение простого факта: толком Оскар ничего не знает. Команда «Андромедея» с пассажирами не контактировала, в момент катастрофы передатчики звездолета молчали, так что никто теперь не мог помочь комиссии разобраться с причинами аварии. Почему лайнер шел на высокой скорости? Зачем штурманы выбрали северо-западную, опасную траекторию? И вообще, с какой стати решили лететь в такой близости от метапортала? Ответить на эти вопросы мог только капитан лайнера со своими помощниками, но никак не чудом спасшийся планетарный инспектор.

Разговор потерял формальный характер, когда Оскар начал с удовольствием перечислять случаи нарушения внутрикорабельных инструкций, замеченные им во время рейса. Инспектор открыл комком и с экрана принялся зачитывать прегрешения погибшего экипажа, в большинстве своем совершенно ничтожные. Во время оглашения списка офицеры незаметно переглянулись.

— Теперь понимаете, почему перед посадкой я потребовал индивидуальную спасательную капсулу? — закончивший чтение Оскар обратился к Сундару.

— Не доверяли экипажу «Адромедея»?

— Скорее — не был уверен в их профессионализме и ответственности. Мне и капсулу не желали предоставить, мол, на их памяти никто ими не пользовался. Пришлось дойти до помощника капитана, показать ему инструкцию от 2198 года.

— И когда все пассажиры высыпали на смотровые палубы любоваться незнакомой планетой, вы уже спрятались в спасательной капсуле — так?

— Изучал ее инструкции. Я люблю инструкции. В итоге капсула меня и спасла, ну и песчаный холм, на который она рухнула.

— Ее отыскали? — Сундар повернулся к пограничнику.

— Нет, радиомаяк не работал.

— На капсуле вообще не стоял маяк, кстати, сняли его в нарушение инструкции, — поторопился пояснить Оскар, — зато имелся паек, и, судя по его виду, паек тоже укомплектовали в двадцать третьем веке. Ну а потом мне повезло — меня нашли.

— Вы так говорите, будто хотите в чем-то оправдаться, — заметил Сундар.

— Я и оправдываюсь. Когда остаешься в живых, а остальные гибнут, всегда найдутся люди, которые начнут на тебя поглядывать с подозрением. Не так ли, капитан? — он посмотрел Сундару прямо в глаза, а затем подвел итог беседы: — По нарушениям инструкций экипажем «Андромедея» я в ближайшие дни составлю отчет и попрошу вас, капитан, забрать его и с ближайшим рейсом отправить на Землю.

Когда офицеры на крыльце скатывали халаты, Сундар не без сочувствия сказал:

— Повезло тебе, Алексей. Интересно, кто нашел это сокровище?

— Ребятки с тринадцатой.

— Хохмачи ваши? Тогда ясно. Передай им, что это не самая удачная их шутка. Ябедничать на экипаж погибшего звездолета? Ну, не знаю... — И, что-то еще бурча, Сундар зашагал к автоэрной площадке.

Рубиновое солнце Эфы закатывалось за горизонт, когда закончивший дела Уржумский направился домой.

Наташа поджидала мужа на скамейке у крыльца, причем не одна, а в компании с Рафалом. Казалось, молодая женщина что-то шепчет рогатому псу, но на самом деле они давно все обсудили, и теперь ее ласковые пальцы поглаживали вожака за короной рогов. План Рафала не очень-то нравился Наташе, но ничего лучше она придумать не смогла. Самое главное: если все пойдет по задуманному, то ей удастся увезти Макса из городка до самого его отлета домой, и при этом ни Макс, ни Алексей ни о чем не догадаются — что важно. В конце концов, она обещала Ольге держать мальчишку подальше от военной романтики.

Первым заметил Уржумского ринк. Он легко поднялся, ухватил зубами монографию по топологии — награду за ум и будущие хлопоты — и тенью скользнул за угол дома.

За ужином разговор в основном крутился вокруг капризов Оскара. В апартаменты, отремонтированные под его приезд, он перебираться отказался, решил остаться в старом корпусе, мол, тишина ему требуется, но питаться решил вместе со всеми, в столовой.

— А на самом деле, чем тебе Оскар не понравился? — спросила Наташа.

— Не пойму я его, будто с ласковой коброй беседуешь.

— Обычный земной топ-менеджер; надо будет — и с коброй ради отряда поговоришь. Давай по существу: что на тебя давит?

Пришлось Алексею все выкладывать начистоту.

Планетный инспектор просто так на Эфу не заявится. Тогда с чем он пожаловал? Вопрос. Но хуже всего то, что Земля прислала человека гражданского. С военной инспекцией все ясно: она проверит состояние боевой части, уровень дисциплины, общую служебную эффективность отряда в зоне его ответственности, выпьет по пять-шесть бутылок пальмовой водки на брата и улетит. Штатские намного опасней — это всегда политика. В общем, отряд могут ликвидировать.

— Но убрать пограничников отсюда невозможно, кто тогда людей защитит? — удивилась Наташа. — Ликвидация отряда — это катастрофа.

— С военной точки зрения — да, катастрофа, а вот с политической — всего лишь жертва пешки. Новости смотришь? На Земле чаще стали нападать на гуманоидов, власти в ответ начали борьбу с космософобиями, некоторые политики, спонсируемые торговыми компаниями, вообще требуют ликвидации всех погранотрядов вроде нашего.

Наташа задумалась, привычно потерла ладонью лоб.

— Убрать отряд с Эфы? Но тогда через границу хлынут... Я недавно с Земли, Алексей. Там столько умных людей, столько специалистов наивысшего класса — они разберутся, в спину нам не ударят. Ты лучше прикинь, как перетянуть Оскара на нашу сторону. Сопровождающих к нему назначил?

— Нет.

— А если использовать тех, кто его спас?

— И обезглавить заставу? Нет.

— Не торопись, это очень важно, поверь. Погоди, я чайник включу, и мы все подробненько обсудим.

Разговор их затянулся далеко за полночь.

Солнце утвердилось в зените и пылало изо всех сил. Камни черепахами втянули под себя свои тени. По обсаженной молодыми березками аллейке шел горбун в черном костюме, с небольшим кейсом в руке — Оскар начал свою первую прогулку по военному городку, судьбу которого ему предстояло решить.

На плацу отделение занималось строевой подготовкой.

Из кузова грузового автоэра солдаты сгружали саженцы. Пакеты, защищавшие корни, тут же снимались, пограничники разносили саженцы, укладывали их рядом с заранее выкопанными вдоль плаца ямами.

Чуть не зацепив Оскара плакатом, к плацу подошли два бойца, которые тут же принялись устанавливать принесенную художественную агитацию — изображение образцового солдата в натуральную величину.

Дрожит раскаленный воздух над трубой столовой, рядом со столовой группа солдат чистит картошку. Но вдруг внезапная перемена наступила в строе дня, словно военному городку надоело притворяться и изображать некий армейский стандарт.

Мелькнул перед инспектором бородач с физиономией пирата и фиолетовым крестом на груди; из-за пояса пирата торчал громадный трехствольный пистолет. За первым же сараем, за который заглянул Оскар, обнаружился металлический щит с надписью «Погранзастава № 13 имени Антонио Сальери», причем чьи-то неизвестные, но явно гигантские зубы искорежили щит до такой степени, что он годился разве что в металлолом. Чуть поодаль, в густой тени старого дуба сидел буддийский монах в шафрановой тоге и, закрыв глаза, бубнил мантры. На шее монаха висела массивная бронзовая чернильница.

Лабиринту хозпостроек, в который забрел инспектор, казалось, не будет конца. Пришлось Оскару потратить приличный кусок времени на то, чтобы выбраться из складских дебрей.

Вышел он к учебному корпусу. Вот где бурлила жизнь.

Дятлом стучал молоток — у дальнего крыла ремонтировали красный пожарный щит. Торопились на занятия солдаты с конспектами в руках. Возле торца здания, у самых ворот шла муравьиная возня вокруг громадного ящика — сделанного из затемненного стекла аквариума на колесах. В глубине стекла двигалась какая-то тень.

Вдруг от мощного удара железная крышка аквариума приподнялась, мелькнул мощный хвост, стоящих поблизости солдат окатило водой. Тут уж сержанты заматерились всерьез, и в минуту общими героическими усилиями аквариум вкатили в ворота.

— Разрешите представиться, лейтенант Михаил Шувалов.

— Старшина Семен Острый.

Перед засмотревшимся инспектором неизвестно откуда возникли два пограничника. Увалень лейтенант и верзила старшина. В фигуре лейтенанта преобладали плавные кривые линии, зато старшину — в полную противоположность — то ли топором срубили, то ли он сбежал с плаката с изображением образцового пограничника. Из-за дефекта кожи лицо Семена Острого, казалось, покрывал слой гранитной крошки, что для непривычного глаза создавало общее впечатление человекоящера в форме.

— Мои спасители, — догадался Оскар.

— Так точно. Нам не впервой, — рявкнул старшина, — пустыня входит в зону ответственности нашей тринадцатой заставы.

— Спасибо.

— Мы могли бы показать вам базу, рассказать о ней, ответить на какие-то вопросы.

— Хорошо, начнем, — не стал спорить инспектор, и вся тройка двинулась вперед.

Рассказывал лейтенант. Он шел впереди, чуть косолапя, и сыпал фактами, подробностями из жизни погранотряда, как записной экскурсовод. Шувалов в данный момент карьеры готовился в Академию пограничных войск и был напичкан фактами, как автоматный рожок патронами.

Лекцию оборвал крупный волкодав, с лаем набросившийся на Оскара.

— Фу, Ероша, фу! — заорал на псину Острый, но волкодав уже сам застеснялся своего зверства, заскулил, поднялся на задние лапы и попытался лизнуть Оскара в лицо.

Волкодава оттащили, а Шувалов объяснил:

— За дема вас принял. Это потому, что землян редко видит. Теперь извиняется.

А старшина потеплевшим голосом добавил:

— Ероша нечистую силу за парсек чует. Красавец!

Экскурсия продолжилась, но блистать своими знаниями лейтенанту довелось не больше пяти минут. На этот раз их тормознул буддийский монах, тот самый, с бронзовой чернильницей на груди. Он опустился на колени перед старшиной и с поклоном протянул к нему ладони, на которых лежало заточенное лебединое перо.

На рык Острого как из-под земли появился дежурный с красной нарукавной повязкой.

— Почему посторонние в части? Что у тебя здесь за бардак, сержант!

Монаха увели, а гранитная физиономия Семена Острого за-пунцовела — засмущался старшина. Объяснять ситуацию пришлось Шувалову.

Оказалось, что монахи одного из дальних буддистских монастырей многие годы искали череп, который бы подошел для изготовления новой священной ритуальной чаши, габала. И недавно нашли этот череп. На плечах у старшины. Теперь монахи пытаются уговорить Острого завещать череп в пользу храма, а Острый от таких предложений почему-то всегда нервничает. Не готов он принять такую честь, да и авторитет старшины у солдат подрывают монахи своими притязаниями на голову их командира.

Пока Шувалов рассказывал, старшина решил то ли рвение проявить, то ли — а это быстрей всего — отвлечь внимание от досадной для него темы.

— В чем дело? Почему не стреляешь? Кто ведет огонь с такой кислой физиономией! — набросился он на упражнявшегося в стрельбе солдата — тройка экскурсантов как раз шла мимо тира.

С потупленной головой стоял солдат перед старшиной, а тот не унимался:

— В глаза мне смотри! Да ты боишься ее. Ты цели испугался. А еще гала! Да что ты бормочешь, как попик перед апостолом. Смотри.

Острый отобрал у бойца трехствольный автомат, вскинул к плечу. В нише стояла цель — кукольной красоты молоденькая девушка в коротком светлом платьице, белой косынке — и тянула к старшине руки, моля о пощаде.

Бабахнуло раз, другой, и из дымящейся ниши вылетел платочек, его тут же подхватило ветром и унесло в степь.

— Понял, как надо? И-испа-алнять! Что? На сестру похожа? Врешь! Сестра тут ни при чем. Ты красоты ее испугался. Трусость свою за жалость прячешь.

Шувалов разъяснил Оскару суть воспитательного момента в фирменном стиле тринадцатой заставы:

— Настоящий старшина — это папа Карло наоборот. Тот из чурки сделал человечка, а старшина человечков обтесывает в чурки.

— Ты это о чем? — спросил вернувшийся Острый.

— Да так, Сеня, сказочку одну вспомнил.

Инспектор со своим эскортом успел отойти от тира шагов на десять, когда старшина оглянулся, решил проверить ход упражнения. Автомат зачастил одиночными.

— Другое дело — может! — обрадовался Острый.

— Разве запрет на убийство не касается пограничников? — вопрос Оскар адресовал лейтенанту.

— Касается, и в самой полной мере. Пограничник никогда не выстрелит в человека. На Эфе запрет на убийство — абсолютный запрет.

— Тогда...

— Настоящий пограничник ничего не должен бояться, в том числе — и красоты. Вот и тренируемся помаленьку.

Экскурсия закончилась в той же точке, с которой и стартовала, — возле учебного корпуса. Все трое уселись на скамью рядом с памятником. Сработанный из черного металла старший офицер стоял на невысоком гранитном постаменте, на котором золотом горели слова: «П. П. Баргузинов. Дважды Герой Вселенной». Перед памятником на круглой клумбе алели цветы, а у его подножия лежало несколько гвоздик.

— Наш легендарный начальник отряда, — пояснил лейтенант, — между прочим, в его время дважды героев было всего восемнадцать человек на все рода войск. Тогда звезды Героев направо и налево не раздавали!

Лейтенант с увлечением принялся рассказывать о том, что в конце двадцать первого века именно баргузиновцы первыми прибыли на здешние рубежи, оседлали границу, обустроили заставы. А граница на Эфе особенная, редкая, таких в целой галактике — раз-два и обчелся. Не обделил Шувалов вниманием и памятник, прозванный в городке Железным Полковником. Памятник породил за сто лет своего существования не одну легенду; по крайней мере, стряпухи по ночам побаивались выходить на территорию в одиночку — боялись прогуливающегося Железного Полковника. Была в ходу среди пограничников и легенда о последнем сражении, в решающий момент которого якобы и явится на подмогу несокрушимый железный воин.

Оскар терпеливо дослушал лейтенанта, поднялся и жестом остановил двинувшихся следом пограничников.

— За информацию спасибо, но в дальнейшем я бы хотел проводить инспекцию самостоятельно, без помощников. Не возражаете, Михаил? Замечательно. Тогда начну с учебного процесса.

Острый с Шуваловым переглянулись.

— Видите ли, — лейтенант явно подбирал слова подипломатичней, — теоретические занятия у нас, как у всех, но вот практические я бы не советовал посещать.

— Что такое?

— К нашей практике особая привычка нужна.

— Мне приходилось бывать на многих планетах, лейтенант. Вы думаете, Эфа сможет меня чем-то удивить?

На миг глаза инспектора затянуло ледяной коркой, впрочем, тут же растаявшей, и Оскар зашагал к корпусу.

— А настроение-то у инспектора испортилось, и мне кажется, после тира, — задумчиво пробормотал Шувалов и повернулся к другу: — Угробил ты настроение инспектору, Сеня.

— Я не девка и не поп, чтобы настроению способствовать, и задание это мне не по душе. Лучше бы я в одиночку за бандой кочей гонялся.

— Приказ, Сеня.

— А я не желаю перед мальчишкой, пусть он и с Земли, расшаркиваться.

В учебном корпусе начинался урок. Большой светлый холл опустел. Оскар обошел моющую полы уборщицу и оказался возле расписания занятий, короткого и выразительного, как выстрел из двустволки.

Теория: эфография, кабинет № 4

Практика: русалка Штольца, кабинет № 2

Оскар постучал, не дожидаясь ответа, вошел в класс и занял место на последней парте.

Вел урок уже знакомый Оскару бородач с разбойной физиономией. Одет он был на этот раз в рясу, но и фиолетовый крест, и трехствольный пистолет никуда не делись, оставались на своих местах — на мощной груди и за поясом соответственно. В правом верхнем углу помещения висел иконостас, на классной доске — большая карта Эфы с изображением ее единственного материка. Перед картой и расхаживал бородатый учитель эфографии, а басил он так:

—...всеми этими порталами, фракталами, портально-фрактальными структурами космоса вас еще замучат на уроках физики. Зачем вас, дети мои, пичкают физикой, я не знаю, лучше бы мне эти часы отдали. Но это к слову, а вам одно нужно знать: каждый космический портал сингулярно связан с тридцатью девятью такими же порталами, что и обеспечивает сверхсветовые полеты по вселенной. Но за бесовскую легкость передвижения по космосу надо платить. Кому? Да нам с вами! Ибо диавол не дремлет, и именно на Эфе диавол нанес самый страшный удар божьему миру. Именно здесь творится главный сатанинский заговор. Да, я говорю о Раме, об этих воротах в ад, отворяющих ход в тридцать девять соседних вселенных. Оттуда к нам прется всякая нечисть, и ради защиты от нее мы и запечатали здешние рубежи три века тому назад. Теперь я спрошу, а вы мне ответьте: почему именно нам строит козни бесовская сила? Что есть на Эфе такого, чего нет во всей галактике? Сюда смотрите!

Бородатый эфограф выхватил пистолет и, как указкой, заколотил им по карте. Класс напрягся, притих.

Широкие окна наискось перечертил взлетающий автоэр.

— Отец Афанасий, можно?

На первой парте поднялась рука, но бородач на нее не обратил внимания, а указал дулом в сторону здоровяка, сидевшего перед Оскаром.

— Ну, Рама есть у нас на Эфе. Мета, как его, портал, — не очень уверенно ответил солдат.

— О Раме я говорил. Пусть редко, но Метапорталы встречаются и на других планетах. Не этим уникальна Эфа. Что здесь имеется такое, чего нигде нет?

Здоровяк поднапрягся, разобрал, что ему шептал паренек с соседней парты и выдал:

— На Эфе есть говорящие собаки.

Класс грохнул от хохота.

— Сообразил, — отец Афанасий с укоризной посмотрел на отвечавшего и прицелился «указкой» в сторону первой парты: — Давай, Серега.

Поднялся ладный белобрысый солдат и бойко доложил:

— Уникальность Эфы заключается в наличии двух порталов — вселенной и Метавселенной, находящихся в оперативной близости друг от друга. На прочих планетах сочетания портал — Метапортал нет.

— Молодец, садись. Здесь, — отец Афанасий дулом ткнул в карту, — хорошо видна сия оказия. На юге, ближе к океану, расположен обычный наш космопортал, рядом с ним — космопорт Дварика. А вот на севере, в отрогах Гиркангара мы видим алое пятно Метапортала. Попади в него — и гуляй душа по всем вселенным. Между порталами, между Дварикой и Рамой, — мы, гада, здесь зона ответственности нашего отряда. Именно нам следить, чтобы гуляли по галактикам те, кому положено. Ясно?

Пока склонившиеся над конспектами солдаты быстро записывали, отец Афанасий зафилософствовал:

— Все в мире связано божьим промыслом, так и языки людские. Метапортал у нас Рамой называют, санскритским якобы словом. А я скажу, что слово «рама» исконно русское. Ибо, что есть рама? По-нашему, по-русски, — это окно без стекол. Вот и прется через сие окно к нам всякая дрянь. Как пограничники вы, конечно, обязаны учить санскрит, но ей-богу, лучше бы эти часы мне отдали...

Прервал мечтания отца Афанасия звонок на перемену.

Застучали ботинки, все торопились на улицу, но только не Оскар. Он отправился гулять полутемным коридором, по пути заглядывая в пустые аудитории. В одной из них он задержался, тихо присев у выходившего на курилку окна. Высокий первый этаж не позволял видеть солдат, зато все было слышно.

—...навел я на пахава автомат, а тот давай дурманить — сокровища метать из-под листвы. Смех. «Я тебе не таможенник, я пограничник», — говорю, да как шарахну из всех стволов!

— Поговаривают, «Андромедей» странно грохнулся, какая-то необычная вспышка на Раме была.

— Брось, всегда одно и то же: напорталят в Дварике, а потом на Раму списывают.

— Инспектор-то с «Андромедея» — сам горбатый, а любит, чтоб все ровненько было.

— Да не уберут наш отряд, не бойся. Куда ж без него. Триста лет здесь стоим.

— Ты на практике был?

— Не-а, сегодня в первый раз.

— Тогда молчи, обтесок. Только практика покажет, годишься ли ты в гала. Многие в теории...

Звонок оборвал треп, голоса стихли. Оскар перестал морщиться от сигаретного дыма, поднялся и отправился к выходу.

Закатилось рубиновое солнце, потускнела эмаль небес, посуровел военный городок в сумерках. До практического занятия время еще оставалось, и Оскар присел на знакомую лавочку возле памятника Баргузинову.

У входа в учебный корпус толпились пограничники, но без обычных в таких случаях разговоров. На голове — зеленые шлемы, в руках вместо конспектов — внушительных размеров трехствольные автоматы; в полумраке, да при полной боевой экипировке солдаты выглядели грозно.

Указанный в расписании час наступил, но занятие почему-то не начиналось, так что у Оскара появилась возможность повнимательней рассмотреть Железного Полковника. Он того стоил.

В искусстве самые простые приемы производят самое сильное впечатление. Видимо скульптор, ваявший легендарного командира, хорошо знал этот закон, раз он без стеснения использовал знаменитый фокус Леонардо да Винчи. Правой стороне лица скульптор придал серьезное, строгое выражение, а вот левая — чуть усмехалась. В результате на лице железного героя навеки застыла загадочная, всезнающая улыбка Моны Лизы. Днем улыбка статуи выглядела ласковой, отеческой, но сейчас, в вечерней полутьме, с догорающей кровавой зарей за плечами, усмехался железный начальник совершенно зловеще.

Прозвучала команда. Солдаты потянулись в корпус.

Аудитория номер два оказалась наклонной, университетского типа. На этот раз Оскар направился к первому ряду, но дежурный, сославшись на инструкцию по технике безопасности, проводил инспектора на самую верхотуру зала.

Врубили яркий, резкий свет. Благодаря самой настоящей сцене с занавесом и отсутствию кафедры для лектора, вторая аудитория скорее походила на театр, чем на класс для занятий. Впрочем, стальные ширмы, закрывающие глубину сцены, подсказывали: театр здесь особенный. За ширмами завозились, что-то грохнуло, кто-то придавлено охнул. На сцену медленно выкатился большой ящик, накрытый светлой материей. Появился и преподаватель, офицер в чине лейтенанта. Он махнул рукой, драпировка отлетела в сторону, и от удара мелькнувшего хвоста брызги полетели в потолок. Струя хлестнула офицера по фуражке, но тот и бровью не повел. Аквариум этот, темного стекла, с кружащей в нем массивной тенью, Оскар уже сегодня видел.

Вдруг из аквариума поднялись белые, молочного цвета руки и исчезли. Появились снова, ухватились за верхний край. Над стеклом возникла косматая, громадная и почти человеческая голова с круглыми, смоляными, чуть ли не с блюдце величиной, жуткими глазами. Всплеск, и чудовище ухнуло в воду.

Забубнил преподаватель. Лекция началась. Офицер рассказывал об анатомии русалок Штольца, их повадках, особенностях, но на этот раз никто ничего не записывал. Солдаты сидели будто окаменев, зато на сцене все кипело. В аквариум забросили толстый шланг, затарахтел мотор, за спиной преподавателя двигали и устанавливали стальные ширмы. Громко включили музыку. Офицер продолжал читать лекцию как ни в чем ни бывало. Резкий нестерпимый запах докатился до самых верхних рядов. Массивная тень в темноте стекла кружила все быстрее. Свет в аудитории померк, а на сцене замигал. Сидевшие перед инспектором пограничники выглядели на фоне яркой сцены контурами мишеней.

Перемена действия произошла мгновенно.

Перекрыв музыку, с грохотом поднялся весь последний ряд, и пограничники роботами замаршировали вниз. Аквариум развалился, русалка на локтях поползла к ширмам, а потом — вдоль них.

Пограничники выстроились вдоль сцены. Прозвучала команда, и солдаты разом вскинули автоматы. Шарахнул залп. Вверх полетела чешуя, какие-то ошметки. Отстрелявшиеся возвращались на место, а им на смену маршировал очередной ряд зеленоголовых роботов.

— Огонь!

Обезумевшая, но все еще живая русалка уже не пыталась спрятаться, а ползла прямо на своих убийц. За собой она оставляла широкую голубую полосу.

— Огонь!

— Огонь!

— Прекратите!

Аудитория поплыла, закачалась перед глазами Оскара. Он пробивался вниз, толкался с темными фигурами, чьи-то сильные руки хватали его, но он вырывался и, захлебываясь криком, что-то орал, стучал кулаком по скользким шлемам, кусал чьи-то пальцы. Вдруг страшная аудитория отвалила куда-то в сторону, замелькали лестничные пролеты, решетки, похожие на тюремные, а за спиной звучали голоса погони и громыхали армейские ботинки.

Начались повороты подвального лабиринта: кирпичные стены, желтый, тусклый свет. Ни на что не похожий, резкий, животный, сводящий с ума запах. Проход между клетками, и с обеих сторон — беснующиеся твари, бросающиеся на прутья клыкастые чудовища, ревущие утробно монстры, и снова — клетки, повороты, клыки, мохнатые морды, рев, и не было этому безумию конца...

— Плюнь! У, какой молодец. Еще плюнь, не стесняйся. Вот так.

Чьи-то заботливые руки придерживали Оскара за талию. Струя воды била в лицо, вода стекала прямо на туфли. Все равно. Лишь бы смыть всю эту липкую гадость.

— Хорошо, что тебя стошнило, теперь легче станет. Носом воду набирай, молодец.

В голове Оскара прояснилось. Он прополоскал саднящую глотку, выпрямился, и руки отпустили его. Перед инспектором стоял какой-то незнакомый старик. Бородка клинышком, крючковатый нос. Старик походил на состарившегося дьявола. Стояли они под одиноким фонарем возле уличной колонки.

— Оскар, ты же интеллигентный молодой человек, ну зачем тебе практика? Ничего, сейчас легче станет, потерпи. Я тебе чудо покажу, чудо тебя вылечит. — И, ласково приговаривая, что-то бубня себе под нос, старик потащил инспектора в ночную темень.

Наташа попрощалась с пациентом, выключила визор и сняла очки. На сегодня сеансы закончены, можно подумать и о своих проблемах. Она подошла к окну.

Макс и Рафал. О них думала Наташа. Она по-прежнему считала, что нечего пусть слегка балованному, но хорошему земному мальчишке прививать нравы границы миров. Не для этого они взяли к себе племянника на время летних каникул. Весь последний год Ольга обхаживала одного очень богатого гуманоида, надеялась выйти за него замуж. Сейчас их отношения подошли к критической точке, так что отъезд сына случился весьма кстати. Окрутить гуманоида будет не просто, но игра стоит свеч: как правило, гуманоиды умнее, добрей, сексуальней, работоспособней обычных мужчин, почти все они миллионеры, и если у Ольги выгорит... впрочем, это ее проблемы. А вот куда Рафал делся? Обещал помочь ринк, обещал придумать что-то такое, что поможет увезти Макса с базы до самого его отлета. И где он? Монографию по топологии дочитывает?

— Тетя Ната, я на обед не опоздал? — Максим махал ей свободной рукой, а другой держался за холку Рафала.

— Нет, Максик, заходи.

Племянник обнял на прощание ринка и рванул к крыльцу, а Наташа смотрела вслед уходящему вожаку. Гордая поступь, благородная осанка, оленья грация, корона из коротких рогов — ринк вышагивал по желтому степному ковру, как король.

С обедом Макс расправился быстро и, уже выгребая ложечкой компотную гущу, заявил:

— Тетя Ната, я решил стать пограничником, настоящим гала!

— Хочешь стать демом?

— Почему демом?

— А ты знаешь, что означает слово «гала»?

— Нет

— Гала в здешней мифологии — это злобные демы подземного мира, демы законности. Долг гала — требовать неотвратимого исполнения подземных законов. Гала неподкупны, гала безжалостны. Они не нуждаются в пище и питье. Теперь понимаешь, почему пограничников Эфы верхние, горные демы прозвали гала?

— Да. И я тоже стану гала!

— Ну конечно, Максик, — ласково согласилась Наташа и мысленно ткнула в нос любимому племяннику фигу. — Скажи, а Рафал ничего интересного тебе не рассказывал?

— Да-а! Ринки новую игру придумали, представляешь...

— А кроме игры? О чем вы еще говорили?

— В деревне были, крестьяне нам о пальме счастья рассказывали. Растет она в Восточном Гиркангаре, сейчас вспомню: фелициатой пальма называется. Любое желание может исполнить. Рафал при крестьянах молчал, — они не любят, когда собаки с людьми разговаривают, — а потом обещал мне ее показать. Тетя Ната, а крестьяне не сочиняют? Фелициата на самом деле может любое желание исполнить?

— Так говорят.

— Здорово! Надо найти ее.

— А какое у тебя желание?

— Крестьяне предупредили: нельзя о нем говорить, иначе не сбудется. Но желание у меня — супер! Все удивятся.

Максим подсел к тетке поближе, обнял ее.

— Тетя Ната, а ты меня отпустишь с Рафалом в Гиркангар? Вдруг мы отыщем фелициату! Ну, тетя Ната!

— Хорошо, — она улыбнулась, взъерошила ему волосы.

— Тетя Ната, а почему ринки отвечают на мои мысли? Они телепаты?

— Скорее, положительные эмпаты. Ринки понимают человеческие эмоции лучше нас, психологов, поэтому и кажется, будто они читают мысли. А называются положительными эмпатами они оттого, что видят в людях только хорошее и не замечают дурного, злого. Ринки любят людей. Иногда мне кажется, что мы для них что-то вроде милых собачек. К тому же они отличные чревовещатели. Хочешь узнать о ринках побольше?

— Да.

— Тогда вот тебе две книги. Эта о ринках. Здесь много интересного: во сколько раз они умнее людей, почему отказались от прогресса и всю жизнь проводят в играх, каким образом устроены их голосовые связки. Дело вот в чем: ринки могут общаться при помощи направленных звуков и разговаривать так, что ты будешь их слышать, а рядом стоящий человек нет. Вторая книга — о Восточном Гиркангаре. Послушай, как здесь красиво написано: «Душа Эфы — волшебная горная страна Гиркангар. Здесь сверкают хрустальные горные водопады, здесь в голубой тени ледников растут сказочные цветы с лепестками, сотканными из лоскутков радуги...». Ну, и так далее. Сам прочитаешь. А теперь извини — мне надо поработать.

В своей комнате Наташа включила комком, открыла диссертацию, а задумалась о другом. Одного Макса она в Восточный Гиркангар, само собой, не отпустит. Полетит с ним. Заодно родственников проведает, над диссертацией спокойно поработает. Но зачем Рафал соблазнил Макса легендой о фелициате? Да, она просила ринка переключить Макса с его мечтаний о службе на границе и организовать их отъезд, но ведь не таким методом. Неужели Рафал не понимает, что легенда о фелициате может нанести Максу психическую травму, отравить на всю жизнь мальчишке душу мечтами о чуде. Не упустить бы этот момент. Здешние легенды не так уж и безопасны. Ну найдут они с Рафалом пальму счастья. И что тогда? Ведь Макс уже поверил в чудо. А чуда не будет.

Дьявола звали Михаил Соломонович Кригман, и оказался он руководителем научной группы погранотряда.

— Я же говорил, что вы снова сюда придете. Лично я на этой скамье сорок лет штаны протираю — все чуда жду.

— Какого чуда, Михаил Соломонович?

Ученый махнул рукой и подвинулся, освобождая Оскару местечко на лавочке. Стояла лавка под куртиной из дюжины берез и обращена была на север, прямо на алую вечернюю зарю, тускло горевшую над далекими, будто вырезанными из слоновой кости, заснеженными горами. Именно сюда, под березы, притащил Оскара прошлой ночью Михаил Соломонович, после столь неудачного посещения инспектором практического занятия. Сегодня Оскар явился сам.

Вдалеке забренчало пианино, забасил отец Афанасий:

— Плоть свою батюшка усмиряет, — пояснил Михаил Соломонович, — по его собственным словам, лучше всего усмиряют плоть три вещи: молитва, гантели и душевный романс. Афанасий — человек хороший, но от церкви его отлучили. Так бывает. Чересчур он живой для иерархии, даже такой либеральной, как местная кришнохристианская церковь. Беспокойный человек, тесно ему в церкви, дела требует, вот и прибился к пограничникам.

Михаил Соломонович умолк, засмотрелся в чермень иных вселенных. Оскар его не торопил, терпеливо ждал и не ошибся.

— У каждого свое чудо, — решил все-таки объясниться Михаил Соломонович, — тебя вчера ночью Рама успокоила, наобещала, вот ты и сегодня появился, а я сорок лет здесь мечтаю.

— О чем?

— Стыдно сказать, мальчишество, почти перпетуум мобиле. Когда эти березы были не выше моего плеча, вашему покорному слуге показалось, что Рама вот-вот, буквально через миг откроет ему абсолютную систему уравнений материи-энергии, формулу мироздания, так сказать. Прошло четыре десятилетия — увы, я до сих пор жду обещанного откровения. Ее называют Великой Темнотой, искажая санскрит — Махатрамой, а также — Рамой, «ямой», «киселем», а я бы назвал ее Великой Обманщицей. Она всех обманывает, и я не стал исключением.

— Вы обещали рассказать о русалке Штольца, Михаил Соломонович.

— А что о ней скажешь? Ангельская душа, добрейшее существо, для людей безвредна.

— Почему же тогда ее использовали для практики?

— Во-первых, мученическая смерть для русалок является целью всей жизни. Абсолютно другая система ценностей — их даже исследовать опасно. Сам Штольц, например, закончил свою жизнь в сумасшедшем доме. Это гораздо позже поняли, что герр Штольц, скорее всего, вовсе и не сошел с ума. Во-вторых, идеология русалок смертельна для цивилизаций разумных амфибий. Когда пара русалок попала в океаны планеты Азирон-5, существовавшая там пятьдесят тысяч лет цивилизация амфибий погибла за какой-то век, и сгубило ее альтруистическое мировоззрение, занесенное из иных миров. А пока не знали русалок, жили себе без сомнений, счастливые в своем эгоизме, потихонечку жрали друг друга.

— Неужели нельзя было отпустить русалок обратно в Раму?

— Не все так просто. Если хочешь понять Эфу, мой тебе совет: отправляйся в Гиркангар. Поброди его джунглями, полюбуйся вершинами, изучи жизнь деревни.

— Я завтра и лечу туда.

— Завидую. Настоящая Эфа — там, в горных ущельях Гиркангара, а здесь, — Михаил Соломонович кивнул в сторону северной зари, — великая иллюзия, бежать ее надо.

Автоэр облетел гору, похожую на двугорбого верблюда. Внизу сверкнуло розоватое от утренней зари зеркало озера, и потянулось зеленое месиво джунглей. Вел машину старшина Острый, рядом сидел Мишка Шувалов, а Оскар устроился за их спинами.

Инспектор собирался самостоятельно отправиться в Гиркангар, посмотреть какую-нибудь деревню. Для этого он поднялся самым ранним утром, но на автоплощадке его уже поджидали два экскурсовода с автоматами. Шувалов зачитал ему инструкцию, по которой официальные представители Земли за пределами военного городка были обязаны передвигаться в сопровождении двух пограничников, после чего предложил принять участие в плановой инспекции гражданских поселений, то есть если говорить нормальным языком, проверить, не шалит ли демовство в Мадрасовке, одной из деревень Северного Гиркангара.

В полете Шувалов взял на себя роль гида. Оказалось, что еще в двадцать втором веке большинство населения Эфы составляли индусы, но когда Индии выделили отдельную планету, сюда потянулись переселенцы из славянского мира, переиначившие здешнюю топонимику на свой лад. Так появились деревни Бомбеевка, Калькутово и им подобные.

Дабы застать местное начальство врасплох, инспекцию Мадрасовки пограничники решили провести пешим порядком. Для посадки выбрали пологий, изрядно заросший лесом горный склон, ведущий к восточным окраинам деревни. Двинулись, и очень скоро тропа вывела к сожженному хутору, уже изрядно затянутому пятнами свежей травы. Пока шли мимо сгоревших изб, лейтенант успел рассказать подробности случившегося здесь боя.

Злодействовали в хуторе Морвольф — верховный дем Метапортала, и его помощник Дармодей, орудовавший в облике гигантского петуха. Когда подоспел Уржумский с ребятами, от Дармодея только пух и перья полетели, а вот с Морвольфом пришлось повозиться. Верховный дем изловчился даже захватить автоэр-истребитель, но капитан Морвольфа все равно догнал над Рамой и добил. В том бою отряд потерял двоих.

За хутором начался короткий лесок, дальше тропа пошла вилять среди валунов.

Старшина вдруг перешел на шепот:

— Похоже, к деревне решили подкрасться не только мы...

Пока Оскар вертел головой, Острый вдернул его за ближайший валун, сбил с ног и придавил к ледяным камням.

— Не высовываться! — рявкнул Острый на барахтающегося инспектора, а пули уже клевали скалу над их головами.

Тем временем лейтенант достал портативный комком и принялся вызывать тревожную группу: «...обнаружена банда кочей. Что? Как всегда, всадников сорок. Квадрат 17–81. Уходить будут в северо-восточном направлении...»

— Из винтарей бьют — ерунда, — пояснил старшина, — главное, на бросок гранаты их не подпустить. А наглые какие-то кочи попались, обычно они сразу удирают. Видно, охоту испортили мы демам.

— Какую охоту?

— Кочи промышляют похищением людей. Самый бандитский народец в Раме.

Подполз лейтенант, пошептался со старшиной. Шувалов указывал куда-то вниз, а потом вправо — на отдаленную рощу. Острый выслушал, кивнул, соглашаясь, похлопал широкой ладонью по автоматному стволу, и лейтенант вернулся на свою позицию.

Пули по скале защелкали гуще.

— Вон кочи окрайком леса в рощу пробираются, оттуда огнем нас прижмут, а снизу штурмовка начнется, гранатами нас закидают.

— И что тогда?

— Рама нам будет. Полная, понимаешь, темнота.

— Почему не стреляете? — не выдержал Оскар.

На этот раз старшина ничего не ответил, а лицо его и вовсе окаменело. Время разговоров для старшины закончилось. Характерным жестом он похлопал по стволам и пополз на правый фланг. Теперь уже и Оскар замечал шевеление высокой травы ниже по склону — кочи подкрадывались на дистанцию гранатного броска, видел мелькавшие в сторону рощи мохнатые шапки.

Послышался посвист — лейтенант дал сигнал и тут же открыл огонь, прижимая кочей к земле. Поднялся Острый во весь свой богатырский рост. Пуля тенькнула по его шлему, вторая щелкнула по валуну, а старшина спокойно навел автомат на рощу и ухнул по ней из подствольного гранатомета. На месте рощи замерцал черный шар, заклубилась в стороны пыль, внезапно ударил шквал ветра. Когда пыль отнесло в сторону, рощи уже не было, от нее осталась лишь громадная глинистая воронка.

Шувалов перестал мочалить траву перед валунами, он уже вел стрельбу из лазерного ствола — срезал убегающих кочей. Часть из них все-таки добралась до коней, и банда исчезла в лесу.

— Теперь до Рамы не остановятся, — подвел итог короткого боя старшина.

Он разглядывал синяк на плече: одна пуля все-таки нашла его, но не смогла прошить пуленепробиваемую гимнастерку. Пока лейтенант доставал пульт, вызывал автоэр, включал его автопилот и давал команду на подлет, Острый залепил ушиб пластырем.

Автоэр в самостоятельном полете движется медленно, автопилот ведет его, как сонный, так что Шувалов как будущий слушатель Академии успел блеснуть эрудицией и объяснил инспектору, что за чудо-оружие уничтожило рощу. Подствольник выстрелил самой настоящей черной дырой, пусть и микроскопических размеров. Известно: черные дыры — это схлопнувшиеся в сверхмалый объем выгоревшие звезды, причем плотность материи в черных дырах столь высока, а гравитация столь сильна, что даже свет не может из них вырваться. Исчезают, испаряются черные дыры лишь за счет квантовых эффектов. Большие черные дыры выгорают за миллионы лет, а малым достаточно долей секунды. Оружейники давно пытались приспособить сверхмалые дыры для стрельбы, но получилось у них только сейчас, в автоматах последней модификации. Пуля, выпущенная из такого оружия, при попадании в цель схлопывается в черную дыру, втягивает в себя всю материю в радиусе пятидесяти метров и благополучно испаряется за считанные микросекунды. Вот и остался от рощи один дымящийся котлован. Да какая там роща! Укрепление из титанобетона не устоит перед автоматом, стреляющим погасшими звездами. Единственная беда — излучение, поэтому больше одного выстрела в день не сделаешь, если не хочешь облучиться и загреметь в госпиталь.

Несколько слов лейтенант сказал и о кочах — кочевниках Рамы. Вооружение они имели самое примитивное: винтовки да гранаты. Обычно никогда не нападали даже на двойку гала, сразу поворачивали своих коней на север, к спасительной Махатраме, так что сегодняшняя их наглая атака — факт непонятный. Покровительствовал им сам Морвольф, а орудовали кочи всегда отдельными бандами в сорок сабель.

— Все сказал? — спросил закончивший разговор по комкому старшина. — Тогда слушай: мы рассеяли банду прикрытия. Вторая банда похитила в деревне двоих детей и сейчас уходит в сторону Рамы. База сейчас собирает все свободные машины для преследования, мы тоже приказ получили. Похоже, просыпается Рама. Начштаба прав.

Плавно подлетел автоэр, Острый снова сел за руль, и машина взяла курс на север. Минут через пять сели возле заставы, на борт погрузилось отделение пограничников, и теперь уже они полетели не останавливаясь.

Судя по радиопереговорам, расклад получался следующим. Кочи похитили в деревне двоих детей, мальчика и девочку, и теперь прорываются к Раме, чтобы сгинуть в ней с прихваченной живой добычей. В свою очередь, тревожная группа в составе пяти машин обязана перехватить банду на подходе к границам Метапортала и уничтожить ее. Поначалу боевая задача, поставленная перед тревожной группой, показалась инспектору не из сложных, учитывая подавляющее преимущество пограничников в вооружении и скорости передвижения, но потом он увидел горы.

Космической высоты ледяные вершины упирались прямо в синеву небес, закрывали все горизонты. Внизу зеленели вспоротые скалами джунгли. Мелькали ущелья с редкими бамбуковыми мостами. Бешеные реки в исступлении бились в узких каньонах, и вода без устали летела над зализанными валунами. Где-то там, в месиве лесов и скал, пробирались тайными тропами по опушкам и чащобам кочи. Но где? Разве найдешь в горах Гиркангара тех, кто прячется.

Прошло полчаса. Машина упрямо кружила над джунглями.

Громкая связь включилась внезапно, больно ударила по барабанным перепонкам. Всем машинам приказывалось лететь к Чугунной скале. Автоэр заложил левый поворот, и только верхушки деревьев внизу замелькали.

Сидевшие рядом с инспектором пограничники оживились.

— Головная машина обнаружила. Опять Сергею Ивановичу повезло.

— Может, у них следовые мазеры помощней?

— Ага, скажи: Ероша кочей почуял.

— А что? Недаром его Сергей Иванович возит.

— Преследуют кочей вдоль высохшего русла. Уходят на Чугунную.

— Оттуда до киселя километра три, а с Чугунки — только в пропасть. Хана кочам, теперь никуда не денутся, не поможет им Рама.

Джунгли оборвались. Оскар увидел разбросанные по небу машины пограничников, а внизу — отряд всадников, скачущий вверх по черно-серому пологому склону.

То один, то другой автоэр пролетал над самыми головами кочей, но бандиты упрямо гнали мохнатых лошадей вверх по склону скалы.

— Стволов шестьдесят — справимся. Деться им некуда, там пропасть с километр будет, а то и полтора.

— Ишь как закрутились, помирать-то не хочется.

Вылетев на вершину Чугунной скалы, на ее каменное черноватое поле, банда закружила на месте. Постреливали кочи без энтузиазма, скорее для острастки, видно, знали: с ружьишка бронированные автоэры не взять. Пограничники ответный огонь не вели, и понятно почему: у каждого бандита через седло был переброшен мешок, и поди разбери, похищенный ребенок там или скарб кочевника.

Автоэры опускались, отрезали банде путь к отступлению. Приземлилась и машина с инспектором. Несколько пуль тут же погладили ее стекла, но даже царапины не оставили.

Из машин посыпались солдаты, они занимали позиции за валунами, за автоэрами, брали банду в оцепление. В воздухе осталась лишь головная машина.

Банда отступала к пропасти, постреливала лениво, словно дожидаясь чего-то. Положение кочей было безвыходным. Еще чуть-чуть, пограничники приблизятся, и, когда смогут стрелять в упор, начнется бойня.

Донесся жутковатый горловой клич, один из кочей вздыбил коня, затем погнал его кругом, разгоняя за собой остальных всадников, и за главарем всадники один за другим посыпались с обрыва прямо в пропасть. Миг — и на краю скалы никого.

Зачем-то головная машина рванула следом, но ей навстречу резко поднялась стена алого тумана. Казалось, пропасть высунула язык, чтобы слизнуть десантный автоэр. Машина ушла в сторону и все-таки зацепилась за алый дым. Завертело, закружило ее так, будто туман был сделан из бетона. Все-таки она пробила туман и, уже падая, в самый последний момент выровнялась, напоследок увернулась от второго алого языка и села на скалу подальше от обрыва.

Алый туман медленно втянулся в пропасть.

— Молодец Сергей Иванович! — старшина повернулся к Оскару. — Одним словом, ас. Кроме него да Уржумского после Рамы никто бы не выправил машину, в ее киселе электроника с ума сходит. Ну что, посмотрим обстановочку?

Подняв автоэр вертикально метров на сто, Острый осторожно вывел его за край пропасти. В опускающемся киселе еще виднелись всадники. То ли скакали, то ли летели они, словно в замедленной съемке, и постепенно пропадали в алом мраке.

— Теперь их не догнать. Две души мы потеряли, так что кое-кому начштаба сегодня устроит разбор полетов. Но кто знал, что Рама продвинется на три километра? Никогда ее киселя у Чугунки не бывало.

Автоэр вернулся на скалу.

Инспектор вышел размяться и обратил внимание на то, что творилось возле головной машины. Казалось бы, ее экипаж только что спасся от верной гибели, но никто из встречавших его пограничников даже и не думал радоваться. Больше того, солдат, выходящих из головной машины, тут же разоружали и под дулами автоматов уводили к грузовому автоэру. Последним вытолкали скулящего Ерошу и запихнули ко всем остальным.

Оскар не стал ничего спрашивать. После проваленной операции лучше не задавать лишних вопросов.

На обратном пути пограничники молчали. Тяжелую думу думал и старшина, и разрешил он ее уже перед самой посадкой. Повернулся гранитной физиономией к Оскару и заявил:

— Завтра полетим в Мадрасовку и перевернем ее вверх фундаментами. Я предательство не хуже Ероши чую. Не чисто в Мадрасовке. И нечисть эту я достану.

Вечер выдался славный, тихий, чуть облачный. Но вышел к полю перед куртиной берез отец Афанасий, достал трехствольный пистолет, не пожалел пол-обоймы, расстрелял облака, и небо очистилось.

— Зачем кочи крадут детей?

— Они и взрослых похищают, но тех под погоней трудней до Рамы дотащить, — сразу ответил Михаил Соломонович, готов был к вопросу Оскара, с которым снова встретился на знакомой лавочке, — по легенде, именно детей Великая Темнота превращает в самых коварных демов. Говорят, Морвольф — один из детей, похищенных сорок лет тому назад, но на самом деле никто ничего толком не знает.

Северная заря в навалившейся ночи горела мутным алым светом. Легкий ветерок донес фортепианные аккорды.

Бас выводил слова с чувством, чуть ли не рыдал.

— Афанасий выпивает, — пояснил Михаил Соломонович, — на Раму обиделся, не терпит, когда она над нашими гала верх берет. Это для нас, ученых, Метапортал — всего лишь уникальный физический объект, а для Афанасия — само зло и дьявольство. Он всю душу в борьбу с Рамой вкладывает.

— Какой-то странный крест у него на груди.

— Кришнохристианский. В двадцать втором веке местный мессия подсуетился, взял себе имя Криштос и состряпал для русско-индийского населения общую религию, благо Кришна и Христос во многом схожи. Местных чудесами не удивить, но Криштос умудрялся: с тех пор кришнохристианство — одна из ведущих конфессий на Эфе.

Кстати, если интересны чудеса, приходи к нам в научный корпус. С утра медики проверят всех, кто на автоэре в кисель попал, а затем мы с ними будем работать. Чего-то особенного не обещаю — кисель их краем задел, — но мелкие чудеса увидишь обязательно; как правило, сверхъестественные способности получает приблизительно половина из тех, кто окунулся Раму. Иногда после киселя обычный солдат чуть ли не в бога превращается, и не один месяц проходит, пока сержанты его обломают, сверхъестественные замашки выбьют. Был один интереснейший случай... Нет, ты видел, видел?

Михаил Соломонович вскочил, указал на северную зарю, после чего принялся нервно прохаживаться перед скамьей.

— Что я должен видеть?

— Голубые молнии начертали на небе формулы и сгинули, а я опять их не запомнил... нет, никогда к этому не привыкну.

Расстроенный старик вернулся на лавочку и ссутулился так, что казалось, радом сидят два горбуна.

— А тебе что-нибудь чудится над ними? — Михаил Соломонович кивнул в сторону далеких гор. — Все видят мутный красный свет в горах, а над ним у каждого по-своему. Наташе не выдам. У жены нашего начштаба теория есть, мол, Рама — это зеркало нашего подсознания, а по-моему, теория ее есть обычная гуманитарная фантазия.

— Что я вижу? — Оскар призадумался. — Похоже на индуистский храм, построенный из света. Именно так — световой храм.

— Нет, ученому к такому привыкнуть невозможно. Абсолютно все видят Раму по-разному, по-своему. Даже приборы. Миллионы раз проверял. Два одинаковых фотоаппарата одновременно снимают Раму — синхронизация производится по атомным, цезиевым часам, — а изображения получаются разные. Даже теория появилась о разновременной связи Метапортала с объектами нашей вселенной. По ней взаимодействие с Метапорталом каждого объекта нашего мира, чуть ли не элементарной частицы, происходит в его собственном индивидуальном времени. Впрочем, теорий напридумывали множество. В Наташиной теории тоже что-то есть: какими фейерверками расцвечивалась Рама в мои молодые годы — ярче миллиона северных сияний. Сейчас не то. — Михаил Соломонович расправил плечи.

Тускло полыхала северная заря, звезды разгорались все ярче, а два человека под березами еще долго всматривались в алое мерцание, в его непередаваемое словами сияние.

В стороне осталась слепленная природой под двугорбого верблюда гора, и автоэр сел на окраине деревни.

На этот раз Шувалов с Острым решили действовать в открытую, все равно после вчерашнего в Мадрасовке ждали пограничников, поэтому посадили машину на главной дороге возле парадной арки с гордой надписью «КОЛХОЗ «ПУТЬ ДРАКОНА» 2184». Бетонные буквы потрескались, проросли жидкими кустиками. Дальше двинули пешком.

Оскар держался чуть позади пограничников, обсуждавших задачи своей инспекции. Им предстояло найти ответ на множество вопросов. Почему деревенская дружина не защитила детей? Оружие-то она имела помощней, чем винтовки кочей. Почему так поздно сообщили на базу? И самое главное: как могли сторожившие деревню ринки не поднять тревогу? Каким образом кочи умудрились просочиться мимо этих умнейших тварей?

Последний вопрос особенно смущал. Практически все близлежащие к Раме деревни Северного Гиркангара держали на службе стаю ринков. Крестьяне снабжали рогатых псов учебниками по высшей математике, едой, а те сторожили деревни, всегда готовые оповестить о любой угрозе. Службу ринки воспринимали как игру, а уж в любых играх равных им не было. В талантах рогатых псов старшина не сомневался, поэтому и настаивал: их можно обмануть только предательством, используя единственную слабость ринков — любовь к людям. Да и правило есть: за похищением детей всегда стоит предательство. Шувалов не возражал, но и не соглашался. Он предпочитал осторожней смотреть на правила.

По левую руку потянулись избы. По другую сторону дороги на вытоптанном поле мальчишки играли в хоккей на траве. Повстречались задорные огородницы.

— Мишаня, а ты опоздал! Ты же обычно по праздникам к нам заявляешься.

— Сеня, а помнишь, как на Холи у тебя пудра из трусов сыпалась?

— Помнит, ишь как покраснел!

— Какой смазливенький горбунчик. Пошли с нами!

— Странно: горбатенький, а глаз добрый.

— Тихо, девки, — рявкнул наконец Острый, — это инспектор с самой Земли. Планетного масштаба человек.

— В штанах у него тоже планетный масштаб? Эх, посмотреть бы, а то у моего Васьки там мухомор сушеный.

Задорные девки отвернули в сторону, и через пару шагов инспектирующая троица очутилась на главной площади Мадра-совки, где еще работал небольшой, но щедрый рынок.

— Солдатики мои, генералы, купите молочка, всего за рупель горшочек отдаю.

— А брынзочки, нежной брынзочки. Три рупеля — и во рту рай.

Не устоял перед соблазняющими голосами Шувалов. Вернувшись к лавчонке, лейтенант залпом выдул литр молока.

В расписанное пучеглазыми, огнедышащими драконами здание деревенской администрации вошли втроем.

Стиль приемной разительно не совпадал с пестрым наружным декором: стандартная мебель, пальма в кадке у окна, простой стол секретаря, сама блондинка-секретарь — все точно такое же, как в миллиардах присутственных мест миллионов галактик. Надменное выражение лица секретаря, соответствующее ее высокому положению в иерархии Мадрасовки, при виде пограничников мгновенно сменилось на улыбку номер один.

— Извините, но Прометея Ганговича нет, задерживается. После обеда обещал, нездоровится ему после вчерашнего, переживает.

— А где командир дружины? — спросил Шувалов.

— Иван Рабиндранатович? — в голосе секретаря зазвучали презрительные нотки. — Он болеет после позавчерашнего: праздник у нас позавчера закончился.

Когда дверь за гостями закрылась, секретарь немного подождала, а потом позвонила по комкому и стала что-то быстро шептать в трубку.

Иван Рабиндранатович нашелся в гамаке, натянутом между двумя тенистыми пальмами. Он потягивал рассол и тихо стонал. Ни ухоженный большой сад, ни трехэтажный особняк, ни чудесный день — ничто не радовало начальника дружины, и он поспешил поделиться своими горестями с пограничниками.

Оказывается, за три последних дня карма Ивана Рабиндранатовича изрядно прохудилась. Позавчера в разгар праздника деревню покинули ринки, причем исчезли неблагодарные твари внезапно, никого не предупредив, а ведь сколько учебников по физике и высшей математике для них за последние годы перетаскали деревенские — не перечесть. Вчера, сами знаете, детишек проклятые кочи украли. Сегодня утром любимая кобыла сдохла, поев ядовитой чанчан-травы. Что говорить... Пошла вразнос кармическая связь причин и следствий; не карма теперь у него, а сплошная непруха и головная боль.

Пограничники выслушали Ивана Рабиндранатовича, расспросили подробнее о ринках, после чего Острый довольно-таки угрожающе надвинулся на начальника дружины:

— Насчет кармы есть хорошая пословица. Напомнить?

Но Шувалов не дал другу блеснуть народной мудростью, дернул за рукав гимнастерки, гримасой приказал молчать и потащил к выходу. Когда и гала, и торопящийся за ними Оскар исчезли за деревьями, лицо кармического страдальца вмиг переменилось, посерьезнело, он тут же надавил кнопку вызова и принялся быстро и зло шипеть в комком.

Очутившись на улице, старшина таки не утерпел, высказался:

— Надоели мне эти деревенские начальнички. Один прячется, второй хитрит, врет, крутится, что твой дем, а автомат в ход пустить нельзя — человек все-таки. Карма у него, видите ли, прохудилась. А рожа отчего такая масленая и хитрая? А в глаза почему не смотрит?

Шувалов на слова товарища отреагировал по-деловому: предложил устроить военный совет, который состоялся прямо на улице. В итоге было принято решение идти в народ и там искать правду.

По дороге в народ Шувалов с Острым обсуждали уход ринков. Бывало, что ринкам просто надоедало сторожить, так человеку надоедает одна и та же игра. Несут рогатые. псы сторожевую службу, читают учебники, играют в свои непонятные, сложные игры, а потом вдруг исчезают. А почему, отчего — поди разберись в рогатой башке, когда самый глупый ринк в десять раз умнее преподавателя высшей портальной физики.

Случалось, покидали ринки деревни и от какой-нибудь обиды. Псы любили людей, хорошо их понимали, но злую человеческую сторону не видели, поэтому были беззащитны перед людскими пакостями. Впрочем, обижали рогатых псов чрезвычайно редко: остаться без таких верных друзей — себе дороже.

Какой вариант приключился в Мадрасовке? Почему ринки оставили деревню, открыли ее кочам? Ответы на эти вопросы гала и надеялись получить у народа.

Избы пошли темные, кривые, перекошенные: началась бедная часть деревни.

— Купите бутылочку, касатики мои зеленоголовые. Рупель всего. Крепче моей пальмовки не сыщете.

Острый свернул к сидевшей возле калитки старухе. Рядом с ней на скамье стояли бутылки с характерным белесым содержимым.

— Привет, все грешишь?

— Так самогоночка грех мелкий, отмолю.

— Я не о том. Мне докладывали: в киселе ты моешься. Смотри, попадешь к нам во вторую. Балуй мне!

— Ножки мою, касатик, да и то — по колени. Болят весной косточки, о-хо-хо, только кисель и помогает. А кто из девок бесстыжих голяком в кисель прыгает, так я тебе расскажу, ты только приходи вечером.

— Некогда сегодня.

— Так купи бутылочку. Рупель всего.

Народ навстречу все не попадался, так что лейтенант успел объяснить Оскару суть весенне-кисельной проблемы.

Никто в деревне не хотел быть просто человеком. У каждого имелся свой соблазн, свой интерес, заставляющий мечтать о купании в киселе. Пацаны шлепали босиком по кисельному мелководью в надежде приобрести инфракрасное зрение и видеть сквозь сарифаны; бесплодные бабы надеялись киселем вылечиться; старухи искали в нем управу на свои болячки. И пошло-поехало. Жадные и ленивые требовали от Рамы понятно чего, но ведь и умники частенько соблазнялись надеждой на легкое исполнение желаний. И все знают: подарки Рамы непредсказуемы, и вместо сверхспособностей можно зарасти черной, как у ринков, шерстью, и все равно каждую весну прутся в кисель.

Многих сдерживает страх. Не без этого. Киселя боятся. Ежели имеется в человеке животная червоточинка, слабина, тут уж кисель обязательно возьмет его в оборот и превратит в дема, а то и в хтона. С понятными последствиями, вплоть до второй аудитории.

Народ нашелся возле винной лавки. Кто сидел на корточках, кто устроился на бревнах. В сторонке несколько расхристанных, раскрасневшихся от выпитого девок болтали с парнями.

Мужики молчали. Многие из них походили на здешние избы, перекошенные, потемневшие. И смотрели мужики угрюмо, будто сбились они со светлой широкой жизненной дороги, и теперь им приходится тащиться кривыми тропами с тяжелыми хомутами на выях.

— Привет, народ! Какие нынче виды на урожай? — приветствовал народ старшина.

— На урожай виды известно какие — хреновые. Сушь стоит.

— А как обстоят дела с демократией?

— С демократией дела обстоят отлично. Вот Ганговича, председателя нашего, на четвертый срок переизбрали. Процветает демократия.

— Странная вещь получается. Раньше у вас с демократией было швах, зато на урожай не жаловались. Теперь — наоборот. Как же так?

— Видно, старшина, карма нам такая вышла.

— А против кармы, значит, не попрешь?

— Зряшное дело. Ну разве что с трехстволкой.

— А как же детей не уберегли?

— Так праздник, поналивались малость. Да и ринки проклятые подвели.

— Отчего они ушли?

— Да пес этих собак знает.

Старшина повернулся к доске объявлений, пришитой гвоздями прямо к пальме. В левом верхнем углу доски висел квадрат жести с правилами поведения жителей деревни Мадрасовки при сигнале демтревоги. После описания сигнала шли сами правила, из которых выделялось правило номер один: «При сигнале демтревоги вы обязаны не бояться и не паниковать».

— Вон сколько краски облупилось, многих правил и не разобрать. С демократией, может быть, в вашей Мадрасовке все и отлично, а вот с порядком — не очень, — умозаключил старшина.

— Так сколько лет жили спокойно. Кто ж знал, что карма нас так подведет, — обреченно ответил народ.

— Знаете, что говорит древняя мудрость? Плохому танцору и карма мешает. А как же дхарма, ее законы? Я скажу просто, по-солдатски: живи по уставу, исполняй законы дхармы, тогда и карма тебе не подгадит. Где-то вы против дхармы пошли, вот и детей потеряли. Правильно?

Народ молчал, лениво делая вид, что ему совестно. Не любит народ, когда ему морали читают, но терпит.

Инспектирующие повернули обратно. Старшина все еще бурчал что-то о карме, но Шувалов не отвечал — он думал.

Шли под пальмами, вдоль потемневшего от дождей и времени забора. Навстречу, можно сказать, протанцевал пьяный парень; двигался он рывками, резко выбрасывая ноги вперед. На скамейке перед палисадником сидела старуха с клюкой. Увидела пограничников, по-вороньи завертела головой и то ли прошамкала, то ли прокаркала:

— Идут, идут тала зеленоголовые. А джунгли шепчут, джунгли знают: Рама просыпается, все помнит Рама, ничего не забыла. Карачун вам будет, пограничнички!

Острый с Шуваловым и бровью не повели на старушечье карканье, а последний наконец-то очнулся от дум:

— Идем к осведомителю. Есть у меня в Мадрасовке один человечек.

— Правильно, дуйте, — согласился старшина, — а я тем временем окрестности прочешу, мало ли какие следы остались. Да и при таких разговорах лишние уши ни к чему.

Острый свернул в сторону джунглей, а Шувалов с Оскаром переулками вышли к лачуге на деревенском отшибе.

Хозяина лачуги, старика в шафрановой фуфайке, нашли за огородом, на лесной поляне.

— Криштос в помощь, Джавахарлалыч, — приветствовал старика лейтенант, — разговор серьезный имеется.

Старик покосился на Оскара:

— Ярмарка скоро. Я тут пальму на лапти деру, ничего не вижу. Какие могут быть сурьезы?

— Человека не бойся, Джавахарлалыч. Это сам планетный инспектор, считай — генерал. С Земли! На Эфе он не останется, не волнуйся.

— Чего надо?

— Патриотизма твоего. В деревне демовством запахло, вот и нужны патриоты Мадрасовки, чтобы покончить с ним.

— Патриотизм, Мишаня, штука дорогая, он рупелей стоит.

— Сколько?

— Да ты не торопись. Кто ж в таких делах торопится? Всему на свете своя цена есть, что лаптям, что человеку.

— Тебе десятку дам. Возьми.

— Ну и жмот ты, Мишаня. Ну разве это деньги — десятка? Ладно, не прячь, давай.

Джавахарлалыч достал тряпицу, завернул в нее десятирупелевую бумажку и засунул за пазуху. Затем зачем-то принялся рассуждать о зубной боли, о том, что зуб не болит, не болит, а потом, глядишь, как жахнет — взвоешь. И что к знахарке, заговорунье, всегда не вредно сходить да зубы-то и проверить.

Лейтенант слушал вдумчиво, не перебивал. Когда старик закончил, попенял ему:

— Ты бы, Джавахарлалыч, дело говорил, а не в намеки играл.

На что тот резонно ответил:

— А разве червонец — это деньги? Намек.

К избе знахарки Оскар с Шуваловым пробрались перелеском, благо она стояла невдалеке. По дороге лейтенант объяснил намеки Джавахарлалыча, впрочем, и так понятные. Именно знахарка, исполнявшая по совместительству и обязанности оперативного деревенского стоматолога, видимо, что-то знает важное насчет похищения детей.

На беседу с заговоруньей о тайнах Мадрасовки лейтенант отправился самостоятельно. Он оставил Оскара отдыхать в беседке метрах в десяти от крыльца, заверил инспектора, что умеет вести разговоры со стоматологами, сбросил автомат с плеча и двинул в избу. Знахарка имела репутацию дамы с характером, к сорока пяти годам она успела похоронить троих мужей, так что разговор предстоял серьезный.

Разговор начался с автоматной очереди.

Женский вопль. Снова очередь. На этот раз — длинная. Потом кричать стали дуэтом, причем ор мужчины явно перекрывал женский писк. Мишка Шувалов оказался интеллигентом с кулаками.

Зазвенело разбитое стекло, и лейтенант за волосы выволок на крыльцо визжащую знахарку. Опрокинув ее на перила, он стал совать ей в рот автоматное дуло. Творилось явное непотребство: то ли производили на крыльце акт экспериментальной стоматологии, то ли модернистски иллюстрировали Камасутру.

Наконец шабаш закончился: женщина тихо заплакала, а Шувалов обнял ее за плечи и что-то ласково забубнил, утешая. Судя по всему, он добился того, чего хотел. Вскоре все еще возбужденный, раскрасневшийся и явно удовлетворенный добытой информацией лейтенант вернулся к беседке.

— Похоже, Оскар, вам повезло: сегодня вы будете присутствовать при задержании дема первого ранга. Такие редко попадаются, и получаются они только...

Со стороны леса донеслась далекая автоматная очередь.

Тишина.

Снова очередь. И еще.

Лицо лейтенанта посуровело.

— Старшина стреляет? — спросил Оскар, но лейтенант резко отмахнулся. Он пытался связаться с другом по комкому.

Острый не отвечал.

Тогда Шувалов достал пульт, вызвал автоэр и лишь после этого объяснил:

— Наши автоматы не так звучат. Это особый автомат, охотничий, пограничники такими не пользуются.

— Кто же стрелял?

— Тот, кто опасней любого дема будет. Надо помочь Семену.

— А кто может быть опаснее дема?

— Человек, разумеется, — ответил лейтенант.

Когда автопилот осторожно посадил машину рядом с беседкой, Шувалов чуть ли не впихнул Оскара в автоэр, быстро сел за руль, и машина полетела над самыми верхушками деревьев.

Наташа закрыла последнюю сумку, солдат тут же ее понес к автоэру. Пришло время прощаться, но они с мужем никак не могли закончить спор. Разговор шел об Оскаре.

— Не нравится он мне, с двойным дном душа у нашего инспектора, — в очередной раз повторял Уржумский свое мнение об Оскаре.

— Ты не справедлив: он хороший человек. Я не раз с ним беседовала, а людей я чувствую. Должность, большие полномочия — одно, но в основе — это добрый, порядочный человек.

— Ты просто калеку жалеешь.

— А ты невзлюбил его потому, что он может ликвидировать отряд. Но ведь это невозможно, Алеша.

— Ты недооцениваешь земных чиновников.

Уржумскому было что сказать на эту тему. Чего стоила одна просьба инспектора вызвать Сундара, чтобы через него передать на Землю список нарушений инструкций погибшим экипажем «Андромедея», причем все эти мелкие нарушения к гибели лайнера отношения абсолютно не имели. В итоге получилось что-то вроде доноса на мертвых. Этакое рвение с запашком.

Разумеется, жене капитан об этом не сказал ни слова.

Сумки исчезли в багажнике, и солдаты ушли. Осталось дождаться водителя.

Под березами Макс играл с Рафалом, но Наташа не торопилась их звать. Муж в кои то веки нашел время, пришел провожать ее в Восточный Гиркангар, а она зачем-то ввязалась в пустой спор. Есть темы поважней, и в первую очередь — сам Алексей.

Вчера вечером она мужу чуть ли не лекцию прочитала о зловредном для мужчин сорокалетием рубеже. Пушкина на самом-то деле не царизм сгубил, не легкомыслие молодой жены, не злодей-Дантес, а кризис среднего возраста. Поэтому Алексею надо сейчас поосторожней со своим перфекционизмом, нельзя быть лучшим во всем. Тем более что новая для него должность начальника штаба абсолютно Алексею не подходит, ну не штабист он.

Появился водитель, подбежал Макс с ринком.

— Прошу тебя, Алексей, подумай над тем, что я тебе вчера говорила, — сказала на прощание Наташа.

— Обязательно.

«Он меня слушает, — подумала она, — а вот слышит ли?»

В полете мысли Наташи переключились на племянника. С Восточным Гиркангаром она хорошо придумала. Нечего Максу воображать себя гала, нельзя воспитывать в мальчишке ненависть к чужим — все это на Земле, давно уже ставшей вселенским Вавилоном, только навредит ему. Да и строем на Земле давно уже не ходят. А в сказочных горах Восточного Гирканга-ра, где нет демов и хищников, да под присмотром теток и доброго Рафала Макс быстро забудет о здешних войнушках.

Капитан жену не обманул: возвращаясь на работу, он действительно думал об их вчерашнем разговоре. Хороший Наташа человек, но штатский. «Кризисы», «подходит — не подходит человек на должность» — смешно. Есть служба. Все. Ладно. Пусть играет в свои психологические игры. Пусть воображает, что ловко убрала пацана от «вредного влияния» гала. Сейчас находиться на базе опасно. Но знать ей об этом не надо. Не надо знать и о сегодняшнем докладе научной группы. На Раме ожидается мощная вспышка. Глядишь, пока она с Максом навестит всех теток, здесь все и закончится.

Автоэр набирал и набирал высоту. Лоб Макса холодило стекло. Макс глядел на далекие, заснеженные горные хребты Гиркангара и думал о пальме счастья. Вот здорово будет, когда фелициата исполнит его желание! То-то дядя Алеша и тетя Ната удивятся. Все будут радоваться, а он станет в сторонке и никому не скажет, что все случилось благодаря его пальме счастья. Пусть думают, что чудо само произошло!

Послеобеденное солнце не мешало смотреть на сияющие снегами вершины Гиркангара. Автоэр летел на восток.

Шувалов вел автоэр прямо на стрельбу. За рулем не молчал — он вообще любил поговорить — объяснял ситуацию. Раз работает охотничий автомат, значит, Острый нарвался на ловца — промышляют на Эфе такие нехорошие гости, контрабандным вывозом редкой флоры и фауны занимаются. Ловцы за рупели маму родную в клетку посадят и как экзотическую фауну продадут. Сволочная публика. Подлая. И хорошо вооруженная. Вон как из автомата тарахтит. А почему старшина молчит? Так гала исключительно на демов заточены, настоящий пограничник никогда в человека не выстрелит. Ну разве что по ногам.

Перед стеной джунглей машина зависла, автоматные очереди стучали внизу, в перелеске. Сверху все было видно как на ладони: старшина залег за пальмой, а ловец из кустов палил по ней так, что щепки летели во все стороны.

Заработали пулеметы автоэра, и трассирующие очереди прошли над самыми кустами. В ответ пули забарабанили в днище машины.

— Поздоровались, теперь можно взяться и за выкуривание, — сказал лейтенант и пояснил: — Сейчас швырну слезоточивую шашку, а когда побежит, сетью пальну. Ловцу будет полезно побарахтаться.

Он медленно подвел автоэр к кустам. Прицелился. И шашка полетела прямо в середину зеленого островка. Она была еще в воздухе, когда ловец выскочил из засады и побежал в сторону джунглей. То ли Шувалов не ожидал от противника такой прыти, то ли не готов был к его маневру, но выстреленная сеть только зря хлестнула по кустам, а увернувшийся от нее ловец скрылся в чаще. В то же мгновение из-за пальмы выскочил Острый и в свою очередь исчез в зеленой стене джунглей.

Неудача ничуть не расстроила лейтенанта. Он посадил машину, включил кофеварку, расстелил на траве пледы; в общем, быстренько организовал пикник.

— Устраивайтесь, Оскар, теперь ловцу не уйти. Зря он в лес подался, только страху натерпится, а старшина его все равно прищучит. Дело в том...

В чаще истерично, короткими очередями затарахтел автомат. Ухнули гранаты. Донесся и захлебнулся вопль.

Лейтенант прислушался, удовлетворенно кивнул, мол, а что я говорил, после чего объяснил в чем, собственно, дело. Не повезло ловцу именно со старшиной. Джунгли здесь непроходимые, солнце листву не пробивает, темень внизу кромешная, а Острый видит в темноте лучше, чем при дневном свете. Этим даром его Рама наградила. Однажды он преследовал кочей, да в азарте погони в кисель влетел; пробыл в нем минуты три, но этого хватило, чтобы кожу на лице испортить и способность видеть в темноте приобрести.

Затрещали ветки — это старшина тащил через кусты свою добычу, причем добыча хрипло материлась. Толчок — и ловец, ударившись спиной о ствол пальмы, медленно сполз по нему и наконец замолчал.

Старшина доложил о происшедшем.

Подходя к лесу, заметил следы внедорожника. Пошел по ним — местные редко используют столь мощные автомобили. Вскоре след потерялся. Тогда решил пощупать окраину леса, проверить, что там и как. Ничего не обнаружил, но случайно вышел прямо на затаившегося ловца. Хорошо, выручил оружейный датчик, оповестивший о наличии ствола в радиусе двухсот метров (в джунглях, где нет металлолома и металлического мусора, датчики хорошо работают). Бросился на землю — над головой очередь, чуть было не срезал, гад. Да и после пришлось помучиться — матерый ловец, опытный. Теперь осталось выяснить, что он возле деревни делает, какой товар прячет, а если ждет товар, то какой и от кого. Завтра звездолет из Дварики уходит на Землю, и ловец явно торопится на этот рейс, иначе бы не крутился возле деревни, когда в ней такой шум после похищения детей.

Острый достал трехствольный пистолет, подошел к ловцу — бородатому, широкоплечему парню, — поднял его, проверил, крепко ли связаны руки, вновь усадил под дерево и вернулся к своему кофе. Допил чашку и поднял пистолет.

— Давай, отморозок, рассказывай, что за зверя интересного добыл? Где прячешь?

— Пошел ты, — огрызнулся парень, и глаза его дико сверкнули. В самом охотнике на зверей было что-то звериное.

— Что?

Старшина нацелил пистолет прямо парню в лоб. И выстрелил. В последний момент дуло дернулось в сторону, и пуля с чмоканьем вошла в ствол стоящей в стороне пальмы.

— Не старайся, гала, все равно ничего не скажу, — ловец побледнел, но тона не сбавил, — автомат я выбросил, товара при мне нет — ничего не докажете. А здесь я просто гулял, цветочки собирал.

Пришлось Острому пистолет менять на автомат, но и очередь над головой не образумила ловца.

— Ничего ты не можешь, гала, только пугать. Все ваше оружие с фотоавтоматами, фотографируется результат любого выстрела, отключить фотоавтоматы невозможно. Да и не пойдешь ты из-за меня под трибунал.

— Значит, не скажешь, за каким зверем прибыл, где его прячут?

Ловец отвернулся.

— Ладно. Ты прав: не буду я пачкать журнал боевых действий твоей гнусной физиономией. Не приучены мы, гала, в людей стрелять. Ты, сволочь, в нас стрелять можешь, а мы в тебя нет. Такие отморозки, как ты, хуже демов, за рупели вы на все готовы. Ничего, я эту заразу лечить умею, к твоей совести я через страх достучусь.

Приговаривая, Острый вытравил из машины трос, обвязал его вокруг пояса ловца, и через минуту парень то ли орал, то ли каркал с небес, куклой болтаясь под брюхом улетающего на север автоэра.

Лейтенант зарядил по второй чашке кофе и пояснил:

— Пугать полетел старшина, он это умеет. Но не волнуйтесь, ловца он и пальцем не тронет. Тут фокус в чем: макнет Сеня ловца пару раз в кисель, а в киселе жутко, не дышится, да и в дема превращаться кому охота. Так в подвал запросто можно угодить, а потом — и во вторую аудиторию. Сам я в киселе не был, Сеня о нем вспоминать не любит, но кое-что порассказал: жутко там, вся кожа вздувается волдырями, а внутри все трясется. Дорого наш старшина заплатил за ночное зрение.

Автоэр все не возвращался, поэтому Шувалов налил по третьей чашке и принялся дальше развлекать инспектора. Рассуждал лейтенант о ситуации, о том, как Острому повезло, что он наткнулся в стоге джунглей на ловца, и о том, что правильно сделали на Эфе, когда разрешили иметь автоэры только пограничникам, военным и администрации Дварики, а мотоэры — деревенскому начальству. Будь воздушные автомобили у гостей Эфы, ловцы давно бы вывезли с планеты не только флору с фауной, но и демов прихватили бы.

Небеса засвистели. Под днищем идущего на посадку автоэра не было видно ни ловца, ни троса.

Первым вышел старшина, затем — парень. Руки у него были развязаны, а ноги не держали его. Он еле добрался до своего места и на этот раз без всякой посторонней помощи рухнул под дерево. Дикий блеск из глаз ловца исчез напрочь, они теперь походили на глаза селедки. Ловец явно узнал о жизни нечто такое, что обыкновенному человеку знать не положено.

Пограничники отошли в сторонку, пошептались, после чего ловца запихнули в машину, и старшина повел ее в сторону Мадрасовки. Вывел Острый автоэр прямо на пышный, красивый сад, завис над ним и вдруг резко обрушил машину прямо на пальмовые кроны. Захрустели под севшим автоэром ветки. Выскочивший первым Шувалов ухватил за шиворот Ивана Рабиндранатовича, так и не успевшего выпутаться из гамака.

Возле сарая, к которому он приволок начальника мадрасовской дружины, лейтенант чуть притормозил, спросил:

— Где он? Все равно ведь найдем.

Иван Рабиндранатович что-то залепетал о своей несчастной карме, но на этот раз его слушать не стали. Двумя ударами приклада старшина сбил замок, и тем же прикладом принялся простукивать пол в сарае. В дальнем углу земля ответила гулко и металлически. Из-под земли заскулили. В миг сильные руки оттащили в сторону железный лист, открылась черная яма схрона, и старшина нырнул в ее темноту, чтобы почти сразу же показаться из нее со связанным ринком на руках.

Когда пса освободили, досталось всем. Ринк вылизал на радостях лицо даже Ивану Рабиндранатовичу, своему мучителю, а уж Семен отбивался от него и терпел шершавый язык минут пять, после чего ринк долго что-то напевал ему на ухо — жаловался.

— Говорит, ты его подманил и связал, — повернулся Острый к начальнику дружины.

— Врет все! — брызжа слюной, бросился тот оправдываться. — Кого вы слушаете, эту рогатую скотину? Зачем он мне?

— Жадная сволочь ты, Ваня, вот и не устоял перед рупелями ловца, кстати, он у нас в машине сидит. Совсем у тебя, Ваня, мозги жиром заплыли в этом райском саду, иначе догадался бы, что ринки обидятся, уйдут и некому будет деревню от кочей сторожить. Кочи тебя и сгубили. Если бы они не похитили детей, ты, может быть, и успел продать ринка. А в итоге — пропавшие дети на твоей совести.

— Я и говорю: карма мне подгадила, — согласился начальник дружины, — сперва демы налетели, за ними вы — не повезло.

Милицию и «скорую помощь» дожидались, уже выбравшись из сада, на улице. Когда те прибыли, началась общая суета. Первым передали на руки медиков ринка, потом стали оформлять Ивана Рабиндранатовича, и вскоре теперь уже бывший начальник мадрасовской дружины очутился в зарешеченном кузове милицейского автоэра. Старшина подошел к решетке и подозвал загрустившего Ивана Рабиндранатовича.

— Ты, Ваня, все на карму жаловался, так хочу напомнить две пословицы. Во-первых, дхармой карму не испортишь. Во-вторых, какую дхарму посеешь, такую карму пожнешь. Сидя на нарах, ты обмысли это, Иван, может, поймешь, почему карма у тебя гнилая.

Медики, а за ними и милиция улетели. Совершенно собой удовлетворенный старшина закурил с видимым удовольствием, но когда к пачке потянулся Шувалов, резко убрал сигареты.

— Ты же бросил перед академией.

— Нервы надо успокоить.

— Терпи, Мишаня, генералом будешь. Да и чего волноваться? Дело сделали, да и пустяковым оно оказалось.

— Настоящее дело только начинается. Перед ним и волнуюсь.

— Объясни.

— Нападение кочей сразу после ухода ринков — это не случайность. В деревне есть предатель похуже начдружины.

— Кто?

— Дем, причем дем первого класса — голубых кровей.

— Ого! — старшина опустил руку на кобуру и стал озираться, будто дем первого класса, да еще и голубых кровей, готовился напасть на него именно в эту секунду.

Пограничники отошли в сторонку от Оскара, пошептались, а когда обо всем договорились, уже вместе с инспектором сели в автоэр, и старшина повел его круто вверх, прямо в зенит.

На уровне редких белых облаков машина повисла. Внизу расстилалась деревня. Пока пограничники выцеливали место посадки, у них завязался с инспектором небольшой спор — Оскар хотел присутствовать при задержании дема, а они его вяло отговаривали. Сошлись на том, что Оскар будет держаться за их спинами и ни в коем случае не выйдет на линию огня.

Старшина перекрестился и повел автоэр вертикально вниз. Машина чуть ли не рухнула на центральную площадь и в облаке пыли села прямо у входа в резиденцию деревенского председателя.

Пограничники ворвались в приемную, прошли мимо двух сухоньких старушек, дожидавшихся приема, отстранили бросившуюся наперерез секретаршу и очутились в кабинете. За ними проскользнул и Оскар.

— Мы к тебе, Прометей Гангович, — объявил Шувалов и расстегнул пистолетную кобуру.

— Прошу, дорогие гости, проходите!

Не обращая внимания на жест лейтенанта, сидевший за столом начальник Мадрасовки, представительный мужчина лет пятидесяти, приветствовал их радушно. Уж на что земные политики научились быть обаятельными харизматиками, но Прометей Гангович в умении произвести выгодное впечатление ничуть им не уступал. Осанка льва, чуть седоватая грива некогда смоляных волос, живой, проницательный взгляд — все, как говорится, было при нем.

— Говорят, Михаил, ты в академию собрался поступать. Молодец. Смотрю, посолиднел ты за последний год.

— Ну, до тебя мне еще далеко, — ответил Шувалов.

— Так с чем пожаловали? — спросил хозяин кабинета.

— С нашим пограничным делом. Прометей Гангович, как же так случилось, что в вашей деревне детей не уберегли?

— Сам не пойму. Как-то все сразу навалилось: праздник, ринки сбежали, кочи налетели.

— А почему ринки ушли?

— Кто ж этих собак знает. Умные чересчур, не поймешь их. Да и на вас надеялись. Думали, отобьют ребятишек храбрые гада.

— Значит, мы во всем виноваты? И твоей вины нет ни в чем?

— Какой вины? Работаю, кручусь, думаю о людях.

— Наверное, ты медаль за свои труды заслужил, Прометей Гангович. А может быть, орденом тебя надо пожаловать?

— Ты, Мишка, свой иезуитский тон оставь. Прямо говори, в чем дело. И вообще, я не потерплю посягательства на суверенитет нашей деревни. Я в ней председатель, моя в Мадрасовке власть!

— Да, власть ты любишь, Прометей Гангович, четвертый срок уже верховодишь.

— Так народ просит, народ выбирает.

— А может, народ голосует за тебя потому, что не знает, какого цвета твоя кровь?

Разговор оборвался в долгую звенящую паузу. Примолк даже мир в распахнутом окне за спиной мадрасовского председателя. В наступившей тишине чуть ли не выстрелом прозвучал щелчок предохранителя на автомате старшины. Председатель зыркнул на Острого, на лейтенанта — тот выхватил из кобуры трехствольный пистолет.

— Так вот ты на что намекаешь, Мишаня. Ладно, убери пушку, я согласен на медобследование и требую, чтобы провели независимый лабораторный анализ. У вас хоть найдутся квалифицированные медики?

— Обижаешь.

Лейтенант навел пистолет на Прометея Ганговича, чуть повел стволом в сторону и выстрелил. От удара пули плечо председателя дернулось, но он даже не скривился, а только внимательно смотрел на то место, куда попала пуля. В ту же точку уткнулись взгляды и все остальных. Когда голубое пятно по белой рубашке расплылось до размеров блюдца, председатель рухнул лицом в стол. И тут же Острый вскочил, а лейтенант убрал пистолет и смахнул с плеча автомат.

Мелкая дрожь била раненого председателя, тело зашлось в судорогах, корчило его все сильней и сильней. Раздалось рычание, и он прыгнул. Мелькнули желтые безумные глаза, клыкастая, звериная морда, зеленая чешуя — чудовище летело прямо на лейтенанта, казалось, сейчас обрушится и подомнет его, но загрохотали автоматы пограничников, огненные штыки автоматных очередей подбросили чудовище вверх, под самый потолок, и отшвырнули в угол.

— На всякого мудреца довольно контрольного выстрела, — глубокомысленно изрек старшина, подошел к издыхающему монстру, дострелил его, повернулся к другу и сказал: — Скажи спасибо, что демы с головы начинают оборачиваться. Еще немного — и зацепил бы он тебя, а будь на его месте хтон...

— Кровь голубая, сверхчеловеческая, поэтому и стоял так близко, — ответил Шувалов, — а с хтоном я бы не разговаривал, с хтоном беседы ни к чему.

Первым из кабинета выскочил Оскар.

От секретарши в приемной осталась только дымящаяся в пепельнице сигарета, а в окно было видно, как сама секретарь убегала через площадь, ковыляя на высоких каблуках. Зато две старушки по-прежнему сидели на стульях для посетителей, будто и не было никакой стрельбы. Одна из них участливо посмотрела на инспектора и прошамкала:

— Ишь, какой бледный. Что, не привык к нашим порядкам, касатик? Ты подыши свежим воздухом, сейчас все и пройдет.

— Дай мы пойдем. Чего теперь ждать? — подключилась вторая бабулька, — Хотела баллон газа выписать, да, видно, теперь другого председателя придется просить.

— А я давно этого ждала. Прометеюшка мальчонкой еще был, а я ему говорила: чересчур ты озорной, киселя не боишься, а Рама смелых не любит, придут гала и заберут в подвал. Смеялся он тогда.

Пограничники вышли на площадь. На ней собирался народ. Прибыли уже знакомые милиционеры и медики. Началась суета. Наконец лейтенант с милиционерами закончили оформлять бумаги, машина «скорой помощи» увезла тело бывшего председателя, и народ стал расходиться. И все было бы хорошо, но на прощание настроение старшине все-таки испортили. Он как раз принимал благодарности от жителей Мадрасовки, когда его вдруг кто-то дернул за гимнастерку. Острый обернулся, и улыбка сошла с его гранитного лица. Перед старшиной на коленях стоял монах в оранжевой тоге, с бронзовой чернильницей на груди, и зачарованно смотрел на его священный череп. В протянутых руках монах держал свиток и перо.

— Мишка, ну откуда он взялся на мою голову? — только и застонал старшина. — Убери его немедленно, я тебя прошу.

— Извини, не до завещания сейчас старшине. Пойми, ну не желает он, чтобы из его черепа делали какую-то чашку, — лейтенант поднял искателя священного черепа с колен, усадил на скамью, быстро переговорил по комкому и повернулся к своим: — На базу надо срочно возвращаться, что-то серьезное у нас стряслось.

Что именно произошло в отряде, он не объяснил, а пока летели, рассказывал инспектору о Прометее Ганговиче.

История с бывшим председателем Мадрасовки приключилась самая что ни на есть для Эфы обыкновенная. Любовь к власти сгубила председателя. Ему бы года два назад уйти на покой, дать покомандовать тем, кто моложе, раз дела в деревне идут плохо, но как оторваться от любимого кресла? Вот и стал председатель в кисель хаживать, сверхчеловеческих способностей добывать, чтобы за счет демообаяния у власти остаться.

Остался. Но Махатрама свою плату всегда возьмет. Кочи и потребовали от председателя информации о том, когда деревня без охраны останется, и получили ее. А куда деваться? Ведь председатель уже демом стал, заигрался. Штука тут тонкая, рисковая, пересидишь в киселе лишнюю минуту в надежде закрепить сверхспособности, а в итоге не заметишь, как кисель из тебя дема сделал. А назад, в люди, дороги нет. Остается лишь скрывать голубоватый цвет крови. Скрывал его и Прометей Гангович, да знахарка его выдала, у которой он недавно зубы лечил.

По прилету тройка двинула к научному корпусу, около которого толпились пограничники — все сплошь офицеры и старшины.

Оскар свернул к Уржумскому, а Острого с Шуваловым притормозил отец Афанасий:

— А, словоблуды с тринадцатой пожаловали. Тут передали, что вы дема в Мадрасовке замочили — молодцы.

В разговор вмешался белобрысый лейтенант:

— Привет, тринадцатая, где пропадали? У нас веселые дни начинаются; через неделю большая вспышка на Раме — готовьтесь.

— Ни черта наши ученые не знают, — с раздражением сказал рядом стоящий капитан, — неделя — это приблизительный прогноз, а точное число они не доложили.

— Так кто ж эту Раму знает, она живет не по уставу, — бросил кто-то реплику со стороны, — главное, разведку в Раму не пошлешь, вот в чем беда.

Расходиться пограничники не торопились. Командный состав погранотряда продолжал обсуждать доклад научной группы. Перспективу ученые выдали такую. Длительный период обычных флуктуаций метапортального поля закончен. Начинается активизация махатрамных структур в рамках теории трехсотлетнего цикла, с ограниченной экспансией так называемых «языков» и с локальными выбросами метапортальных биообъектов.

В переводе с языка ученых на язык военных это означало, что в ближайшие недели крупные силы демов, в количестве до пятисот единиц, попытаются атаковать границу в зоне ответственности отряда. Точные сроки наступления не определены.

Особое недовольство вызывала у офицеров неопределенность со сроками нападения демов. Вчерашний случай никто не забыл, когда научная группа не смогла предупредить о том, что Рама начала пухнуть, и что ее кисель может дотянуться до Чугунной горы. Именно отсутствие такого прогноза и позволило кочам улизнуть вместе с добычей.

Пока шло обсуждение, Уржумский отвел Оскара к автоплощадке, где их поджидал капитан Сундар, и инспектор передал ему диск со своими замечаниями по работе экипажа погибшего «Андромедея». Завтра из Дварики на Землю отправлялся транзитный звездолет, вот с ним и должна была отправиться служебная записка Оскара.

К научному корпусу Уржумский с инспектором вернулись порознь: последний отправился на поиски Михаила Соломоновича, а капитан отыскал Острого с Шуваловым и отошел с ними в сторонку для беседы.

— Знаете, о чем хочу с вами поговорить? — спросил он.

— Догадываемся, — ответил Шувалов, — о готовности тринадцатой к атакам демов.

— Не угадали, лейтенант. Разговор будет о любви. Солдат у вас пропадает. Комиссар просил о нем поговорить. Солдат-то ваш в ведьму влюбился, погубит она его.

— Да ничего она ему не сделает! — запальчиво, ибо тема разговора ему активно не нравилась, заговорил старшина. — Серега — бабник, его никакая ведьма не околпачит. Что он, ребенок? Знает не хуже нас, что на ведьмах жениться — самое последнее дело, ну а если где и тиснет ее, так уставом это не запрещено.

— Жениться на ведьмах тоже уставом не запрещено.

— Да не такой Серега дурак! А если женится и вила его окрутит, так туда ему и дорога. Значит, не гала он, а дерьмо, слабак и проверки не выдержал.

— Отставить дарвинизм, старшина! Наша задача — воспитывать солдат, а не ведьмами их испытывать. Никакого естественного отбора я в отряде не допущу. Дело деликатное, поэтому поручаю его вам, лейтенант Шувалов.

— И что я ему скажу?

— Парень он с амбициями, попробуйте надавить на его гордость, напомните пословицу: «золото проверяется огнем, женщина — золотом, гала — женщиной, а огонь проверяется гала». И вообще, думайте, лейтенант, и нужные слова найдутся. Мы не отдадим солдата ведьме.

Уржумский ушел, а лейтенант недовольно пробурчал:

— Легко сказать: найди слова. А если он ослеп от своей вилы? Ведьму угомонить легко, а ты попробуй справиться с любовью.

Пока офицеры разрабатывали план антилюбовной кампании, Михаил Соломонович водил инспектора по лабораториям. Сперва они поскучали у теоретиков, которые с удовольствием засыпали гостей непонятными формулами и терминологией. Именно теоретики предсказали скорую вспышку на Раме. По словам Михаила Соломоновича, результат ученые получили тончайший, ибо прогнозировать поведение субстанции, замешанной на законах сорока разных вселенных, чрезвычайно тяжело. Саму вспышку теоретики ждали с нетерпением: такие случаются раз в триста лет, соответственно, и о самой Раме можно узнать в триста раз больше. Для метапортальных физиков начиналось золотое время.

После теоретиков отправились к ученым, решавшим куда более приземленные задачи, — к практикам.

Михаил Соломонович вел инспектора мимо многочисленных дверей с матовыми стеклами. В некоторых лабораториях двери держали открытыми, и в них мелькали то диковинного вида приборы, то стеллажи с обычными пробирками и ретортами, то громадные экраны с изображением клубящейся алыми дымами Рамы, а в одном из помещений возле зеркала стояла лаборантка и красила губы.

Остановился Михаил Соломонович у двери не закрытой, не распахнутой, а чуть приоткрытой, и прижал палец к губам, приглашая Оскара прислушаться. За дверью кто-то протяжно тянул буквы:

— Пэ, ша, эм, о, эр.

Похоже, за дверью вел прием окулист. Михаил Соломонович толкнул дверь и пригласил инспектора войти. Звуки не обманули: у дальней стены доктор в белом халате водил указкой по буквам, а стоящий недалеко от двери солдат их читал. Солдат был в одних трусах, да и те приспустил так, что обнажились мускулистые ягодицы, но что самое удивительное: он стоял к доктору спиной.

Заметив начальство, глазник опустил указку.

— Как дела? — спросил Михаил Соломонович.

— Левая ягодица видит нормально, на правой ягодице — минус два, — ответил врач и задумался. Может быть, о том, каким образом подобрать очки человеку, который видит задницей.

За стенкой раздался грохот, следом — отборный мат. Там тоже происходило что-то интересное. Увлекая инспектора в соседнюю лабораторию, Михаил Соломонович пояснил:

— Сейчас обследуем солдат, попавших в кисель во время погони за кочами. Модификаций крови, слава богу, нет, но сверхъестественных способностей солдатики понахватали.

Грохот и ругань повторились с удвоенной силой.

— Молчать! Здесь работают интеллигентные люди — у нас разрешено материться исключительно на санскрите. Понял, йони с ушами? — ворвавшийся в лабораторию Михаил Соломонович с ходу отчитал упражнявшегося в ненормативной лексике сержанта. Тот, с сомнением посмотрев на научное начальство, ругань свою таки пресек, но возмущаться не перестал:

— Сколько можно надо мной издеваться, опыты проводить? Ну не могу я летать выше трех сантиметров! А в масле зачем купать?

Действительно, гимнастерка и брюки сержанта были разукрашены темными кляксами подсолнечного масла. В углу за шторами виднелось корыто с сомнительного цвета жидкостью.

— В чем дело? — повернулся Михаил Соломонович к стоящему со своими коллегами в сторонке бородачу-очкарику.

— Интереснейший случай. Дело в том...

— Попрошу по существу.

По существу выяснилось следующее: после киселя солдат обрел дар левитации, но мог летать не выше трех сантиметров и только над жидкостью. Причем над водой летал устойчиво, но стоило в нее добавить несколько литров масла, как солдат сразу падал. Ученые и пытались выяснить природу эффекта, ответить на вопрос: почему левитация над подсолнечным маслом неустойчива? Психология туг виновата или объективные законы левитации? И самый важный вопрос: почему летать можно только над водной беспрепятственной гладью, а над грешной землей ну никак не получается?

— А над спиртом левитировать не пробовали? — то ли в шутку, то ли всерьез спросил Михаил Соломонович, когда выслушал отчет, но, заметив, что лица ученых моментально вдохновились, перешел на официальный тон.

Всему отделу он велел в авральном порядке готовить квартальный отчет. Сержанта Михаил Соломонович отпустил.

Больше ничего интересного в отделе «Малых сверхъестественных способностей» Оскару не показали, так что опять он встретился с научруком отряда лишь вечером, под березами.

На посиделки Михаил Соломонович явился с дохлым ястребом в руках. Сел, опустил плечи, а ведь всегда держался осанисто, уперся взглядом в северную зарю и спросил:

— Тебя не удивляет, Оскар, что на Эфе нет мух?

— Не задумывался над этим.

— Мух здесь действительно нет, а ведь они имеются почти на всех обитаемых планетах. Парадокс получается — дерьмо на планете есть, а мух нет. Знаешь, откуда такая уникальность?

Он швырнул тушку ястреба в невысокую траву.

Первые минуты ничего не происходило. Но вдруг ястреб вздрогнул, словно оживать начал. Оскар не сразу и понял, что шевелится вовсе не птица, а пришла в движение почва вокруг нее, и в траве замелькали тонкие светлые щупальца. Тушка сдвинулась чуть в сторону, земля вокруг нее зашевелилась сильнее, и ястреб стал погружаться в почву, будто засасывало его.

— Серые черви, — пояснил фокус Михаил Соломонович, — питаются экскрементами, падалью, чуть ли не мусором. Благодаря серым червям и мух здесь нет, и лето ласковое.

Со стороны леса донеслись какие-то дикие, рявкающие звуки.

— Что это? — спросил Оскар.

— Кто ж его знает. Поварихи считают, что так командует Железный Полковник, когда ночью обходит дозором границу с Махатрамой — много здесь суеверий. А вообще, Эфа — счастливая планета; впрочем, смерти это не отменяет. Ястребок-то к нам, людям, умирать прилетел, такое здесь часто бывает. Иногда мне кажется, что здешнее зверье смотрит на пограничников как на каких-то ангелов смерти, поэтому и тащится к нам помирать.

— А разве нет? Разве гала не убивают всех подряд?

Оскар кратко рассказал о том, что видел сегодня в Мадрасовке.

— Землянам нас тяжело понять. Ну а Прометея я мальчишкой знал, хороший был пацан, но на Эфе трудно остаться нормальным человеком, и сколько я уже видел мальчишек, умных, тонких, восторженных, которых здешняя жизнь превратила в пузатых, продажных начальников, а то и в демов. У нас без расстрельных команд нельзя. Кто тогда будет осуществлять ротацию начальственных кадров?

— На Земле научились жить без насилия, разумные существа должны уметь договариваться.

— Согласен. Но среди демов есть много откровенных людоедов. А хтоны? Как договоришься с крокодилом, да еще из другой вселенной? Мы для них пища, не более.

— На Земле многие считают здешнее насилие неоправданным.

— Знаю: сейчас Земля — царство политкорректности, гармовизированный мир, поэтому землянам трудно понять наши реалии. К тому же корпорации, торгующие внеземной флорой и фауной, подогревают антиэфанские настроения. Они спят и видят открытую границу с метапорталом. Шутка ли, выбросить на рынок диковинки тридцати девяти вселенных.

— Корпорации здесь ни при чем, поверьте. Многие на Земле считают так: чем дольше на Эфе стоят пограничники, тем с большей силой демы ударят когда-нибудь из Рамы, а мелкими порциями они бы незаметно растворялись в нашем мире. В итоге все бы уравновесилось.

— А сколько крови прольется до этого равновесия? Да и будет ли оно?

Пел отец Афанасий с надрывом, что и заметил научрук.

— Сегодня не только мне грустно, просыпается Рама — вот и тревожится народ. А наш Афанасий, он из рамочувствительных.

— Вас-то что волнует?

— Прогноз. Это молодежь точно знает будущее, уверена в своих моделях, а я пожил, знаю: Махатрама непредсказуема. Случись что — виноваты всегда мы, ученые. Не предупредили. С нашей вечностью начеку надо быть, никогда не знаешь, что она выкинет из алого тумана: то ли танковый клин, то ли орды кочей.

— И тогда снова война, уничтожение тех, кто не похож на людей?

— Я много думал над этим, Оскар. На Земле сейчас чересчур хорошо, а это, извините за игру слов, плохо. Счастливая, благополучная цивилизация устает от покоя, пытается тягаться силами с другими вселенными, хочется дотронуться до небес, а впереди — пропасть. Знаете, кто такие люди в этой вселенной?

— Я слушаю.

— Сейчас отвечу, но сперва скажу о другом. Я уверен: рано или поздно наш отряд ликвидируют, заставы уберут. Земля слишком далеко от метапррталов, поэтому землянам трудно понять, что на самом деле не мы захватываем космос, а космос захватывает нас. Ну а люди, что люди? Они обречены при неизбежном нашествии демов, люди — это всего лишь индейцы космоса.

— Вы сегодня пессимист, Михаил Соломонович.

— Какой уж оптимизм в моем возрасте. Люди — индейцы космоса, и никак иначе. Наш единственный шанс на спасение — в ликвидации любых плацдармов демов в нашей вселенной.

— Вы недооцениваете людей, Михаил Соломонович.

— Я люблю их.

— Но постоянная война... не будет ли это жестоко по отношению к тем же людям?

— Если речь идет о гуманизме, то в отряде есть теоретики получше меня. Завтра отец Афанасий ведет урок по гуманизму, обязательно послушайте. Он у нас специалист по местной идеологии, и лучше Афанасия никто не докажет, почему надо истреблять демов.

Теория: любовь к человеку, кабинет № 4.

Практика: мангашские демонцы, кабинет № 2.

Мимо расписания Оскар направился прямо в четвертую аудиторию.

Если инспектор приготовился к долгим и скучным умствованиям на тему любви к ближним, то он ошибся. Вместо симфонии, выражаясь фигурально, он услышал короткую автоматную очередь. Когда Оскар уселся за последнюю парту, у доски уже стоял отец Афанасий. На этот раз он был в форме пограничника, но массивный фиолетовый крест по-прежнему горел на груди, а из-за пояса, как всегда, торчал трехствольный пистолет.

— Практическое занятие на сегодня отменяется, — объявил батюшка, и класс радостно зашумел. — Мой урок сокращен до десяти минут. После него мы все отправляемся на Демовы Валы — в связи будущими злобствованиями Рамы начинаются работы по их укреплению.

В ответ на недовольный ропот Афанасий выхватил пистолет, грохнул рукояткой по столу и добавил голосу мощности:

— Смирно! Я буду говорить о любви к человеку. Вы уже не обтески, а настоящие солдаты, поэтому буду краток. Слишком много всякой дряни прется через нашу границу. Очоркочи, бичуры, паскунджи, арамы, мангасы, хтоны всех мастей, эбы, волкодлаки всяческие — кто только не пытается прорваться в наш мир. Все они будут уничтожены. Вам предстоит убивать демов десятками, поэтому вы четко должны представлять, ради чего, ради кого эти убийства.

Человек. Любовь к человеку — вот наше единственное и священное оправдание. Пока помните об этом, никакие демы вам не страшны. И будьте готовы платить за свою любовь. Меня, например, отлучили от официальной церкви с формулировкой «за любовь к человеку», и ничего, я все равно вас, сволочей, люблю.

Но что есть человек? Как отличить человека от дема? Это просто. Древние мудрецы учили: человек — это двуногое существо без перьев, — и были абсолютно правы. Двуногое, но в перьях? Расстрел на месте. Голубая кровь? Расстрел на месте. Считает себя сверхчеловеком, лучше других? Расстрел на месте. Кроме человека нашу границу не перейдет никто.

Вопросы есть? Вопросов нет. А теперь — вольно!

Припекало солнце. На вершинах холмов ветер трепал красно-зеленые стяги пограничников. Рядом с одним из таких стягов и сел автоэр, из которого вышли Уржумский с Оскаром.

— Это и есть знаменитые Демовы Валы. Триста лет на них стоим. Именно здесь начинается зона ответственности нашего отряда, — широким жестом капитан предложил осмотреть всю панораму, весь рубеж.

Холмы, следуя за плавными изгибами реки, перекрывали всю широкую долину от леса до леса, от горизонта до горизонта. Строительные роботы и пограничники трудились в основном на вершинах холмов и на склонах, обращенных к речке. На противоположном, северном берегу, испещренные островками кустарников зеленые луга простирались до лесистых предгорий, за которыми поднимались, доставая до синих небес, ледяные вершины Гиркангара. Несмотря на жаркий день, над изумрудными травами заречья клубился жидкий алый туман.

— Из этого киселя Рама и нанесет удар. Видите, куда дотянулись его языки? — спросил капитан.

— Теперь вижу, — ответил инспектор. После слов пограничника он на самом деле разглядел едва различимые щупальца алого тумана, дотягивающиеся от предгорий почти до самой речки.

К ним стали подходить пограничники — командный состав докладывал капитану о проделанной работе. Затем все направились осматривать укрепления.

Командиры показывали Уржумскому скрытые позиции, устроенные на господствующих высотах, площадки для пулеметов, окопы полного профиля. Траншеи, соединяющие окопы и пулеметные площадки, были тщательно замаскированы дерном и ветками. Разговоры по ходу осмотра велись соответствующие. О секторах обстрела, боекомплектах, организации огня, расходовании патронов. О том, что за пулеметами будут работать лучшие огневики. О пристрелянных ориентирах и общем управлении обороной Демовых Валов.

Спустились по склону холма чуть пониже, почти к реке, к водному рубежу, как сказал кто-то из офицеров. Работа здесь кипела. Гремели ковшами землеройные комплексы. Солдаты устраивали и маскировали огневые точки. Строительный робот заканчивал сборку блокгауза.

— Откуда он здесь? — спросил инспектор Уржумского и показал на танк.

Броневая машина навеки остановилась на склоне пригорка, так и не взгромоздившись на его пьедестал. Левая гусеница сбита. Ствол торчит в небеса. Башня разворочена. На борту татуировкой вытравлен дракон — рисунок хорошо просматривался даже сквозь броневые сколы и потеки ржавчины.

— Память о микровспышке шестьдесят седьмого года. Мощная тогда атака случилась, горячо было на рубеже, восемь пограничников потеряли. До сотни демов атаковали, а потом покатили танки. Это Рама — никогда не знаешь, что от нее ждать: то орды кочей хлынут из алого тумана, то ударит танковый клин, — капитан чуть ли не слово в слово повторил мысль Михаила Соломоновича и, повернувшись в сторону севера, добавил: — А вот и дракон.

Со стороны гор по синему небу ползла темная точка. Офицеры взялись за бинокли.

— Дракон-разведчик класса ВАТ 15.

— О трех огнеметах, с одной пушкой, механический.

Заметив недоумение инспектора, Уржумский растолковал слова пограничников.

Механический беспилотный дракон-разведчик явился на Эфу из пятнадцатой вселенной по классификации Арно-Тихомирова. Машина допотопная и опасна лишь на дистанции метров сто и ближе, тогда ее огнеметы могут и автоэр сжечь. Если попадут. Таких драконов пограничники на самых обычных вертолетах еще триста лет тому назад десятками сбивали.

— Товарищ капитан, разрешите? — козырнул начштабу молоденький лейтенант-крепыш. Лицо у него было не по годам серьезное, сосредоточенное.

— Действуйте, Сергей Иванович.

Первым в кабину серебристого автоэра-истребителя впрыгнул волкодав Ероша, затем занял свое место Сергей Иванович, пристегнулся, и автоэр взмыл чуть ли не вертикально в зенит.

— Странный пес этот Ероша, — сказал один из офицеров, — после перегрузок ему плохо, по часу потом отлеживается, а все равно лезет в машину, ни одного боевого вылета еще не пропустил.

— Нормальный, — моментально вступился за любимца отряда другой офицер, — если пес любит хозяина, так и надо.

— Наш лучший ас, — добавил третий офицер и протянул Оскару бинокль, — сами сейчас увидите.

В круге бинокля черная махина дракона, смахивающая на летящий паровоз, была видна как на ладони. Летел он спокойно, попыхивал белым дымом, помахивал хвостом. И вдруг заволновался, резко сменил курс и пошел набирать высоту.

Но куда ему до автоэра-истребителя!

Тот поднялся до облаков, зашел со стороны солнца и пошел в резкое пикирование — прямо на цель. Дракон встретил атаку выстрелами допотопной пушки, но белые дымы разрывов пришлись далеко от трассы истребителя. Если видеокамеры дракона смотрели на автоэр, то они зафиксировали в свои последние секунды весьма эффектное зрелище. Летит на тебя серебристая машина смерти, трассу держит, как влитая, не отвернет, и вся полыхает красным светом, ведет бешеный огонь.

Из последних сил плюнув пламенем в пролетевший мимо серебристый призрак, дракон клюнул носом и, разваливаясь на части, дымя, свалился за рощу. Грохнул взрыв, и черный дым заклубился над деревьями.

— Вот и ладушки, нечего здесь шпионить, собирать информацию по системе обороны, — подвел итог офицер.

— Я бы хотел спуститься к реке, — инспектор обратился к Уржумскому.

— Опасно там. Кисель рядом, поэтому мелкие демы пытаются освоить и наш берег.

— Но бродит же человек над самой водой, вон тот, в белой майке, со странной рукой.

— Так это Егор, — ответил капитан. — Пойдемте, но на пять минут. Рама сейчас нестабильна, мало ли кто из киселя выскочит.

Пока спускались, капитан рассказывал о Егоре.

Руку он потерял в памятном шестьдесят седьмом, тогда демы чуть было целиком его не сожрали, но донорскую конечность Егор пришивать не захотел. Пришлось врачам по его заказу соорудить протез с универсальным креплением, позволяющим превращать конечность то в титановый манипулятор, как у робота, то в ножницы, то в трехствольный пистолет. Все из-за лютой ненависти Егора к демам. Протез не давал забыть о ней.

— Привет, Егор.

— Привет, кэп.

Капитан с сомнением посмотрел на лейку с надписью «керосин» в титановом манипуляторе инвалида, на прилипшую к углу рта и дымящуюся сигарету, но ничего не сказал. А Егор закончил заливать керосином одну нору и перешел к следующей, приговаривая:

— Нюхайте, сволочи, нюхайте.

Выглядел Егор жутковато: выпущенная на застиранные солдатские брюки майка, металлическая конструкция вместо руки, худое, жилистое и будто изжеванное тело, что хорошо было заметно по вытатуированным на груди драконам — рисунок словно порвали на клочки и кое-как склеили; глаза без зрачков, вываренных до белизны.

— Гномов выводит, — объяснил Оскару офицер с биноклем.

— А чем гномы опасны?

— Ничем, разве что пакостят помаленьку. Самое главное: в зоне ответственности отряда демов не должно быть в принципе, даже мелких. Им только дай слабину. На рубеже надо без компромиссов и сантиментов: либо мы демов, либо демы нас. О, двух рамаистов поймали — сегодня не скучно.

Со стороны реки солдаты подвели двух длинноволосых молодых людей в шафрановых монашеских тогах. Стояли они перед Уржумским, опустив головы, в глаза не смотрели. Один из них прикладывал платок к распухшей губе. Капитан скомандовал:

— В мою машину — сам ими займусь.

— Их расстреляют? — спросил Оскар офицера.

— Ну что вы. Это же люди, правда, верующие. Из тех, кого заставь богу молиться, а он и лоб разобьет. За попытку броситься в Раму их всего-то вышлют с планеты без права на возвращение. — Офицер подумал, каким образом охарактеризовать ситуацию поточнее, и выдал фразу, которую Оскару предстояло услышать еще не раз. — Беда в том, что на Эфе никто не хочет быть просто человеком.

Пограничники снова взялись за бинокли — над изумрудными лугами со стороны киселя к реке приближалось хрустальное размытое облачко, будто летела стая больших стрекоз.

— Пойдемте, машину сейчас подадут, — к Оскару подошел Уржумский, — надо эту парочку богоискателей вернуть их начальству, заодно посмотрите на лагерь рамаистов, там есть весьма интересные люди.

— А что там за серебристое пятно?

— Эльфы. Вам лучше не видеть того, что здесь будет происходить. Егор-то готовится.

Инвалид действительно бросил лейку, вытащил из кустов мотоэр — его воздушный мотоцикл отличался от обычных гражданских двумя пулеметами — вместо манипулятора прикрепил к культе трехствольный пистолет и полетел навстречу хрустальному облачку.

— Многие из наших не любят Егора именно из-за эльфов, — капитан открыл дверцу автоэра и жестом предложил инспектору садиться, — эльфов ведь достаточно просто пугнуть, так что нечего превращать работу в бойню.

Уржумский сел за руль и повел автоэр на юг.

— По-моему, они подросли, — сказал Оскар, когда они пролетали над грядой свеженасыпанных холмов. По холмам ползали строительные роботы.

— Вы не ошиблись, здесь строится второй рубеж обороны.

— Зачем? Насколько я знаю, для защиты от Рамы отряду всегда хватало Демовых Валов.

— Пусть будут, — не вдаваясь в подробности, ответил капитан, — никто не знает, чем обернется вспышка.

Над знакомой Оскару деревней автоэр сбросил ход. На хоккейном поле в этот раз никто не играл, пусто было и на центральной площади, лишь посреди нее стояла женщина в черно-белом сарифане и, закрываясь от солнца рукой, всматривалась в пролетавшую машину.

— Мы летим в Мадрасовку? — спросил Оскар.

— Почти. Лагерь рамаистов вон за тем леском.

Через минуту автоэр сел на окраине палаточного городка.

Встречал гостей полный, невысокого роста бородач в куртке средневекового покроя. На широкой груди бородача висела серебряная «сороконожка» с блюдце величиной (звезда о сорока лучах, символ Рамы). Очки в тонкой оправе делали бородача похожим на актера, готовящего роль шекспировского Клавдия, дяди Гамлета. Он расплылся в добрейшей улыбке, обнял Уржумского. Увидев шафрановых богоискателей, расстроился.

— Вот вы где, не ожидал. Что ж вы позорите наш лагерь перед товарищами гала? Собирайте вещи и ждите, вечером отвезу вас в Дварику. Нам такие рамоискатели не нужны.

Клавдий оказался директором лагеря. Но если Оскар думал, что директор заведет разговор с капитаном о грядущей вспышке и атаках демов, то он ошибся. Речь пошла о водоснабжении, водоочистке, плановой вакцинации, транспорте. Пока начальство решало хозяйственные проблемы, Оскар отправился на прогулку по лагерю, решив сверить свои впечатления с тем, что успел о нем рассказать Уржумский во время полета.

Палаточный городок рамаисты разбили на северном склоне пологого холма, откуда хорошо были видны ледяные, словно вырезанные из слоновой кости, далекие вершины Гиркангара. В центре городка располагалась большая молитвенная площадка. Даже сейчас, жарким днем, на ее охряной земле сидели десятки людей. Молились по-разному. Кто-то крестился и бил поклоны, кто-то медитировал в позе лотоса, а один патлатый парень вообще отошел в сторонку и потягивал пиво прямо из бутылки.

Оскар отошел в тень пальмы. Ниже по склону сидели две коротко стриженные девушки в желтых балахонах и негромко бренчали на девятиструнных эфанских гитарах.

— Мил человек, купи банан. А виноград у меня какой!

Торговец, загорелый абориген из Мадрасовки, толкая перед собой тележку с товаром, подошел к Оскару.

— Не хочешь банан? Воды купи, не пожалей рупель. И воды не хочешь в такой жаркий день? Странный ты человек. Здесь нормальных и не бывает, но ты ведь не здешний, — он внимательно присмотрелся к черному костюму инспектора, кейсу, галстуку, — пришлый. Из Дварики? С Земли?

Не дожидаясь ответа — он был уже в том возрасте, когда люди его профессии все знают о людях наперед, — торговец принялся жаловаться на плохую выручку да на сумасшедших жителей здешнего лагеря. То поют они хором, то пляшут в экстазе, то часами созерцают Раму. И чего они только в ней ни видят: и бога, и разные истины, и фейерверки сказочные, и сияния дивные. А вот он, сколько ни пялился на Раму, ничего так и не разглядел, морок один. Темнота она и есть темнота, пусть и великая. Остальное все от фантазий.

Завершающую тираду слышал не только Оскар, но и поджидавшая в сторонке щуплая женщина. Только торговец покатил свою тележку дальше, она поторопилась к инспектору. Кривозубая, кривобокая, с огнем безумия в глазах: ясно — рамаистка.

— Ты инспектор с Земли? По горбу тебя узнала. Хорошо, что ты такой, — говорила она взахлеб, то и дело озираясь, — горбатенький, значит, в душе ненавидишь правильных гала. Не по нутру они тебе, правда? Закрой этот вооруженный вертеп, уничтожь отряд, открой границу. В Раме счастье, настоящее счастье спрятано, а эти зеленоголовые сволочи все себе гребут!

Сумасшедшая продолжала кликушествовать, а инспектор уже шагал назад, к автоэру. Вряд ли он здесь открыл для себя что-то новое. Лагерь как лагерь. Сколько таких богоискательских лагерей разбросано по галактике.

Когда Оскар вернулся к машине, капитан с директором лагеря сидели на лавочке и мирно беседовали. Невдалеке толпился народ, ждал окончания разговора, чтобы подступиться к начальству со своими нуждами. Наконец Уржумский освободился, и началось нечто вроде приема по личным вопросам. Все шло гладко, пока со стороны Мадрасовки не подлетел мотоэр с женщиной в черно-белом сарифане.

Расталкивая народ, женщина направилась прямо к капитану. Сняла шлем, и роскошные смоляные волосы хлынули ей на плечи. Она и в сорок лет выглядела великолепно, так что можно было только догадываться, какой красавицей была в молодости.

— Ты зачем убил моего мужа, Уржумский? За что расстрелял Прометея? — спросила она.

Капитан не торопился с ответом, а народ тем временем расступился.

— Я не убивал.

— Гала убили, и по твоему приказу. — Изумрудные глаза красавицы почернели от ненависти.

— Он стал демом.

— Прометей стал демом ради людей, а хочешь, я скажу, почему ты его убил? Потому, что я его предпочла тебе, и потому, что он был лучше тебя. Его все любили. Он людям помогал, а ты убийца.

— Между прочим, тебе тоже надо сдать кровь на анализ.

— Да сдала я, сдала! — Смяв бланки, она швырнула их нач-штабу в лицо: — Подавись, собака. Я ведьма, но не дема, и ничего ты мне не сделаешь. А вас, зеленоголовых, Рама не пощадит, это я тебе как ведьма обещаю, и ты, Уржумский, сдохнешь первым. Скоро, ох скоро хлынет Великая Тьма и сожрет вас всех!

Последние слова она уже кричала с мотоэра. Так и не надев шлем, с развевающимися черными волосами, выкрикивая угрозы, ведьма сделала круг над толпой и улетела в сторону деревни.

Уржумский, которого явно озаботил разговор с ведьмой, отбыл в отряд, а инспектор остался дожидаться своих сопровождающих с тринадцатой. Ждал недолго. Не прошло и пяти минут, как из окна подлетевшей машины ему уже махал рукой Мишка Шувалов.

— Полетели, Оскар, у нас задание в Калькутово, работа будет особенная.

— Что за работа?

— Книги жечь и будущее узнавать.

Долго думать Оскар не стал. Слоняться среди богоискателей ему явно наскучило, а жечь книги и узнавать будущее — занятие интересное, а может быть, иногда и полезное.

Инспектор быстро сел в машину, и автоэр взял курс на Калькутово.

Денница зачерпнула ладонями воду, брызнула на поморщившегося Сергея и захохотала. Присела рядом прямо на землю.

— Чего ты хочешь, миленький?

— Спать.

— Настоящий солдат. Какой ты все-таки красивый. Так бы и съела тебя.

Она принялась водить травинкой по его широкой груди; Сергей не реагировал. Над ним покачивалась пальма под легким ветерком, а солдат, закрыв глаза, блаженно дремал.

— Купаться будешь? Тогда я сама, не подглядывай.

За густой куст, росший у самого берега, вила зашла в белой длинной рубахе и красных сапожках, а в воде очутилась совершенно обнаженной.

Сергей разлепил один глаз.

Стоя по колени в воде, Денница, не торопясь, ласково обмывала свое роскошное тело. Освежившись, она побрела к кусту, из-за которого появилась по-прежнему без рубашки, но уже в сапожках. Легла рядом.

— Милый мой, ненаглядный, ты меня ну хоть немножечко любишь?

— Люблю.

— Не так, миленький. Надо говорить тихо-тихо: люб-лю. Я такая счастливая, Сереженька. А если отряд ликвидируют, женишься на мне?

— Опять...

— Глупенький мой, такую, как я, ты на Земле никогда не найдешь. Будет она богатая, да сердце иссушишь, до седых волос будешь меня вспоминать, как сладко со мной было.

— А к батальонному комиссару бегала на меня жаловаться?

— Ну что ты, Сереженька, как можно, да и знаю я, что ты все равно не женишься на мне. Слишком я счастливая, а будущее... оно хищное, будущее не любит счастливых. Эх, Сереженька, молодая я была, глупая, бедность заела — вот и стала ведьмой. Жалко, я бы тебе девочку родила, и сама бы тобой спаслась, да не судьба.

— Не плачь.

— Я не плачу, Сереженька. Да, обнимай, люби меня, ты сладкая гибель моя.

— Сними, хочу, сними, тебе говорю!

— Нет! Все для тебя сделаю, но сапожки не трогай, не унижай меня... да-да...

Через полчаса солдат и прильнувшая к нему вила сладко задремали.

Пограничники летели на обычном десантном автоэре, рассчитанном на перевозку отделения с грузом боеприпасов. На этот раз грузом служили коробки с книгами.

— Зачем их жечь именно в деревне? — спросил инспектор у Шувалова.

— Эти книги не для костра. Погодите, начнем культурную зачистку Калькутово — сами все увидите. Как вам лагерь рама-истов?

— Не очень.

Лейтенант не без удивления посмотрел на Оскара. Обычно тот не позволял себе и намека на критику.

— Это хорошо. У кого имеется особый пунктик в голове, обычно чувствуют себя среди рамаистов, как щука в воде. О лагере у нас так говорят: там каждый гуру найдет себе дуру. Приехали.

Автоэр сел на берегу озера рядом с другими машинами. Из них солдаты по цепочке выгружали коробки с книгами и складывали в штабеля; судя по всему, в культурной зачистке деревни участвовала не одна тринадцатая застава.

Когда разгрузку закончили, Острый с Шуваловым разбили солдат на двойки и отправили по заранее намеченным адресам в те секторы деревни, которые выделили их заставе. Для себя командиры выбрали ближайшую избу, к которой и отправились, прихватив Оскара. Нес пачку книг старшина.

Вошли во двор. Коловший дрова старик отложил топор и поторопился навстречу гостям.

— Здоров, дед, — приветствовал его старшина, — зови своих.

— Так нет никого, вечером будут, один сижу на хозяйстве.

— Тогда книги тащи, диски — меняться будем.

— Давно приготовил, как только ваши летающие консервы увидел. Сказки, музыку демовскую, гремящую — все собрал, знаю, что вам надо. Может, вы моих внучков-дурачков от выдумок о Раме отвадите. Говорю: учите физику⁷, математику — звездолетчиками станете, другие галактики увидите, а если сказки одни читать, так будете, как отец, всю жизнь пальмовку жрать да в навозе ковыряться. Смеются, балбесы. Мол, у нас на Эфе учебники по математике пусть рогатые собаки читают, а мы мозги напрягать не любим.

Приговаривая, дед в пакеты для мусора набивал заранее приготовленные фэнтэзийные диски и книжки. Взамен пограничники оставили стопку научно-популярной литературы.

По дороге к машинам лейтенант объяснял Оскару:

— У нас планета сама по себе почти сказочная, так что лишние байки нашим ребятишкам ни к чему. Да и сказки вредные сейчас пошли, листал я некоторые. Пишут в них, что добро и зло на самом деле ничем не отличаются, что люди и нелюди по сути — это одно и то же. Прочтешь такую сказку и задумаешься, да кто ж ее сочинил? Такое впечатление создается, что нынешние сказки сочиняют и не люди вовсе, а демы с зеленой кровью.

В сердцах лейтенант размахнулся и отправил мусорный пакет с вредными фильмами и книжками в костер. Со всех сторон подходили солдаты с мешками дисков, пачками книг и спешили добавить огню работы. В костер летели руководства по колдовству, сборники заклинаний и книжонки типа «Как стать ведьмой».

— Время ли сейчас для культурной зачистки? — спросил инспектор. — Со дня на день вспышку ждут, отряд к обороне на Демовых Валах готовится.

— Плановую профилактику никто тем не менее не отменял. С тылом надо работать постоянно, чтобы чудь разная в нем не заводилась.

Слова лейтенанта перекрыл треск мощных динамиков — с автоэра вновь заработал громкоговоритель, оповещавший жителей деревни о проходящем добровольном культурном обмене. Теперь не только солдаты швыряли в огонь сказочный мусор: потянулись к костру с дисками и книгами в руках и сами жители Калькутово, пожелавшие почистить свои инфотеки.

Громкоговоритель каркал уже где-то далеко за избами: Оскар со своими двумя пограничниками глубоко забрался в лабиринт деревенских улочек. Пока шли, Шувалов и Острый все спорили. Оказалось, культурная зачистка — ерунда, начальство заставы не ради книгообмена прилетело, уничтожение сказок не главная задача дня. Беспокоило пограничников будущее. Ожидаемая на Раме вспышка неизбежно обернется атакой демов. Предстоит битва. Чем она закончится? Какие угрозы несет? На эти вопросы хотелось бы получить ответ, а Калькутово как раз и славилось своими ведунами и колдунами.

О них и шел спор.

Старшина хотел идти к колдуну известному, знаменитому, а лейтенант его убеждал, что колдун им требуется не известный, а искусный. Известный — он на широкую публику работает, изучил два-три фокуса и рупели зашибает, а искусный ведун за дешевой славой не гонится, он в глубину профессии смотрит, мастерство добывает.

Пока пограничники препирались, Оскар просто шел за гала и разглядывал деревню.

Сверхъестественные силы не очень-то помогли Калькутово. Избы почерневшие, перекошенные, на дорогах — грязь, лужи. Палисадники и огороды затянуты бурьяном. Помимо искусного колдовства и ведовства, деревне явно требовалось что-то еще.

За ближним сараем кто-то дико заорал, что-то упало, грохнуло, хлопнула калитка, и прямо на идущих впереди Оскара пограничников выскочил здоровенный парень с колуном в руках.

— Вот вы где, демы! Сейчас я вас! — замахнулся детинушка топором на старшину.

Острый выхватил пистолет, вмиг вернул его в кобуру, спокойно увернулся от колуна и боднул лбом детинушку в лицо. От удара священного черепа тот рухнул как подкошенный.

Когда поверженный демоборец проморгался и наконец-то разглядел пограничников, он вытер рукавом разбитый в кровь нос и заулыбался.

— Острый, друг! Выходит, я на своих бросился? У-у, сука! И зачем я на ведьме женился? Это она меня околдовала.

И околдованный так дохнул перегаром, что даже старшина поморщился. Зашвырнув колун в кусты, Острый спросил:

— Ну как, расколдовал я тебя?

— В лучшем виде, Сеня, как рукой сняло. Ребята, а давайте выпьем за старую дружбу! Чего? У меня есть!

— Иди проспись. У нас задание — некогда нам.

Парень послушно побрел к калитке.

— Из бывших пограничников, — откомментировал лейтенант Оскару, — а мы с такими стараемся не дружить. Сегодня он друг, а завтра его как дема надо брать на мушку.

Пока Мишка Шувалов занимался любимым делом — философствованием, — навстречу проплелась лысая лошадь. Расстроенный старшина сплюнул.

— Плохая примета. Если встретил лысую лошадь, дело точно не выгорит.

— Предрассудки это, Семен, — попытался успокоить его лейтенант.

— Какие предрассудки? Тысячу раз проверено. Можно поворачивать.

— Куда? Пришли уже.

Лейтенант свернул к стоящему на отшибе бунгало. Судя по бедному виду строения, пришли они к колдуну искусному.

— Триста рупелей, — объявил колдун цену ведовства, когда узнал, о чем речь.

— Побойся Криштоса, Мандрагорыч, — обиделся лейтенант, — я ведь знаю, что больше двадцатки ты за будущее не берешь.

— Все от срока зависит. У крестьян спрос сезонный, урожай их интересует, будущее детей — счет на месяцы и годы идет. А у вас краткосрочный прогноз, да еще ответственный — на битву, тут поднапрячься надо, в самый астрал выходить. Со штатских пятьсот запросил бы. Чай не за пятерку по бараньей лопатке гадаю, не по птичьим перьям и таблицам, а в высшие сферы выхожу.

Шувалов как бы невзначай снял с плеча автомат, положил на колени, выдержал внушительную паузу и спросил:

— Ты, народный футуролог, ты хоть понимаешь, о каком ответственном деле речь идет? О защите границы говорим, о деле общенародной важности. Полтинник даю, и поехали в астрал.

— Триста. Между прочим, ты, Мишаня, за службу общенародному делу получаешь вполне частную зарплату, и немаленькую, — попытался уесть лейтенанта Мандрагорыч, но тот реагировать на намеки не стал и продолжил увещевать колдуна:

— Мы почему к тебе пришли, Мандрагорыч, мастером ты слывешь, душой за дело болеешь, не жлоб, за рупелями не гонишься, а таким мощным информационным полем, как у тебя, ни один ведун Эфы не обладает.

— Да уж! О злоумышлениях демов за месяц знал, пока ваши умники ученые только в пробирках ковырялись. Послезавтра демы хлынут, мало не покажется.

— Верю, Мандрагорыч, колдун ты матерый, опять же с персональным выходом в астрал. Сто рупелей.

— Двести.

— В общем, так, — лейтенант извлек из вещмешка некий цилиндрического вида предмет, завернутый в газетку, и принялся ту газетку не спеша разворачивать. Колдун не шелохнулся, но глаза под кустистыми бровями засверкали. На столе со стуком образовалась бутылка. — Ржаная, чистая, как слеза, с Земли, и сто пятьдесят рупелей. Иначе к Никасу уйдем. Колдун он хреновый, зато с власти много не берет.

— Еще бы, он несчастных крестьянок обдирает. Ладно, Мишаня, только ради тебя. Расписку писать?

— Обязательно, мне в отряде отчитываться.

— Погоди, — отобрал у друга деньги Семен, дай я у него зрачки проверю.

Он отвел колдуна к окну, убедился, что в зрачках у того мир перевернут, и только тогда отдал рупели.

Мандрагорыч достал платок, тщательно вытер вспотевшую лысину и приступил к ведовству. Притащил из сеней медный котел гаданий, поставил на электроплиту. Налил в него зеленой жидкости из бутыли и стал варить зелье. По ходу действа народный футуролог добавлял в котел какие-то корешки, пучки трав, скелеты лягушек, тигровый жир, мускус, медвежью желчь, черные камешки, толченый жемчуг, полоски бумаги с магическими мантрами. В самую последнюю очередь он швырнул в чан сушеную летучую мышь и «мышь» от древнего персонального компьютера. Целый пучок таких компьютерных «мышей» висел у него под потолком рядом с чучелом дракона.

Возился с варевом Мандрагорыч любовно, не торопясь. Было видно, что не за рупели он старается, а ради ведовской радости. Будучи к тому же мастером старой школы, он успевал не только колдовать, но и клиентов развлекать разговорами.

С Мишкой поболтал о деревенских девках, старшине выписал рецепт на лекарство от метапортального дерматита, заметив, что негоже командиру ходить с лицом ящера. Острый рецепт взял, но обиделся и в свою очередь принялся подначивать хозяина бунгало: мол, ты бы, Мандрагорыч, какое-нибудь заклинание от своей лысины придумал что ли. Не солидно колдуну лысиной сверкать. Не обошел вниманием Мандрагорыч и Оскара, заинтересовал его гость с Земли. Долго он приглядывался к инспектору, а потом сказал, что гала привели к нему редкого человека: с виду мягкий весь, червяка не обидит, а внутри — сталь, как у ярмарочного фокусника в канате.

Наконец варево закипело, и началось ведовство.

Нацепив драконью маску, Мандрагорыч принялся нюхать зеленый пар, поднимающийся над чаном, гнусаво забормотал на санскрите мантры. Пограничники терпеливо ждали.

— Вижу фиолетовые крылья, вижу отважных гала, вижу, сходятся они с несметными силами, вижу... — Он вдруг резко разогнулся, оббежал вокруг котла и рухнул на кушетку. Его корчило. Легкое покрывало, на котором лежал ведун, сдвинулось, и стали видны торчащие остриями вверх гвозди.

Понемногу ведун успокоился и то ли заснул, то ли вошел в транс. Любящий порядок старшина выключил электроплиту, опустил чан на пол. Когда зеленый пар полностью рассеялся, колдун поднялся с кушетки и подсел к столу. От слабости Мандрагорыча пошатывало.

— Значит так, товарищи гала. Будет вам сюрприз во время боя. Неприятный. Еще. Появится Верховный Дем, сам Морвольф. Откусит вам голову. Все.

— Какую голову? Какой Морвольф! Его Алексей давным-давно уничтожил. Кто так колдует? Халтура!

Не обращая внимания на возмущение старшины, ведун ухватил поллитровку и поплелся в глубину бунгало, где и исчез за занавесками. Прием закончился.

Обратной дорогой недовольный старшина выразительно молчал, его не заставило говорить даже промчавшееся навстречу стадо волосатых свиней, но когда он увидел лысую лошадь, не выдержал:

— Надо было к Никасу идти. У того оборудование современное, комкомовскую распечатку получили бы с результатами ведовства. Что теперь в отряде скажем? Головы нам демы пооткусывают? Кому? Когда? Ты конкретно предсказывай. Какая-то неправильная футурология получилась. Иллюзия одна и никакой существенной пользы.

— Раньше тоже так думал, — не согласился лейтенант, — а потом заметил, что прогнозы хорошего ведуна всегда сбываются. Понять слова нужно, вот в чем загвоздка. Первое впечатление — чушь, а не предсказание, но когда все сбывается, тогда только и начинаешь своей глупой недогадливости удивляться.

— Туману напустит, а ты его понимай. А сто пятьдесят рупе-лей тю-тю. Что за нехороший сюрприз? Кому башку отгрызут?

— Доложим начальству, пусть оно думает.

Так и порешили.

Тем временем на берег пришли девки в нарядных праздничных сарифанах, а с ними гитарист и аккордеонист. К девкам тут же поспешили молодые солдаты.

Начались танцы. Культурная зачистка плавно перешла в народные гулянья.

Офицеры организовали с местной интеллигенцией шахматный турнир, а сержанты и старшины устроили с деревенскими мужиками и самыми сильными парнями чемпионат по руко-борству.

Начальство тринадцатой заставы в лице Острого и Шувалова в своем времяпровождении разделилось. Старшина предпочел наблюдать за рукоборцами, а Мишка отправился на танцы, причем бойкие девицы тут же втянули лейтенанта в круг.

Не остался без девичьего внимания и Оскар.

Две подружки, щелкавшие семечки у плетня, решили, что «горбунчик ничего, миленький». Та, что побойчей, подошла к «горбунчику», поболтала и вернулась недовольной.

— Не настоящий он какой-то, вежливый, как робот, — заявила она и потащила подружку к солдатам.

Тем временем возле стола рукоборцев народу стало гуще — начался финал. Сошлись в нем сержант с пшеничными усами и местный парень-богатырь, Анджей и Николай. Все ждали серьезной схватки, но ее как раз не получилось. Парень, пусть и был на две головы выше и в два раза тяжелей, как ни тужился, ни рвал жилы, ни багровел лицом, а сержант его поборол играючи, будто поршнем гидравлического пресса припечатав руку противника.

Закаркал громкоговоритель. Солдаты направились к машинам. Дым от догоревших учебников по колдовству черным драконом улетал за озеро.

Бряцал рояль, мощный голос отца Афанасия добирался до самых укромных уголков военного городка. Этим вечером батюшка был не в голосе: хрипел так, будто у него в горле кактус застрял. Шумел и сам военный городок. На плацу под фонарями шли занятия. Полыхал всеми окнами командный корпус.

Все уже знали, что до вспышки остаются считанные часы, и отряд готовился к бою.

Не спалось и Оскару с Михаилом Соломоновичем, они под березами обсуждали прошедшую культурную зачистку. Речь зашла о пане Анджее, и научруку пришлось объяснять:

— В отряде не только русские служат. Анджей из Кракова, есть хлопцы из Киева. На Эфу кадры стараются подбирать в городах-змееборцах, там ненависть к демам на генном уровне осталась.

— Жечь диски, фильмы — все-таки это попахивает средневековьем, — сменил тему Оскар.

— Не спорю. Но я уже тысячу раз говорил, что Эфа не Земля. Здесь в огородах ананасы растут, Рама рядом, с ее чудесами и соблазнами. А на самом деле жизнь русского крестьянина на Эфе не так и легка: и пахать надо, и на пальмы за кокосами лазать. Но главная беда — нищета. От нее и соблазны демовства, и поиски легкого пути к богатству и счастью. Это на Земле — культ труда, любовь к труду с детства прививается, а у нас рупе-ли мечтают сверхспособностями добыть, а не потом. О том не думают, что после киселя в человеке чудь заводится и начинает есть его, к демовству склонять.

— Не будут крестьяне ваши учебники по физике читать.

— Большинство не будет, — охотно согласился Михаил Соломонович, — но если хотя бы один пацаненок увлечется формулами, если хотя бы одну душу человеческую спасем, то уже все не зря. Эфа, между прочим, семнадцать капитанов космическому флоту дала.

— Демы нападут послезавтра?

— Скорее всего. Экстремумы метапортальных полей сойдутся в одну точку часов через тридцать, тогда и начнется вспышка. Разволновалась Великая Темнота, вон как разгорелась. Не знаю, что ты видишь, а у меня в глазах рябит от ее сияния. Сколько ни смотрю, а никак не привыкну к тому, что из такой красоты могут хлынуть орды нечисти. Полыхает красотища! — восхитился Михаил Соломонович и совершенно неожиданно заключил: — Да, сегодня в Калькутово не одна девчонка будет плохо спать.

Оскар поднялся со скамьи и спросил:

— Как мне найти батальонного комиссара? Днем он в Дварику уезжал.

— Татаринова? Вон его окно горит в командном корпусе. Зачем он тебе?

— Капитан Уржумский чересчур о моей безопасности печется, не хочет давать допуск на Демовы Валы. Чтобы мне бой увидеть, теперь решение майора требуется.

— Тогда все правильно, надо обращаться к Татаринову. Пока Красина нет, комиссар в отряде старший по чину. Его кабинет по табличке найдешь, не перепутаешь, хотя я бы на твоем месте... — Последние слова ученый уже говорил в темноту, в которой растворился горбун в черном костюме.

«Человек» — было от руки начертано на двери, а под надписью имелась и официальная табличка «Батальонный комиссар по правам человека. Татаринов Равиль Семенович».

Оскар постучал, вошел. Из-за стола его приветствовал лысоватый, невысокого роста майор. Видел его инспектор не раз, но толком общаться им еще не доводилось. Слушал комиссар гостя внимательно, с тем, что Оскар обязан увидеть битву с демами, не спорил.

— Вам надо увидеть сражение, начштабу, а он сейчас замещает и начальника отряда, требуется обеспечить вашу безопасность — налицо обычное для моей работы противоречие. Не волнуйтесь, что-нибудь придумаю, — успокоил он инспектора, — но и вы Уржумского поймите: никогда не знаешь, что устроит Махатра-ма, каких демов напустит. Полюбуйтесь.

Татаринов протянул Оскару листок бумаги.

«Алешка, злобный гала, ты наложил на меня проклятие полковой печати, я снял его. Ты отдал меня под гнет высших властей, я купил их. Ты загнал меня в низшие миры, я прошел их все. А теперь, гала, я вырежу звезды на ваших спинах, а потом пушу вашу кожу на ремни! Будьте прокляты. Морвольф».

— Прочитали? Текст сегодня по комкому получен, и, похоже, прямо из киселя. Не нравится мне, что демы осваивают современные информационные технологии, мы-то за счет технического превосходства им противостоим. Кто такой Морвольф? Вождь кочей, Верховный Дем Тьмы. С начштабом нашим они давно на ножах — это давняя история. Однажды Морвольф на свою голову с Уржумским сцепился, тот еще в лейтенантах ходил. Битва была... в общем, Алексей его угомонил, и, думалось, навсегда. Ан нет — объявился дем! Видно, время такое настало, что всякая нечисть голову поднимает, вся мразь из щелей лезет.

Комиссар зазвенел стаканами. Похоже, он заскучал от одиночества и гостю был по-настоящему рад.

— Неправильно мы сидим. Давайте чайку выпьем. Я вам о своем трактате расскажу, труд жизни, можно сказать.

Пока Равиль Семенович хлопотал, Оскар осмотрел комнату.

На видном месте красовалась почетная грамота за образцовое исполнение обязанностей батальонного комиссара по правам человека. На столе — старенький, потертый комком, китель с майорскими звездами наброшен на спинку стула, а за спиной комиссара — распахнутое в летнюю ночь окно.

На изложение своих идей майор потратил три стакана чая.

В трактате он исследовал историю конца двадцать первого века, так называемые Темные десятилетия. В то смутное время религиозный фанатизм достиг средневекового накала, даже маленькие страны рвались к ядерному суверенитету, поднял голову национализм, а на агрессию Севера, связанную с кризисом ресурсов, Юг ответил широкомасштабным терроризмом.

Судьба цивилизации тогда висела на волоске.

Если верить официальной истории, переломили ситуацию открытие физиками портальной структуры вселенной и последующие полеты в дальний космос. Накопившуюся пассионарность, агрессию с перенаселенной Земли удалось направить на освоение других планет, а контакты с гуманоидами помогли подавить ксенофобские настроения землян.

Небрежение наукой, национальные раздоры, возвращение религиозной духовности средневековья, информационные войны континентов — со всем, чем «прославился» двадцать первый век, было покончено к началу века двадцать второго. Грандиозные технические задачи, связанные с освоением дальнего космоса, созданием транспортной инфраструктуры, вновь выдвинули на первый план естественные науки и соответствующие рациональные мировоззрения.

С историческим каноном майор Татаринов не спорил, но в своем трактате пытался доказать его существенную неполноту.

Ведь именно в конце двадцать первого века пограничники Эфы оседлали границу с метапорталом, на котором вскоре произошла мощная вспышка. Отряд тогда остановил орды демов, пытавшихся с боем пробиться в портальную сеть нашей вселенной. А если бы не остановил и произошел масштабный прорыв демов на Землю? А на Земле — кризис в самом своем пике, еще ничего не решено, и мир готов оборваться в войну цивилизаций. Вполне вероятно, что массовое нашествие демов в тот момент могло спровоцировать уже не информационную, а самую настоящую мировую войну.

Именно здесь, на Эфе, по мнению комиссара, произошло ключевое событие эпохи. Демы тогда обломали зубы о погранотряд под командованием полковника Баргузинова П. П. Слабовооруженный по нынешним меркам отряд, руководимый полковником, разгромил вырвавшихся из Махатрамы демов, обратил их в бегство и загнал обратно в кисель. Потери пограничники понесли существенные, до половины личного состава потерял отрад убитыми и ранеными, но демов в систему порталов нашей вселенной не пустил и тем самым, может быть, спас всю земную цивилизацию.

Апокалипсис был полковником Баргузиновым отменен.

Увы, официальная историческая наука не воспринимала всерьез идеи майора Татаринова. Его статьи на данную тему земные журналы публиковать не желали, а когда небольшая заметка и проскользнула в печать, ее тут же нещадно раскритиковали, да еще и посмеялись над провинциальным новатором.

Оскар майора не перебивал, но и вопросами не помогал. Пил чай и о чем-то думал. О чем? По лицу горбуна об этом догадаться было невозможно.

Может быть, он и оправдывал снисходительное отношение земных профессоров к заштатному любителю истории и его завиральным идеям. Разве могла судьба Земли, планеты, с сотнями миллионов интеллектуалов и мощнейшим военным потенциалом, зависеть от мелкого боя неведомого погранотряда с окраинной планетки, затерявшейся на околице галактики.

После третьего стакана Оскар попрощался и ушел, а Татаринов так и остался за комкомом. В окне за спиной майора полыхала желтая звезда, над ночным горизонтом хороводило алое марево Махатрамы, а комиссар печатал трактат. По клавиатуре он стучал с неуклюжестью человека, всю жизнь нагружавшегося физическим трудом и вдруг взявшегося работать со словами. Сияло звездное небо, клубились за плечами майора иные, дивные миры, а он прихлебывал чай, позвякивая железным подстаканником с драконами, и вбивал в клавиатуру букву за буквой.

Машины летели рокадной трассой между второй линией обороны и Демовыми Валами. На холмах второй линии по-прежнему копошились строительные роботы.

Летели машины в строю, а на передних сиденьях самой левой из них сидели инспектор и Шувалов. В автоэре все молчали. Подлетали к месту скорой битвы, и трепаться уже никому не хотелось.

В машине с инспектором и Шуваловым летело отделение, которое Уржумский выделил для охраны Оскара. К тому же лейтенант получил приказ держаться с Оскаром и солдатами поближе к командованию отряда, чтобы и безопасность инспектору обеспечить, и дать ему возможность видеть бой в максимально полном объеме. Все-таки нашел Татаринов аргументы для начштаба, уговорил взять Оскара на Валы.

— Мателот сигналит, сейчас поворачивать будем, — предупредил лейтенант и показал на соседнюю машину.

Строй автоэров взял курс на север, прямо на Демовы Валы.

Командование высадилось на центральном, самом высоком холме. Все бинокли тотчас же нацелились на Раму. Кисель здорово приблизился, стек с предгорий и уже захватил значительную часть прибрежных лугов. Стал он к тому же гуще и походил сейчас не на туман, а на розовое море, тем более что волны катились по его поверхности самые настоящие.

Шувалов опустил бинокль, повернулся к инспектору.

— Хитрюга Мандрагорыч, сюрприз, видите ли, Рама готовит. Да она всегда сюрпризит — с таким предсказанием не промахнешься, — он указал на алый кисель, затянувший долину от горизонта до горизонта, — прав Семен.

— А где Острый? — спросил инспектор, — что-то не видно старшины.

— У него свое задание. Смотрите, роботов пошли выключать. Раньше таких мер предосторожности не принимали.

Действительно, строившие укрепления вдоль береговой линии роботы один за другим замирали на месте.

Катились по киселю розовые волны, светило рубиновое солнце — картина перед рубежом наблюдалась идиллическая, и только серьезные лица пограничников напоминали: демоатака может начаться в любую секунду. Но пока Рама активности не проявляла, и Шувалов решил показать инспектору систему обороны.

Система эта была врезана в грунт так, что не выгрызешь. Глубокие, отлично оборудованные окопы, огневые точки, пулеметные площадки, ложные блокгаузы — все было сработано на совесть. Пограничники уже растеклись по обороне и ждали наступления.

Прошел час. Другой. Солнце припекало вовсю. На третьем часу загрохотал гром. Гремело далеко в горах, и на фоне ледяных пиков заклубились темные грозовые тучи.

Шувалов с инспектором стояли на вершине холма и вглядывались в разволновавшуюся Раму, смотрели на сшибку' ее разыгравшихся волн.

— Сейчас начнется, — сказал лейтенант и не ошибся.

Край киселя на всем его протяжении накалился до рубинового цвета, потемнел, и вдруг из алой глубины появился высокий желто-зеленый вал и быстро покатил по лугам в сторону реки. Протянувшийся от горизонта до горизонта, от леса до леса громадный вал сминал молодые деревья, как травинки. В воздухе повисло зловещее шипение, и офицеры заторопились в блокгаузы.

— Мандрагорыч, гад, угадал — вот это сюрприз! Какие там вспышки и сотни демов, извержение началось! Да их тут сотни тысяч, миллионы! — возмутился лейтенант, — вот только это не демы.

Ударивший со стороны реки шквал заглушил его слова. Поднялась столбом и закрутилась пыль, верхушки стоящих на вершине холма деревьев заметались по небу, как дворники по стеклу автоэра, и Шувалов потащил инспектора к блокгаузу.

— Так что это, Миша? — спросил инспектор, указывая на быстро накатывающий вал.

— Это... — договорить лейтенант не успел.

Дорога шла в подъем, и Рафал тяжело задышал: горы — это серьезная проверка на возраст. Играя с ринком на базе, Максим не замечал, что пес настолько стар. К счастью, вскоре подъем оборвался, и дорога сменилась на тропинку, петлявшую вдоль озера.

В небе картинно замерли белые облака, и они же приглушенно сияли из глубины синих купоросных вод. Под порывами ветра поверхность озера чешуйчато мерцала.

Рафал запыхался, никак не мог отдышаться после тягуна, но корону рогов по-прежнему нес гордо.

Глядя на друга, Максим припомнил слова дяди Алеши о том, что первейшая обязанность командира — это забота о солдатах.

— Отдохнем, Раф?

«Согласен, да и к фелициате хочется подойти свежим. Тут дороги на сорок минут осталось».

Голос ринка Макс слышал словно из невидимых наушников. Казалось, ласковый хрипловатый шепот звучал в самой глубине ушей, а вовсе не приходил извне.

«Смотри, какая полянка у воды. Ох, что-то я сегодня быстро устал».

На самом деле Рафал быстро уставал и вчера и позавчера, но Макс промолчал. Он и сам был рад перевести дух.

Из горшочка кирпичного цвета Ринк лакал любимую сметану, а Макс лежал в траве, забросив руки за голову. Смотрел в небо с высокими редкими белыми облаками и мечтал. Наконец-то он увидит фелициату. Вот будет здорово, когда она все исполнит! Старики в деревне говорили, что пальма может исполнить лишь одно, самое заветное желание, и надо честно заглянуть в самую глубину своей души, чтобы его узнать. В том, что желание должно быть самым серьезным, Максим не сомневался, и сколько себя ни проверял, а в итоге получал один ответ. Ему есть с чем прийти к фелициате.

И еще одно хорошо чувствовал Макс: никому нельзя говорить о своем заветном желании, даже тете Нате. Поэтому он эти дни и боялся, что она начнет расспрашивать их о фелициате, о том, зачем они с Рафалом ищут пальму счастья с утра до вечера. Нет, хорошо, что тетя Ната об этом не спросила — врать не пришлось.

Макс зажмурился: полыхающее синевой небо мешало разглядывать мечту.

Сорок минут осталось. Полчаса! И он подойдет к фелициате, прошепчет заветные слова и... сколько раз он себе это представлял! То-то вечером удивится тетя Ната, когда он скажет: «Я знаю, сегодня пришла телеграмма с Земли». — «Откуда ты узнал? — спросит она. «Я все знаю», — ответит он.

И тогда тетя Ната засмеется, улыбнется, как только она умеет, обнимет его и закружит, закружит. Но он все равно не скажет, благодаря кому произошло чудо. И матери не скажет. Никто и никогда не узнает его тайну.

Урча, Рафал вылизал последнюю сметану, зарыл горшочек в песок и потянулся так, как потягиваются самые обыкновенные псы во всех уголках галактики.

«Пора в путь», — прошелестело у Макса в ушах, и он поторопился подняться.

Вскоре тропа исчезла в траве. Начались лесные заповедные чащи Восточного Гиркангара. Остро пахло прелью, хвоей. Потемнело. Чахлый свет тускло умирал на лакированных листьях. Траву сменил желто-оранжевый ковер из сосновых иголок.

Идущий впереди ринк не умолкал, болтал не переставая. Старый пес вспоминал молодость.

В первый и единственный раз Рафал пришел к фелициате еще в молодости, давным-давно это было. Много воды утекло с тех пор, многое изменилось в мире, но тот день он помнит как сейчас. Фелициата не обманула его. Он прожил длинную и счастливую жизнь.

Максим знал, что спрашивать нельзя, ринк может обидеться, но все-таки не утерпел.

— А с каким желанием ты обратился к пальме, что просил?

Пес не обиделся, а охотно объяснил.

«В русском языке много удивительных слов, но для данной ситуации я не могу подобрать точных. Ничего я не просил и не желал, а стремился к общему равновесию, слитности. Думаю, когда-нибудь ты меня поймешь, Макс».

Посветлело. Чаща раздвинулась. Вновь объявившаяся тропа вывела к замшелому колодцу, вокруг которого сидели темносиние жабы с раздувающимися горловыми капюшонами.

«Теперь скоро, пять минут осталось. Приготовься, Макс».

Тропа закружила перелеском и вывела к стене из густых, мощных кустов.

«Здесь», — зазвучал в ушах голос ринка, и Макс быстро зашептал свое заветное желание. Он повторял его, чтобы у пальмы не сбиться, не оплошать.

— Хочу, чтобы пришла телеграмма с Земли. Хочу, чтобы пришла сегодня. Хочу, чтобы вторая экспедиция нашла отца живым и здоровым. И чтобы сообщили об этом прямо сейчас.

«Ты к фелициате приходишь впервые, поэтому и подойдешь к ней первым».

Ринк освободил дорогу, и Макс принялся осторожно раздвигать кусты. Сердце его заколотилось, ладони вспотели. Паук, чуть ли не с кулак величиной, убежал в сторону, пыльные ветки поддались и, чихнув пару раз, Максим выбрался на поляну.

Пальма была прекрасна. Пришлось задрать голову — мощный ствол уходил высоко, заканчиваясь веером из широких листьев. Приготовленные слова заветного желания Макс выдать не успел — запел ринк. Сидя над заросшей травой ямой, Рафал выводил жалобные рулады.

— В чем дело?

«Опоздали мы. Нет нашей фелициаты».

— А эта? — Макс показал на пальму-красавицу.

«Обычная слоновая пальма. Штука полезная, но не для нас».

Ринк обошел зеленую воронку — все, что осталось от волшебного дерева.

«В прошлом году ее выкопали, считай, убили дерево. Фели-циата при пересадке всегда погибает».

— Кто это сделал, Раф?

«Ловцы. Видишь стеклянную крошку возле коряги? Здесь их внедорожник поворотник разбил».

— Сволочи.

«Обычные люди, Макс. Просто им никто не смог объяснить, что фелициату бесполезно выдирать с корнями: пересаженная, она потеряет свое волшебство».

— Все равно — сволочи, самые обычные сволочи. — Макс закусил губу, чтобы не расплакаться. — Что же нам делать?

«Идти домой, мы к ужину обещали вернуться. После сметаны у меня всегда насчет счастья хорошие идеи появляются».

— Да погоди ты с едой, Раф! Мы что, не найдем пальму?

«Почему? Не все потеряно. В Гиркангаре не одна фелициата растет, есть и другие».

— И ты знаешь где?

«Нет. Пальма счастья — дерево редкое. Если одну за жизнь найдешь, и то хорошо. Ладно, Макс, знаешь, что говорят в здешних деревнях в таких случаях? Если не можешь найти дорогу к вершине, спроси у мудреца. Найдем в горах отшельника, Восточный Гиркангар всегда ими славился, и, вполне возможно, отшельник нам и подскажет, где отыскать новую фелициату. А теперь — на ужин».

Возвращаться решили дорогой, недавно проложенной вдоль берега океана. Упоительно пахло цветами лимонного дерева и лавром. То ли океанские просторы подействовали, то ли оптимизм рогатого пса, но Макс совершенно успокоился. Он все равно найдет пальму! Макс был в этом совершенно уверен.

Отвалив от океана, дорога выпрямилась. Вокруг цвели сады, и краски яркого мира стерли последние остатки разочарования. Макс замечал красоту каждого дерева, мимо которого они проходили, видел, насколько прекрасны дали, открывающиеся за очередным поворотом, слышал шелест каждого листа при порывах ветра. Ему казалось, вот-вот он поймет смысл этого шелеста, не зная, что пройдут десятилетия, и он не только не научится понимать язык листьев, но и перестанет его слышать и замечать.

Показалась деревня. За рекой, на дальнем горном склоне паслись овцы. Под закатным солнцем лоснился золотом плес, в розовеющую даль плыл слоистый голубой дымок. На некоторых огородах еще трудились крестьянки в синих рабочих сарифанах.

Искатели фелициаты прибавили шаг, знали, что во дворе под навесом из пальмовых листьев их ждет вкуснейший ужин, после которого они заберутся на крышу, и на ее острове спрячутся ото всех до полуночи. Ринк будет читать монографию по топологии, а Макс до головокружения вглядываться в нависшее над самыми крышами яркое звездное небо.

В очередной поход пальмоискатели отправились ранним утром. И снова Максима удивил резкий переход от черно-белых снов к яркому, цветному миру Восточного Гиркангара. Особенно этот контраст был заметен по утрам. Даже в момент прилета Макс не обратил на него внимания. Впрочем, прилетели они в Восточный Гиркангар поздним вечером. Во время полета их автоэр забарахлил над горами, и пришлось садиться на заснеженный перевал, где выяснилось, что аварийная посадка приключилась из-за порченой ляды. Как объяснили пограничники, такие гиблые для электроники места остаются после взрывов крохотных кусочков Махатрамы. Оторвется шарик киселя от метапортала, пропутешествует подобием шаровой молнии сотни километров, взорвется, где ему вздумается, а потом в радиусе пятисот метров трава чахнет и электроника беснуется.

Причем ремонтировать машины в порченой ляде бесполезно, как ни старайся, а сбои не устранить. Единственный выход — оттащить машину от проклятого места подальше. Им повезло, снег на перевале был хорошо утрамбован, и все равно повозиться солдатам пришлось изрядно.

Пока пограничники тащили автоэр вниз по склону, подальше от ляды, Макс успел побродить по окрестностям, но только и запомнил: снег на перевале сухой, как песок; и только и увидел: выбеленный остов верблюда да череп яка, похожий на рогатый шлем великана. До деревни добрались фактически ночью, а уже утром и случилось чудо перехода в совершенно другой мир, будто Макс из темноты кинотеатра шагнул в экран приключенческого фильма, действие которого происходило в неведомой экзотической стране.

До соседней горной деревни, где Раф хотел все разузнать о местных отшельниках, добрались с попутным караваном. Ехали на телеге, а рядом шествовали груженые яки, семенили овцы, несущие крохотные выочки. Сзади шли загорелые до черноты пастухи.

Возле базарных ворот спрыгнули с телеги, и ринк предупредил: «Ты будешь говорить, а я суфлировать. Местные жители суеверны, боятся разговаривать с рогатыми псами, у них считается, что не к добру это. Так что, пока мы здесь, ко мне не обращайся. Идем, надо выбрать человека, который сможет нам порекомендовать знающего отшельника».

С двух сторон жарко сияла хорошо начищенная медная посуда — поначалу они направились в ряды ремесленников. Макс внимательно вглядывался в лица мастеров, искал перспективного информатора, но лица эти ничего особенного ему не говорили. Озабоченные трудом и торговлей люди делали свое дело. Только и всего. Вряд ли им есть что сказать.

Ринк молчал, не подсказывал, и они вышли к продовольственным рядам. Здесь прилавки до самых пальмовых навесов были завалены ананасами, кокосовыми орехами, бананами и прочими фруктами, большинство из которых Макс не мог и назвать. На площадках продавали оранжевые от специй бараньи туши. В громадных керамических котлах парил чай. Разносчики предлагали сок сахарного тростника в пластиковых бутылочках, сладости.

Ринк онемел. Похоже, он не видел людей, знающих нужное.

А перед глазами Макса все мелькали сокровища Востока: изящная бронза, роскошные фрукты, золотистая парча, императорский пурпур. Вдоль рядов торговцев тканями расхаживали со своими служанками черноокие красавицы в вишневых, алых и фиолетовых сарифанах. Но ни торговцы шелком, ни красавицы не вызвали у ринка интереса. По мнению благородного пса, они вряд ли знали дорогу к мудрецу.

Ряды закончились, искатели счастья вышли на базарную площадь. На ней народ в основном развлекался. Йог показывал коронное шоу — ходил по раскаленным углям; хиромант изучал ладонь толстушки; вились в танце густо накрашенные танцовщицы; рядом работал заклинатель змей; фокусник вокруг себя собрал небольшую толпу; в сторонке сидел нищий с сухой тыквой в протянутой руке.

Никто из них не вдохновил Рафала.

«Этим людям не нужен отшельник, знающий главное. Их сердца живут здесь, а не в горах. Поэтому поработаем на статистику: будем спрашивать всех подряд. А начни, Максим, да вот хотя бы с этой достойной женщины, торгующей молочными продуктами», — прошептал ринк и кивнул в сторону прилавка, уставленного горшочками со сметаной. Так уж получилось, что статистика началась с любимого продукта Рафала.

Пока ринк лакомился, Макс попытался расспросить торговку. Добрая, как большинство молочниц, торговка рассмеялась в ответ.

— Кто ж здесь знает, где твоего отшельника искать. Спроси у ворот, там народ бойкий работает, или у гадателя.

Макс поблагодарил, допил розовое молоко из черной чашки, рассчитался и пошел по рядам назад, к чеканщикам, так как к гадателю его Рафал не пустил. Базарный знаток будущего запросил бы за информацию слишком дорого, а у них рупелей осталось только на дорогу и молочное.

Кое-кто из медных дел мастеров об отшельнике слышал, но никто не знал, где именно в горах стоит его хижина. Макс даже растерялся. Выручил его старый подметальщик. Он с удовольствием отложил метлу в сторону, улыбнулся всеми своими морщинами и задал встречный вопрос:

— А какой такой мудрец посоветовал тебе искать отшельника на рынке? Хотел бы я на него посмотреть! На нашем базаре, мальчик, никто не ответит на твой вопрос. Спроси у монахов Храма Золотого Лотоса. Только они и подскажут, где искать отшельника, знающего главное. Храм Золотого Лотоса вон на той вершине стоит. — И он метлой указал на одну из гор, кольцом окружавших деревню.

«Извини, Макс, я думал, чем больше народу, тем больше шансов узнать, где хижина отшельника, — раздался у Максима шепот в ушах, когда они с Рафалом двинули на выход. — У вас, людей, не так, как у ринков. У нас мудрецов все знают».

К подножию горы Максим с ринком доехали на моторикше. Дальше пошли по тропе и вскоре очутились на развилке у большого, забрызганного золотистыми пятнами лишайника валуна.

Задумались.

Места незнакомые, спросить не у кого, а дорогу к храму выбирать надо. Максиму почему-то хотелось свернуть вправо, но левая тропа выглядела ничуть не хуже: такая же утоптанная, широкая. Сомневался и Рафал. Он что-то долго и непонятно шептал о любимой статистике, об игре вероятностей, когда вдруг у него забурчало в животе, и ринк поспешил за кустики.

Правая? Или все-таки левая тропа? Пока Максим гадал, из-за поворота правой тропы показался старик. Высокие ботинки на шнуровке. К поясу приторочены зажигалка, трубка, закопченный алюминиевый котелок и фляга с водой. Шагал старик легко, как молодой, — горец.

— Как пройти к Храму Золотого Лотоса? — поторопился спросить Максим, пока тот не пролетел мимо.

Старик остановился, посмотрел на Макса с любопытством.

— Ого, какой невоспитанный мальчик! Здороваться со старшими тебя, видимо, не учили. Наверняка ты с Земли. Угадал?

— Какая разница, откуда я. Ты можешь ответить или сам не имеешь понятия?

— Имею я понятие, имею, и заметь, я разговариваю с тобой вежливо, хотя тоже с Земли, — ответил колючий старик.

— Так какой дорогой идти?

— Любой. Одна из них короткая, но крутая, другая долгая, но с плавным подъемом. Догадаешься, где какая?

— Не сомневайся, разберусь.

— До свидания, вежливый мальчик. Отца у тебя, как я погляжу, нет, поэтому — привет маме!

Пока Максим соображал, откуда противный старик знает, что у него нет отца, горец ушел, а из кустов выбрался счастливый Рафал и принялся общипывать травку вокруг валуна. Наевшись лечебной травы, ринк залег в тень и стал сетовать на сметану, мол, в Восточном Гиркангаре она настолько вкусная, что невозможно не объесться, а теперь вот животом страдай. Пришлось Максу терпеливо выслушивать жалобы ринка и лишь после них рассказать о нехорошем старике. А насчет выбора пути Макс умозаключил так:

— В его возрасте старик вряд ли бы пошел крутой тропой, а спустился он правой, выходит, левая тропа — это самый короткий путь. Выдержишь?

«Выдержу. Правда, твоя логика выбора пути не единственная, можно рассуждать иначе, если бы смысл сейчас был в рассуждениях. Кстати, а ты спросил старика об отшельнике?».

— Нет.

«Напрасно. Если мы сделали упор на статистический метод, то спрашивать надо всех подряд».

— По логике, ничего он не знает. Какой-то турист с Земли.

«У статистики нет логики».

То, что Макс ошибся и путь выбрал не короткий и крутой, а напротив — самый длинный, искатели счастья поняли, когда вышли к озеру. Цвели розовые, белые и голубые лотосы, жирные золотые рыбы пучили из воды глазища, а тропа старательно повторяла береговые изгибы и не думала торопиться к вершине.

«Видишь, Макс, у твоего старика оказалась другая логика: в его возрасте некогда ходить обходными легкими путями», — философично заметил рогатый пес.

Максим не спорил, он любовался долиной, горным хребтом, с кряжами один над другим. Ярусы пиков сияли белыми заснеженными вершинами. Над ближней опаловой горной грядой орел парил в синем бездонном небе. У долгого пути тоже имелись свои плюсы.

После озера тропа все-таки решилась пойти вверх. Пока шли лесом, Максим попытался выяснить у ринка, что он хочет попросить у пальмы счастья. Давно это его интересовало. Ринк играть в секреты не стал по одной простой причине — он ничего не собирался просить у фелициаты, но и объяснить, зачем ее ищет, не смог. А скорее всего, не захотел.

Деревья остались за спиной, и открылся вид на храм. Над его узорчатыми башнями трепетали на ветру красные язычки молитвенных флажков. Позвякивало трехметровое колесо с молитвами. Ворота в уборе из черных черепов были открыты, и путешественники вошли вовнутрь.

В центре ярко убранного помещения стояла кованная из золота мандала, символ мироздания, рядом сияло серебряное зеркало, кувшин с кропилом из павлиньих перьев и чаша, сработанная из человеческого черепа. Из-за большой бронзовой курительницы, окутанной дымом можжевельника, возник молодой монах с веником и совком в руках. Он подметал мелкие медные монетки и рисовые зерна — следы религиозного праздника. На вопрос Максима он кивнул в сторону монаха постарше, склонившегося над древним манускриптом, сделанным из листьев горного дуба. Такие книжки Максу показывали в библиотеке погранотряда.

Монах без малейших признаков недовольства оторвался от своего занятия, проводил гостей до ворот и подробно рассказал, как найти хижину отшельника.

Все оказалось на удивление просто. Нужно было всего-то пройти через маисовое поле, ближнюю деревеньку, а потом — километра два вдоль горной реки.

— Зовут отшельника Лабран. Это современный отшельник — будь осторожней с ним, мальчик, — посоветовал монах.

Через маисовое поле они вышли к небольшой деревне, а в ней сразу попали на пятачок крохотного базарчика со скромным набором товаров: шарики масла, головы сыра, колоба овечьей шерсти. Имелись здесь и горшочки со сметаной, но Ра-фал лишь покосился на них, гордо задрал рога и прошествовал мимо. Максу очень хотелось выпить молока, но, глядя на пса, и он решил ничего не покупать.

За деревней тропа пошла высоким берегом реки. Напоенная щедрыми глетчерами река бушевала далеко внизу, в каньоне.

Запахло теплой сосновой смолой — начался строевой лес.

То ли от голода, то ли оттого, что спускаться вниз — одно удовольствие, но Рафал разболтался вовсю. Он вспоминал молодые годы, походы по Восточному Гиркангару, как побеждал в играх самых умных ринков. Макс его не перебивал, но и не слушал. Предстоял разговор с отшельником, тот явно будет стариком, а именно разговоры с деревенскими стариками Максу на Эфе не удавались. Сегодняшний сварливый старик, взъевшийся на Макса у развилки, — это был не первый неудачный опыт.

Шумели на дне каньона ленты перепутанных водяных струй, бубнил свое Рафал, и все это продолжалось, пока искатели счастья не увидели хижину Лабрана, стоящую в конце поля у самой кромки леса под защитой вековых деревьев. Вблизи хижина отшельника превратилась в крепкий, срубленный из эфан-ского кедра дом, со спутниковой антенной на покрытой речной глиной крыше.

Позвонить Макс не успел. Дверь распахнулась, и, стуча посохом, к ним вышел тот самый сварливый старик с развилки.

— Здравствуй... здравствуйте, могу я видеть Лабрана?

— Это я.

— Вы?

— Да. А ты тот самый невоспитанный мальчик, который ищет фелициату. Теперь понимаешь, почему надо быть вежливым? В этом случае ты не будешь чувствовать себя лицемером, когда придется разговаривать с теми, кто тебе нужен.

— Откуда вы знаете про фелициату?

— Что еще может искать земной мальчик в гиркангарских горах? Да еще в сопровождении ринка и беспилотного дирижабля пограничников, — Лабран посохом указал на сияющую в небе крохотную серебристую звездочку. — Поиски счастья — это занятие не для местных бедняков, тем работать надо. Тебе, я вижу, стыдно. Это хорошо.

Максу действительно было стыдно и неудобно. Он бы развернулся и ушел, но уж больно длинный путь они с Рафалом проделали.

— Я себе не такими представляй! отшельников.

— Ты и фелициату неправильно представляешь. Наверняка идешь к ней с заветным желанием. Хотел бы я знать, о чем мечтают современные земные мальчишки. Скажешь?

— Извините, не могу.

— Молодец. Свое счастье надо скрывать, люди злы на чужое счастье. Но заветное желание имеется?

— Да.

— А кто тебе сказал, что пальма счастья исполняет желания?

— Крестьяне.

— Ты веришь малограмотным крестьянам? Учти, смешной мальчик, фелициата частенько дает людям совсем не то, на что они рассчитывали. Может быть, потому, что она лучше знает их истинные желания, чем они сами.

— Тогда зачем вообще нужна пальма счастья, если она не для исполнения желаний?

— Ты слишком маленький, чтобы понять это.

— Пусть. Я все равно хочу найти фелициату.

— Ты мне не веришь?

Максим промолчал. Как он и боялся, разговор со стариком у него не клеился.

Лабран ожидающе смотрел на Макса, Макс — на ботинки, а ринк рвал зубами траву, зажав ее пук в передних лапах. Помогать Максу он почему-то не собирался, а ведь от разговора зависел успех всей экспедиции.

Пришлось поднапрячься, вспомнить советы тети Наты, постоянно ему твердившей, что для того, чтобы понравиться человеку, надо говорить с ним не о своих проблемах, а о самом человеке, его жизни, работе, семье.

— Какой вы необычный отшельник. Скажите, пожалуйста, а кем вы работали на Земле?

Впервые за время их знакомства старик улыбнулся.

— Люди моей профессии на Земле не работают, мальчик. Они работают на так называемых диких планетах, где еще не догадались принять законы, запрещающие войну. Я бы многое мог о своей работе рассказать, но ты не поверишь стариковской болтовне. Разве что намекнуть можно.

Лабран легко, совершенно по-молодому сбежал с крыльца, подошел к Максу, отмерил от него четыре широких шага и замер с высоко поднятой головой и отставленным на прямую руку посохом. Опирался на посох он, будто на шпагу.

— Брось в меня камнем. Смелей!

Макс поднял с усыпанной галькой дорожки маленький кругляш и швырнул в старика. Бросок получился вялым, старик плавно увернулся и рявкнул:

— Тебя плохо кормят? Бросай по-настоящему!

Пришлось бросить всерьез. Старик играючи отбил камень посохом.

— Теперь возьми в кулак два камня. Бросай!

Двойной перестук камня о дерево, и галька упала к ногам Лабрана.

— Бросай тремя.

Взмах посоха остановил и три камня.

— А теперь возьми четыре гальки и бросай изо всех сил.

На этот раз старик ухватил посох двумя руками и стал в стойку. Макс швырнул. Посох пропеллером на миг растаял в воздухе, перестук, и все четыре камня упали на землю.

— Ух ты! Можно мне попробовать?

— Держи, — старик протянул ему свое деревянное оружие.

С одной галькой Макс кое-как управился, но уже с двумя, как ни старался, ничего поделать не мог.

— Теперь ты понял, чем я занимался в молодости? — спросил старик, отбирая посох.

— Кажется, да.

— Молодец. Я вижу, ты паренек не только не плохой, но и не глупый, поэтому ты сможешь понять то, что я скажу. Запомни: несчастным быть легко, а счастливым трудно. Сила требуется. Но у тебя должно получиться. Держи, — Лабран протянул ему переливающийся световыми точками кусок материи величиной с носовой платок, — по этой карте ринк приведет тебя к фелициате. Торопитесь — на поиски пальмы счастья времени у вас не много, через час изображение с карты исчезнет. Прощай.

Ринк вел Макса заповедными чащами. Мимо разрушенных, заросших кустарником храмов, с нетронутыми каменными демами у входа, охранителями святилищ, с кабаньими загнутыми клыками и карминовыми губами; мимо древних пещер, над которыми виднелись когда-то выбитые людьми, а теперь наполовину стертые временем надписи на мертвых языках; мимо серых, поваленных, окаменевших стволов.

— Мы успеем? — спросил Макс

«Карту я запомнил, можно не торопиться».

— Хочется поскорей увидеть фелициату!

«Уже скоро. Подожди меня здесь, пожалуйста».

— У тебя снова живот заболел?

«Нет».

Оставив Макса, Рафал стал взбираться на крутую скалу, на вершине которой и застыл гордым оленем, озирая окрестные леса. Причем смотрел он не вниз, не путь выискивал, а осматривал горы, дали, будто любовался ими.

Ждать пришлось долго. Когда ринк спустился, Макс спросил:

— Ты с картой сверялся?

Рафал не ответил. Ринки всегда молчали, когда не могли или не хотели говорить правду. Промолчал он и весь оставшийся путь, что выглядело удивительно, если не подозрительно. Дело в том, что мудрый пес любил поговорить, где-то даже поумничать, и его молчание должно было бы насторожить Максима, но уж слишком он в данную секунду увлекся ожиданием встречи с фелициатой.

То, что фелициата рядом, Макс почувствовал без подсказок. Закончились ели, и сразу посветлело. Защебетали, заорали попугаи. Максим раздвинул кусты, и они вышли на окруженную медовыми соснами поляну. Такого света, как здесь, Макс не видел нигде. Царствовал на поляне свет иной, не обычный, в нем даже токи воздуха были видны. Посредине поляны Максим увидел волшебную пальму.

Бой длился целый год. Не меньше. К году обычной жизни можно было приравнять такой бой, чего только не насмотрелся Оскар за эти бесконечные три тысячи шестьсот секунд.

Сметавший все на своем пути, протянувшийся от горизонта до горизонта вал оказался живым. В нем клубились миллионы змей, драконов, крокодилов и прочих хтонов. Залп из нейтронных звезд разметал вал, он рассыпался, и тогда вся эта зубастая нечисть желто-зеленой лавой обрушилась в реку.

Вода закипела, забурлила под ударами миллиона лап и хвостов.

Новый залп. Река вскипела, запарила, а хтоны уже перли вверх, атакуя Демовы Валы по всему фронту. Но трепетали на ветру красно-зеленые стяги. Не отступали пограничники. Стояли насмерть на всех рубежах.

Заработали огнеметы, сметая нечисть со склонов. Пулеметы ударили с площадок. А хтоны все напирали. Бой закипел перед самой линией обороны. Винтозубый дракон сунул было свою дурную башку в командирский блокгауз и тут же ее потерял — Шувалов выстрелил в упор.

В итоге как ни злобствовали хтоны, а пограничники их пересилили. Последних мелких змей добивали прямо в окопах, преследовали на склонах, находили в ямах. В условиях преследования и боевого контакта, некоторые гала получили ранения, но уйти не дали никому. Сжигали прямо с кустами, убивали прямо в каньоне, в который превратилась река.

Прилетели санитарные автоэры забирать тяжелораненых. Роботы-утилизаторы чистили склоны, загроможденные тушами хтонов. Солдаты перекуривали, а отцы-командиры с вершины холма изучали кисель.

— Бой закончен? — спросил инспектор у лейтенанта.

— Только начинается. Хтоны — это просто дурь иных вселенных, а вот когда демы полезут, тогда и начнется настоящая штурмовка.

Солдаты стали прыгать в окопы, офицеры двинулись в сторону блокгаузов, но пока не заходили в них. Они смотрели в небо, по которому со стороны киселя летел световой петух-дракон в разноцветных перьях. Выписывая фигуры, он приближался к Демовым Валам.

— Дармодей. Давно он на Эфе не бузил, — сказал лейтенант, вглядываясь из-под ладони в светового петуха, — нет, совсем обнаглел Дармодеюшка: его дело девок портить, а он на неприятности нарывается, на бой настоящий вызывает. Ничего, сейчас Сергей Иванович его сфотографирует!

Мимо Оскара в сторону командования быстрым шагом проследовал белобрысый коренастый летчик, которого инспектор хорошо запомнил еще с прошлого боя с механическим драконом. Козырнув Уржумскому, летчик сел за руль автоэра-истребителя, свистнул, подождал, пока в кабину запрыгнет волкодав Ероша, и взмыл в небеса.

Бой получился скоротечным, без каких-то там сложных маневров. Не обращая внимания на пируэты Дармодея, истребитель соколом зашел сверху и ударил изо всех орудий. Разбрасывая в стороны световые перья, петух-дракон рухнул в кисель, а Сергей Иванович лихо посадил автоэр прямо перед командирами.

Торжествовали и смеялись на Валах не долго. Из киселя вылетел черный автоэр-истребитель. На обзорных экранах добавили увеличения, и оказалось, что на самом деле машина темно-фиолетового цвета.

— Морвольф. Жив все-таки, — посерьезнел сразу Шувалов, — ну и денек сегодня — сюрприз за сюрпризом. Сперва вместо вспышки рамоизвержение получили, а теперь главный дем к нам пожаловал. Ишь как автоэр перекрасил. Три года назад мы его потеряли: пилот спасся чудом, а автоэр в киселе остался.

Две ракеты земля-воздух по очереди ушли в сторону фиолетового истребителя. Находящиеся в блокгаузе пограничники и все, кто стоял под открытым небом, внимательно следили за атакой. От первой ракеты автоэр Морвольфа ушел маневром, а вторая, словно не заметив цель, ушла за холмы. Один за другим докатились раскаты двух далеких взрывов.

— Ракетами Морвольфа не взять, сейчас увидим кое-что поинтереснее, — лейтенант показал на суету возле серебристого истребителя.

Сергей Иванович подлетел к Уржумскому, козырнул, явно ожидая команды на вылет, но ее как раз и не последовало. Капитан отстранил лучшего аса отряда, выгнал из кабины Ерошу, сел за штурвал и с набором высоты повел машину на север.

Пришлось Шувалову комментировать дальше. Оказалось: Сергей Иванович — ученик Уржумского, ну а то, что у начштаба давние счеты с Морвольфом, Оскар уже знал.

Черная точка поднялась в зенит — главный дем увидел противника и торопился занять выгодную позицию для атаки. Пыталась зайти со стороны солнца и серебристая точка. В итоге всех маневров машины сместились к югу, и воздушный бой начался прямо над Демовыми Валами.

Блокгауз опустел — все поторопились на свежий воздух. Как назло, ветер нанес облака, и они практически закрыли картину сражения. Из облачной ваты вылетали то фиолетовая машина Морвольфа, то серебристая стрелка истребителя Уржумского, но общий ход боя понять было абсолютно невозможно.

Вдруг машины вывалились из облаков чуть ли не на головы наблюдателей. Заполыхали красные огоньки на носу серебристого истребителя, пунктир черных дыМов — следы разрывов снарядов — прорисовался по светлому облачному фону.

— Давай, Алешка, давай! — лейтенант так ухватил Оскара за локоть, что инспектор поморщился от боли.

Увы, очередь не зацепила Морвольфа, и снова два истребителя, беспрерывно маневрируя, исчезли в зените. Все решалось там, высоко в небесах.

В следующий раз машины стали видны уже почти над Рамой. Фиолетовый истребитель дема заметался, несколько раз сменил курс и попытался уйти в сторону киселя, а на него со стороны солнца на форсаже уже пикировала серебристая стрела. Снова она заполыхала красными огнями, но на этот раз трассы снарядов и фиолетового истребителя пересеклись, машина Морвольфа завертелась и вдруг взорвалась — только обломки полетели во все стороны.

Жирная черная запятая от взрыва повисла над киселем, а над Демовыми Валами грянуло «ура!», впрочем, тут же оборвавшееся. Все смотрели на то, как серебристая стрелка пыталась выйти из пике.

— Плавно, Алешка, плавно.

— Эх, не успеет! — махнул рукой стоящий рядом с Оскаром рыжий молоденький пограничник.

— Цыц, ты! — рявкнул на него сержант. — Успеет.

Машина Уржумского рисовала в небе четкую параболу, вершина которой должна была пройти где-то на границе воздуха и киселя. Судьбу рискованного маневра решали какие-то десятки метров. Рассчитал капитан все точно. Буквально над самым алым маревом истребитель выровнялся и стал набирать высоту.

Рыжий парнишка расплылся в улыбке:

— Успел!

Стоящие вокруг Оскара бойцы уже набрали в глотки воздух, уже готовы были грянуть «ура!» по-настоящему, когда кисель внезапно всколыхнулся волной, взметнулась она вверх, и слизнула розовым языком истребитель. Серебристая стрелка исчезла, будто и не было ее. До края киселя, где начиналась безопасная земля, истребитель не дотянул буквально сто метров.

Рыженький солдатик охнул, а офицеры, как по команде, посмотрели на часы.

Прошло минут пять. На Демовых Валах никто и слова не проронил. Чего все ждут в таком напряжении, Оскар не совсем понимал, так что Шувалову пришлось шепотом объяснять расклад.

От конкретного человека многое, разумеется, зависит, но все-таки максимальный срок пребывания в Раме — минут десять. Если больше — человек неизбежно становится демом. Да и то десять минут выдерживали только тренированные пограничники. Местным жителям, особенно если слабинка или гниль какая в душе имеется, порой и пяти минут хватало, чтобы навсегда потерять в киселе человеческий облик.

На все про все — пройти через алый туман и законы тридцати девяти вселенных, миновать пасти хтонов, уклониться от встречи с боевыми демами и выбраться из киселя — у капитана Уржумского имелось всего десять минут.

Часы отсчитали пятнадцать делений.

Двадцать.

— Теперь уж лучше пусть не возвращается, — прошептал Шувалов.

Прошло полчаса. Пограничники все равно ждали своего командира. Услышав общее молчание, даже ветер стих.

Вдруг стоящий рядом с Оскаром впечатлительный солдатик охнул в очередной раз. Со стороны киселя по испещренному кратерами воронок зеленому лугу шагал человек. Он перебрался через образовавшийся на месте реки ров и стал подниматься по склону. Но никто не бросился к пулеметам или орудиям, чтобы прикрыть своего командира от возможного преследования демов, никто не поторопился ему навстречу. Все просто стояли и ждали. Оставались считанные метры, и уже было можно рассмотреть того, кто выбрался из киселя. Пограничник. Офицер в чине капитана. Похожий на Уржумского, но не более того. Когда дем в капитанском мундире очутился на вершине холма, его тут же заковали в наручники и посадили в зарешеченный автоэр, который сразу же улетел на базу.

С угрюмыми лицами расходились пограничники по боевым позициям. Никого не радовала перспектива расстрела любимого командира собственными руками. Сдерживающий себя до этого момента, Шувалов не выдержал, высказался:

— Мандрагорыч, гад, все знал, откусила Рама нашу командирскую голову. Но неужели он не мог предупредить открытым текстом, без намеков? Пижон, а не ведун. Ему лишь бы предсказание сбылось, а там трава не расти. Ничего, мы еще побеседуем с ним.

На Демовых Валах все затихло.

Прошел час. По киселю ходили алые волны, и только.

— Что-то скучно становится, — сказал рыжеватый солдат, и не успел Шувалов испепелить его взглядом, чтобы не ляпал в бою, что в голову взбредет, как край киселя зашумел, забурлил и стал наливаться рубиновым, солнечным светом.

Миг — и орда кочей конными лавами пошла в атаку на Демовы Ваны по всему их фронту.

— Удивляет сегодня Рама: раньше кочи только бандами орудовали, да и пушечек у них отродясь не было.

Лейтенант показал Оскару на орудийные расчеты; у самого края киселя кочи разворачивали пушки в сторону валов. Первый снаряд просвистел где-то в стороне, а уже второй разорвался прямо перед блокгаузом. Последовал плотный, раскалывающий землю удар, красный всполох, и черная яма образовалась на месте взрыва. Края ямы курились едким дымом.

Разрывы следовали один за другим. Артиллерия кочей гвоздила всерьез, стараясь прикрыть атаку конницы. В ответ заухали пушки пограничников, буквально в минуты подавив артиллерию противника, и тут же по нахлынувшей орде заработали пулеметы. Прильнув к амбразурам, палили из автоматов по степнякам и Шувалов, и рыжий солдатик. Оскара к амбразурам не пускали, и ему пришлось следить за боем по экранам.

У подножия Демовых Валов атака захлебнулась, и остатки разгромленной конницы попытались уйти в сторону киселя, но кочей преследовали и уничтожали звенья штурмовых автоэров.

Добить степняков пограничники не успели. Атаки пошли одна за другой, Оскар их и считать перестал. После кочей Великая Темнота бросила на штурм бесчисленные полчища орхустойцев и осьмиголовцев. Вся Эфа задрожала от топота чудовищ иных вселенных.

Пограничники отбили эти атаки.

Миры, гораздые на сюрпризы, бросили в бой очокочей, паскунджей, манчадов и тепегезов.

Справились пограничники.

Пошли в атаку на Демовы Валы фиолетовые мурины, за ними лахамы, мангусы, наруты, валюги, улу тойоны, койотли, то-доты.

Безжалостные гала уничтожили всех.

Несмотря на беспрерывные атаки, настроение у солдат и офицеров оставалось на должном уровне, никто не паниковал, уверенность в конечной победе над демами у всех присутствовала. Затревожились пограничники лишь тогда, когда в атаку двинулась сама Великая Темнота.

— Вот с этим нам не справиться, — посетовал лейтенант, оторвался от приклада и показал инспектору на задымившийся кисель.

Алые языки тумана медленно ползли лугами к оборонительному рубежу. Рассерчавшая Рама явно собиралась пожаловать на Демовы Валы собственной персоной и расправиться с неуступчивым противником.

Скомандовали отступление, и началась суета. Вышедший из блокгауза Оскар занял место в сторонке, здесь он и солдатам не мешал и мог спокойно рассмотреть поле боя. На командирских экранах оно выглядело симпатичнее, чем на свежем воздухе. Да и свежести воздуху на Демовых Валах как раз и не хватало: при сильных порывах северного ветра воняло, как на скотобойне. Что касается линии обороны, то последние штурмовки потрепали ее изрядно. Оскар видел изъеденные взрывами склоны, искореженных роботов — один из них беспрерывно крутился вокруг своей оси на уцелевшей гусенице.

Кисель тем временем дополз до реки и чуть притормозил, задумался. Впрочем, ненадолго. Алые щупальца тумана зазмеи-лись над водой, а затем стали подниматься по склону. Кое-где кисель уже подбирался к окопам.

Команды офицеров зазвучали громче и стали короче, солдаты задвигались быстрее. В первую очередь увозили раненых и убитых.

Самого Оскара отправлять в тыл почему-то не торопились. Его вместе с охраняющим его отделением отправили на фланг обороны. В машине обсуждалась одна тема: перевалит ли кисель через Демовы Валы, сможет ли он дотечь до второй оборонительной линии или нет. Шувалов с апломбом будущего слушателя Академии объяснял бойцам, что поля дварикского портала и метапортала Рамы однополярны, следовательно, они отталкиваются друг от друга, так что в любом случае далеко кисель продвинуться не сможет. А то что кисель метапортала впервые за сотни лет дотянулся до самых Валов, так это явление временное, вызванное сегодняшним рамоизвержением невиданной силы.

Бойцы не спорили. Молчали. Понимали: успокаивает их командир. И вообще, много ли стоят любые разговоры о том, как поведет себя Рама после всех ее сегодняшних фокусов? Молчал и Оскар — совсем уж сгорбившись, он прильнул к окну и смотрел вниз.

Настроение солдат Шувалов понял и, решив с этими настроениями бороться, принялся заново объяснять, что порталы любого уровня отталкиваются друг от друга и слиться ну никак не могут. Как только закончится извержение, кисель отхлынет, вернется в прежние берега. Поэтому о второй линии обороны нечего беспокоиться, не дотянется до нее Рама, да и огневая мощь у второй линии как у хорошей дивизии. Отобьемся.

Подняв боевой дух отделения, лейтенант решил приободрить и загрустившего инспектора, подсел к нему, заглянул в лицо и понял — плохо дело. Оскар прильнул щекой к стеклу и шептал:

— На валах все я понял, убьют меня демы, не спастись. Умирать... как не хочется умирать.

Сцепив пальцы в «замок», он смотрел прямо перед собой, взгляд инспектора остекленел. Вдруг Оскар заметил сидевшего рядом лейтенанта и шарахнулся от него, как от дема.

«Инспектор-то наш в ступоре, — подумал Шувалов, — и состояние его понятно. Не привык он к такой крови и не будет он меня сейчас слушать. Его лечить минимум неделю придется, если мы все выберемся из этой передряги. Спекся инспектор, как необстрелянный солдат в серьезном бою. Неизвестно на каких таких лихих планетах он побывал, но, видно, далеко им до Эфы».

В новеньком, еще необжитом блокгаузе Оскар сразу забился в дальний угол, где и нахохлился вороном. На горбуна никто не обращал внимания — пограничники работали. Быстро, умело. Подносили боеприпасы, устраивали дополнительные огневые точки на угрожаемых участках. Все отлично понимали: если проснулась Рама всерьез, то и изготовиться к обороне надо по максимуму. Впереди, может быть, ждет такой бой, такие ягодки, по сравнению с которыми утренний бой на Демовых Валах покажется цветочками.

На экраны командиры поглядывали постоянно. Следили за Рамой. Впрочем, с расстояния в несколько километров валы отлично просматривались и без аппаратуры. Перевалит кисель через валы? А если перевалит, то дотянется ли до второй линии обороны? Вот о чем у всех голова болела.

Сначала в ложбине между двумя самыми низкими холмами Демовых Валов засветился алый «глаз» Рамы. Он осмотрелся, налился рубином и потек вниз потоком лавы. Рядом загорелись еще четыре «глаза» и также потекли по склонам. На миг образовалась чудовищных размеров кровавая лапа, вцепившаяся в Де-мовы Валы. А вскоре кисель затуманил их от горизонта до горизонта, закипел, поднялся волной и алым, сонным, бесшумным цунами покатил на оборону пограничников.

Оставалось киселю пройти километра два, не больше. Работа на линии обороны закипела с новой силой. Отряд готовился к срочному отступлению. Во всей этой ситуации одно радовало: во время движения киселя демы не нападали, для атак им годилась только спокойная Рама.

Когда дистанция сократилась до километра, кисель притормозил. Остановился. Задумался. И медленно пополз назад. Сокращая амплитуду, Рама наступала и отступала несколько раз: где-то в вакууме столкнулись лбами однополярные портальные поля, пободались и замерли в новом равновесии.

Отступлению срочно дали отбой, пограничники снова готовились отбивать атаки демов. Некоторое время Рама выжидала, а потом заструилась серым туманом. Под его маскировкой в сторону линии обороны полетели над степью на бреющем полете демы класса наг. В ответ заухали противотуманные метеопушки. Заработали пулеметы. Подключились автоматы. И закипел бой.

Пошли в атаку, не обращая внимания на плотный огонь, кангхоры и иныжи, за ними — данивы и докшиты, а потом поперли такие иномирные демы, названия которых не знали и самые опытные пограничники. И только гала отбивали одну атаку, тут же начиналась следующая.

В один из моментов подняв голову от приклада, Шувалов заметил, что Оскар уже не прячет лицо в ладони, как раньше, а уставился на экран. «Зря он смотрит, не надо ему это видеть», — подумал лейтенант, повернулся к Раме и тут же забыл об инспекторе.

Горизонты над киселем быстро темнели. Рама двинулась на решающий штурм.

Засверкали молнии. Расстреливающие грозовой фронт пушки не справлялись, и с небес звеньями начали пикировать фантомные демы. Орды пишагов, ражуров и прочей нечисти шли на приступ пешим порядком. Ветвистые молнии с небес гвоздили холмы, а пограничники вели огонь по небесам и по наступавшей демопехоте, причем линия обороны вулканировала огнем в сотни раз более ярким, чем свет молний.

Бой не затихал ни на секунду.

Испугавшийся молодой пограничник выскочил из окопа и тут же был растерзан демами до самых ботинок. То и дело солдат слепили с небес демы-зеркальщики. В ответ световыми шпагами вспыхнули лазеры. По системе обороны в кровавом тумане похаживали чудовища.

В самый разгар битвы в блокгаузе с ручным пулеметом наперевес невесть откуда объявился отец Афанасий. Он воткнул пулемет в амбразуру и зарокотал:

— Поднимается окаянное демонство во всей своей силе. Ничего, укротим супостатов.

И нажал на гашетку. Перерубленный очередью дем, волоча за собой кишки, продолжал ползти на амбразуру. Угомонила его вторая очередь. Тут же гигантский фантодем, трубя, стал пикировать на блокгауз, и то ли он заклятие наложил на огонь лазерных зениток, то ли фантомность повышенную имел, но добрался до самых стен укрепления. Убивающие желто-зеленые глаза фантодема расползлись на весь экран, и это было последнее, что увидел парализованный страхом Оскар. Теперь он точно знал: это конец. Миг — и рухнет стена блокгауза, сделанная из крепчайшего титанобетона, и всепожирающее чудовище ширнет в грудную клетку стальным когтем и пробьет сердце.

Припекало солнце, шло время, а Макс с Рафалом все ждали. Ну никак фелициата не хотела поделиться с ними хотя бы одним счастьем.

Вопреки тому, что Максим нафантазировал, пальма счастья оказалась весьма невзрачным деревом: невысокий светло-лиловый ствол, куцые глянцевые листья, крохотные, редкие цветочки цвета слоновой кости. В джунглях мимо такой скромницы человек пройдет и не посмотрит на нее, конечно, если ему не подскажут, что только она и может одарить верным счастьем.

Грустный и задумчивый ринк по-прежнему не имел желания трепаться, но самое главное все-таки другу объяснил.

Волшебны у фелициаты только плоды, маленькие орехи, похожие на сливовую косточку. К счастью, фелициата цветет постоянно, и орехами всегда усыпана, но срывать их ни в коем случае нельзя. Ждать надо. Терпеть. Орех должен сам упасть. Молиться же, просить что-то у самой фелициаты бесполезно. Не услышит. Дерево. Но если пришло время, обронила пальма орех, тогда хватай его и давай ходу, ибо если сразу не убежать с орешком счастья, то всякое может случиться.

На этих словах ринк замолчал, лег в траву, устроил гордую башку на вытянутые вперед лапы и на вопросы больше не отвечал. Запечалился. А вскоре и глаза закрыл, заснул, только бока тяжело вздымались.

Как можно так спокойно спать, когда само счастье сейчас упадет к ногам, Макс не понимал. Но что с ринка взять — слишком он умный. И старый. Пусть отдыхает. Сейчас главное не прозевать, когда орех счастья упадет.

Ждать под пальмой счастья было не трудно. Особый, нигде больше не виданный свет помогал. Струился он мягко, приглушенно, образуя над поляной уютный световой храм.

Налетел порыв ветра, заиграл лоснящимися на солнце глянцевыми листьями. Зазвенел серебряный колокольчик, и орех шлепнулся в траву. Макс моментально ухватил его, поднес к лицу. Надо было уходить, бежать отсюда, а ноги не слушались.

— Рафал.

Ринк не ответил. Максим шагнул к другу и резко остановился. Бока пса не вздымались, он вроде и меньше стал, будто наполовину зарылся в землю. Вдруг ринк шевельнулся, но как-то странно, неуклюже. Тело его ушло еще глубже, и тут-то стали заметны клубящиеся под черной шерстью серые черви.

Так Макс еще никогда в жизни не бежал. Бился о ветки, скользил по траве, спотыкался о корни, прыгал по камням, как по столбикам, и мчался, мчался вниз, подальше от страшного места.

Кончился лес. Склон выровнялся. И тут, уже на ровном месте, ступня подвернулась, и Макс со всего разгону рухнул лицом в куст с розовыми цветами.

Болела нога, лицо пылало от знакомства с ветками шиповника, а Макс все лазал на четвереньках, искал оброненный орешек. В траве найти его не было никаких шансов, но Максим все продолжал поиски. А когда отчаялся, ударил ладонью по земле, и вдруг орех выкатился чуть ли не под самый нос. Не обращая внимания на жжение запекшихся царапин, на ноющую ногу, Макс поднес свое счастье к губам и зашептал:

— Хочу, чтобы отец был жив, чтобы он не погиб. Хочу, чтобы его спасли, чтобы всех спасли. Хочу, чтобы завтра же пришла телеграмма о его спасении. Хочу...

Он шептал, повторял свою молитву раз за разом, не останавливаясь. И счастье услышало. Максим и представить себе не мог, что когда-нибудь увидит такое чудо.

Зазвучал хрустальный колокольчик, и серебристый свет заструился над орехом. Понемногу сияние набрало силу и вдруг полыхнуло до самых горизонтов, раскрасив весь мир серебристым светом с голубыми искрами. Любоваться эти сиянием можно было до бесконечности.

Понемногу стихла боль в ноге, перестали печь царапины, чему Макс даже не удивился. Он зачарованно вглядывался в серебристое сияние. Затем спрятал орех в нагрудный карман куртки, тщательно застегнул его и, почти не хромая, зашагал в сторону дороги.

Домой Макс добрался поздним вечером. Щиколотка его во время пути изрядно распухла и потемнела.

В первую очередь Наташа взяла в оборот тело племянника. Забинтовала крепко ногу, обработала тетушкиными мазями царапины на лице, притащила с чердака дедушкины костыли и только потом взялась задушу — принялась расспрашивать Максима. Смерти Рафала не удивилась. Оказывается, ждала ее. Ринки живут, пока играют, а как только наиграются, успокоятся, одряхлеют, так и к жизни становятся равнодушны. Тогда покидают стаю и навсегда засыпают в какой-нибудь глухой чащобе. Религии, согревающей душу в старости, у рогатых псов нет, к смерти они относятся как к заходу солнца, поэтому и в смерть уходят, как в сон. А то, что Рафал решил заснуть возле пальмы счастья, так это понятно.

Что понятно тете Нате, Максим как раз и не понял, хотя и изобразил на всякий случай умное лицо. Да и не мог он сейчас говорить о Рафале, и вовсе не потому, что боялся расплакаться, а как раз напротив: ему было стыдно за то, что никакой жалости к умершему ринку он не испытывал. Понимал: нехорошо это, но ничего не мог с собой поделать. Серебристый свет с голубыми искрами по-прежнему сиял перед глазами, и через этот свет все в мире казалось неважным. Впрочем, не все. Завтрашняя телеграмма — вот что важно.

О самой пальме счастья тетя Ната почему-то не спросила. Если бы она поинтересовалась, чем закончились их поиски, что он попросил у пальмы, Максим не выдержал бы и все ей рассказал. Но она о фелициате не спрашивала, тогда и он решил ничего не говорить, тем более что о своем счастье надо молчать. Ничего, когда завтра придет телеграмма, тогда все поймут, что фелициата — это не сказка, тогда он все и расскажет подробно.

После всех процедур и разговоров, тетка его обняла и подвела к зеркалу. Исцарапанное лицо раскрашено, как у индейца. Нога перебинтована. На костылях шатается, как пьяный робот.

— Ну что, Максик, сходил за счастьем? — спросила тетка, после чего они вдвоем рухнули на диван и умерли от хохота.

Спалось в эту ночь Максиму сладко и больно. Ныла нога, и все-таки до самого утра Макс плыл на волшебном паруснике сквозь серебристый свет.

Утром пришлось ехать в поликлинику. И все время — в очереди, на приеме у хирурга, перелома не обнаружившего, а только растяжение, во время физиотерапевтических процедур — Макс помнил о телеграмме. Представлял, как удивится и обрадуется тетя Ната, как обнимет и закружит его. А он никому и ничего не скажет о фелициате. Пусть все думают, что просто случилось чудо. Не жалко. Только он будет знать, кто виновник волшебства.

Вернулись домой, и Максим сразу бросился к почтовому ящику. Пусто.

— Почтальон приходил? — спросил Максим у тетки.

— Да. Утром. Газеты на столе.

— А кроме газет ничего не было?

— А ты что-то ждешь?

— Да нет.

Как работает почтовая механика на Эфе, Макс давно разобрался и знал, как все должно произойти. Официальные телеграммы комкомам здесь не доверяли, да и не работали они в портальной сети, поэтому все важные сообщения с Земли доставлялись по старинке с транзитными звездолетами в Дварику. Там местная почтовая служба разбирала поступивший информационный пакет и рассылала корреспонденцию по городам и деревням. Транзитный лайнер с Земли прибыл в Дварику как раз минувшей ночью. Если фелициата не обманула, то именно этот корабль должен был доставить на Эфу телеграмму, сообщающую о спасении первой экспедиции. Значит, телеграмма должна прийти с минуты на минуту. — Тогда все и узнают, что отец жив!

Но почтальон все не приходил.

Поужинали.

День никак не хотел заканчиваться: ковылял к концу, как Макс на костылях по дому.

Стемнело. В доме начали готовиться ко сну.

Максим в наброшенной на плечи куртке вышел из своей спальни и отправился в гостиную, когда уже наступила полночь. Наташа приподнялась с дивана, отложила книжку, спросила:

— Ты чего за сердце держишься? Болит? Да что с тобой?

— Нет, сердце не болит, — он убрал руку с нагрудного кармана, — просто я все понял. Тетя Ната, а что было в сегодняшней телеграмме?

— Какой телеграмме?

— Тетя Ната! Я теперь другой, я теперь чувствую, знаю.

— Да что ты знаешь?

— Телеграмма пришла. Должна была прийти!

— Садись.

Наташа обняла племянника, усадила рядом.

— Пришла телеграмма, пришла, но ты в таком состоянии — я решила подождать.

— Что в ней?

— Максик, ты уже взрослый, ты умеешь управлять эмоциями. Там плохие новости, Макс.

— Какие?

— Прислали официальное подтверждение: первая экспедиция погибла. Вся. Ты понимаешь, что это значит?

— Да.

— Они погибли героями. Макс, ты меня слышишь?

Он не слышал. Смотрел на сжатый до белых точек на косточках кулак и что-то шептал. Наконец пальцы медленно разжались. На ладони лежал зеленоватый орех.

— Я нашел пальму счастья, тетя Ната. Загадал желание, а она ничего не выполнила. Почему?

— Не знаю. Не исключено, что этого вообще никто не знает. А может быть, дело в том, что счастье и исполнение желаний — это не совсем одно и то же. Ты меня понимаешь?

— Нет.

— Вдруг фелициата решила подарить тебе что-то другое. То, что она может, или то, что важней для твоей жизни, для твоего счастья. Понимаешь?

— Нет. И никогда не пойму! Все обман. Зачем мне тогда такое счастье? Одно-единственное желание и то не исполнила. Не хочу такого счастья! — Вскочив, Максим размахнулся и со всей силы швырнул орех. Тот ударился о торшерный абажур и отлетел за диван.

Макс сел. Зарылся под руку Наташи. И заплакал.

По экрану синего закатного неба шли горбун и дьявол. Их фигуры на фоне индиго, казалось, были вырезаны из черной бумаги. В руках горбун держал букетик цветов.

— Увлекся икебаной? — спросил Михаил Соломонович, устраиваясь на любимую скамейку.

— Нет, доктор велел, — ответил Оскар, — всю медчасть обеспечиваю, да и в столовой мои букеты.

— Не обращал внимания, работы много — неделю уже из лаборатории не вылезаем. Помогают букетики-то?

— Доктор мной доволен. Сегодня я уже почти не боялся людей, а вначале все демами казались.

— Демофобии у нас лечить умеют. Впрочем, и доводить себя до такого состояния незачем.

— Не рассчитал я свои силы, со мной это бывает.

— Как с русалкой Штольца?

— Именно. Уржумский оказался прав — туристам нечего делать в реальном бою.

— Понял? Поскорей обрадуй наших командиров. Дело в том, что настоящее сражение еще впереди.

— То есть? — Оскар оторвался от своих махатрамных видений и повернулся к ученому.

Выглядел тот ужасно: утомленный, измученный, да и ссутулился так, что казался почти таким же горбуном. Все-таки Михаил Соломонович был уже не в том возрасте, чтобы постоянно работать по ночам.

— То и есть.

Научрук погранотряда в двух словах изложил, в общем-то, нехорошие новости. Рамоизвержение, вызвавшее нашествие демов, было сильнейшим за последние три века, но исследования научной группы позволяют сделать достоверный вывод — это всего лишь увертюра. Приблизительно через месяц надо ждать по-настоящему большое извержение, гиперизвержение, на порядок превышающее по интенсивности состоявшееся. Со всеми вытекающими.

Новость ничуть не изменила рассеянное, благодушное состояние Оскара. Ученый это заметил и понял по-своему:

— Собираешься улететь на Землю до срока очередной здешней заварушки? Понимаю. Я сам бы не прочь. Устал. Ну а что с докладом? Что ты решил: оставлять отряд или все-таки убирать с Эфы? Офицеры нервничают, не понимают, чего ты тянешь.

— Доклад почти закончен, осталось разобраться лишь с нюансами, ведь я должен все обосновать с абсолютной точностью. Дело в том, что любая планетная проблема — это та же Рама, в ней масса аспектов: гуманоидных, политических, военных, культурных, информационных, социальных, в общем, сорок мировых законов в одном киселе.

— Ты мне главное скажи: отряд ликвидируют, границу откроют?

— Не знаю. Это там решат, — Оскар указал пальцем в сторону звезд, — моя работа — объективный отчет.

— Странно, мне при первой встрече показалось, что ты из тех, кто заранее знает ответ на любой вопрос.

— Это только гала все ясно: здесь люди, там демы. На Земле уже давно мыслят по-другому, благодаря гуманоидам там давно нет демофобских настроений.

— Понятно: прогресс не остановить. Но этого я и боюсь. Вы у себя на Земле можете заиграться в терпимость. Наверняка у вас забыли случай с галактикой КНЦ5Б, там в двадцать втором веке демы захватили метапортал и отбросили в средневековье с десяток цивилизаций, а ведь те извержения были не чета нынешним. Уберут политики наш отряд с Эфы, и тогда с демами придется сражаться уже на Земле.

— Не волнуйтесь, решение примут квалифицированные специалисты, а доклад мой будет готов к этому воскресенью.

— К приходу в Дварику звездолета, забирающего почту на Землю?

Оскар утвердительно кивнул, а ученый поднялся:

— Пойду я, что-то тошно мне сегодня смотреть на Раму.

— Постойте, теперь я хочу спросить. Это командование отряда попросило вас поговорить со мной об отчете?

Михаил Соломонович на миг приостановился, но на вопрос не ответил и исчез в темноте.

В палате тяжелораненых можно было хоть из пушки стрелять — никто бы не услышал, но Оскар все равно двигался осторожно и бесшумно. Цветы он доставал из пластмассового ведра, и скоро, когда на каждой тумбочке загорелся букетик, палата повеселела.

В соседней палате лежали идущие на поправку бойцы. Когда Оскар вошел, общий разговор сразу оборвался. Теперь инспектор точно знал, о чем шла беседа. О нем. О его докладе. Отряд был в курсе обещания Оскара до своего отлета ознакомить командование с содержанием отчета, и теперь никто не понимал, чего он тянет. После битвы общее настроение пограничников сдвинулось в определенную сторону. Солдаты и сержантский состав ждали орденов, наград, офицеры — поставок нового вооружения и увеличения финансирования, и все — внимания со стороны земного начальства. Поэтому никто не понимал, почему этот горбун не торопится с инспекционным отчетом. Чего ждать? Но причину своего молчания инспектор объяснять не собирался. Он точно знал: когда прилетит звездолет с Земли, содержимое доклада уж точно никого не заинтересует.

Выплеснув с крыльца воду на розовый куст, Оскар отправился за новой порцией цветов.

— Стой, проклятый дем!

Перед инспектором покачивался отец Афанасий. Руку он держал на кобуре.

— Разрешите пройти.

— Стоять, говорю! — дохнул отец Афанасий перегаром и выхватил пистолет.

Что тут скажешь — таким перегаром лучше не дышать на открытый огонь. После битвы кто-то из пограничников залечивал раны, кто-то восстанавливал психику, а батюшка забросил дело воспитания патриотов вселенной и ушел в запой, долгий, как кругосветное плаванье на подводной лодке.

— Мне твоя постная демовская физиономия давно не нравится. Смотри, если задумал чего, так я по демам не промахиваюсь. Хитрых демов много, — он помахал трехствольным пистолетом перед носом инспектора, — но я всех насквозь вижу. Сеня, друг! Тошно мне, пошли со мной.

Он обнял подошедшего сержанта Острого и потащил за собой. Острый подмигнул Оскару, показав, что торопился ему на выручку, отвел Афанасия в сторонку и усадил на скамью. Тот сразу обмяк и, уже еле ворочая языком, сказал:

— Сеня, ты пойми, самые страшные демы не в Раме, самые страшные демы во мне сидят, в плоти моей грешной. Самый главный бой — со своими демами. Вот я их укрощаю всячески, и чего? Да ничего! Понял, Сеня?

Взволновавшись всей своей мощной плотью, отец Афанасий попытался поцеловать друга, но вдруг резко передумал, отключился и захрапел.

— В учебке сейчас фильм будут показывать, — сообщил сержант Оскару, — его смонтировали из кадров фотоавтоматов. Интересно будет. Идем?

Инспектор посмотрел на нервно спящего батюшку, то и дело хватающегося во сне за пистолет, и возражать не стал.

Возле учебного корпуса народ собрался разный: свободные от нарядов пограничники, добравшиеся на костылях от медсанчасти раненые, молодые и не очень торговки из ближней деревни, уже распродавшие товар, невесть как пробравшиеся на базу мальчишки. Все ждали кинопремьеры.

Дверь кинозала распахнулась, и народ заторопился занимать первые ряды. В общей суете Оскар повел себя весьма любезно: он пропустил вперед детей, женщин, раненых, а когда остался у дверей в одиночестве, развернулся и пошел прочь. Видимо, не было у него желания смотреть на истребление демов. Вместо этого инспектор сходил за очередной порцией букетиков, на обратной дороге обошел стороной спящего отца Афанасия и, добравшись до больничного корпуса, принялся расставлять цветы в палате.

Почти сразу следом за ним в палату ввалился румяный круглолицый сержант со сверкающей на груди медалью.

— Привет, орлы!

Орлы, кто хромая, кто прыгая на одной ноге, а кто и на костылях, окружили кровать, на которую присел сержант.

— Ух ты! Дай посмотреть. За защиту Вселенной. Второй степени. Лихо. Когда получил?

— Да только что из Дварики, с награждения.

— Это ж за что тебе дали?

— За зимнюю кампанию. Тогда прорыв был через Ведьмино Капище.

— Ну, теперь после демоизвержения многие такую получат.

— Не скажи. У нас медалями не разбрасываются. Второй степени тяжело получить. Наверное, отпуск теперь тебе дадут.

— Вот еще раз демов отобьем, и полечу на Землю. — Сержант рукавом гимнастерки потер медаль. — Будет дочке игрушка. Она еще маленькая у меня, а подрастет, будет гордиться отцом: «За защиту Вселенной» не каждому дают. А какая у нее мать красавица. Такую жену, как у меня, еще поискать надо!

Он достал пачку видеооткрыток и стал показывать товарищам. Кто-то брал, смотрел, кто-то отвел взгляд, а кое-кто и вовсе похромал восвояси. Общее оживление сразу схлынуло, его сменило напряженное молчание, которого не заметил только сержант. Ведро с цветами опустело, и Оскар поторопился к двери, в которую как раз заглянул его лечащий врач. Вместе они вышли на крыльцо, врач закурил, задумчиво погладил ухоженную бородку и вдруг заявил:

— Нет у него никакой дочери. И жены нет.

— С ними что-то произошло? Несчастный случай?

— Жизнь.

Историю доктор доложил следующую.

В свое время, когда нынешний защитник вселенной о сержантских лычках только мечтал, его угораздило жениться на девушке, которая его абсолютно не любила, а просто хотела отомстить бросившему ее любовнику. Вскоре она родила девочку, правда, неизвестно от кого, а еще через год принялась бегать к прежнему дружку. Наш пограничник бесновался, скандалил, ревновал жутко, но каждый раз все ей прощал. Любовь. На Эфу она за ним не полетела. Обещала ждать. Сама же с дочерью и вернувшимся к ней любовником укатила на одну из тех пионерских планет, где можно надежно затеряться. Да еще дала на Эфу телеграмму, в которой открытым текстом объяснила ему, зачем он ей когда-то понадобился. Стерва. Покуражиться, наверное, напоследок решила. Хорошо, нашлись на почте умные люди, и сперва телеграмма попала в руки комиссара по правам человека. Татаринов ходу ей не дал, текст аннулировал и попросил сержанту ничего не говорить. Человека бои ждут, а какой он воин после такого подарочка. Бывало, солдаты после таких телеграмм сами уходили в кисель. Вот полетит защитник вселенной на Землю, в отпуск, там все и узнает.

Рассказал сержантскую историю врач с некоторым раздражением, сам это заметил и объяснил инспектору, что усталость последних недель здесь ни при чем, а нервничает он из-за нереальных требований, командования отряда. В связи с предстоящим гиперизвержением медчастью получен приказ, по которому надо в три недели всех больных поставить на ноги и вернуть в строй. А он что — Криштос? И вообще, почему военные так любят давать неисполнимые приказы? Здесь и так один случай тяжелее другого.

Врач показал на белобрысого бойца, сидящего невдалеке:

— Видите того солдата? Да, под пальмой на скамье. Сергей его зовут. Безнадежен. Случай редкостный — под удар дема-истинника попал. Ну и каким образом я этого солдата вылечу? Командиров не заставишь анамнез читать, а ведь там...

Действительно, история болезни ничего хорошего Сергею не обещала. Истинник — редкий дем, за миг вкачивающий в сознание жертвы сотни гигабайт информации абсолютного характера. Многие бойцы на истину вообще не реагируют, но если под удар истинника попал солдат с индивидуальной чувствительностью, то последствия наступают самые тяжелые. Якобы прозревший больной начинает твердить, что жизнь — дерьмо, а люди — это на самом деле серые черви-падальщики, которые копошатся, давят друг друга, и мечтают только о деньгах, сексе, дерьме и легкой падальной поживе. Бред носит устойчивый характер. Медикаментозному лечению не поддается. Разве что...

— Вот нечистая сила! — прервал доктор свои рассуждения неожиданным восклицанием. — Легка на помине — я ведь как раз о виде и вспомнил. Торопится, а ведь я просил ее вечером прийти.

Сергей уже был не один. Рядом с ним невесть откуда возникла красивая молодая женщина в алых сапожках. Обняв своего дружка, вила стала ему что-то шептать, затем достала из сумочки треугольный предмет с овальными краями и с сияющим в середине крохотным солнышком и принялась водить им перед лицом больного солдата.

— Латырь-камень решила применить, — объяснил врач, — штука эффективная, но с того света не вытащит. Сергей — парень достаточно циничный, а такие после встречи с истинни-ком редко выживают.

— Зачем же вы тогда вилу к солдату пустили? — спросил Оскар.

— В нашей медицине чудеса бывают. Да и сами знаете, кого зовут к безнадежным больным. А девчонка-то старается, думает, что на свое счастье работает. Зря.

— Почему?

— Обманут ведьму наши командиры. Наверняка ей сказали: вылечишь, организуешь чудо — сможешь забрать его себе, а сами-то бойца не отдадут. Все, что она получит за чудо от нашего начальства, — это почетную грамоту.

— Выходит, чудо все-таки возможно?

— Так это же Эфа, инспектор. Капитан Уржумский мог из Рамы даже не демом, а хтоном выйти, а с него кисель, как с гуся вода. Костный мозг — норма, кровь — норма, только постарел лет на пять да зарос, как Робинзон. Вот это феномен. А если вспомнить двадцать первый век: в его конце извержение на Раме было не слабее нынешнего, и что? Отбились баргузиновцы! И учтите — с их слабеньким, по сегодняшним меркам, вооружением. Вот где настоящее чудо!

Прозвучал сигнал, зовущий больных на процедуры. Народ потянулся в сторону корпуса, ушел врач, а Оскар направился к себе. Он знал: надо выздоравливать, набираться сил. Скоро с Земли прилетит очередной корабль с почтой, и вот тогда силы ему понадобятся. Почтовый день будет очень трудным днем.

В пальмовой аллее задумавшийся горбун чуть было не столкнулся с идущей навстречу парочкой. Поддерживая своего милого и что-то ласково нашептывая, Денница вела его в палату. На слова Сергей не реагировал, смотрел прямо перед собой в одну точку. Взгляд его был абсолютно пустым.

Утром почтового дня Оскар проснулся от тишины. Ни сержантских команд на плацу, ни выстрелов на стрельбище, ни гомона возле учебного корпуса, ни посвиста автоэров, на которых командиры улетали проверять наряды, — словно вымер военный городок, и такого эффекта не ждал даже сам инспектор.

В столовой его стол оказался свободен, трое офицеров, с которыми Оскар постоянно завтракал, пересели на другие места. Заметил инспектор и то, что весь зал заметно притих при его появлении. В конце завтрака, когда Оскар перешел к манговому компоту, в дверях зашумели. Грохнула дверь, и, животом растолкав дежурных, в столовую ворвался отец Афанасий.

— Где этот дем? Где он, ползучий гад с зеленой кровью? — размахивая трехствольным пистолетом, батюшка подошел к инспектору и наставил пушку прямо ему в лоб. — Я сразу почувствовал твою демовскую породу, своей постной рожей ты меня не обманул. Молись и приготовься сдохнуть, порешу тебя сейчас.

Офицеры за соседними столиками почему-то не торопились вмешиваться, выжидали. Лишь когда Афанасий совсем уж распалился, они поднялись и оттащили его, причем было заметно, что если кому-то и сочувствовали в этом инциденте, то вовсе не инспектору.

На крыльце столовой Оскар осмотрелся, дорожка к командному корпусу вроде была пустой, безопасной. Впрочем, дойти до командного корпуса инспектор не успел — Уржумский, которого он и собирался найти, сам шел ему навстречу. Пути их пересеклись как раз возле Железного Полковника. Разговор предстоял важный, тяжелый, поэтому они не торопились и замедлили шаги, как дуэлянты перед барьером, тем более что капитан еще не закончил с кем-то беседовать по комкому.

Изменился начштаба после киселя здорово, чудо спасения ему даром не прошло. Похудел килограммов на семь-восемь, постарел — виски стали совсем белыми. Недаром Наташа разрыдалась, несмотря на всю свою психологическую устойчивость, когда ей наконец-то разрешили свидание, и было в ее слезах все: и радость, и жалость, и обида на Великую Темноту за то, что она сделала с ее мужем.

Капитан закончил разговор, захлопнул комком и подошел к инспектору.

— Я в курсе того, что произошло в столовой, и приношу свои извинения за безобразное поведение отца Афанасия. Через три дня на Землю идет пассажирский корабль. Улетайте, Оскар, здесь я не смогу обеспечить вашу безопасность.

— Нет. Я обязан проконтролировать исполнение распоряжения с Земли, а вы обязаны отдать приказ о выводе отряда с Эфы.

— Приказа не будет.

— Капитан, вы распоряжение о передислокации погранот-ряда сегодня получили?

— Да.

— Вы обязаны его выполнить и открыть границу?

— Да.

— Тогда отдайте приказ о выводе с Эфы вашей части, иначе можно и до трибунала доиграться.

— Приказа не будет, — капитан посмотрел Оскару в глаза, и тот понял: Рама, может быть, много отняла у начштаба, но стальное упрямство во взгляде отнять не смогла.

— Значит, вы отказываетесь выводить отряд даже несмотря на то, что я как планетный инспектор настаиваю на этом?

— Почему же, в указанные для вывода сроки отряд уложится, и приказ соответствующий будет, но только через три дня.

— Не понимаю.

Пришлось капитану объяснять, что через три дня утренним рейсом на Эфу после длительного отпуска прибывает начальник погранотряда имени Баргузинова П. П. подполковник Красин Петр Петрович. Он и отдаст приказ о выводе отряда с Эфы с передислокацией в указанное место. Так что распоряжение, полученное сегодня с Земли, будет неукоснительно выполнено. Что касается сроков вывода отряда, то, дабы они не нарушались, он, капитан Уржумский, сегодня же распорядится начать проведение всех необходимых предварительных работ, список которых штабом уже приготовлен. Принял капитан решение и по Оскару: через те же три дня, но уже вечерним рейсом, он улетит на Землю, так как его безопасность здесь отныне гарантировать нет никакой возможности. На угрозы Оскара жаловаться на него командованию, капитан отреагировал равнодушно:

— Жалуйтесь. Только сначала до Земли доберитесь.

— Доберусь. Мне на многих военных колониях угрожали, но я все равно их закрыл, а сам, как видите, живой.

— Я знаю: вы специалист по чудесным спасениям, но лучше посидите-ка три дня под крышей, от прогулок откажитесь. Дело в том, что к нам на Эфу много счастливцев прилетало проверить свою удачу, только мало кто из них вернулся отсюда.

— Я вернусь.

Капитан не ответил, промолчал — судя по всему, не видел смысла в дальнейшей пикировке. Он уже собирался уходить, но не выдержал и спросил о том, что его интересовало, и на этот раз в его голосе уже не было металла:

— Вы когда отправили отчет на Землю? Вместе со списком нарушений техники безопасности командой «Андромедея»?

— Да.

— Ловко. Фактически сразу же по прилету на Эфу. Похоже, вы явились к нам с готовым решением. Последний бой не изменил вашего мнения?

— Не изменил.

— Но вы понимаете, что после нашего ухода границей станет сама Земля?

— Вы недооцениваете землян, капитан.

— Может быть. Да, чуть не забыл: согласно нашим правилам, утром в день отлета вы обязаны сдать анализ крови. Если анализ будет плохой — расстреляем.

Уржумский ушел. Ушел и Оскар. На месте беседы остался только неизвестно чему усмехающийся Железный Полковник.

— Все-таки не удержался, решил-таки напоследок Рамой полюбоваться, и правильно: такого нигде больше не увидеть. — Михаил Соломонович подвинулся, освободил место на скамье для подошедшего инспектора. Из всего отряда научрук, наверное, был единственным, кто не изменил своего отношения к Оскару после приказа о ликвидации отряда. Ведь понимали, что в итоге передислокация обернется именно этим.

— Завтра улетаешь?

Оскар кивнул в ответ.

— А гнетет что? Волнуешься из-за завтрашнего анализа?

— Ничуть.

— Все так говорят, и все боятся. Да меня самого перед анализом крови, когда в прошлом году на Землю летал, от страха затрясло. А почему, спрашивается? Эмоции.

— Я не дем и анализа не боюсь, мне не нравится, что Уржумский тянет с приказом о выводе отряда.

— Уржумский настоящий службист и против распоряжений Земли не пойдет. Просто ему, как и всем гала, тяжело переварить создавшуюся ситуацию, вот и обижается на тебя, пытается на нервах поиграть.

— А вы, Михаил Соломонович, тоже обиделись?

— Я на тебя зла не держу. Все- равно отряд был обречен; слишком вы на Земле стали сытыми и благополучными. Иногда мне кажется, что земляне вообще устали быть людьми.

— Не в этом дело — время пограничников прошло.

— Я понимаю, но отряд все-таки немного жаль. Триста лет героической истории, и такой, извините, прозаический конец: пришла бумажка — собирайте вещи.

— Между прочим, уход отряда сохранит жизнь самим пограничникам. Перед гиперизвержением Рамы они не устояли бы.

— Ну это мы бы еще посмотрели! И чем гиперзаварушка закончилась бы, никто не знает, — резонно возразил научрук. — Кто кого победит, борьба, искания истины — с годами на все эти вещи я стал смотреть по-другому. Мы сегодня утром возле киселя новые приборы ставили, а в том месте чернозем — жирный, как черное масло. И на самой границе с Рамой крестьянин работал, землю пахал. Красивая картина: заря, алый туман киселя, а на его фоне — свежие, дымящиеся борозды. Вот я и подумал: триста лет мы на Эфе границу держали, ждали, когда люди к нам из Махатрамы заявятся. Людей в итоге не дождались, одни демы перли, а мы все три века спорили, идеи всякие выдвигали, кто людей защищал, кто демов признать хотел. А что в итоге? Все наши идеи, святыни, в которых каждый из нас, как в Махатраме, видел свой удивительный свет, растают, как туман в полдень, другие эпохи сотрут их в пыль, и останется только крестьянин, пашущий землю на фоне алого тумана.

Философствования свои Михаил Соломонович закончил так, как и заканчиваются большинство философствований, — тихим вздохом.

Утро выдалось шумным.

Из распахнутых складских ворот солдаты выносили списанные вещи и оборудование, складывали их в штабеля, стаскивали в кучи, а за оградой гомонил собравшийся из окрестных деревень народ. Люди ждали, когда начнется раздача, но на территорию городка их пока не пускали.

Ждал в стороне от общей суеты и Оскар. Ему обещали, что кто-нибудь из медперсонала вскоре отведет его на предотлетный анализ крови, но пока никто не появлялся.

— Куда прешь? Поворачивай своих кобыл, они мне всю территорию засрут, — выскочивший из корпуса прапорщик тормознул груженную березками телегу.

Возчик заспорил:

— Да ты не ори, кобылки-то мои и так нервные.

— Ты у меня сам сейчас нервным станешь. Передислокация у нас, сегодня подполковник прилетает — на хрена мне твои дрова?

— Так вот накладная, груз для благоустройства.

— Теперь мы другую планету благоустраивать будем. Поворачивай...

Голоса спорщиков перекрыл шум толпы. Ворота наконец-то распахнулись, и деревенские ринулись штурмовать кучи барахла, да с такой энергией, будто они хтоны, идущие на приступ Демовых Валов. Возбужденный народ метался от одной кучи к другой, люди набивали тележки непонятного назначения приборами, рвали из рук друг друга упаковки с пустыми мешками. Как ни странно, но мужичок с нервными кобылками от прапора отбился, березки все-таки сгрузил и теперь довольный, что под счастливую оказию оказался в нужном месте с пустой телегой, набивал ее всем подряд.

Многие из тех, кто отоварился, уже никуда не торопясь, заводили разговоры с пограничниками. Кто-то с сочувствием, а кто-то и подначивал. Молодого солдата, стоявшего невдалеке от Оскара, принялись доставать сразу несколько мужиков.

— Что, гала, хвалились здесь стоять до конца веку, а теперь улепетываете?

— Где-то вы слабину дали.

— А нас кто, Железный Полковник будет защищать?

Солдат терпел долго, у него даже кончики ушей стали пунцовыми, а потом буркнул что-то в ответ и быстро ушел.

Осторожная рука тронула Оскара за плечо. Он обернулся, но вместо ожидаемой медсестры увидел помятого водкой мужчину. Зашмыганный костюм падшего деревенского интеллигента. Взгляд умный, но жалкий.

— Беги, мил человек, — зашептал незнакомец, — расстреливать тебя сейчас гала начнут. Подмешают голубой крови и шлепнут как дема. А человек ты хороший, добрый — я чувствую. Торопись, беги, говорят, таким фокусом гала многих людей порешили...

На последнем слове в глазах падшего интеллигента загорелась сумасшедшинка — в двух шагах от себя он увидел пограничников, те везли на тележках коробки с посудой, и он поторопился отойти от Оскара. Шагов через десять незнакомец обернулся, приложил палец к губам и исчез в толпе.

— Ты гляди, — ярко одетая молодуха, все вокруг замечающая глазами-черешинами, рукой показала в сторону ворот, — Денница своего тащит. Приколдовала-таки.

По дорожке к КПП шла парочка: высокая статная брюнетка в алых сапожках вела белобрысого солдата. Руку его она пристроила себе на плечи, как коромысло.

Курами копошившиеся в одеялах бабы разогнулись, уставились парочке вслед. За КПП солдат выпрямился, рука его скользнула на талию вилы.

— Гляди, а Серега жить-то будет, — хохотнула одна из молодух, а другая выронила одеяло и вздохнула: — Ой, и дуры мы, бабы! Вот кого отсюда надо было тащить, а не рухлядь всякую.

Парочка, не торопясь, медленно подошла к повороту дороги, но исчезла за ним как-то внезапно, вдруг, словно время дернуло свою ленту. И сразу Оскара окликнули:

— Поднимайся.

К инспектору подошли двое солдат с автоматами. Каждый из них был на две головы выше инспектора и раза в два шире в плечах. Лица их вполне соответствовали габаритам. Солдаты предложили Оскару пройти на анализ крови. Никто из них на медсестру не походил, но спорить с гала Оскар не стал и направился за ними. Он не заметил, как из-за дерева тут же выглянул таинственный незнакомец и трижды перекрестил его вслед.

В толпе начались пересуды.

— Гляди, расстрельная команда кого-то повела.

— Не кого-то — самого планетного инспектора! И не расстрельщики они, а сопровождающие.

— Знаем, куда они могут сопроводить.

— Говорят, на Земле уже все сплошь в демов обернулись...

— Не люблю горбунов — все они демы. Ишь, какой бледный.

Голоса остались позади — песчаная дорожка свернула к отдельно стоящему цилиндрической формы зданию с куполообразной крышей; одноэтажному, но высокому, похожему то ли на гигантский снаряд, то ли на храм с втянутыми в себя плечами. В манипуляционную Оскар вошел первым, а за ним, снимая с плеч автоматы, втиснулись в дверь и сопровождающие гала. Работающий за комкомом молоденький медбрат махнул в сторону кресел у стены и снова уткнулся в экран.

Помещение выглядело довольно обшарпанным, имело минимум мебели: два стола, три шкафа и одна ширма. Над письменным столом, за которым сейчас расположился медбрат, висела стандартная красная лампа вызова. На высоком потолке желтело большое плохо замытое пятно.

Медбрат пригласил Оскара к столу для проверки данных сдающего кровь. Все сошлось.

— Волнуетесь? Может быть, вам таблетку дать? — спросил медик. — Говорят, тут многие в обморок падают, но только люди, у демов-то с нервами все в порядке. Вы не подумайте, мне демы еще не попадались, я тут вообще два дня работаю, только звон слышал. Но за анализ не беспокойтесь, я его два раза перепроверяю, все снимается на видео — ошибка исключена. Пройдемте к столу. Извините, оборудование допотопное, не то что у вас на Земле, но это армия: начальство велит брать кровь из вены по старинке.

Медбрат готовил черный шприц, протирал спиртом Оскару руку, а сам болтал без умолку. Если кто здесь и нуждался в таблетке успокоительного, то именно он. Пограничники сидели с каменными лицами, пристроив автоматы на колени; инспектор, судя по выражению лица, ушел в себя, а словесный ручеек медика не останавливался.

Замолчал он, когда шприц стал наполняться, впрочем, в темной пластмассе определялся лишь уровень жидкости, но не ее цвет. Сам анализ крови, его перепроверки медбрат ушел делать за ширму.

Результат пришлось ждать долго.

Оскар так и остался у манипуляционного стола, к пограничникам не вернулся, а те откровенно уставились на красный фонарь. Что здесь начинало твориться, когда красный фонарь вспыхивал и какой медперсонал он вызывал к действию, догадаться было не трудно.

Наконец медбрат появился из-за ширмы и направился прямо к инспектору. Протянул ему бумажку:

— Печать, подпись — все на месте. Поздравляю, у вас просто идеальная кровь.

Оскар спрятал справку, обернулся — пограничники куда-то исчезли. Не увидел он их и на улице. Да и там все переменилось, словно зашел в манипуляционную Оскар в один день, а вышел в другой.

Ветер продул небеса, засиявшие голубой сталью. Рубиновым фонарем слепило из зенита солнце. Исчезли крестьяне, груды барахла. На этот раз время не просто дернуло свою ленту, а изрядно ее перемотало.

На плацу парочка отделений отрабатывала строевую, со стрельбища доносились пистолетные щелчки, а над штабным корпусом развевалось на ветру красно-зеленое знамя. Чуть не сбив Оскара, мимо пробежала группа солдат. С площадки взлетели два автоэра, мелькнули над крышами и пропали за лесом. Лица встречных пограничников были серьезными, но не угрюмыми, как утром.

За последний час в отряде явно что-то произошло.

Спрашивать Оскар не пытался, знал: с ним гала разговаривать не будут, но по их репликам без труда разобрался в причине перемены.

Прилетел подполковник Красин, начальник погранотряда.

Зеленые фуражки собирались возле учебного корпуса, и Оскар повернул к ним. Пограничники явно чего-то ждали. По репликам, отрывкам разговоров инспектору вскоре стало ясно: командиры отряда собрались на срочное совещание у Красина.

Двери корпуса распахнулись, открылись обе створки, вынесли и поставили перед крыльцом письменный стол, на который тут же взобрался отец Афанасий. Начинался митинг, пограничники сгрудились вокруг «трибуны», а Оскар, напротив, отошел чуть в сторону и присел на скамью невдалеке от Железного Полковника.

— Кажется, надумали командиры.

— Тут и думать было нечего!

— Да? А под трибунал тебе идти?

Отец Афанасий достал свою трехствольную «пушку» и, передумав стрелять в воздух, взмахнул ею над головой. Все стихло.

Первую фразу святого отца инспектор не разобрал, а вторую вообще никто не услышал — собравшиеся на митинг пограничники, от рядовых до старлеев, грянули громовое «ура!», после чего народ уже не успокаивался ни на минуту, гомонил, что-то выкрикивал, но даже через такой шум прорывался бас батюшки:

— Мы все как один поднимемся на борьбу с исчадиями метапортала... настоящие патриоты Земли не дадут демам торжествовать над людьми... смертью храбрых поляжем в последнем бою, но не позволим демам осквернить родную галактику... умрем с оружием в руках, но не дадим чудищам с желтой кровью топтать нашу Эфу...

Гремело «ура», в воздух поднимались сжатые кулаки, автоматы, а Оскар горбился все сильнее, будто каждая фраза отца Афанасия скрючивала его, сжимала в пружину.

Отца Афанасия сменил новый оратор, который принялся взывать к мужеству патриотов родной вселенной, а сгорбленный инспектор все сидел на скамье. Лицо его стало смертельно бледным. Не волновался только Железный Полковник, он с усмешкой глядел и на инспектора, и на митинг.

Наконец ораторы накричались, народ стал расходиться. Теперь никто не мешал Оскару войти в учебку. Белый листок на доске объявлений он увидел сразу.

«Приказ № 1277 по погранотряду им. Баргузинова П. П.

Ввиду предстоящего гиперизвержения Махатрамы приказываем:

1. Исполнение приказа № 1266 «О передислокации погранотряда» приостанавливается.

2. Личному составу отряда принять все меры для отражения нашествия демов, их приспешников и прочих враждебных роду человеческому сил, которое нашествие, судя по данным научной разведки, будет осуществляться силами тридцати девяти вселенных.

3. Приказ вступает в силу немедленно.

Начальник пограничного отряда подполковник Красин

Батальонный комиссар по правам человека майор Татаринов

Начальник штаба капитан Уржумский»

С капитаном Оскар и столкнулся на дорожке, ведущей к командирскому корпусу. Уржумский спокойно выслушал все претензии инспектора по поводу незаконности последнего приказа, после чего ответил одним словом:

— Улетайте.

— Я должен поговорить с Красиным, предупредить, что на Земле всех, кто подписал приказ, ждет трибунал.

Глаза капитана стали стеклянными, как у дема.

— До Земли нам дожить еще надо. Улетайте сегодня же. Вы не представляете, сколько здесь желающих свернуть вам шею.

Оскар внимательно посмотрел в глаза начштаба. Говорить больше было не о чем, но, прежде чем инспектор повернул назад, капитан добавил:

— Так я вас и не понял, впрочем, как и вы Эфу.

— Все просто: я всего лишь хотел... — Что он хотел сделать, Оскар так и не сказал и поплелся прочь — маленький, никому не нужный здесь горбун. На стрельбище затарахтели автоматы, на полигоне вовсю ухали пушки. Отряд начинал готовиться к гиперизвержению.

Падал автоэр недолго. Острый с Шуваловым не успели ругнуться, как последовал глухой удар, и песок тяжелой волной ударил в лобовое стекло. В наступившей тишине, пока пограничники и Оскар приходили в себя, слышалось только шуршание песчаных струек по стеклу.

— Ну и зачем ты так низко вел? — спросил Острый и выматерился.

— Хотел следы рассмотреть, не понравились они мне.

— Рассмотрел?

— Ладно, кто знал, что порченая ляда объявится у самой Два-рики? Никогда Рама не добивала сюда. — Слегка развернувшись к сидевшему за его спиной Оскару, Шувалов пояснил: — Говорят, в порченой ляде время теряет свою синхронизацию — вот все приборы и двигатели выходят из строя. А люди и животные — ничего, переносят, правда, могут пропасть из ляды. Совсем.

— Погоди, он ничего не слышит.

Отстегнувшись от кресла, сержант принялся трясти Оскара. Тот с трудом открыл глаза, а увидев сержанта, застонал.

— Что-то болит? Не ушибся, инспектор?

— Вроде нет. Кошмар привиделся. Будто вы с Шуваловым оказались демами и убиваете меня.

— Это ляда морочит — уходить из нее надо поскорей, пока не пропали.

Когда выбирались из автоэра, Шувалов добавил Оскару подробностей насчет порченой ляды. В ней не только электроника, в том числе и коммуникаторы барахлят, но и людям под ее действием оставаться небезопасно, все-таки это капля киселя, пусть и разбавленная в тысячу раз. А ждать, когда порченая ляда растворится, рискованно — бывает, что ляда держится несколько суток, а до рейса, которым Оскару улетать на Землю, осталось всего четыре часа.

Наконец пограничники вытащили Оскара на божий свет. Огляделись. Рубин солнца спрятался за дальним лесом. У противоположного горизонта затаились первые вечерние тени. Вдалеке загорались звездами огни космопорта. В их сторону и показал лейтенант:

— За лесом гражданская трасса. Там или машину остановим, или комкомы заработают. Не волнуйтесь, Оскар, успеете улететь, ну а мы отправим вас с попуткой, а сами еще пройдемся, здешний участок границы проверим. Раз здесь ляда появилась, то и нечисть объявиться может.

Пока лейтенант смотрел на часы и прикидывал, что у них со временем, Острый для порядка попинал ботинком титановые сопла автоэра, а затем быстро собрался: нырнул в машину, выгреб из бардачка нужную мелочевку, забрал автоматы.

Все трое успели отойти от автоэра метров на десять, когда лейтенант посмотрел на шагающего впереди инспектора, убедился, что тот ничего не заметит, и легонечко двинул локтем Острого. Старшина понимающе кивнул, метнулся назад к машине и вернулся уже бегом, пристраивая на плечо к автомату еще и вещмешок.

По левую сторону от идущих стояли редкой цепочкой часовых пограничные столбы, по правую сторону полыхал закат, разделенный границей горизонта на день и ночь, на свет и сумерки.

День угасал с каждой минутой. Темнело быстро.

Впереди шел Оскар, за ним — старшина, замыкал колонну лейтенант. Он и инспектор молчали, зато Острый не умолкал ни на секунду, взяв на этот раз на себя роль Шувалова.

— Имею ли я право тебя расстрелять? Дем его знает, сложный вопрос. Тебе ведь самому почудилось, что мы демы и пришли по твою душу. О чем это говорит? Да совесть твоя нечиста: отряд хотел ликвидировать, границу открыть перед извержением, людей на съедение всякой нечисти отдать. Да и мы с Мишкой перед отрядом виноваты, на кой ляд мы тогда в пески полетели, розыском занялись. Так что, ежели по заслугам судить, так расстрелять мы тебя просто обязаны.

Сержант замолчал. Задумался. При свете дня его треп мог бы показаться вполне безобидным, но не сейчас, когда чугунного цвета тучи затягивали розовую, последнюю полоску заката.

— С другой стороны, ты человек, а я своих солдат учу, что будь он последней сволочью, самым отъявленным ловцом, но человека нельзя убивать ни при каких обстоятельствах. У нас и в уставах так написано: кроме человека, никто не имеет права находиться в зоне ответственности отряда. Да и в жизни своей я ни разу не стрелял в человека. Разве что по ногам.

Сержант примолк: то ли думал, то ли вспоминал. Шагавший впереди инспектор по-прежнему молчал, вот только с каждым словом Острого он все сильнее горбился.

— Красина жалко, — продолжил Острый, — заслуженный пограничник, службист, тридцать лет границе отдал, пять ранений, семнадцать орденов и медалей, и что? Под трибунал? И ведь отдадут. Да, ты человек, но и что с того, если ты подлый пособник демов. Если вреда от тебя больше, чем от любого дема. Такой пособник демов, который в политической силе, да он хуже Морвольфа. Нет, все-таки заслужил ты расстрела, но человека убивать нельзя. А расстрелять надо бы — вот незадача... — Упершись в неразрешимое логическое противоречие, старшина выматерился.

И в тот же миг прозвучал вызов оскаровского комкома. Ответить инспектор не успел — подскочивший лейтенант выбил черный кейс из рук инспектора, носком ботинка отфутболил его подальше и смахнул автомат с плеча. Инспектор повернулся к пограничникам. Лицо у него было спокойное, может быть, даже чересчур спокойное.

— Фокус с лядой подстроен? — спросил он лейтенанта.

— Да.

— И я отсюда никуда не улечу.

— Пора умирать, друг.

— Безнаказанно меня убить не удастся. Вы понимаете, что придется отвечать?

— Сеня, представляешь, он нам угрожает. Радуется, что у нас фотоавтоматы на оружии стоят, что нас под трибунал отдадут и мы пожизненное получим. Радуешься, сволочь? — Не дождавшись от Оскара ответа, Шувалов отобрал у товарища вещмешок и принялся возиться с тесемками.

Оскар тем временем обернулся, может быть, нежданной помощи искал, но увидел за своей спиной лишь слегка перекошенный пограничный столб на вершине невысокого песчаного холма да черную стену леса. Он снова посмотрел на лейтенанта и отшатнулся. Злобный дем скалился ему прямо в лицо. Острые, как ножи, клыки. Желтые блюдца глаз. Змеящиеся зеленые волосы.

— Это все Мишка придумал, я бы не догадался, — извиняющимся тоном сказал старшина, а Шувалов отвел маску дема от лица и швырнул ее под ноги инспектору.

— Надевай маску. Мы тебя нашли, нам и отряд выручать. Земля отменит приказ, отданный по докладу дема. Так что зря ты всю эту кутерьму затеял.

— Подними маску. Быстро! — рявкнул старшина и замахнулся автоматом. — А то прикладом руки перешибу.

Оскар поднял голову к небесам. Вверху — только звезды, за спиной — черная стена леса. Он посмотрел в глаза своих расстрельщиков. И поднял маску.

— Надевай! — щелкнул предохранителем старшина.

Маска запрыгала в дрожащих руках инспектора, он попытался поднести ее к лицу, но тут его затрясло, он согнулся, будто переломился пополам, что-то неразборчиво забубнил. То ли молился, то ли молил о пощаде. Теперь его горб казался особенно большим.

Пограничники переглянулись, старшина шагнул к инспектору и попытался ухватить его за шиворот.

— Хватит дурить...

Раздался треск разрываемой материи, и словно белая молния вспыхнула у Оскара над головой. Выбитый из рук старшины автомат отлетел в сторону. Треск. Вторая молния крепко ударила лейтенанта по голове. А тот, кто мгновение назад казался горбуном, взмыл вверх, взмахнув широченными белоснежными крыльями.

Стоявший ближе старшина выматерился и вцепился в мелькнувшую перед самым его лицом ногу, другую поймал Шувалов, и пограничники рухнули вместе с противником вниз, на песок, где и завязалась драка.

— Крылья ему, крылья ломай, — хрипел непонятно кому в этом месиве принадлежащий голос.

Драться на земле крылья только мешали, и все-таки Оскару удалось расшвырять гала, он взлетел, но те вцепились в него снова, навалились, смяли, страшно захрустели ломаемые кости, нечеловеческий, жалобный вопль тонкой иглой улетел в небеса, и все стихло.

Гала отошли чуть в сторонку, сели на пригорок. В полумраке крылья светились двумя белыми неоновыми пятнами.

— Готов, — прохрипел старшина, сигарета в его руке дрожала, — мы крылья ему сломали у основания, а для них это смертельно. Крепкий попался.

— Из ангелов порядка по классификации Берга, — добавил будущий слушатель академии.

— Нехорошо получилось. — Старшина закурил.

— Нехорошо. Дай-ка сигарету.

— А как же академия? Ладно, теперь все равно.

Задымили оба.

— Да не расстраивайся так, Сеня. — На загрустившего старшину было жалко смотреть. — Знаешь, как слово ангел переводится? Тень бога. Мы тень стерли, Сеня, только и всего.

— Я понимаю.

— Так чего?

— Нехорошо получилось. Когда вернемся, я найду монаха и отпишу монастырю свой череп. На святое дело все-таки. Пусть делают чашу, какая-то польза будет. Хоть так после смерти послужу.

— Надо бы контрольный выстрел сделать для журнала.

— Мишь, давай ты. Рука не поднимается на ангела, а у тебя все-таки высшее образование.

Шувалов встал и отправился к неоновым пятнам. За спиной старшины полыхнуло — грохнул выстрел, и лейтенант вернулся к другу. Тот как раз прикуривал очередную сигарету.

— Все мы правильно сделали, Сеня. Сам посмотри: существо двуногое, но не человек. По уставу мы его расстреляли, а раз по уставу, значит, правильно.

— Вроде бы так, но... пойду похороню. Ангел все-таки. Почти человек.

Старшина переключил режим автомата и выстрелил в склон песчаного холма. Нашел валявшуюся в траве маску и бросил ее в получившуюся воронку. Затем вытащил из вещмешка саперную лопатку и принялся за работу. Вскоре все было кончено.

Тут же с ближайшей березы сорвалась большая птица — золотой клюв, изумрудные глаза, смоляные перья в алмазной крошке. Старый ворон сделал круг над головами пограничников, обиженно, зловеще каркнул и сгинул в сторону леса.

— Двинули, Мишка.

— Кое-что забыли, — лейтенант поднял черный кейс ком-кома.

— А ну подбрось.

Лейтенант взвесил кейс на руке, размахнулся, и что есть мочи запустил кейсом в небеса, стараясь сбить им звезды. Но кейс не долетел до неба. Острый вскинул автомат, выстрелил, вверху полыхнула вспышка, и черное облачко — все, что осталось от комкома, — поплыло в сторону.

Пока старшина проверял результаты выстрела, Шувалов тихо, чтобы услышал лишь тот, кому надо, прошептал:

— И зачем ты его к нам прислал?

В голосе лейтенанта звучало уважение и непонимание. Таким тоном нижние чины обычно комментируют чересчур уж заковыристый и неожиданный приказ верховного командования.

Они шли границей. Между лесом и степью. Между звездами и землей. Между близким городом и далекой Махатрамой.

Двое пограничников. Подтянутые, стройные фигуры. Трехствольные автоматы через плечо.

Над их головами реяли хищные ночные птицы, клубились звездные туманности. Под ботинками и на зубах скрипел песок.

Они шли зоной своей ответственности, проверяя порядок на доверенной им территории, выискивая чужие следы, готовые пресечь угрозы неведомых миров.

Кровавым светом туманилась на севере Махатрама. Ночные тени демами реяли за их спинами. А пограничники все шагали и шагали. Готовые встретить любую судьбу, принять любой бой.

Вдвоем против всех вселенных.

Шумела трасса. Серое осеннее небо нависло над городом, чуть светлея лишь у самого горизонта. Макс уперся лбом в холодное стекло. С высоты сорокового этажа люди внизу казались черточками на сером листе дня. Хотелось заплакать, но Макс знал: он не заплачет.

Какой неудачный, несправедливый сегодня день. Зачем он только написал в сочинении то, что думает, ведь уже не маленький. Но какое право имел учитель зачитывать перед классом отрывки из его сочинения! Даже Колька смеялся, тоже мне, друг называется. Да что они понимают в счастье. А тут еще мама...

— Максик, мне нужно сказать тебе что-то очень важное.

— Да, мама.

— Я выхожу замуж.

— Хорошо, мама.

— Тебя не интересует, кто он? Что за... человек?

— Кто?

— В том то и дело, что он как раз и не совсем человек. Максик, я выхожу замуж за гуманоида.

— Тебе видней. Лишь бы ты была с ним счастлива.

— Ой, Максик! Ты не заболел? Дай я тебя поцелую. Температуры нет. Послушай, ты себя хорошо чувствуешь? Мне иногда кажется, что тебя там, в космосе, подменили.

Макс сильней уперся лбом в стекло, прикусил губу.

«Делайте что хотите, но плакать не буду, не девчонка. Да, Эфа — это не престижный курорт, зато я там такое видел, что вам и не снилось. А если будут еще сочинения о счастье, я больше никогда не напишу правду. Вам ее все равно не понять. И вы, со всеми своими шикарными курортами, никогда не узнаете, что такое настоящее счастье! Никогда не увидите серебристый свет аж до самого горизонта. Эх, если бы я тогда не выбросил орешек. Я бы доказал, что это вы городите чепуху о счастье и даже приблизительно не понимаете, о чем говорите».

Сам не зная, зачем он ищет то, чего нет, Макс принялся шуровать по ящикам письменного стола. Наткнулся на план жизни и запихнул его подальше — к этому детству он уже не вернется.

В столе ничего интересного не нашлось. Макс бросился к шкафу, достал курточку, в которой бродил по горам Восточного Гиркангара. В нагрудном кармашке этой куртки он и носил на Эфе орех фелициаты, пока не зашвырнул его под диван.

Макс протянул руку. Помедлил. Дотронулся до нагрудного кармана. Пальцы нащупали что-то твердое. Забытый колпачок от ручки? Пистолетная гильза?

Щелкнула кнопка, рука скользнула в кармашек, а уже через мгновение Макс с нежностью прошептал:

— Тетя Ната...

Он вернулся к окну. Поднял открытую ладонь с орехом на уровень лица. Замер.

Макс точно знал: пройдет миг, в душу вернется упрямое спокойствие, и он увидит вспышку невиданного света, а затем, разгораясь все сильнее и сильнее, серебристый с голубыми искрами свет располыхается до самых горизонтов.