Искатель, 2007 №1

1

В ГУВД закончилось совещание по борьбе с терроризмом. Кроме местного начальства был представитель Центра «Т». Майор Леденцов в речи выступавших глубоко не вникал, поскольку на земле его РУВД терактов не случалось.

О чем бы ни шел разговор, он непременно сводился к упреку, окатанному до блеска — к раскрываемости преступлений. По ней, по раскрываемости, оценивалась работа уголовного розыска. А если раскрыть не получается?

Большая часть информации о правонарушениях поступала от населения. Например, кражи. Если по каждому заявлению возбуждать уголовное дело, то преступность в районе подскочит на тысячу процентов. Из-за такой статистики всю милицию разгонят.

Леденцов вошел в здание РУВД. По коридорному пути он заглядывал в пустые кабинеты своих подчиненных. Ребята были кто где. Только в одном кабинете оперативник разбирался с женщиной. По их нервным лицам Леденцов понял, что здесь имеет место какая-то ситуация.

Оперативник встал:

— Товарищ майор, гражданка принесла «дурилку»…

— Не дурилку, а заявление о преступлении, — взметнулась гражданка.

— Пойдемте со мной, — предложил Леденцов.

Он привел ее в свой кабинет. У следователя прокуратуры Рябинина пахнет кофе, у майора стоял закоренелый табачный дух, хотя сам он не курил — курил всяк входящий.

— Где заявление? — спросил майор.

— А ваш товарищ велел не писать. Нечего, говорит, бумагу на дурь изводить. Давайте устно.

— Вы ему рассказали?

— И даже показала.

— Что показали?

— Эту самую дурь.

— Тогда и мне покажите.

Женщина средних лет вполне приличного вида. Паспорта майор у нее не спрашивал: из-за дури-то? Она поставила себе на колени сумку, выдернула из нее какую-то одежду и разложила на столе:

— Вот!

— Хорошая куртка, — не согласился Леденцов с определением «дурь».

Женщина стремительно надела ее на себя и вытянулась перед майором:

— Ну?

— Клевый прикид.

— Ведь без пуговиц!

— Такая мода.

— А должны быть пуговицы.

Майор догадался: и верно дурь. Женщина пришла жаловаться на торговлю — купила одежду без пуговиц.

— Гражданка, уголовный розыск пуговицами не занимается. Идите туда, где купили.

— Купила с пуговицами другими, с мелкими. Решила заменить на крупные. И мелкие срезала.

— Так, сами срезали… И в чем дело?

— Купила моднячих, крупных, пять штук. Четыре пришила на эту куртку. А теперь их нет. Пропали.

Майор терпел, чтобы тетю не выставить из кабинета. Удерживал ее распаленный вид; круглое, слегка курносое и красное лицо казалось ему закипающим чайником. Впрочем, он тоже закипал. И решил задать последний вопрос:

— И куда же они делись?

— Срезали.

— Кто срезал?

— Не знаю, в автобусе.

— Куртка была на вас?

— То-то и оно. Автобус полупустой. Ни давки, ни толкучки. Возле меня стояли одни девицы. Срезали-то аккуратно, под самый корешок.

— Они что — золотые?

— Да вот…

Женщина достала из кармана пуговицу и положила на стол. Купила пять, четыре срезали, а эта пятая. Крупная, чуть меньше бутылочного донышка. Цвета грязно-молочного. Пластиковая штамповка. Леденцов удивился:

— Ценная пуговица?

— Пять рублей штука.

— Неужели вы ничего не видели и не чувствовали?

— Даже без намека.

— И чего хотите от нас?

— Чтобы поймали.

Где ловить, зачем ловить? Четыре пуговицы по пять рублей… Курам на смех. Видимо, это «курам на смех» уселось на его лицо, как курица на насест. Женщина вздохнула:

— Не в деньгах дело. Стыдно перед людьми. Не верят. Спрашивают, не пила ли я пиво.

За свою оперативную службу майор чего только не искал: тайские рубины, аргентинского дога, золотой слиток, кости динозавра, рукопись ученого, палисандровый гроб… Искать пуговицы не приходилось. Приказы министра обязывали реагировать на заявления граждан… Майор усмехнулся, а если приколоться и довести дело до абсурда?

— Пишите заявление, что хотите привлечь этих преступников к уголовной ответственности и взыскать с них материальный ущерб в размере двадцати рублей. И пуговицу приложите.

Прикол приколом, но майор вспомнил, что подобная жалоба была: в ночном клубе «Зомби» у девушки тоже срезали пуговицы.

2

Почти весь день в мой кабинет привносилось статистическое электричество.

Женщина, продавшая собственного ребенка. Женщина, купившая ее ребенка. Их допросы. Очная ставка меж ними. Допросы свидетелей и родственников. Допрос педиатра. Адвокат. Вроде бы все ясно, кроме одного — где будет лучше ребенку? Он родился седьмым у непутевых родителей, которым его даже не прокормить…

Я остался один в безвольной тишине. Широким махом двери ее прогнал майор со словами:

— В моем кабинете накурено, а в твоем надыхано.

Я рассказал, кто и по какому доводу дышал. Он поделился впечатлением о совещании в ГУВД, заключив вопросом:

— Сергей, тебе не кажется, что этот терроризм раздувают искусственно?

— Есть жертвы.

— Да, на юге.

— У нас тоже были…

— Пара-тройка эпизодов. Нас не терроризм одолевает, а бандитизм, хулиганка, кражи, угон машин…

Меж нами странные отношения. Чем больше спорим, тем чаще друг с другом соглашаемся. Потому что обсуждаем проблемы, а не мелочевку. Кстати, на чем держится мужская дружба? На общем деле, общих взглядах да еще на пиве. Общем.

— Боря, тебе не бывает тошно?

— От количества преступлений?

— Да нет.

— От выездов на происшествия?

— Не совсем.

— От трупов?

— Нет.

— От чего же?

— От какого-то всенародного жлобства.

— Сергей, не понял.

А должен бы, потому что мы с ним дружили лет пятнадцать. Друзья, супруги и родственники обязаны понимать друг друга — либо не числиться в таковых. Но рыжеватые усы майора топорщились вопросительно.

— Боря, я рассказал тебе про сегодняшнее дело… Свирепо обсуждают женщину, продавшую ребенка. А почему не возмущаются продажей проституток за границу? А торговля футболистами?

— Ну, это совсем другое.

— Врач с соучастниками делают многочисленные платные и ненужные анализы ради наживы. Что это?

— Мошенничество.

— А риэлтерские поджоги? Ради помещения или земли.

— Подлецы.

— Боря, труп Сударикова в квартире помнишь?

— Еще бы. Ты поразил следственную бригаду: сразу назвал убийцу. Кстати, как догадался?

— Под голову трупа был подложен какой-то ватник. Зачем?

— Не улавливаю…

— Потому что голова сильно кровоточила.

— Опять не дошло.

— Тело лежало на очень дорогом старинном ковре. А кто мог беспокоиться, что кровь испортит ковер? Только хозяин.

Майор кивнул понятливо и уставился на шкаф. Я тоже был понятливый — пора пропустить по чашечке кофе. Когда мы были моложе, то в конце рабочего дня пропускали по бутылочке пива. Теперь перешли на кофе. С годами перейдем на чай. Смотришь, и до киселя докатимся — с годами, конечно.

Я достал из шкафа кипятильник, сосуд для воды, банку кофе и пачку сахара. Залить кипятком растворимый порошок — вот и кофе сварил. Майор взял горячую чашку:

— Сергей, я знаю: ты скучаешь без загадочных преступлений. А полно нераскрытых убийств.

— Какая в них загадка? В конечном счете, все преступления из-за денег. Теперь даже из ревности не убивают.

— А способы?

— Да, способы бывают виртуозные, но где загадочные мотивы преступлений?

Я помню, как майор пришел в РУВД. Тогда он был рыжим, теперь стал пегим — только усики остались цвета кофе, разумеется, с молоком. В эти усики он и усмехнулся:

— Сергей, тебе подавай громкое убийство или ограбление банка.

— Загадочность не зависит от состава преступления.

— Тогда слушай: у женщины срезали с куртки пуговицы. Четыре штуки.

— Срезали с трупа?

— Нет, с живой, в автобусе.

— С пьяной, что ли?

— Трезвая приличная женщина.

— Пуговицы… бриллиантовые?

— Штампованная пластмасса.

— Кто срезал?

— Она не видела.

— Боря, элементарное хулиганство.

Неужели майор, начальник убойного отдела уголовного розыска, занимается такой ерундой? Или же показывает кончик ниточки того клубка, который он распутал? Вряд ли есть граждане, которые обратятся в уголовный розыск из-за пуговиц. Леденцов иронию на моем лице высмотрел и своему эпизоду значительности добавил:

— Сергей, говоришь, элементарное хулиганство? А у другой девушки срезали пуговицы в ночном клубе.

— Они подружки?

— Даже не знакомы.

— Как они сами объясняют?

— А никак. Куртки не снимали и ничего даже не почувствовали.

И все-таки хулиганство, которое разнообразно. Мы выпили по второй чашке — обычно пьем по три. Кофе меня взбодрил.

— Боря, за этими пуговицами кроется убийство?

— Отнюдь. Ты просил загадку, вот и поотгадывай.

— Я просил загадку криминальную…

— Кража личного имущества.

— Тогда, Боря, версия: эти пуговицы — раритет. Как зовется коллекционер пуговиц?

— Женщины купили их в ларьке.

Не верил я майору. Какой-то подвох. С другой стороны, я хотел интересного мотива, а он не зависит от состава преступления — банк ли ограбили, пуговицы ли срезали.

— Боря, а почему эти пуговицы тебя задели?

— Не один ты любопытный.

После третьей чашки мое сознание приобрело некоторую активность. Я принялся изучать лицо майора, словно его подзабыл, и, изучив, результат тут же выдал:

— Боря, ты скрываешь информацию.

— Не информацию, а вещественное доказательство.

Он пошарил в кармане своей куртки и опустил на стол это вещественное доказательство:

— Женщина купила пять штук, а использовала только четыре.

Пуговица. Крупная, штампованный цветок, что-то вроде вспученной лилии. Не белая, а белесая. Ничего ни особенного, ни красивого. Уж золота в ней наверняка не было. Если только в серединке не лежал бриллиант.

— Боря, откуда пуговицы поступают в ларек?

— Не изучал.

— Ты знаешь, что я работал в геологических экспедициях.;. А что, если в этих пуговицах радий или палладий, которые дороже золота? Давай-ка эту пуговицу я отдам в лабораторию.

Уголовное дело не возбуждалось, поэтому пуговицу вручил знакомому эксперту без всяких формальностей. Пусть отколупает толику да сделает какой-нибудь анализ: химический, рентгеноструктурный… Отдал и забыл — не до пуговиц.

3

Тихое утро в кабинете следователя… Это когда нет ни допросов, ни очных ставок. Когда в кабинете ты да бумаги. Секретарь канцелярии Люба принесла их каким-то ворохом. Из всяких инструкций, приказов Генерального и сводок я выудил документ оперативный. Жалоба. Ее пересекала указующая резолюция прокурора района: «Рябинину С. Г. Проверить срочно». Почему мне, следователю, а не помощнику прокурора? И что за спешка?

Я вникнул. Некая Дерягина жаловалась, что в ночном клубе «Зомби» ее обыскала милиция, отобрала ценные вещи, расписки не дала, протокол не составила. «Ментовская баба нахально щупала меня своими лапами». Насчет ментовских лап не знаю, но протокол есть: составил капитан Палладьев, двое понятых, изъятая ценная вещь опечатана и прилагается. Жалоба пустяковая для начальника РУВД. Да нет, шла борьба с оборотнями в погонах.

Я позвонил в канцелярию Любе. Она принесла увесистый сверток — прилагаемую ценную вещь. Я разорвал полиэтилен…

Три толстые книги. Теперь в ночных клубах читают? Не почитаешь, книги на иностранных языках. Проверить жалобу просто — вызвать понятых, указанных в протоколе. Иванову и Мишкину, которые наверняка видели, щупал мент или нет. Их адреса в протоколе есть, но если повесткой, то уйдет неделя…

Я позвонил в РУВД Палладьеву.

— Капитан, проверяю жалобу по ночному клубу…

— Будете у меня брать объяснение?

— Только опрошу понятых. Как бы их доставить завтра утречком?

— Могу и сегодня.

— Когда?

— Минут через десять, Сергей Георгиевич…

— Тогда жду, — согласился я неуверенно.

Как же ему удастся съездить за двумя женщинами и доставить их ко мне? Если только они не живут в одном доме рядом с милицией или какие-нибудь арестованные?

Он и не успел: вошел в мой кабинет не через десять минут, а через пятнадцать. И представился чуть ли не по-военному:

— Здравия желаю, Сергей Георгиевич.

— Лапал гражданку Дерягину? — поздоровался и я.

— Это не гражданка, а рулон колючей проволоки.

— Ну, а что было в клубе?

— Мы с ребятами вышли на фигурантов глухой кражи из квартиры собирателя раритетов. Пропали иконы и монеты… Ну, след привел в «Зомби». Пришлось двух проституток обыскать. В том числе и эту Дерягину. Тем более у нее были книги.

— Краденые?

— Нет, не знаю, чьи.

— Дерягину раздевали?

— Как положено. У нее могли быть золотые монеты.

Если положено, то обыскивать должна женщина в присутствии женщин-понятых. Впрочем, что мне пытать капитана, когда достаточно поговорить с этими понятыми:

— Палладьев, зови их.

Он попытался встать, но не встал. Зацепился ногами за стол? Я глянул в протокол и повторил:

— Зови Иванову и Мишкину.

Теперь он и вставать не пытался. Я смекнул, что никого он не привез. Где же успеть за пятнадцать минут?

— Капитан, нет понятых?

— Есть.

— Где же они?

— Здесь.

— Где здесь?

— В кабинете.

Я огляделся полоумно. Уж не под столом ли сидят! Ведь цеплялся же капитан ногами за что-то…

— Сергей Георгиевич, понятые — это я.

— А почему ты не Наполеон? — пришлось мне усмехнуться, чтобы скрыть догадку.

— Сложились обстоятельства…

— Выдумал понятых и за них расписался, капитан?

Он кивнул. Такое случалось при составлении формальных документов. Например, осмотр вещдока, направляемого в суд. Какого-нибудь ботинка или пивной бутылки.

— Капитан, и ты ее раздевал?

— Нет, посмотрел сумку да вывернул карманы.

— Жалобщица пишет о ментовской бабе. Значит, обыскивала женщина?

— Нет.

— Но ментовская баба-то была?

— Ментовская баба — это я.

Палладьев мне нравился. Среднего роста, крепкий, русоголовый и какой-то распахнутый. Бледно-голубые глаза до того светлые, что казались отмытыми или сильно удивленными. К нему, похоже, не липла грязь, которой полно на оперативной работе. Не дождавшись моей реакции, он объяснил:

— Куртка, платок на голову, шарфик, голос изменил… В кабинете полумрак. Сошел за женщину.

— Палладьев, не ожидал от тебя…

— Сергей Георгиевич, а что делать? Три часа ночи, прохожих нет, где взять женщин-понятых? Идти ночью по квартирам? Или отпустить задержанную? А я вижу: у нее книги… Они могли быть из обворованной квартиры.

В оперативно-следственной работе тупиковых положений навалом. Бывал и я в них. Как-то выехал на самоубийство. Труп висит в квартире под самым потолком, и мне его не снять. Участкового нет, судмедэксперт с криминалистом приезжать не спешат, потому что не убийство… Старушки-понятые сжались в углу… И вот картина: хожу по лестнице, звоню в квартиры и спрашиваю: «Вынуть труп из петли не поможете?»

— Капитан, и что книги?

— Сергей Георгиевич, заковыристые.

Я взял одну. Толстая, грубая и какая-то желтушная бумага, техническая, на английском языке. Вторая была, кажется, на французском. Третья, похоже, на арабском. Палладь-ев размышлял вслух:

— Вернуть ей книги, чтобы не жаловалась.

Я хотел было с ним согласиться, когда в английской книге мелькнула страница, испещренная мелкими рисунками. Я вспомнил Шерлока Холмса: пляшущие человечки.

— Иероглифы, — сказал капитан.

— Среди английского текста?

— Переплетчик ошибся.

Я начал листать все три книги. Переплетчик ошибался множество раз. Во французской книге тексты из арабской, в английской оказались страницы на непонятном языке, в арабскую вшили рекламные проспекты… Ни нумерации, ни разметки по главам…

— Капитан, как все это понимать?

— Макулатура.

— Глянцевые обложки, сброшюрованы крепко… Для макулатуры?

— Значит, закодированное описание новой ракеты.

— Покажу-ка эти книги экспертам, — решил я, имея в виду того химика, которому отдал пуговицы.

Палладьев смотрел на меня, как студент на экзаменатора.

Я усмехнулся:

— Твое перевоплощение в женщину замну.

Этому великодушию капитан удивился зримо и откровенно. Мне нравятся люди, которые удивляются, и меня удивляют люди, которые ничему не удивляются.

4

Нет, не трупы осматривать тяжко, хотя бывает, день и ночь над ними просидишь. Нет ничего хуже пожаров, обвалов зданий, падения кранов, железнодорожных аварий… Или природных катаклизмов с многочисленными жертвами…

На пожар я выехал утром, а к обеду уже все осмотрел. Не пожар, а пожарик: сгорело деревянное строение, жильцы из которого были давно выселены. Эксперт пожарной службы происшествие спишет на короткое замыкание, хотя дом обесточен. Тогда бомжи.

Пожары хороши тем, что не надо искать понятых — толпа под рукой. Спортивного вида паренек вызвался в понятые сам и никуда не отлучался, пока я лазал по головешкам и закопченным кирпичам. Когда протокол осмотра был подписан и я садился в машину, он спросил:

— А с вами можно поговорить?

— Слушаю.

— У меня вопрос сложный.

— Юридический?

— Скорее, психологический.

— Через часик приходите в прокуратуру.

Если бы вопрос был юридический, я направил бы его к адвокату. Слово «психологический» меня привлекло. Впрочем, вся юриспруденция держится на психологии, если не вся история человечества. Я назначил встречу через часик, полагая, что часик проведу с майором за кофе. Забыл, что Леденцов руководит убойной группой — выделить часик времени для него равносильно поездке на загородную прогулку. За пятнадцать минут уложились — по чашечке…

Парень спортивного вида пришел-таки.

Я попросил:

— Представьтесь.

— Андрей Крылышкин. Мне двадцать пять, работаю охранником, сторожу базу…

— Что у вас за вопрос?

— Может быть, глупость, или надо идти не в прокуратуру.

— Ну, если пришел…

— Я дружу с девушкой. Познакомился в ночном клубе «Зомби». Красивая, прикольная. Топ-модель с подиума. Ходит в клубы, на вечеринки, дискотеки… Каждый вечер.

— Ну, если топ-модель с подиума, то чего ей дома сидеть.

— Но она не топ-модель, а натуральная проститутка.

Я поскучнел, догадавшись о его психологической проблеме. Эта проститутка его обчистила и смылась. Заметив мою скуку, он выжидательно умолк. Я поторопил:

— Так, она проститутка…

— Но она не проститутка! Выдает себя за нее. Мы знакомы два месяца и еще не трахаемся. Извините, не вступаем в интимную связь.

— Может, ты ей не нравишься.

— Она ни с кем не спит.

— Откуда знаешь?

— Расспрашивал ее знакомых ребят.

Он разгорячился. Прилившая кровь пробилась сквозь обветренный загар, и лицо стало кирпичного цвета. Он разгорячился, а я-то что — делать нечего? Ко мне с чем только не приходили. С секретными документами из Пентагона… С доказательствами того, что атланты вместе с Атлантидой опустились на дно моря и, сделав себе жабры, сидят под водой… Но впервые пришли с жалобой на девицу, которая не желает вступать в половую связь.

— Всё? — спросил я.

— Обычно проститутки скрывают свое занятие, а она даже хвалится.

— Теперь уже не скрывают.

— У нее сотни знакомых, десятки встреч… Подозрительно.

— Чего же тут подозрительного? Общительная девица.

— Не шпионка ли она?

Так. Если бы этот парень был обвиняемым, я назначил бы ему психиатрическую экспертизу. Но он даже не свидетель. И никаких внешних признаков расстройства психики. Взгляд ясный, речь четкая. Волосы взлохмачены, но у меня они тоже стоят полудыбом. Не принял ли он пару бутылок пива?

Заметив, что его последнее заявление меня не оживило, Андрей перешел на потаенный тон:

— Скажу, как мужчина мужчине. Вы же знаете, чтобы овладеть женщиной, нужна сила…

— Знаю, это зовется изнасилованием.

— Нет, для женского приличия. Якобы она сопротивлялась. Ну, как положено. Завалил и трусики сдернул. И тут меня шарахнуло поперек…

— Она шарахнула?

— Страх не страх, но руку я отдернул, словно взялся за оголенный провод под напряжением…

— Что она сделала?

— Ничего не сделала. Но в том месте, понимаете, в том самом…

— Не понимаю.

— В женском главном органе.

— Во влагалище, что ли?

— Ну! В нем металл.

Я не удивился: чему же там быть у проститутки, как не металлической заслонке? Мое неудивление удивило Андрея:

— Что это могло быть, по-вашему?

— Ты же предположил, что она шпионка…

— И какая связь?

— Значит, там у нее радиопередатчик.

Я вздохнул и намекающе глянул на часы. Намека он не понял: видимо, ждал моих слов, что делать с передатчиком. Теперь я безо всяких экспертиз видел, что у этого Андрея есть какой-то психологический изъян: услышав про передатчик, он даже не улыбнулся. Но меня поправил:

— Нет, предмет небольшой.

— Сейчас электроника знаешь до чего дошла?

У меня был простой способ избавиться от него вежливо, которым я и воспользовался:

— Андрей, тебе надо не в прокуратуру, а в ФСБ. Шпионов они ловят.

Я встал. Поднялся и он с явной неохотой. Чего-то ждал. Уж не думал ли, что я ринусь задерживать эту девицу? Видимо, думал, потому что спросил:

— А конкретный совет можете дать?

— Могу, сведи ее к гинекологу.

— Не пойдет.

— Тогда выдерни этот металлический предмет.

— И что?

— И принеси мне.

На следственной работе без юмора нельзя.

5

Уже пять месяцев я ищу двадцать миллионов рублей. Не ловлю преступников, не по следу бегу, а изучаю коммерческие структуры, банки, платежки, счета, подставные фирмы… Мне не хватало воздуха, потому что кабинетик был завален изъятой документацией. В сейфе, на сейфе, на стульях, на подоконнике… Допросы бухгалтеров, экспертов, менеджеров…

И я поймал себя на легкомысленном желании сбежать из кабинета, не думать о цифрах, заняться чепухой, вести пустяковые разговоры…

Похоже, мое желание сбылось — в кабинет вошел молодой человек, которого я даже имя помнил. Андрей. Спортивно-подтянутый, загорело-обветренный. А имя я помнил, потому что приходил он ко мне с делом сексуально-загадочным.

— Сергей Георгиевич, можно?

Как не можно, если он даже имя мое в канцелярии узнал. Я предложил единственный не заваленный папками стул:

— Андрей, как успехи?

— Производственные?

— Нет, любовные.

Он задумался, словно его спросили о размере Вселенной. Наконец решил мой вопрос уточнить:

— Вы про что?

— Помнишь, зачем ко мне приходил?

— A-а… Вы спросили, но сейчас так не говорят.

— Слово «любовные»?

— Обозначают проще.

Если обозначают, то не любовь. Меня тянуло говорить с молодежью. Другая планета. О чем они думают, чего хотят и, разумеется, как они любят.

— Проще — это как?

— Смотря какой секс.

— Андрей, не понимаю…

— Сергей Георгиевич, секс-то бывает разный.

— Ты про извращения?

— У секса нет извращений.

— Неужели? Аморальные оргии…

— Сергей Георгиевич, а как понимать «аморальный»?

— Значит, противоестественный.

— Церковь за тысячелетия вбила людям в голову, что секс — это грех.

Я не узнавал его. В глазах блеск, в развернутых плечах сила. Похоже, что сегодня он пришел не спрашивать, а учить. Послушаю, мне это интереснее, чем набившие оскомину разговоры с банкирами о налоге на добавленную стоимость.

— Не любовь грех, а прелюбодеяние, — поправил я.

Он ухмыльнулся. Еще бы, мне положено рассуждать о рыбалке, о рабочем стаже, о политике… А я о сексе. Но ведь он сам ко мне обратился именно по этому вопросу.

— Сергей Георгиевич, способов любви столько, сколько частей тела.

— Неужели? — удивился я, знавший только один способ при помощи только одной части тела.

— Мануальный, оральный, лингвальный, паравагинальный… И так далее.

— Да, многовато.

— И есть секс будущего — без пенетрации.

— Без чего?

— Без проникновения.

— Куда?

— Туда, куда нужно.

Я слыву молчуном. Приятели считают, что эту способность я приобрел на следственной работе: на допросах, когда надо больше слушать. Но мне всегда был интересен мир другого человека: узнать то, чего не знаю я. А надо ли цивилизованной личности знать все эти сексуальные способы, порожденные извращенно-пресыщенным сознанием?

— Андрей, а ты слыхал о таком способе любви — платоническом?

— Да, это любовь без презерватива.

Я вздохнул тоскливо. Оказывается, разговор с фирмачом о налоге на добавленную стоимость может быть интереснее, чем беседа о любви с молодым человеком. Спросил я тоном намекающим, что встреча окончена:

— Так ты пришел по делу?

— Вы же сами велели…

— Что я велел?

— Если секс не получится, то выдернуть.

Вспомнил: у его девицы металл в половом органе. Но я же пошутил. Неужели он не понял? Школьники, студенты, артисты беспрерывно прикалываются. Страна набита приколами, как копилка монетками. А юмора не понимают. Или приколы — это не юмор?

— Выдернул? — угрюмо спросил я.

— Ага.

И он сел ко мне вполоборота, показывая щеку, которая розовела даже сквозь загар.

— Ударила?

— Приложилась, как битой поцеловала.

— Значит, тоже юмора не поняла.

— Она прилетела из турпоездки. Я встретил ее в аэропорту, взял такси, проводил до дому, внес сумки в квартиру… Ну, понимаете, обнял, как мужчина, рукой туда… Торчит! Я и дернул…

— Что дернул?

— То, что было во влагалище.

Андрей суетливо что-то вынул из кармана, развернул и положил на стол, на ведомость бухгалтерской сверки…

Пуговица. Точно такая же, какую дал мне майор Леденцов. Которые срезали с куртки. А эта из влагалища…

— Убери эту гадость! — крикнул я.

6

Что бы я в этот день ни делал, эта чертова пуговица всплывала в сознании, как деревянная в воде. Из чего она сделана? Может быть, это какой-нибудь прибамбас вроде новых прокладок?

Ее, пуговицу, утопила своим появлением девушка, подошедшая к столу деловито: вызванные повесткой так не ходят.

— Я к вам на практику, — сообщила она так же деловито и протянула бумагу.

Я вник. Студентка пятого курса юридического факультета Инга Никитична Зубилова направлялась в прокуратуру на практику. Заочница. Главное было на уголке, где рукой прокурора района помечено: «т. Рябинину С. Г.».

— Садитесь… э-э… Инга Никитична.

Практикантов у меня были сотни. На них сил я не тратил по той причине, что работать следователями они не собирались. Их манили иные юридические денежные перспективы — адвокатура, юридические крупные фирмы, управленческие должности.

— Сергей Георгиевич, я сама попросилась на практику именно к вам.

— Почему же?

— Говорят, вы хороший психолог.

— Допустим, ну и что?

— У меня тема диплома «Причина сексуальных преступлений».

— Всех? — усмехнулся я.

— А их много?

Пошутить? Взгляд ее темных глаз изучает меня недоверчиво. Еще бы, перед ней пожилой незнакомый и усмешливый следователь прокуратуры.

— Почему взяли именно сексуальные преступления?

— Актуально.

— Секс актуален?

— Причина этих преступлений вообще непонятна. Секс теперь доступен, как бутылка пива. Почему же насилуют?!

— Из-за него.

— Из-за пива?

Вдаваться в проблемы секса с незнакомой и симпатичной девушкой мне не хотелось. Вздохнув, заговорил я ворчливо:

— Насилие, убийства, смерть… Хоть бы кто-нибудь защитил диплом о любви.

— Без криминала?

— Почему же… Например, любовь и криминал.

— Неужели вы думаете о любви? — вежливо удивилась она.

— По-вашему, мне пора думать о смерти?

— Извините, я оговорилась.

Бывает, что в оговорках больше смысла, чем в продуманной речи. Никто в лицо не скажет человеку, что он безногий, безрукий или горбатый. А вот что он старик… Не отправить ли ее практиковаться к молодому?

— А разновидностей сексуальных преступлений разве много? — вернулась она к своему диплому.

— Столько, сколько разновидностей секса, — бывало сообщил я, не очень понимая, что имеется в виду под этой самой разновидностью.

— А сколько разновидностей секса? — спросила Инга уже с другим, не дипломным интересом.

Доболтался я. Можно не отвечать, сославшись на интимность темы. Но мне хотелось рассчитаться с ней за слова о моем возрасте. И в глаза бросился листок со скорыми каракулями. Во время допросов у меня выработалась привычка делать пометки, которые потом я разворачивал в связные тексты протоколов. И не только на допросах: черкал, просто беседуя с человеком. Например, с Андреем, который с пуговицей. Он меня просветил.

— Инга Никитична, способов любви столько, сколько частей тела.

— Разве?

— Я перечислю. Мануальный, оральный, лингвальный, паравагинальный… И еще секс будущего. Забыл название.

— Секс без пенетрации, — подсказала Инга.

— Да, без нее, — согласился я.

Ей бы улыбнуться: мол, следователь шутит. Но лицо девушки было замкнуто, как мраморное. Тогда мне бы улыбнуться, как старшему наставнику. Впрочем, она могла и улыбаться: разглядеть мимику мешали ее волосы, дико взъерошенные. Неряшливость? Нет, такая прическа, которая достигается специальными шампунями.

— Инга, вы работаете?

— Да.

— Если не секрет, то где и кем?

— А, ерунда: мелкий бизнес.

— Все-таки?

— Пустяшное дело.

Теперь почему-то умалчивают характер бизнеса и скрывают зарплаты.

— Инга, зачем же юридический факультет?

— Хочу пустяшный бизнес сделать процветающим.

А ведь ей под тридцать. Деловитость проступала в одежде. Черный кожаный пиджак. Под ним белый бадлон с каким-то перламутровым сиянием. Брюки тоже светлые, но уже без сияния, поскольку ткань погрубее. Лаковые сапожки со шнуровкой. По-моему, пустяшный разговор о сексе ей не по нутру. Кажется, мне попалась серьезная дипломантка.

— Инга, надо было темой диплома брать управление биз-нес-структурами…

— Меня интересует и криминальная психология.

Молодежи теперь хорошо — профессий много. Но между профессией и любимым делом есть существенная разница. Моя профессия мне по сердцу, но я не терплю нудных уголовных дел, коих большинство.

Я встал, подошел к сейфу и выдернул емкую папку:

— Инга, вот дело об убийстве. Я следствие уже закончил. Изучите — и поговорим.

Я взял ключ в канцелярии, открыл свободный кабинет и практикантку усадил. Она невероятно посерьезнела. А ведь у нее интересное лицо. Правильные черты настолько правильны, что ни прибавить, ни убавить. Как бы нет запаса лица. Прибавь губы — оттопырятся, убавь — натянутся. Прибавь щек — вздуются…

Видимо, от усталости мое рациональное мышление перешло в свободный фантастический полет.

— Сергей Георгиевич, как… изучать?

— Есть ли состав преступления, собраны ли доказательства, отдавать ли парня под суд…

— Сегодня изучить не успею.

— Приходите в любое время. Или по утрам вы работаете?

— По утрам я расчесываю Бена.

— Мужа?

— Нет, собаку.

7

Понятно, когда люди не спят по ночам из-за работы. Но всю ночь отплясывать, курить, выпивать… Капитан Пал-ладьев не отплясывал, не пил, не курил, а шатался по ночному клубу «Зомби». Пила, курила и отплясывала Дерягина, за которой следил он, как за главной подозреваемой. Кража икон и золотых монет была не раскрыта, и капитан упустил подружку Дерягиной после того обжалованного досмотра: документов у нее не оказалось, адрес она выдумала.

От звуков и света казалось, что здание клуба покачивает. Расслабон сменялся расколбасом. Вспышки цветомузыки, танцевальный марафон, энергетические напитки… Музыка утратила не только мелодичность, но Палладьеву она казалась грохотом товарного поезда, который носился где-то под потолком.

Утомленная Дерягина частенько выходила подышать. Возможно, она кого-то ждала: подругу, которую ждал и капитан. У входа в клуб всегда торчали парочки, поэтому скрыть лицо ему удавалось.

Не рассчитав, капитан чуть было с ней не столкнулся. Поэтому пришлось столкнуться с рослой девицей, которая приняла его на свою тоже рослую грудь. Он бормотнул сдавленно:

— Извини, шатнуло.

— Может, сыграем в бильярд? — приняла она извинение.

— В клубе нет бильярда.

— Но кий у тебя с собой?

— Зачем?

— Ну, а два шара?

— Зачем они мне? — никак не мог он врубиться.

— У меня есть луза. Мы бы сыграли…

Благодарственно погладив ее левую грудь, капитан вернулся к слежке. Дерягина была уже в зале, ввинтившись в пляшущую толпу.

Палладьев вспомнил, что сегодня не обедал. Пока Дерягина танцует…

В клубе был ресторан, где сидели фундаментально, и был ресторанчик, где перекусывали за полчаса. В последний он и заскочил. Тем более что здесь обещали хороший сервис и разумные цены. В ночном клубе «Зомби» смешно есть котлеты или какие-нибудь биточки. Капитан взял свинину с арахисовым соусом и блинчики из муки турецкого гороха.

Поев, он вернулся в зал. Среди танцующих Дерягиной не было. Капитан обежал весь клуб и бросился к выходу: она стояла в томно-выжидательной позе. Наверняка ждала парня. Он и пришел, торопливо ее поцеловал и шмыгнул в клуб. Дерягина осталась. Значит, ждала другого.

Многих парней капитан видел здесь постоянно, в смысле, еженощно. Допустим, деньжатами они разживались, но как можно после этих гулянок учиться или работать? Вернувшись-то домой в шесть утра…

Наконец пришел ее парень. Поцеловались. Но он тоже поспешил в клуб и Дерягину покинул. Значит, будет третий.

Капитан приткнулся невдалеке. Есть пословица «Ждать и догонять хуже всего». Если работу оперативника разложить на составные части, то она как раз заключалась в этом самом «ждать и догонять». В сущности, ловить и стрелять приходилось не так уж часто — сперва наждешься и над сгоняешься…

Пришел третий парень, зеркально повторив встречу: чмок — и он уже в клубе. Дерягина осталась. У капитана возник интерес не оперативный: какого же принца она ждала? Не с золотыми ли монетами? До сих пор она ничего не передавала и не получала.

Еще один… Вроде бы пятый. Зря не считал. Деловито чмокнув, пятый ушел в клуб. Палладьев встал поближе, чтобы разглядеть этих чмокающих. Да нет, не чмокали, а целовали в губы нормальным способом. И даже обменивались какими-то словами.

Впрочем… Если ходить сюда еженощно, то обрастешь знакомствами, как гнилушка поганками после дождя. Дерягина не красавица, но в отменном прикиде и статью не обделена. Вот к ней и липнут с чувствами…

Наголо бритый пацаненок даже обнял ее и как-то сместил ракурс обзора. Капитану пришлось отойти к стене, где висел нравоучительный постер: «Увидев ОМОН, не суетись и не делай лишних движений». Капитан ОМОНа не увидел, но лишнее движение сделал и приоткрылся. Выход был: стать к ней спиной и затеять с кем-то беседу. Например, о музыке, которая сюда долетала свободно. Например, стать с девицей, тоже кого-то ждущей.

— Не подскажете, сейчас звучит гранж или электро-бит?

— Не знаю, — удивилась она.

— Джанг или хаус?

— Я про такое и не слышала.

— А что вы танцевали? — капитан тянул разговор, как ту самую резину.

— Рейв.

— Бред?

— Почему бред?

— В переводе с английского.

— Я не знала.

— Девушка, рейв — это отстой.

— Ну, не вешай лапшу на уши. Все танцуют.

— Рейв не в формате.

— Это как?

— Вышел из моды.

Или Палладьев неловко повернулся, или Дерягина уловила слежку, но их взгляды неожиданно и на секунду встретились. Точнее, скрестились, потому что она сделала движение, не понятое капитаном. То ли потянулась, то ли споткнулась на ровном месте, то ли пошатнулась… И такой же непонятной походкой опустилась по ступенькам и побежала к проезжей части.

Капитан ринулся вдогонку… Именно теперь наступило главное. Почему испугалась? Куда спешила? Туда, где хранилось краденое? Или домой? Ее адрес был известен.

На проезжей части Дерягина мгновенно остановила машину. Еще бы, нетрезвая девица из ночного клуба… Палладьев тоже поймал частника, велев ехать за автомобилем, в который только что села девушка.

По ночному городу мчались на приличной скорости. Минут через пятнадцать капитан понял, что Дерягина едет домой. Можно не спешить, не потеряется, но она-то спешила. Видимо, дома ее ждали…

У своего парадного она вышла и вошла в дом, не обратив внимания на подъехавшую машину с капитаном. Он выждал время, необходимое ей хотя бы на два пролета лестницы — и тоже вошел.

Поднималась Дерягина медленно и оглядываясь. Капитан не шел, а крался. Он не хотел шуршать и не хотел выпускать ее из виду. Когда она подошла к своей двери, у Палладьева не было выхода, как только лечь на живот рядом с мусоропроводом нижней лестничной площадки. Лишь бы кому-то из соседей не вздумалось тащить мусор…

Пригнув голову, он видел ее. Дерягина открыла сумочку и копалась в ней, видимо, отыскивая ключи.

Капитану послышался… Или показался шероховатый звук, как бы бегущий по ступенькам с верхней площадки. Дерягина никак не могла найти ключи. Но она их и не искала, потому что ее руки бессильно скользнули по двери, пробуя зацепиться. Статное тело сделалось мешковатым. И в следующий момент повалилась на пол, затихая…

Капитан взбежал к ней, ничего не понимая. Выстрела не было. Никого нет. А если с глушителем…

Он глянул на верхнюю площадку — там стоял человек…

Лестничный марш капитан пролетел с раскинутыми руками, как с расправленными крыльями. Ударом, каким ломал доски, он стоявшего распластал на полу…

8

Телефонные звонки я вообще не люблю. Ничего они следователю не приносят, кроме суеты и новой порции работы. Тем более звонок на квартиру в такую рань.

— Слушаю, — видимо, промычал я, еще не отойдя от ночного сна.

— Сергей, пардон, на происшествие, — сообщил майор Леденцов, который оставался бодрым в любое время суток.

— Боря, семь утра! Звони дежурному по городу.

— Здесь прикольное хитросплетение.

— Труп, что ли?

— Сергей, не труп, а персик. Машина за тобой вышла, — отключился он, применив испытанный способ для вытаскивания меня на происшествие.

До девяти утра обязан выезжать дежурный следователь по городу. Но если персик… Это понятно только оперативному работнику милиции и прокуратуры. Значит, не бомж, не алкаш, не в подвале, не в грязи, не в блевотине…

Я успел побриться и хватить чашку кофе. У меня, как у тертого калача, дома имелся запасной следственный портфель с минимумом необходимого — чтобы не заезжать в прокуратуру…

Леденцов встретил меня у парадного. Рядом стоял парень, который показался мне знакомым, но сильно изменившимся. Андрей, тот самый, с пуговицами… Половину его лица перекосила непонятная кривая синюшность. Правой рукой он держался за лоб, словно боялся, что тот отвалится.

— Что? — спросил я у майора.

— Капитан приложился.

— Почему же?

— Этот подкараулил девицу.

Я догадался, какую: ту, на которую приходил ко мне жаловаться. Уловив мое желание заговорить с избитым, майор посоветовал:

— Пойдем, сейчас все поймешь. А его отправлю в травмпункт.

На лестничной площадке была вся оперативная группа, включая двух понятых. Все смотрели на девушку, лежавшую у двери в квартиру. Смотрели на труп. Какая там грязь — от нее пахло духами на всю лестницу.

— Между прочим, французские «Армани», — объяснила Дора Мироновна, судмедэксперт.

Все принюхались. Поскольку никак запах не прокомментировали, Дора Мироновна добавила:

— А дамская сумка от Прада.

Меня больше интересовали ключи от квартиры, которые она держала в руке:

— Наверное, хотела открыть дверь.

Леденцов с капитаном вошли в квартиру. Я же примостился составлять протокол осмотра здесь, на лестничной площадке. Запахом духов я пренебрег, фиксируя более объективные признаки: позу трупа, цвет волос, состояние окоченелости… Ну, и одежду, не вдаваясь в подробности, поскольку за модой не следил и в душе ее презирал. Ну что за цвет мерцающих румян, ногти цвета манго или сумочка из кожи луизианского аллигатора?

Кстати, в ее сумочке, уж не знаю из какого аллигатора, нашелся паспорт. Еще участковый извлек предмет, не очень понимая, что это мобильник. Вернувшийся из квартиры майор ему объяснил:

— Samsung D600.

— Можно звонить?

— Звонить, фотографировать, распечатывать документы на принтере, подключаться к компьютеру, записывать видео…

— Кофе не подает? — спросил я.

— Кем же она работала? — удивился Леденцов.

— Она работала проституткой, — сообщил Палладьев.

Меня смущало одно обстоятельство. Нигде не было крови. Поэтому я следил за Дорой Мироновной, которая изучала голову потерпевшей.

— Кости черепа на ощупь целы.

И она принялась расстегивать ее душистые одежды. Какими бы они ни были французскими, покраснеть от крови должны бы. Судмедэксперт говорила о состоянии кожного покрова, о мышцах живота, о застарелом рубце после операции…

— Дора Мироновна, а повреждения?

— Их нет.

— От чего же умерла?

— Не знаю. Возможно, остановилось сердце…

— Молодая же.

— Скажу после вскрытия.

Если смерть естественная, то что здесь делает оперативно-следственная бригада? Естественная, но странная: умереть на пороге своего дома. Даже не успела отомкнуть замок. В моей практике бывали случаи тоже вроде бы необъяснимые — на первый взгляд. Например, тончайший укол, который судмедэксперт при поверхностном осмотре не заметила, или яд, принятый с чашкой кофе несколько минут назад в соседнем кафе. Надо ждать вскрытия.

— Может, чего-нибудь съела? — предположил майор.

— Вчера продавали арбузы с пестицидами внутри, — согласилась понятая.

— Девка-то тихая, компаний не водила, — поддакнула вторая понятая.

Палладьев вышел из квартиры с простыней, чтобы накрыть тело. Я решал задачу, надо ли фиксировать в протоколе интерьер квартиры… Труп лежал на площадке, и к квартире то, что здесь случилось, отношения вроде бы не имело. В квартиру она не вошла.

— Игорь, за что ты того парня? — вполголоса спросил я капитана, пытаясь уловить причину смерти.

— Сергей Георгиевич, он стоял вон там. Когда девица упала, мне показалось, что был выстрел, с глушителем.

— Это Дерягина?

— Да. Откуда было знать, что знакомый ждет ее.

— Игорь, ты мог бы убить человека…

— Сергей Георгиевич, я же считал, что у него оружие.

Участковый с Палладьевым тело немного переместили, чтобы не мешало проходу. Дора Мироновна удивилась, потому что на полу в ногах трупа лежал кругляшок:

— Что это?

— Деталь от туфли, — предположил участковый.

— Да это же пуговица, — не согласилась понятая.

Крупная, белесо-зеленоватая, с отштампованным цветком, похожим на вспученную лилию.

— В карманах вроде бы ее не было, — продолжала не понимать Дора Мироновна.

Мы с майором переглянулись. Но эксперту я не сказал, где была эта пуговица.

9

Работа на месте происшествия вроде бы не физическая, а изматывает взасос. Потому что на нервах. Да не выспался, да не ел. Оперативникам все нипочем, поскольку один моложе меня на десять лет, второй на двадцать.

Нет, им тоже «почем». Капитан зевал вежливо, как усталый пес; майор озирался хищно, как пес голодный.

— Закусим? — предложил он, как только мы сели в машину.

— Девять утра. Только если в кофейню… — заметил я.

— Недалеко есть пельменная.

— Разве они еще существуют? — удивился я.

— Только называется «Пельмени-бар», — сообщил капитан.

— Не «Пельмени-бар», а «Пельмени-хауз» или «Пельме-ни-холл», — поправил его майор.

— Чем этот холл удобен? — спросил я.

— Там в пельменях есть мясо.

— А цены?

— От умеренных до индивидуальных.

— Что за индивидуальные?

— Ну, если ты захочешь тунца в кокосовом молоке…

Кафе мне понравилось простотой. От «холла» в нем ничего не было. На подоконниках какие-то желтенькие живые цветы вроде мать-и-мачехи, просторные столы с набором горчиц, самообслуживание… Крупные ушастые пельмени с сочным перченым мясом. И народ заходил сюда не рассиживаться, а поесть.

— Игорь, футбол будешь смотреть? — спросил майор у Палладьева.

— Я же ночь не спал…

— Сегодня «Полет» играет, — уведомил нас Леденцов, заядлый футбольный болельщик.

— Борис, не понимаю, чего ты болеешь за чужую команду? — деланно удивился я.

— Как чужую? — больше меня удивился майор. — Команда нашего города и нашей страны.

— А тренер?

— Тренер чех, ну и что?

— Играют два негра, два испанца, один серб… Почему же команда считается нашей?

— Играет за нас и за наши деньги…

— Значит, когда болельщики ревут, то приветствуют тех, кто финансировал команду?

— Почему? Игроков приветствуют.

— Так ведь не наши! Боря, ты понимаешь смысл выражения «национальная команда»? Значит, вырастить и воспитать своих игроков, а не купить за рубежом.

— Сергей, ты прешь против мировой практики.

— Когда научимся жить своим умом? — вздохнул я насчет мировой практики.

Леденцову бы ответить «когда он появится», ум-то. Но майор был слишком занят пельменями. Мы сейчас могли говорить о чем угодно, только не о делах. Не хватало за ушастыми пельменями обсуждать трупы.

— Пожрать толком некогда, — посетовал майор. — А ведь есть работы интересные, и не изматывают.

— Сейчас бы я выбрал дайвинг, — поделился капитан.

— Что-то с вином? — спросил Леденцов.

— Подводное плавание.

— Есть, братцы, такие должности, что и умирать не захочешь, — сообщил майор, понизив голос. — Например, начальник отдела натуры в институте, где готовят художников.

— Что он делает? — удивился такой должности Паллад ьев.

— Ясно что: разглядывает обнаженную женскую натуру.

— А мне бы осесть в какой-нибудь солидной и тихой библиотеке, — признался я.

Со стороны могло показаться, что мы ненавидим свою работу. Но мы просто устали. Борьба с преступностью имеет печальную особенность: ее не видно. Не построен дом, не выращен урожай, не проложена дорога, не сделано открытие… Арестовано несколько подлецов, но на их месте вырастают другие, как недозадавленные раковые клетки.

— Еще по порции? — спросил Леденцов.

— Само собой, — отозвался капитан.

— И горчицы полно, — подтвердил я.

От пельменей наши головы посветлели и начали думать о делах. Палладьев рассказал про свое дежурство в клубе «Зомби». Я поделился соображениями об этом Андрее: как и зачем он приходил в прокуратуру. Мы нашли естественным его полуночное стояние на лестничной площадке и побег Дерягиной от оперативника. Неестественна была ее смерть, но на этот вопрос мы получим ответ у судмедэксперта после вскрытия. Правда, неестественными мне показались ее поцелуи в клубе. Палладьев сделал предположение:

— Может, такая мода?

— Вполне, — согласился майор. — Вспомните, как смеялись над Брежневым… А теперь смотрю, чмокаются многие высокопоставленные.

— Артисты при встречах целуются друг с другом, как родственники, — добавил я.

— А не новое ли это извращение? — еще раз предположил капитан. Леденцов смотрел в опустевшую тарелку так сосредоточенно, что мы ждали от него какой-то прозорливой мысли. Она появилась: — А не взять ли нам…

— По третьей порции пельменей? — вставил Палладьев.

— Это само собой. А не взять ли нам по бутылочке пивка?

Мы взяли. В рабочее время этим напитком не баловались, но после выезда на происшествие нам казалось, что свой рабочий день мы уже завершили. С пивом ушастые пельмени глотались почти нежеванно. Ясные голубые глаза капитана затянула слеза — от горчицы. От нее рыжеватые усики Леденцова сердито топорщились. У меня запотели очки — от горчицы.

— От чего же умерла Дерягина? — задал вопрос Палладьев, который решил-таки испортить застолье.

— От пуговицы, — буркнул майор.

— Как она могла убить?

— Чего-нибудь перекрыла. Мы же не гинекологи.

— Почему пуговица там оказалась? — поставил я вопрос иначе.

— Да, с этими пуговицами натуральный кроссворд, — вздохнул майор.

— Боря, у нас такая работа — разгадывать кроссворды, — вздохнул и я. — Но кроссворды умные, а не дурацкие, с пуговицами в непотребном месте.

На эти раздраженные слова отозвался его мобильник. Майор слушал, и, похоже, раздражения в нем прибывало. Сказав раза четыре «да», он сунул мобильник в карман, как утопил. Я попробовал догадаться:

— Боря, тебя вызывают?

— Не вызывают, а он призывает, и не меня, а нас.

— Кто «он»? — спросил капитан.

— Игорь, кто может желать приезда следователя прокуратуры и оперов?

— Труп, — догадался я.

10

Майор ехал медленно. И то: куда спешить, трупы — люди неторопливые. Задерживать убийцу? Я не припомню случая, чтобы он поджидал нас рядом со своей жертвой.

Ехал майор медленно еще и потому, что рулил одной рукой, а второй держал мобильник. Он справлялся у дежурного, направлены ли на происшествие эксперты. Я спросил:

— Труп, надеюсь, не на свалке, и не в подвале?

— Нет.

— Опять на лестнице?

— Нет.

— Значит, в квартире?

— Лучше.

— В каком-нибудь офисе?

— Труп в ночном клубе «Зомби».

С этим клубом нашему району не повезло. То девиц там ограбят — вырвут серьги или уведут сумочку, то изнасилуют где-нибудь в туалете, то драка с поножовщиной… Но в эту ночь вроде бы все было спокойно. Палладьев отдежурил там до закрытия.

Глянув на капитана, Леденцов опять взялся за мобильник и приказал двум оперативникам подгребать к «Зомби». Правильно, потому что Игорь сегодня не работник: он спал, положив голову на мой вздутый портфель.

А если убийство…

Мне частенько приходит какая-нибудь мысль, которая ни для чего и ни для кого. Для внутреннего употребления. Но иногда эта мысль вырывается на каком-то автомате вопреки моей воле:

— Борис, труп, на который мы спешим, не имеет ни раны, ни крови.

— Задушен?

— Вообще нет никаких повреждений.

— От инфарктов в этом клубе не умирают.

— Он умер не от инфаркта.

— Сергей, да откуда ты знаешь?

— Не знаю, а предполагаю.

— Нам надо не предполагать, а располагать.

Доказательствами. Я было хотел подвести логическую базу под свое предположение, но мы уже приехали.

Администрация нас встретила у входа. Молодой человек с тонким и томным лицом: не то арт-менеджер, не то топ-менеджер. И девица, на которой вместо одежды была какая-то серебристая сбруя. Позже Игорь мне объяснил, что эта девушка занимается консумацией, то есть в ее обязанность входит разогрев клиентов. Говоря понятнее, выставлять ребят на выпивку и закуску, что приносит клубу доход.

— Ночь прошла спокойно, — неспокойно заговорил топ-менеджер. — Никаких эксцессов. У нас солидная охрана, пьяных не пускаем…

— А если здесь накачаются? — перебил я, поскольку консумация.

— Выводим.

— А если целуются? — спросил, разумеется, Палладьев.

— Бывает, молодежь, ночной клуб…

— Ну, а если трахаются? — не удержался от колкого вопроса майор.

— Пресекаем, — заверила девушка с такой энергией, что мне послышался звон колокольчиков, обязанных висеть на ее сбруйке.

— Под утро закрылись и начали уборку, — продолжил менеджер. — И вдруг лежит уборщица с криком…

— Значит, она не сразу умерла? — повел разговор майор. — Кто?

— Уборщица.

— Зачем ей умирать?

— Вы же сказали «лежит с криком».

— Извините, волнуюсь. Я хотел сказать «бежит с криком, что лежит мертвец».

— Где лежит?

— В туалете, до сих пор…

— Лучше бы он ушел, — буркнул майор.

Волнение менеджера объяснимо: труп в ночном клубе подрывает их престиж. Я не сомневался, что будет просьба скрыть эпизод от СМИ.

Мы двинулись в сторону туалетов. Мне казалось, что здешние стены еще не остыли от грохота и музыки. И сейчас надо соблюдать тишину: стоит крикнуть, как потолки и светильники оживут ночным грохотом, который обрушится нам на головы вроде горного камнепада. Тут и воздух был напитан запахом разгоряченных тел, духов и дезодорантов.

— Ну и запашок, — поморщился майор.

— Иллюзия присутствия обнаженного тела, которое ласкает легкий бриз.

— Чего?

— Из глянцевого журнала, товарищ майор.

Мы вошли в мужской туалет…

На керамических плитках влажного пола лежал мужчина. Или подросток? Худенький, голова обрита… Короткие модные штаны, курточка, майка… И никакого следа крови.

— Он целовался с Дерягиной, — сонным голосом сообщил капитан.

Приехал криминалист с двумя операми. Следом прибыл судмедэксперт, к сожалению, не Дора Мироновна, а молодой специалист. Он тут же взялся за осмотр тела. На его лице прямо-таки рисовалось недоумение, словно он что-то здесь потерял. Это недоумение выразил и словами:

— В таком возрасте от сердечных приступов не умирают…

— А повреждения? — спросил я.

— Никаких.

— Может, отравлен?

— Ну, до вскрытия…

Леденцов смотрел на меня так, словно этого парня я и отравил. Только срочная работа мешала ему подступить ко мне с вопросом. Приказал операм установить личность умершего, допросить администрацию, вечером потолкаться на дискотеке… Палладьев осматривал туалет, как музейную комнату. Я спросил:

— Игорь, чего ищешь?

— Пуговицу.

— Умерла не женщина.

— Тогда от чего же?

— От поцелуя Дерягиной.

— Клево, Сергей Георгиевич: убила поцелуем.

Началась обычная работа. Я сочинял протокол, судмедэксперт вроде бы искал следы цианистого, один опер беседовал с топ-менеджером, второй искал уборщицу, майор вызывал санитарный транспорт… И когда все хлопоты улеглись и пришла труповозка, майор спросил с недоброй усмешкой:

— Сергей, признайся, ты об этом трупе имел какую-то информацию?

— Нет.

— Как же узнал, что на нем нет ни повреждений, ни крови?

Я вздохнул, не зная, как объяснить то, чего сам не понимал.

— Боря, умные люди знают про закон парных случаев.

— Какой же он?

— Если что-то произошло, то подобное может произойти еще раз. Врачи заметили, что в один и тот же день частенько поступают двое больных с одинаковыми симптомами.

Я ожидал, что Борис с таким законом не согласится, поставит его под сомнение или заспорит. Но он расхохотался:

— Сергей, гениальный закон! Только почему парный? Например, если в медвытрезвитель привезли одного алкаша, то обязательно привезут второго, и третьего и так далее…

11

Расследование забуксовало. Были нужны результаты экспертиз — четырех. Две о причинах смерти Драгановой и паренька из туалета; две о химическом составе пуговицы и странной книги, изъятой капитаном у Драгановой и у ее исчезнувшей подруги. Но Бюро экспертиз завалено работой. Поэтому я просил не официальных заключений, а хотя бы устной информации. Обещали позвонить.

Впрочем, какое расследование, если уголовное дело не возбуждено? Были трупы, но не было причин смерти. Начинать официальные допросы я пока не мог. Пока опера собиради для меня информацию, опрашивая завсегдатаев клуба и устанавливая личность парня из туалета.

Кстати, о парных случаях. Два человека посетили одно и то же место, оба неожиданно скончались, примерно в одно и то же время, оба не имеют повреждений… Чем не классический парный случай? Или это уже ближе к мистике?

Позвонил Леденцов. Оттого что давно работали вместе и занимались одними делами, мы частенько попадали на единую мыслительную волну.

— Сергей, личность паренька из туалетной комнаты установлена: студент, живет в общежитии.

— Так, — выжидательно притих я, потому что из-за этой скудной информации звонить бы он не стал.

— Скорее всего, оба отравлены. Некоторые яды действуют не сразу.

— Тогда надо допустить, что перед клубом они не только где-то были вместе, но и хорошо знакомы.

— А почему не допустить?

— Боря, но они поцеловались так, словно только что встретились. Значит, днем вместе не были и яда не кушали.

В дверь мягко постучали. Разговор пришлось оборвать, потому что мягкой походкой вошла моя практикантка. Я про нее и забыл. У меня на душе посвежело. Или в кабинете посвежело от ее легких цветочных духов?

— Здравствуйте, Сергей Георгиевич…

— Инга, а я подумал, что вы переметнулись к молодому следователю.

— Пока вы отсутствовали, дело я изучила.

— Тогда поговорим. Садитесь.

— Сергей Георгиевич, а ведь я не поняла…

— Материалов дела?

— Вашей позиции.

Она улыбнулась извиняюще. Я хотел сказать, что прокурор моей позиции тоже не понимает, но ее улыбка сбила с мысли. Не шла Инге улыбка. Странно: улыбка идет любому человеку. Сегодня практикантка не была взлохмачена. Темные волосы лежали гладко и плотно, словно были прижаты невидимым платком. Разве улыбка зависит от прически?

— Сергей Георгиевич, вы обвиняете парня в изнасиловании… Но ведь девушка сама пришла в его квартиру.

— Он пригласил.

— Незнакомый человек…

— Малознакомый, они живут в одном доме.

— Зачем же она пришла?

— Пригласил на чашку кофе.

— Любая девица знает, что кофе — это лишь повод.

— Повод к чему?

— К сексу.

— Не знал и хотел было предложить вам чашку кофе.

Я кивнул на подоконник, где стояли мои жалкие кофейные причиндалы. Она усмехнулась:

— Из уважения к вам я бы выпила, но вообще-то растворимые порошки не употребляю.

Я понял, что остался без кофе, потому что пить эти растворимые порошки при ней как-то неудобно:

— Какие же пьете вы?

— Зависит от ситуации. Если срочная работа, делаю кофе по-сицилийски, а если расслабляюсь, то пью мокко.

Поскольку в кофейной теме я не тянул, то вернулся к той, в которой был специалистом, — к изнасилованию:

— Инга, неужели вы докатились до того, что нельзя зайти на чашку кофе?

— Смотря кому и смотря к кому.

— Значит, вы считаете, что у него нет состава преступления?

— Ну, если натягивать…

— Инга, почему же он ее бил?

— Не бил, а ударил. Бытовая ссора.

Я догадался, почему улыбка ей не идет. Слишком правильные черты лица, прямо-таки иконные. А на иконах не улыбаются.

— Сергей Георгиевич, она же проститутка.

— А проститутку изнасиловать невозможно?

— Теоретически, а по жизни…

— Инга, а почему вы решили, что она проститутка?

— В материалах дела есть же фотография этой девицы обнаженной, в эротической позе. Наверное, в этой квартире ее и фотографировали.

— Нет, в скверике.

— В скверике раздевалась?

— Она не раздевалась.

— Значит, фотография не потерпевшей?

— На пятьдесят процентов.

Черные глаза практикантки, если можно так сказать, блестели вопросительно. Правда, на лице я заметил след легкого раздражения: она привыкла все понимать сразу. Взрослая женщина, бизнесменка. Мне, конечно, хотелось порассуждать на тему простых с виду истин, но ведь я сам заводил рака за камень, недоговаривая всех обстоятельств дела.

— Сергей Георгиевич, не понимаю я этих процентов.

— Инга, на фотографии коллаж.

— Тело не ее? — догадалась она.

— Да, ее голова на чужом теле.

— И все это ради…

— Шантажа. Или она вступит с ним в сексуальные отношения, или он покажет фотографии ребятам во дворе. Вот тут они и подрались.

Похоже, Ингу не так задело поведение насильника, как мое: предлагал решить уголовную задачу, скрывая часть информации. Свое глупое поведение мне захотелось как-то припудрить:

— Вообще-то, с точки зрения психологии дела об изнасиловании гораздо сложнее дел по убийствам.

Она молчала. То ли обиделась, то ли что-то обдумывала. Я продолжил все тем же припудренным тоном:

— Инга, у меня для вас уголовных дел полон сейф.

— Сергей Георгиевич, а будет оперативная работа?

— Сколько угодно. Практикант обязан не только учиться, но и помогать следователю.

Она вновь улыбнулась, и мне пришла в голову вторая версия, почему ее улыбке не хватает теплоты — на нее, на улыбку, не хватало свободы губ. Инга погладила телефон. Аппарат, словно повинуясь, зазвонил. Я взял трубку с каким-то подозрением, которое сбылось. Торопливый голос майора спросил:

— Сергей, наверное, беседуешь со своей красивой практиканткой?

— Хочешь присоединиться?

— Хочу пригласить тебя на труп.

— А ты уверен, что сегодня я дежурю?

— В вашей канцелярии сказали.

— Боря, иногда мне кажется, что в нашем городе только ты да трупы…

12

Кровавые сериалы Палладьев не любил. Рябинин говорит, что их штампуют на потребу обывателя: стрельба да мордобитие. Если подсчитать количество сериальных трупов за год, то, наверное, выйдет, что все мужское население города давно перебито. Впрочем, капитан скептически улыбался, когда показывали много думающего опера со словами, что главное для него — голова.

Ноги для опера главное, ноги…

До клуба «Зомби» капитан добирался комбинированно: на троллейбусе и пешком. У него был свой дряхленький «жигуленок», но без автомобиля чувствовалось свободнее. Не надо искать место для парковки и ночью выходить и поглядывать.

Капитан сам удивлялся, где он находил время для отыскивания подруги умершей Драгановой. Майор вроде бы не торопил, есть дела и поважнее. Та же пара глухих убийств, а не какие-то загадочные смерти. Где находил время? Ночью.

Клуб открывался в десять вечера. Капитан постоял у входа, осматриваясь. Когда осматриваешься, то высмотришь. Например, того самого Андрея, которого Палладьев саданул на лестничной площадке. Капитан подошел:

— Ты извини, что так вышло…

— Покалечить бы мог, — похоже, извинений Андрей не принял.

— Сам виноват, стоял тихо и подозрительно…

— А если бы жилец мусор выносил?

— Топал бы, а ведь ты затаился…

Одна сторона лица Андрея до того была желтой, что походила на половинку дыни, — остаточный след после синяка. Этот затухающий синяк смягчил голос капитана чуть ли не до просительного:

— Пришел расслабиться?

— Куда с такой рожей…

— Андрей, Драганову хорошо знал?

— Все объяснил следователю Рябинину.

— Подруг у нее много?

— Видел только одну. Высокая, курчавая, косит под латинос.

— Где работает, адрес, фамилия?

— Звать Машкой, а больше ничего не знаю.

— Давно ее не встречал?

— Пятнадцать минут назад.

— Здесь?

— После смерти Драгановой Машка в ночной клуб не ходит.

— Где же ее видал?

— Напротив, в баре.

Напротив была гостиница с баром на первом этаже. Капитан прочувственно хлопнул Андрея по плечу и ринулся в гостиницу.

Звездочек ей не хватало. Бар приткнулся к дальней стене и, хотя был на отшибе, с холлом представлял единое целое. Капитан подошел к стойке. Два финна шумно пили виски, парень и девушка что-то цедили из бокалов через соломинку, одинокая девица сидела за чашкой кофе… Видимо, охотилась на тех же финнов. У Палладьева была хорошая зрительная память: не та, которую он искал, не подружка Драгановой. Видимо, та ушла или переместилась в ресторан на второй этаж.

Капитан поразмышлял. Во-первых, из этого бара видны входящие-выходящие, и она мимо не проскочит. Во-вторых, время шло не служебное, а как бы его личное. В-третьих…

Палладьев сел рядом с одинокой девушкой и заказал рюмку коньяка с чашечкой кофе. Бармен ловко выполнил заказ и улыбнулся:

— Приятного аппетита.

— Миша, тогда уж давай и бутерброд.

— С чем, капитан?

Ответить Палладьев не успел, потому что соседка повернулась к нему так энергично, что капитану ничего не оставалось, как тоже повернуться к ней. Черные колечки волос до плеч… Посмуглевшая кожа… Глаза, ставшие узкими при помощи косметики… Косит под латинос…

Она почти отшвырнула чашку и пошла, лишь волосы заструились по плечам. Не к выходу, а по лестнице на второй этаж. Палладьев тоже сорвался и догнал ее через марш. Не настиг бы, не остановись она поправить на плече довольно-таки емкую сумку. Видимо, чтобы глянуть назад, не оборачиваясь. Когда капитан подошел, она нагнулась и подтянула гольфы. Короткая юбка приоткрыла бедро.

— Мисс, вы в США не бывали? — вежливо спросил он.

— Когда хотят познакомиться, обычно спрашивают про Сочи, — зло ответила она.

Капитан мог бы напомнить, что уже знакомились в ночном клубе при составлении протокола, когда она невежливо скрыла свою фамилию и адрес. Но ему хотелось доиграть сцену знакомства:

— Я просто хотел предупредить…

— О чем?

— Если вы собираетесь поехать в город Дунассон штата Техас…

— Ага, там у меня дядя-миллионер.

— Не советую ехать, — ответил капитан серьезно.

— Почему же? — удивил ее не совет, а способ знакомства.

— Дело в том, что в этом городе действует закон, принятый еще в прошлом веке, запрещающий женщинам поправлять чулки на улице, чтобы не вводить мужчин во грех.

— И какое же наказание?

— Двенадцать месяцев лишения свободы.

— А вы не смотрите, — она одернула юбку и запрыгала вверх по ступенькам.

Капитану ничего не оставалось, как ринуться вслед. Когда он был уже на втором этаже от нее на расстоянии вытянутой руки, из ресторана вывалилась толпа, скорее всего, свадебная. Она их словно поглотила. Капитан грубо заработал локтями. Но девица-латинос проскользнула сквозь людской затор вроде атомной частицы. Когда толпа вытеснила Палладьева из своей гущи, как отработанный продукт, он увидел высокую фигуру девицы уже в коридоре. Она в нем исчезала, словно ее заволакивал туман. И заволок — в коридоре ее уже не было.

Капитан прошелся по нему, бесконечному, как тоннель в метро. Девица могла выйти к лестнице на том конце, могла заскочить в какой-нибудь номер, дверей которых было по обе стороны коридора бессчетно. Не пойдешь же заглядывать в номера…

Капитан вернулся на первый этаж к бармену:

— Миша, что за девица сидела рядом со мной?

— Ирэн.

— Что еще?

— Работает в ларьке на рынке.

— Овощном ларьке?

— Нет, всякая бижутерия.

Палладьев вздохнул свободнее и выпил свой заказанный коньяк.

13

Пенсионеры Корольковы поехали из сибирской глубинки посмотреть большой город. На прощание соседи объяснили: не город, а мегаполис — берите побольше денег. На мегаполис никаких пенсий бы не хватило, но дети подкинули от души. Хватило и на дорогу, и на приличную гостиницу.

Ивана Ивановича обуял туристический зуд. Его супруга не понимала, как можно целыми днями бегать по городу людям, которым далеко за шестьдесят. Муж удивился:

— Зачем приехали, если не глянуть?

— У меня уже ноги болят.

— Купим тебе туфли поширше.

Была бы ее воля, никуда бы не пошла. В чистеньком номере все есть: ванная с горячей водой, телевизор, холодильник с продуктами. Точнее, с бутылками напитков и коробками печенья. Впрочем, и сыр лежал.

Вечерами Иван Иванович сидел над кипой газет и рекламных проспектов. Выбирал маршруты следующего дня.

— Зинаида, предлагают глянуть на акул.

— В магазине?

— В каком магазине?

— Ваня, конечно, в рыбном.

— Живые акулы в водоеме.

— Нырять туда?

— Смотреть через стекло.

— Ой, через стекло жутко, — отвергла это зрелище супруга.

Иван Иванович знал, что всякую экзотику она не уважает. Надо что-то попроще. Типа разведения домашних кошек или выпечки кренделей. Что-то тихое, спокойное.

— Зина, а вот есть музей ритуальных услуг…

— Гробов, что ли?

— Не только. Памятников, венков, плит…

— Господи, чего только не придумают.

— А хотя бы и гробов. Знаешь, какие гробы заказывают олигархи? Бронзовые, с окошком, с телевизором…

— Не выдумывай, зачем в гробу телевизор?

— Смотреть.

— Кому смотреть и куда?

— Покойнику в окошко.

— Чего под землей интересного? — начала злиться жена.

— Нам, обычным смертным, уже ничего не будет интересным, поскольку мы не олигархи.

— А мертвому олигарху что интересно?

Вместо завтрашнего маршрута Иван Иванович погрузился в рекламу и объявления. Похлеще любой кинокомедии. «Мышеловки для общественных учреждений. В случае покупки пятидесяти мышеловок дается килограмм бесплатного сыра». Небось, плавленого. «Одинокий мужчина ищет собеседника». Дожил, что выпить не с кем. «Собрание сочинений И. Сталина меняю на что-нибудь». Это зря, время может повернуться в другую сторону, и сочинения станут менять не на что-нибудь, а на кое-что. «Дамские пиджаки для коктейлей». Неужели их нельзя пить в кофточках? «Куплю пони». Зачем он в городе?

Иван Иванович застрял в непонятных словах, как в сибирском буреломе: бизнес-аксессуары, стейк-хаус, еврохимчистка, лаундж-ситтинг…

— Зинаида, послушай объявление: «Молчаливый, но веселый парень ищет подругу». Если молчаливый, то чем же веселит?

— А то тебе не догадаться?..

Дверь не открыли, а будто сорвали с петель. Скорее всего, шарахнули ногой. Не шарахнули, а шарахнула, потому что в номер вскочила девушка, похожая на итальянку. И не ногой, а сумкой, висевшей на плече. Наверное, ошиблась комнатой. Пенсионеры ждали: как занесло, так и вынесет.

Но девицу не выносило. Она припечатала дверь спиной, словно опасалась, что та распахнется таким же шумным манером. Пенсионеры ждали слов, но девушка тоже чего-то ждала — прислушивалась…

Иван Иванович сперва подумал, что она из гостиничной обслуги. Но те были в голубеньких костюмчиках и двери ногой не открывали. Вежливо кашлянув, он спросил:

— Извините, вы в каком смысле?

Девица не ответила, но ожила, словно ее включили. Бросив сумку на пол, она проворно сняла жакет.

— Девушка, мы ничего не покупаем, — предположил Иван Иванович, что она чем-то торгует.

Гостья опять промолчала, не перестав разоблачаться. Что-то расстегивая и стаскивая. Освободилась от кофточки, стянула гольфы… Когда с ее длинных ног скатилась юбчонка, жена ахнула. Увидев слегка выпуклый животик, выпуклые бедра и сильно выпуклую грудь, Иван Иванович догадался, что эти выпуклости сейчас предстанут, как таковые — она скинет остатки нижнего белья. Он вопросил строгим голосом:

— Гражданка, что вы себе позволяете?

— То, что вы просили.

— А что мы просили? — удивился Иван Иванович уже голосом не строгим.

— Стриптиз.

Она прошлась по номеру, играя всеми частями тела, словно они были плохо свинчены и болтались в разные стороны. Положив одну руку на лифчик, вторую на край трусиков, спросила весело:

— Вам по полной программе?

Пенсионеры беспомощно переглянулись. Не будь жены, коли приехал в мегаполис, Иван Иванович согласился бы на полную.

Но Зинаида повысила голос:

— Мы будем жаловаться.

— Разве стриптиз не заказывали?

— Зачем нам… Мы приехали из Сибири.

— Значит, менеджер напутал.

Но взялась не за скинутую одежду, а за сумку. Достала куртку, Джинсы… Одевалась с ленцой, точно хотела продлить удовольствие для пенсионеров. Они ждали терпеливо. Убрав в сумку свою первую одежду, на прощание она помахала им ручкой:

— Чао, ребята!

— Какая нахалка, — удивилась супруга в наступившей тишине на целую минуту.

— Мегаполис, — объяснил стриптиз Иван Иванович.

14

В машине практикантка как-то притихла. Молчала, крепко сжав челюсти, словно боялась проговориться, и с лица спал легкий налет снисходительности к миру.

— Инга, впервые на происшествии?

— Да, — челюсти пришлось-таки разжать.

— Со временем привыкнете.

— Я боюсь крови.

— Есть кое-что похуже крови.

— Может быть, там не убийство…

— На бескровные происшествия следователя прокуратуры не вызывают.

— Самоубийства?

— Верно.

Я поддакнул, умолчав, что бывает самоубийства пострашнее кровавых ран. Обычно кончают с собой в помещениях. Войдя, бросаешь взгляд на кровать или на пол, где должен лежать человек. А он не лежит, а висит в петле, глаза вытаращены, лицо синее, язык до пуза. Наверное, в моих мыслях нет уважения к смерти подобного рода, но, как правило, кончают самоубийством по пьянке…

Мы вышли из машины. Двухкомнатная квартира на первом этаже. Еще не вступив в нее, я уловил одному мне понятную необычность. Тишина и безлюдность. На убийствах так не бывает — на убийствах еще до приезда следователя опера носом роют землю.

В квартире моего недоумения прибавилось. Судмедэксперт Дора Мироновна да участковый. Ни оперативников, ни понятых и, главное, нет майора Леденцова, начальника «убойной» группы, которому на убийствах следовало быть, как пожарнику на пожаре.

— Мать и дочь Цаплины, — начал вводить меня в курс дела участковый. — Нормальная семья, в спиртном не замечены, жалоб от соседей не поступало…

Но меня интересовало прежде всего мнение судмедэксперта, стоявшей ожидающе вместо того, чтобы при моем появлении начать осматривать труп. Или она уже осмотрела? Тогда что выжидает? Когда осмотрю я?

— Дора Мироновна, по-моему, вы в недоумении?

— Именно.

— Почему?

— А вы посмотрите.

Сперва общий взгляд. Чистенько и аккуратно, как и должно быть в квартире, где обитают две женщины, которых участковый характеризует положительно. На окнах крепкие красные шапки цветов, как мухоморы. Пахнет духами и апельсинами. На маленьком столике остались следы пребывания врача: пузырьки, вата, какие-то рецепты… И паспорт с фотографией юного личика — Валентина Петровна Цаплина.

Я подошел к дивану, где она лежала в позе уснувшего младенца.

— Не труп, а конфетка, — сказала Дора Мироновна.

Ее мог понять только профессионал, который насмотрелся на тела обгоревшие, разрубленные, полусгнившие; которому места происшествия выпадали на чердаках, помойках, в подвалах и люках. Мою практикантку слова судмедэксперта, видимо, покоробили: ее классический носик дернулся.

— Дора Мироновна, приступим к осмотру?

— Зачем? Врач уже осмотрел.

Ситуация прояснилась. Теперь понятно и ее раздражение, и отсутствие майора, и тишина на месте происшествия — смерть естественная. Криминала нет. Все-таки я уточнил:

— От чего умерла?

— Врач сказал, что от сердечной недостаточности.

— А вы что скажете?

— Я скажу после вскрытия. Впрочем, мне ее вскрывать не придется.

Ну да, смерть не связана с преступлением. Коли так, то и мне здесь делать нечего. Не нужен протокол осмотра, не нужно фиксировать никаких отпечатков, не нужно искать вещественные доказательства, не нужно допрашивать свидетелей… Я спросил участкового:

— А где ее мама?

— Увезли в больницу, сердечный приступ.

Значит, вызвали неотложку дочери, врач констатировал ее смерть, маму увезли в больницу. Безликие люди, которых я не любил, все это обозначили равнодушно — такова жизнь. Зачем же она такова, если беспричинно мрут двадцатилетние?

— Дора Мироновна, не многовато ли непонятных смертей?

— Вы так спросили, будто вините меня. Кстати, два акта вскрытия завтра будут готовы. На Дерягину и на паренька из ночного клуба.

— Дора Мироновна, у меня просьба: вскройте эту девушку именно вы.

— Зачем же?

Я не ответил, потому что сам не знал зачем. Никаких подозрений. И на интуицию сослаться не мог, поскольку к этому загадочному всплеску нашего сознания относился серьезно. Мое молчание Дора Мироновна приняла за обидчивость:

— Хорошо, только пришлите завтра постановление на вскрытие. И, Сергей Георгиевич, пусть майор Леденцов наведет порядок с выездами на происшествия. Тратим время зря.

Мы стали выходить. В передней я сбился с шага, словно зацепился за половик. Или взглядом зацепился? Но за что? Висит зеркало, вешалка с одеждой, обувь…

По-моему, глаза следователя устроены иначе, чем у людей. Информация, добытая его взглядом, замыкается в мозгу не на логических понятиях, а на интуиции. Что я увидел в передней? Ничего не увидел.

Уже в машине на всякий случай я спросил практикантку:

— Инга, в передней вы что-нибудь заметили?

— Нет. А что?

— Не знаю.

Ее лицо казалось озабоченным. Видимо, переживала чужую смерть. И выразила это почти сердито:

— Какой цинизм…

— Смерть девушки?

— Слова судмедэксперта. Сравнить мертвое тело с конфеткой.

Заступиться, объяснить, переубедить? Надо просто рассказать:

— В пригороде молодой и довольно-таки привлекательный фермер жил одиноко, имел хороший дом, автомобиль, разводил свиней и торговал мясом. Не пил, не курил. Только постоянно возил домой проституток. Ну, теперь это поощряется и зовется сексуальностью. Но поступила жалоба на плохое качество его мяса. Проанализировали, эксперты попались дотошные. Что, думаете, нашли в мясе?

— Пестициды?

— ДНК человека.

— У свиней?

— Именно. При обыске обнаружили двухсотлитровую бочку людских голов, которые Дора Мироновна осматривала целую ночь. Вот почему «конфетка».

— А тела?

— Телами он кормил свиней.

До самой прокуратуры Инга молчала. Видимо, зря я поведал такую страшилку, которых хватает в телесериалах. Уже в кабинете она вздохнула:

— Напрасно я выбрала уголовное направление. Женщине больше идет гражданское древо, либо семейное…

— У меня-то практику закончите?

— Сергей Георгиевич, и без практики буду вас навещать, если не возражаете.

Я кивнул самодовольно.

15

О ночном клубе «Зомби» Леденцов спрашивал капитана походя, как о деле второстепенном, потому что времени на эту работу не выделял. Уголовный розыск раскручивал убийство инкассаторов в павильоне игровых автоматов. Капитан выкраивал случайные либо попутные куски времени, для чего запряг своего старенького «жигуленка»…

Рынок был каким-то неоднородным. Овощной сектор, мясной, южных фруктов, вещевой, секонд-хэнд… Ларьки стояли на отшибе в ровненьком монолитном ряду. Их было слишком много, чтобы обходить и спрашивать. Среди них выделялся газетный киоск. К нему Палладьев и подошел. Наверное, в мозгу сработала какая-то ассоциация: продавщица информационной продукции знает больше других.

— Девушка, ищу одну женщину, она работает в ларьке… Не поможете?

— Ларьков много. В каком?

— Не знаю.

— А фамилия?

— Тоже не знаю.

— Как же я помогу?

— Высокая, привлекательная, звать Ирэн.

— A-а, Ирка Роголенкова. Вон тот ларек, под номером тридцать семь.

Капитан поблагодарил и пошел к ларьку номер тридцать семь, который оказался закрытым. Витрина глухо задраена изнутри. Он нашел щель и напрягся, разглядывая внутренний полумрак. Край столика, на котором белели чашка, пачка сахара и надломленный или надкусанный батон. Похоже, Ирэн покидала место работы второпях.

Палладьев с неприязнью подумал о самом себе. Ребята убойного отдела вышли на мафиозную группу. Каждый оперативник идет на счет, а он созерцает отъеденный батон. Занимается уголовным делом, которое возможно и не уголовное. Да, три трупа, но все без признаков насильственной смерти.

Когда он решил было отправиться к своей машине, то в глубине ларька увидел тусклый блеск, словно там стройными рядами уселись светлячки. Капитан напряг зрение… Пуговицы, наколотые на темную подложку.

Ларек торговал пуговицами?

Шагом опоздавшего капитан устремился к киоску с прессой. Обидчивым голосом он сообщил:

— Ларек-то закрыт.

— Да, Ирки уже второй день нет.

— Где же она?

— Улетела в Таджикистан на похороны матери.

Когда же она успела? Впрочем, до Таджикистана несколько часов лету. Умерла мать… Значит, Ирэн в горе и работать с ней будет трудней. Можно поработать с киоскершей. Мол, ищу пуговицы. Из слоновой кости. Но подвернулась тема более нейтральная и естественная:

— Ирина назначала свиданье, а самой нет.

— Через три дня вернется.

— А вы дружите?

— Через день.

Форма дружбы Палладьева заинтересовала. Нужен был капитальный разговор. Чтобы его затеять, надо поддержать торговлю:

— Как вас звать?

— Дарья.

— Дарья, что бы у вас купить?

— Возьмите модную «толстушку».

Дарья положила перед ним и верно довольно-таки упитанную газету. Этак страниц на пятьдесят. И название ошеломляющее демократической свободой — «Сексуальные подробности».

— Про гомиков? — спросил капитан.

— Нет, про людей.

— Какие же подробности?

— Обычные, про секс.

— Дарья, мне бы что-нибудь попроще.

— Что проще траханья.

— Например, пиво.

— Неужели Ирка законтачила с парнем, у которого хилый сексуальный менталитет?

— Менталитет у меня крепкий, но хочу отдохнуть: анекдоты, загадки, кроссворды…

Если бы капитана спросили, как он представляет себе этот самый менталитет, то он бы указал на нее, на киоскершу. Грудастая, пушистая, глазастая и яркогубая, словно только что напилась томатного сока и еще не облизнулась. В другой предложенной газете все развороты украшали девицы грудастые, яркогубые и тоже напившиеся томатного соку, но успевшие облизнуться.

— Дарья, чьи эти ларьки? — Газету он купил.

— Фирмы «Арабески». Офис вон в том здании. Менеджер Вадим Вадимыч.

— Дарья, еще увидимся, — пообещал капитан на американский манер…

Не офис, а его филиальчик, устроенный на рынке. Помещение, размером с ларек, где помещался компьютер да сам менеджер. Вадим Вадимыч, молодой, в галстуке, уравновешенный, как контрольные весы. Но удостоверение его колыхнуло:

— Вы из налоговой?

— Нет, мне нужна справка о продавщице Ирине Рого-ленковой.

— Что она натворила?

— Всего лишь свидетель драки.

— И что вас интересует?

— Прежде всего, домашний адрес.

Вадим Вадимыч сел за компьютер, Палладьев извлек записную книжку. Имена, адреса, цифры он запоминал свободно, но в последнее время стал беспокоиться: слишком много сплелось их в мозгу. Администратор адрес продиктовал: улица Иванова, дом десять, квартира девять. Такие простенькие адреса смешно и записывать. Улица Иванова, была и улица Петрова, а есть ли улица Сидорова?

— Чем Роголенкова торгует?

— Бижутерия, сувениры… Всякая мелочь: гребешки, ленты, кулоны, пуговицы…

— И пуговицы?

— Разумеемся.

— А какие пуговицы?

— Разнообразные. Из пластмассы, костяные, деревянные, металлические… А что? — удивился Вадим Вадимыч интересу к такому никчемному товару.

Капитан понял, что с пуговицами он поспешил: соскочил с телеги и побежал впереди лошади. Надо вспрыгнуть обратно в телегу:

— Вадим Вадимыч, мой начальник эти пуговицы коллекционирует.

— По какому принципу?

Палладьев нарвался на любителя, к встрече с которым был не готов. Даже такой пустяшный разговор о пуговицах требовал подготовки. Марки собирает филателист, монеты нумизмат… А как зовется собиратель пуговиц? Надо было ускользать от конкретики:

— А мой начальник не профессионал. Ему что пуговица от фрака, что пуговица от кальсон.

Менеджер улыбнулся и пуговичную тему закрыл. Точнее, закрыть ее помог капитан вопросом:

— Вадим Вадимыч, Роголенкову отпустили на какой срок?

— Четыре дня в счет отпуска.

— А разве на похороны не даются дни без всякого отпуска?

— Какие похороны?

— У нее в Таджикистане умерла мать…

— Что вы придумали, капитан? Мы своих работников изучаем, поскольку они имеют дело с материальными ценностями.

— Что вы этим хотите оказать?

— Роголенкова выросла в детдоме нашего города, и у нее нет никакой матери.

Капитан молчал, пробуя уловить логическую нить. Для этого не хватало информации. Чтобы добыть еще крупицу, он спросил:

— Вадим Вадимыч, для чего Роголенкова просила отпуск?

— Что-то бормотала про верблюжьи бега в Дубай…

16

Майор призывал оперов не только бегать, но и думать. Палладьев думал, правда, не о текучке. Он не понимал, чем его заводит дело, от которого должна болеть голова у прокуратуры. Количество трупов? Видывал и побольше. Необъяснимостью трех смертей? Рябинин с экспертами объяснят. Жестокостью? Ее не было: ни крови, ни переломов оснований черепа… Что же было? Тайна, которая, как правило, отсутствовала в квартирных взломах, разнообразных хищениях и бандитских разборках. Все бывало простенько, как удары по морде. После визита к ларькам этой тайны прибыло.

Рыночный менеджер не знает, что у продавщицы Роголенковой была мать? Или киоскерша Дарья напутала и никакой матери нет? Или сама Ирэн сочинила выгодную ей версию? Зачем?

Мысли капитана цеплялись друг за друга, как канцелярские скрепки. В конце дня Палладьев заглянул к начальнику. Тот удивился:

— Никак домой намылился?

— Семь вечера, товарищ майор.

— Чего зашел?

— Спросить, дадите ли мне командировку в Дубай?

— Это в Новгородской области?

— Это в Арабских Эмиратах.

— Хочешь купить верблюда? — добродушно спросил майор, поскольку в конце рабочего дня выпил бутылку пива.

— Хочу найти подозреваемую.

— Конечно, дам. Только сперва раскрой все «глухари».

— Борис Тимофеевич, к этому времени в Дубай все верблюды передохнут…

Поскольку командировку в Дубай не дали, то мысли-скрепки в голове капитана начали сцепляться причудливо. Сперва он понял, что в ларьках информацию недособрал. С Дарьей не поработал, с другими ларечницами не пообщался, с тем же Вадимом Вадимычем плотно не поговорил… В конце концов, в ларек Ирэн не глянул. Какие в нем пуговицы?

И мысли капитана приняли государственный оттенок…

Развели бюрократию, которую обозвали законностью. Чтобы глянуть в ларек, нужно идти к прокурору и судье за санкцией на обыск. Брать понятых, администрация должна принести ключи… Шум на весь рынок и никакой внезапности. Не проще ли… Конечно, нарушать закон нехорошо, но кому от этого вред? Если нарушение в государственных интересах?

Но Палладьева кольнул упрек, притом самый обидный, потому что упрекнул самого себя. Какая же внезапность, если засветился и предъявил удостоверение администратору? Тогда тем более. И он довел мысль до логического конца: ему нужна не санкция, а хороший фонарик…

Около полуночи капитан на своем «жигуленке» подкатил к затихшему рынку. Где-то на краю, у далеких фруктовых рядов, шла разгрузка-погрузка. От безлюдья, от мглистого фонарного освещения, ларьки казались стоящими на дне океана.

Капитан подошел к нужному, к роголенковскому. Решетки и жалюзи его не смущали. Не удерживали замки врезные, цилиндровые, сувальдные, ригельные и прочие. Тем более замок был всего лишь один: худой признак, означавший, что есть сторож либо точка на сигнализации.

Палладьев достал инструменты. Отмыкая и перекусывая, он вошел в ларек и минуту-другую выждал. Тишина, как в заброшенном сарае…

Включив фонарик, оказался в пещере, заигравшей блеском и цветом. Стекло, пластмасса, нержавейка играли драгоценными камнями. Гирлянды бус, какие-то блесткие платочки, щетинистые гребешки, сувенирные фигурки, бокалы, затейливые шкатулки…

Но ему нужны пуговицы…

Капитана забеспокоило окно, не полностью зашторенное, через которое он днем сюда заглядывал. Свет фонарика могли заметить.

Зажигалки, термосы, кофеварки, джезвы… Но ему нужны пуговицы. Они помещались на стенде вдоль стены в наклоненных ящичках. Этих ящичков несколько десятков. Пуговицы нарядные, словно конфеты в фантиках.

Капитан начал хватать их горстями, разглядывая. Круглые, ромбовидные, квадратные, эллипсоидные… Плоские, вздутые, пуговицы-ракушки… Обтянутые тканью, кожей, из перламутра… Штампованные, точеные, резные… Но тех таинственных пуговиц, которые он искал, здесь не было. Впрочем, если они тут, то лежат не на виду. Нужен тщательный обыск…

Капитану послышались звуки, похожие на тяжелые осторожные шаги. Показалось? Узким лучом он провел по столику, как пыль смахнул. Пыль не пыль, но чуть было не смахнул что-то походившее на огромного позолоченного жука. Мобильник. Ирэн так спешила, что оставила мобильник?

Когда Палладьев вновь услышал шаги, то сунул мобильник в карман, выскочил из ларька и бросился к машине. Запустив двигатель и сорвавшись с места, оглянулся — двое в униформе стояли у ларька. Но капитан уже мчался по ночной улице…

Дома, приняв душ, съев ноль пять кило вареной колбасы, выпив три чашки зеленого чая и глянув поздние новости, Палладьев достал трофейный мобильник и беззвучно ахнул: на корпусе золотом был тиснен такой же цветок, как и на злополучной пуговице, и тоже золотом написано английское слово. Капитан его не знал, поэтому не поленился слазить на полку за словарем…

Слово значило «понюхай». Капитан понюхал — пахло сладостно.

17

К чему вспомнилось? В квартире умершей Валентины Цаплиной — где труп, что конфетка, — я думал об особом строении глаз следователя. Но ведь мозг следователя тоже нестандартен. Заноза в пальце… А заноза в сознании? Хочу сказать, что в последнее время в моем мозгу как бы свербело.

Утром я собирался в прокуратуру. Погода выдалась ненастная, поэтому задержался в передней, выбирая прикид. В дождевике свежо. Пришлось надеть куртку, нелюбимую мною за обилие пуговиц…

Передняя, вешалка, летняя куртка, пуговицы на ней… дежа вю. Квартира Цаплиной. Но миллионы квартир имеют сходные передние. А пуговицы с цветками на куртке умершей? Будь они из тех миллионов, не отпечатались бы в моем сознании, не сидели бы занозой несколько дней, но всплыли бы сейчас с запоздалой явью.

Меня ждал допрос свидетеля, который растянется часа на три. Это долго для человека, выдернувшего занозу. Выход нашелся: отправить за курткой практикантку…

Когда она вошла в кабинет, моя просьба словно повисла на конце языка. В брючном костюме, элегантная, пахнущая трепетными духами, с горделивым взглядом женщины, знающей себе цену…

Такие сообщают с телеэкрана: «Я этого достойна». И ее посылать за курткой на квартиру, где произошла смерть?

— Сергей Георгиевич, что-то случилось? — высмотрела она мое замешательство.

Я изложил просьбу, объяснив ее своей занятостью. А то, мол, сам бы поехал. Она кивнула:

— Сгоняю, я же на колесах…

— Только не забудь оформить.

— А как?

— Инга, появление в уголовном деле любого документа или предмета должно быть объяснено: откуда взялся, как, зачем…

— Составить протокол изъятия?

— Я дам постановление. Мать умершей еще в больнице, ключи от квартиры у соседей. Пригласи их и включи в протокол.

— Сергей Георгиевич, а зачем вам эта куртка?

Мне почему-то не хотелось называть причину. История появления пуговиц туманна и даже скабрезна. Не расскажешь. Практикантка же видит во мне почти героя: психолог, вскрыл громкие преступления, следователь по особо важным делам, советник юстиции… И вдруг какие-то пуговицы, которые мне почудились.

— Инга, на этой куртке должна быть кровь.

— Откуда, ведь повреждений на теле девушки нет?

— В том и загадка, — нравоучительно заключил я, не зная, как ей ответить.

Прервал нас вызванный свидетель. Инга уехала. Я приступил к допросу, словно начал бодать лбом капитальную стену. Свидетель не юлил, не обманывал и не молчал — он был глубокомыслен. Обдумывал каждый пустяк. Отвечал на вопросы тягуче и со значением. Эту глубокомысленность часто принимают за ум.

Когда вернулась Инга, допрос я облегченно закруглил и свидетеля выпроводил. Она положила на стол полиэтиленовый мешок:

— Сергей Георгиевич, вот и протокол.

Сперва я глянул процессуальный документ. Куртка дамская, светлая, летняя, сорок восьмого размера. Изъята из квартиры по адресу… Подписи соседей, то есть понятых, и росчерк практикантки районной прокуратуры, то есть Инги… Мне оставалось лишь осмотреть принесенную вещь. Я вынул куртку из мешка и расстелил на столе…

На куртке не было ни единой пуговицы.

Я помолчал. Затем куртку повертел так и этак, словно пуговицы могли оказаться пришитыми на спину. Их нигде не было. В прихожей Цаплиной я мог спутать количество пуговиц, цвет, форму, но не мог ошибиться в их наличии. Подсознательная заноза не ошибается, потому что она подсознательная.

Практикантка смотрела на меня с некоторой тревогой:

— Сергей Георгиевич, я что-то напутала?

— Инга, вы в шитье разбираетесь?

— Шитье чего?

— Пуговиц. Были на этой куртке пуговицы?

Она всмотрелась в борта и полы, не понимая моего интереса. Впрочем, я и сам видел по нитяным хвостикам, что пуговицы были.

— Похоже, их срезали, — подтвердила она мою наблюдательность.

— Зачем? — спросил я не у практикантки, а у кабинетного пространства.

Оно, естественно, промолчало. Моя мысль уже ринулась по оперативному руслу:

— Инга, кто соседи?

— Муж и жена, пенсы.

— Они ключи кому-то давали?

— Вроде бы человеку из жилконторы…

— Зачем?

— У Цаплиных в ванной что-то потекло…

Расследовать уголовное дело — как бродить по незнакомому лесу: на что-нибудь да наткнешься. Человек из жилконторы… Надо искать, работенка для Палла-дьева.

В лице Инги что-то морщилось: то ли губки, то ли щечки, то ли носик нахмурился. Ей не нравилось, что следователь таит свои мысли. И она это выразила, правда, для меня непонятно.

— Сергей Георгиевич, вы не следите за модой.

Я кинул взгляд на вешалку, на свою куртку. Одежда как одежда.

Следить за преступником, следить за искусством и наукой, в конце концов, следить за своим здоровьем… А как следить за модой? Смотреть рекламу?

— Инга, мода, что погода. За ней не уследишь.

— Тогда станете несовременным.

— А быть современным я и не стремлюсь.

— Наверное, считаете, что мода для молодых.

— Инга, все истинное вне моды.

— Не поняла…

— Искусство, нравственность, мысли, здоровье… Например, понятие «хороший человек» модное? Вечное!

Она продолжала не понимать. Разболтался я, не о деле говорю. Да и напрасно: критику моды практикантка объясняла моим возрастом. Не доказывать же, что если теперь я за модой не гонюсь, то в молодости ее презирал.

— Инга, а к чему вы о моде?

— Если бы за ней следили, то знали бы про французский шик — жакет без пуговиц.

— Хотите сказать…

— Да, Цаплина сама срезала.

— Инга, ее же увезли в морг.

Я видел пуговицы на куртке в передней и поэтому с французским шиком согласиться не мог.

18

Майор приметил одну закономерность: после выпитого пива вечером хочется выпить пива утром. Но только не в рабочее время. Тем более что перед ним лежала кипа материалов, наработанных ребятами за ночь. Надо разобраться.

Первая же бумага удивила: с какой стати это заявление суют в папку уголовного розыска? Жаловались на старушку, прозванную в милиции рецидивисткой. Дело в том, что под ее окнами третьего этажа жильцы ставили свои дымные и шумные автомобили. Старушка боролась. Швыряла на крыши машин мусор, луковую шелуху, вареную свеклу… Яйца свежие, которые придали «Ауди» импрессионистский вид. Теперь она швырнула бутылку из-под шампанского в тот момент, когда владелец машины стоял рядом. Покушение на убийство.

Верно, старуха-рецидивистка. С другой стороны, автомобили начали душить город, как гигантский спрут. Майор вспомнил слова Рябинина: жизнь на земле погубят не войны, не землетрясения и не цунами — погубят автомобили, которые сперва высосут весь кислород, а затем передавят всех пешеходов.

Звонил телефон прямой связи с начальником РУВД. Майор схватил трубку:

— Слушаю, товарищ полковник.

— Леденцов, ты свои кадры знаешь?

— Само собой.

— Ручаться за них можешь?

— Ну, какая-нибудь мелочь, вроде пивка…

— А вроде кражи?

— Петр Анисимович, я с ними работаю не первый год.

— Ну, а что скажешь о Палладьеве?

— Лучший оперативник, товарищ полковник.

— Палладьев обокрал ларек.

Леденцов молчал, ожидая добавочных слов начальника, потому что одних этих для полновесной шутки было маловато. Но молчал и полковник. Тогда, чтобы полновесная шутка все-таки сложилась, Леденцов уточнил:

— Ларек пивной?

— Майор, никак шутишь?

— Петр Анисимович, Палладьев не мог этого сделать.

— Есть доказательства.

— Наверное, показания пьяного бомжа?

— Палладьев выскочил из взломанного ларька, прыгнул в свою машину и уехал. Офицеры вневедомственной охраны запомнили номера и установили, чья машина. Доказательства?

— Так точно, товарищ полковник.

— Через час вместе с капитаном ко мне. Иначе дело пойдет в Управление собственной безопасности.

Майор, чтобы не швырнуть, положил трубку нежно, как птенца в гнездышко. Он не сомневался, что вышла накладка. Палладьев мог пойти на мелкое нарушение закона, но только ради сыска, то есть ради того же закона. И убежал: не в стиле капитана от кого-то бегать.

И что он мог украсть в ларьке? Пачку сигарет? Палладьев не курит. Бутылку водки? Он не пьет. Какой-нибудь галстук, поскольку любит приодеться?..

Леденцов звучно послал себя по-матушке. Неужели поверил, что капитан вор? Хотя жизнь полна приколов, как павлин узоров. Был тихий оперативник Верхушечкин, мороженое ел, девицу с собой в засаду брал… И что? Пропил табельный пистолет.

Злобное нетерпение давило на виски, но майор Палладьева не искал. Тот сам придет, что делали опера каждое утро. Мысль Леденцова почему-то скатилась на пиво. Говорят, что вредно. Но как не принять вечернюю бутылку ради сохранения нервных клеток…

Палладьев вошел в кабинет, широко распахнув двери, словно ему было не пролезть.

— Здравия желаю, товарищ майор.

Леденцов заготовил десятки вопросов, слов и выражений едких, презрительных, угрожающих и просто матюжных. Но переполнявшая его злость прорвалась без всякой подготовки:

— Ларек обокрал?

— Так точно.

— Когда?

— Ночью.

— Как проник?

— Путем взлома.

— Что взял?

Палладьев что-то извлек из кармана и положил на стол перед начальником. Тот сперва глянул на это извлеченное, а потом на капитана:

— Это же мобильник!

— Именно.

— У тебя не было мобильника?

— Есть, но не такой.

— Да, красивый. На это и польстился?

— Борис Тимофеевич, вы приглядитесь.

Майор пригляделся, и по мере приглядывания его побуревшее лицо светлело, будто с него скатывалась злость. И когда ее осталось лишь на легкий румянец, он спросил:

— Английское слово перевел?

— Да.

— Что написано?

— Понюхай.

— Нюхал?

— Так точно.

— И чем пахнет?

— Неземным блаженством, — вспомнил Палладьев какую-то рекламу.

Майор задумался недобро. Рыжие усики потеряли обычную живость. Похоже, его больше расстроила не кража мобильника, а райский запах.

— Ну, а цветок?

— Дикая конопля, товарищ майор.

— Считаешь, что мы вышли на…

— Так точно, Борис Тимофеевич, — не вытерпел капитан до конца фразы.

Но его бодрость начальнику не передалась. Майор увидел тот объем работы, который потянется за этим мобильником.

И работы не на месяц, и не на два, и не в пределах района, и. наверняка не в пределах города. Майор вздохнул:

— Я пойду к Петру Артемьевичу. Попробую спасти тебя от выговорешника. А что делать с этим мобильником?

— Отдать Рябинину.

— А он его куда?

— Приобщит к уголовному делу.

— Спрашивается, откуда мобильник взялся? Чей? Где протокол изъятия? Нету, потому что мобильник краденый, а значит, это уже не вещественное доказательство. Палладьев, ты уже допускал процессуальные нарушения. Бабой переодевался…

Злость вернулась к майору. Он в полной мере осознал предстоящую мороку с поступком капитана.

Телефонный звонок был не вовремя; впрочем, когда они вовремя? Леденцов схватил трубку.

— Здравствуйте, вам звонит Вадим Вадимович, администратор рынка, где обокрали ларек. Номер телефона я узнал у сотрудников вневедомственной охраны… Капитан Палладьев был у меня и предъявил удостоверение…

— Ну?

— Он сказал, что его начальник, вы, значит, коллекционируете пуговицы…

— Ну?

— Поступила новая партия из Китая лакированных пуговиц. Не прислать ли вам штук десять?

— Вадим Вадимович, засунь эти пуговицы себе знаешь куда?

— Ага, знаю.

19

В прокуратуре тихо. Разумеется, бывают выезды на происшествия такие, что их шум докатывается до моих стен. Взрывы, пожары, аварии, когда много погибших и когда колотишься сутками. Но, в принципе, работа следователя, ведущего крупные и запутанные дела, кабинетная. И поэтому очень вредная. Допрашиваешь, пишешь, думаешь и опять допрашиваешь. Руки на столе, ноги под столом, тело как приварено к стулу. Работает только голова. Обездвижен, отчего гиподинамия. Надежда на пешую ходьбу до дому.

Звонил телефон. Впрочем, движения были, приходилось хватать трубку раз пятьдесят на дню. Голос не мужской и не женский, а нечто сварливо-приказное.

— Сергей Георгиевич, ты, случаем, из прокуратуры не уволился?

— Дора Мироновна, да я ничего кроме расследования преступлений не умею.

— Что же акты вскрытия не берешь?

— А готовы?

— Все четыре.

— Откуда четыре, если мертвых трое?

— Химики приложили свое заключение по пуговицам и какой-то книге.

— Дора Мироновна, еду.

— А курьера нет?

— Борюсь с гиподинамией.

Из-за нее, из-за гиподинамии, прибыл я в бюро судебных экспертиз путем комбинированным. Метро и четыре троллейбусные остановки пешком… Заходить в секционный зал и видеть трупы не хотелось. Мне ли их бояться? Но есть разница между трупами на месте происшествия и телами на мраморных лежаках в прозекторской. Первые имеют людской облик, в одежде, они как бы еще с нами. Вторые лежат голыми, вспоротыми и больше походят на мясные туши.

Дора Мироновна привела меня в комнату, называемую чаераспивочной — светленькая и чистенькая. Себе она сделала чай, а мне, зная, что я переметнулся в кофеманы, стала варить кофе в шумном бурлящем сосуде.

— Сергей Георгиевич, как же ведешь расследование, не зная причин смерти?

— А я знаю.

— Наш заведующий сказал?

— Нет, сам вычислил.

— Сережа, как говорят блатные, не гони пургу.

— Дора, к чему мне эта пурга?

Мы знали друг друга лет пятнадцать. Слово «знали» не совсем точно: мы работали вместе лет пятнадцать. А если еще точнее, то мы с ней встречались лет пятнадцать на трупах. Правда, держались официально.

— Тогда давай вычисления.

— В сущности, элементарная логика. Внезапно умирают трое молодых крепких людей. Не от сердечных же приступов…

— А почему не от них?

— Трое, сразу, внезапно, здоровых? Так не бывает. И не от повреждений, поскольку на телах ни царапины.

— Яд?

— Нет, разрыв во времени, да и век не восемнадцатый…

— Тогда колдовство, — усмехнулась она.

— Дора, наркота. Только я не думал, что от них так скоро умирают.

— Сергей, умирают не от самой наркоты, а от передозировки. Да еще с алкоголем. Вот сердце и не выдерживает.

— Значит, мою логику подтверждаешь?

Она кивнула, протянув мне пачку актов вскрытия. Приятно, когда тебя хвалит друг, хороший специалист и умная женщина. И ученая: она защитила диссертацию. Доказала, что стигмы — беспричинные повреждения на теле человека — могут появляться от собственного сильного воображения.

— Сергей, что же ты меня не попрекнешь?

— В чем?

— Осматривала трупы и не нашла следов уколов…

— Ну, Дерягину смотрела на лестничной площадке, парня в сумерках в туалете, а Цаплину мы вообще не смотрели.

— А знаешь, куда кололась Дерягина? В подмышку. Не сразу и найдешь.

— Дора, у наркоторговцев бешеная фантазия. Например, «верблюды»…

— Прячут наркотики в горбах?

— Нет, это жаргон. «Верблюды» глотают мешочки с наркотой и везут через границу. Мешочки лопаются, наркокурьеры гибнут.

— Чего же ты удивился, что твои трое погибли?

— Для смерти нужна слишком большая доза.

Я пробежался взглядом по текстам экспертных заключений. Акты вскрытия лишь подтвердили уже известное: повреждений внутренних органов не было, и смерть наступила от сердечной недостаточности. Поэтому меня больше интересовало заключение химиков, которые исследовали и страницы загадочной книги, и пуговицы.

— Смотри-смотри! — оживилась Дора.

Я смотрел. Боже… Пуговицы были отштампованы из какой-то казеиновой пасты, куда входили героин, тальк, стрихнин и стиральный порошок. Какое же сердце это выдержит? И как они приспособились эти пуговицы употреблять?

Локон упал со лба Доры Мироновны… Точнее, не локон, а что-то вроде комка желтовато-белесых волос загородило левое ее очко. Но правый глаз смотрел на меня пытливо. Я молчал. Она не выдержала:

— Этих наркоторговцев надо стрелять!

Дора Михайловна такая. Она частенько конфликтовала. Нормальное состояние для умного человека, имеющего характер. Когда в СМИ и на телевидении пошли модные разговоры о существовании души — один сфотографировал отлет души от тела, второй душу взвесил, третий с ней говорил — Дора Мироновна тоже выступила. Она сказала просто, что двадцать лет вскрывала трупы и признаков души не увидела. Все бы ничего, не добавь она, что никакой души нет, и зря президент страны ходит в церковь и осеняет себя крестом.

— Сергей, на зубах у паренька из туалета ночного клуба… частички фольги. Почему?

— От поцелуев с Дерягиной.

— Не поняла…

— Дерягина целовалась с наркоманом и передавала из своего рта в его рот чек, то есть одну десятую грамма героина в фольге.

— На улице?

У входа в ночной клуб «Зомби», когда наркота требовалась срочно.

— Господи, до чего додумались.

— А на рынке додумались продавать в ларьке эти самые пуговицы.

Дора Мироновна ждала других подробностей. Я не стал рассказывать, что моя логическая система о смерти трех человек сложилась после мобильника с цветком. Подождав, она спросила:

— Сергей, теперь думаешь, как переловить других торговцев зельем?

— Нет, думаю, как изловить поставщиков.

20

Капитан не знал, как майор спас его от взыскания. Бывало и не такое. И от пуль спасал. Обсуждать это не было ни желания, ни времени. Оперативная круговерть. Именно Палладьев колотился в ней, выкраивая часы и минуты. Из чего выкраивал? Из оперативной круговерти.

В сыщицкой работе бывают моменты, когда надо выжидать, но, пожалуй, больше моментов, когда надо спешить. Давно следовало побеспокоиться, вернулась ли Ирэн Роголенкова с похорон матери…

Капитана удивило, что она жила в коммунальной квартире. Обычно эти девицы предпочитают шик. Открывший дверь мужчина спросил угрюмо:

— Мент?

— Ага.

— Давно жду.

— Почему? — заинтересовался капитан.

— Меня одна баба оклеветала.

— Кражу шьет?

— Нет, написала в милицию заявление, что из хулиганских побуждений я шлепнул ее по мягкому месту.

— Шлепал?

— Врет, нет у нее мягких мест! Кости да жилы.

Капитан никогда не отказывался от лишней информации. Даже от недостоверной, потому что мужик сочинял внаглую: Роголенкова состояла не только из костей и жил.

— Входи, — предложил мужик и провел капитана на кухню.

На свету он показался довольно-таки пожилым пенсом со сморщенным и раздраженным лицом. Нечто среднее между бомжом и водопроводчиком. Капитан сообщил:

— А я к Роголенковой.

— К Ирке?

— Здесь живет?

— Здесь она только прописана.

— А где живет?

— Нигде.

— Ночует-то где?

— Она как птица — где ночь застанет, там и спит.

— Сюда-то приходит?

— Раз в месяц. А зачем? Обедает в ресторанах, ночует в гостиницах.

Поняв, что опер пришел не по его душу, пенсионер заметно расслабился. И от напитка: на столе в полукружье огурцов стояла початая бутылка водки. Пенсионер отрекомендовался:

— Самсоныч я.

— Давно здесь живете?

— Вообще я тверец…

— Что творишь? — обращаться к пьяненькому на «вы» как-то не шло.

— Да не творю, а тверец. Из Твери я.

Капитан знал, что без разговора за жизнь не обойтись. Он нужен как смазка для механизма, поэтому начал сам. О чем спросить пожилого человека, как не о самочувствии:

— Самсоныч, как здоровье?

— Пришел в поликлинику, хожу, смотрю на двери, выбираю доктора… Чтобы соответствовал моей болезни. Уролог, гастроэнтеролог, невропатолог… Мама родная, все мне нужны.

— Неужели все?

— Все, кроме гинеколога. Соточку выпьешь?

— Нельзя, на службе.

— Сериалы я гляжу… Там ваш брат эти соточки глотает на лету, как собака сосиску.

Для смазки той же беседы выпить сто граммов не помешало бы, но капитан еще не владел ситуацией. Пришел сюда неподготовленным. Кто этот пенсионер: просто сосед или родственник, приехавший из деревни? Какие у него отношения с Роголенковой и насколько он склонен к откровенности? Впрочем, склонен, если выпил, а если выпил, то с ним можно попроще.

— Самсоныч, а соседка где работает?

— Да кто нынче работает? На машинах носятся, на доллар молятся.

— Магазины полны, значит, люди работают.

— Нефти накачают, за границу продадут и курей закупят.

Капитан поморщился. Русский человек после соточки любит порассуждать. Правда, Рябинин уточняет — любил. Раньше споры закипали в очередях, в пивных, в банях… С переходом к рынку народ как-то от общих тем отошел. И перестали спорить о политике, хотя ни запретов не было, ни КГБ.

— Самсоныч, с Ириной отношения хорошие?

— Ага, она мне даже здоровья никогда не пожелает.

— Почему же?

— Говорит, мне здоровье ни к чему, мол, все равно пропью.

— А ты что в ответ?

— Обзову ее дурой.

— А она?

— Меня дураком.

— Ну и отношения…

— Нормальные, без обид.

— Как же без обид, Самсоныч?

— Ирка знает, что я не дурак, а я знаю, что она не дура. Какие обиды?

Капитан огляделся. Они сидели за маленьким столиком, а рядом что-то громоздилось, похожее на свалку. Большой стол был завален давно не мытыми кастрюлями, тарелками, чашками и пустыми бутылками.

— Твоя посуда? — спросил капитан.

— Иркина.

— Почему не моет?

— Чего мыть, коли здесь не живет? Думаю, у нее где-то имеется пара шикарных квартир с золотыми шторами.

— А родственники у нее есть?

— Мамаша в Таджикистане, а может, еще где южнее.

— Ты ее видел?

— А как же? Только упаси боже! Сушеная старушка.

Так бывало не раз. Бегаешь, ищешь, спрашиваешь… И впустую. Но вроде бы случайная обмолвка человека откроет то, чего не сумел узнать за месяц.

— Мать Роголенковой сюда приезжала?

— Да, но сперва померла.

— Самсоныч, ты больше не пей.

— Думаешь, у меня крыша протекает?

— Если померла, то как приехала?

— Во гробе.

Он глянул на капитана, словно уличил того в мелкой пакости.

И, стараясь доказать, что его собственная крыша не протекает, налил треть стакана водки, поддел вилкой огурчик, выпил и закусил. Капитану лишь осталось придумать вопрос, доказывающий, что его крыша тоже не прохудилась.

— Самсоныч, во гробе… это как?

— На самолете.

— И сюда?

— Как таковая.

— Зачем в квартиру-то?

— На поминки. Грязная посуда еще с поминок.

— Ну, а потом?

— Как положено, на кладбище.

— Сперва поминки, а потом кладбище?

— Извини, мелочей не помню.

— Самсоныч, а кто был на поминках?

— Работяги, которые гроб вносили и потом выносили. Не знаю их.

Нужную информацию капитан получил: мать у Ирэн была, хоронить ее ездила, но похоронила не там, а здесь. Деталь несущественная. Никакой другой информацией пенсионер не обладал. Можно уходить. Но Палладьева удержало чувство какой-то логической незавершенности.

— Самсоныч, а в комнате у нее тоже грязь?

— Пойдем и глянем.

— Разве дверь не заперта?

— От меня, что ли? Я способен украсть только один предмет: бутылку водки.

Они прошли в ее комнату. Большая, метров тридцать, светлая, потолки высокие… Но из-за неубранности и захламленности просторной она не казалась. Под ногами шелестели газеты и картинки журнальных красавиц. Экран телевизора от пыли помутнел. Диван припорошила уже не пыль, а сигаретный пепел. Цветок на подоконнике чах, словно рос в пустыне. А стол был завален все той же грязной посудой.

Пустые бутылки на столе не уместились, и, видимо, для них соорудили низкий и длинный топчан, накрыв его полиэтиленом. Не иначе как составили табуретки, потому что мебель такой длины не бывает. Капитан подошел и ткнул ногой. Но табуретка не дрогнула, ни бутылки не качнулось. Он приподнял край покрывала. Свежее, не запыленное дерево. Во всю длину…

Самсоныч ухватил полиэтилен и дернул с такой пьяной силой, что все бутылки подскочили и оказались на полу, будто спрыгнули. Свежее, не запыленное дерево…

Гроб!

Для осознания капитану все-таки требовались какие-то секунды. Самсонычу не требовались. Он сорвал крышку гроба все с той же пьяной силой…

В гробу никого и ничего не было, кроме мятых колготок.

Палладьев смотрел не в гроб, а на Самсоныча. Тот выругался с тихим недоумением. От этого же недоумения его сморщенное лицо стало как бы разглаживаться.

— Чего молчишь? — рыкнул капитан.

— Помню клочками…

— На кладбище-то был?

— Меня свезли. Могилку покажу.

— А сами похороны, как ее выносили, в чем, кто?..

— Тут умственный провал. Водку дерьмовую продают.

Капитану захотелось взять его за шиворот и садануть по голове, по умственному провалу. Самсоныч это желание уловил и вздохнул почти жалостливо:

— Во блин, старушку без гроба закопали…

21

Когда в твоем производстве много уголовных дел, да все разные, да все срочные, то, ступив утром в свой кабинет, не знаешь, за которое браться. За последнее дело? Тут вроде и допрашивать некого: трое скончались, четвертая в бегах. Отыскал ли капитан по мобильнику ее адрес?

Когда не знаю, за что браться, я берусь за кофе. Тащу из шкафа причиндалы. Агрегат, древний как самовар, чашки, когда-то белые, а теперь цвета слоновой кости, притом слона пожилого; чайные ложечки, по-моему, тоньшали от времени; пачку сахара, который покупать я не успевал, поскольку свирепствовал майор Леденцов; жестяную банку растворимого бразильского кофе, которое фасуется в соседнем квартале…

Налить из графина воды я не успел. В кабинет вошла Инга, расстилая перед собой улыбку и высоко поднимая ноги, словно не улыбку расстелила, а воду пролила и теперь боялась их замочить. Ее тяготила огромная коробка, которую она водрузила прямо на папки уголовных дел.

— Канцелярия передала вещественные доказательства? — догадался я.

— Нет, Сергей Георгиевич, это доказательство моего к вам отношения.

Она глянула на мой кофейный набор, изогнув свои губки в некий презрительный знак. Я поскорее убрал все в шкаф: не стану же при ней… Ингины губы распрямились, и она начала доказывать свое отношение ко мне — разбирать коробку…

Невиданный мною агрегатик, чем-то походивший на японскую электронную игрушку. Фаянсовая банка, какой-то сосудик… Белые чашечки без всякого намека на кость пожилого слона… Литровая бутылка…

— Водка? — пошутил я.

— Родниковая вода.

Инга все делала сноровисто. Когда она сняла крышку с фаянсовой банки, я понял, какой она задумала опыт. Ибо в кабинет ворвался аромат свежемолотого кофе, осторожный и как бы неуверенный.

— Сергей Георгиевич, вы же не кофе пьете, а жженую пробку.

— А вы что принесли?

— Кофе «Амбассадор», колумбийская арабика. Выращивается на высоте две тысячи метров над уровнем моря, зерна отбираются вручную…

Она включила агрегат, который заурчал самодовольно, и теперь неуверенный аромат сменился прямо-таки кофейным духом, повисшим в кабинете, как восточный зной. Он наверняка проник в коридор, поскольку ни дверям, ни стенам его не удержать. Я поерзал: что подумают граждане, ожидающие приема у прокурора района? СМИ убедили людей, что из наших кабинетов должно пахнуть кровью и порохом, а тут «оборотни в погонах» попивают «Амбассадор».

Она протянула мне чашку:

— Но вообще-то дело не в зернах, а в способе приготовления. Видите пленку?

— Да, плавает.

— Эспрессо, готовится под давлением. А я сделала ристретто: как эспрессо, но воды в два раза меньше.

Я сперва пригубил, а затем глотнул полномасштабно. Меня как окатило душистым жаром. Покрепче вина. Но не в коня корм. Инга пила без сахара, как настоящий знаток. Я, как ненастоящий, любил не только с сахаром, но и со сгущенкой. Лезть в шкаф за пачкой рафинада не решился, Инга что-то говорила о кофе по-арабски и кофе маккьято, «испачканный» двумя ложками молочной пены, а я дивился на агрегатик. Маленький, компактный, а у него и давление, и температура, и пенка…

— Вообще-то, Сергей Георгиевич, аромат и вкус кофе зависят от настроения пьющего.

— Именно, — не то согласился, не то спохватился я. — Наслаждаемся, а работа стоит.

— Вчера я весь день изучала данное вами дело. Отменный пример для моего диплома. Только я не поняла… Вы же следствие закончили и составили обвинительное заключение?

— Да.

— Почему же прокурор его не утверждает?

— Догадайтесь.

— Потому что девушка сама села в его машину?

— Нет.

— Потому что пошла к нему домой?

— Нет.

— Пила с ним вино?

— Нет.

— Танцевала?

— Нет.

— Тогда не знаю…

Кофе и верно, того — «Амбассадор». Ко мне приливала энергия. Захотелось пройтись по кабинету, говорить, спорить и даже сказать что-то умное. В Ингиных глазах прибыло черного блеска. От кофе или от темы разговора?

— Инга, протокол допроса матери потерпевший читали?

— Все листы дела изучила.

— Что мать говорит?

— Удивляется, что на дочь напали.

— А как удивляется, как?

— Денег и золотых украшений у дочери не было…

— Ага, и добавляет: «Девушкой она не была». Вот!

— Не врубаюсь…

— По народным понятиям насилие женщины связано с потерей девственности. А если ничего не потеряла…

— И прокурор так считает?

— Он говорит, что гулящую изнасиловать нельзя. Она слишком покладиста. А потерпевшая была вроде проститутки.

Наш разговор вдруг показался мне пустым и ненужным. Диплом она напишет, а следователем работать никогда не будет, и эти криминальные казусы ей ни к чему. И разве с красивыми женщинами говорят об изнасиловании?

— Инга, а если еще по чашечке?

Зазвонил телефон. Бесстрастный голос майора Леденцова сообщил:

— Сергей, мы гробик нашли.

— Гробик с чем?

— Пустой.

Самую суть он рассказал. Надо срочно делать официальный обыск. Нужна санкция. На месте ли прокурор?..

По сосредоточенному взгляду Инги я понял, что она спросит о разговоре с майором. Гробик, санкция на обыск… Но она не спросила, а предложила:

— Сергей Георгиевич, а что, если «Амбассадором» угостить прокурора?..

22

Обыски я не люблю сильнее, чем осмотры мест преступлений. Распахивание шкафов, отмыкание замков, ворошение белья… Составление длинного протокола с нудным перечнем мебели, одежды, посуды и десятка предметов, которых в каждой квартире не счесть. Есть понятие «вторжение в частную жизнь». Так вот обыск — это вторжение в интимную жизнь, и все происходит на глазах людей: понятых, подозреваемого и членов семьи.

Здесь только понятые. Но другие трудности покруче: искать наркоту в квартире — что копейку, оброненную в лесу. Дозу героина можно спрятать в наперстке, можно среди спичек в коробке… Дело не для очкарика, поэтому я возложил его на Леденцова и капитана — они глазастее меня. Вот гроб крупнее. Я измерил его вдоль и поперек, сфотографировал, обнюхал, попробовал определить материал — темный дуб. Видимо, мнительность, но мне почудился запах тления.

Сделав общее описание квартиры, я занялся другой работой — допросом жильца. Тот с удовольствием подсел к кухонному столу, где я разложил бланк протокола.

— Следователь, зови меня просто Самсонычем.

Я кивнул; морщинисто-багровое лицо пенсионера казалось раздраженным: то ли от старости, то ли от жизни, то ли от водки.

— Что поделываешь на пенсии? — как обычно, начал я издалека.

— Телевизор гляжу, но только старые комедии. Совре-менные-то шибко кровавые, а рекламу я не понимаю.

— Из дому-то выходишь?

— В магазин за жратвой да куревом.

— Ну, а отдохнуть, в кино, в гости?

— Есть места поинтереснее.

— Какие же?

— Хожу на помойки.

— Собираешь… стеклотару?

— Любуюсь.

— Чем?

— Теперь же не помойки, а музеи жизни современных господ. Чего только не выбрасывают, мать их в трещину! Мебелью хоть квартиру обставляй. Холодильники, посуда, одежда…

— Видимо, все негодное?

— Ни тютельку! Приемник я из бачка выудил… играет и поет.

— Почему же выбросили?

— А не по моде.

Самсоныч оказался не только разговорчивым, но и нервным. Лицо сделалось каким-то полосатым: кожа на складках порозовела, а меж ними белела. Общих тем лучше не касаться и перейти к главному. Я надеялся, что он скажет мне больше, чем капитану Палладьеву.

— Самсоныч, какие у тебя отношения с Роголенковой?

— С Иркой-то? Следователь, ты о чем? Это раньше мне хотелось за бабу подержаться, а теперь иду по коридору и хочется подержаться за стенку.

— Вы хотя бы разговариваете?

— О чем? Я пенсионер, а Ирка олигахерша.

— Кто?

— Олигахерша, она туфли покупает в Лондоне.

— И живет в такой квартире?

— Тут у нее перевалочный пункт.

— Чего переваливает-то?

— Вот мамашу свою мертвую перевалила.

Он сам коснулся главного. Разговаривать на кухне нам никто не мешал. Понятые сидели в передней, опера копошились в комнате Роголенковой. Если и были наркотики, то вряд ли она их держит в местах общественного пользования, где бродит нетрезвый сосед. Впрочем, я не раз убеждался, что прячут там, где век не подумаешь. Вспомнилась квартира. Первая дверь металлическая, вторая якобы деревянная, сделанная из тугих пачек долларов на три миллиона и обшита декоративным пластиком.

— Самсоныч, говоришь, мамашу перевалила… Сам видел?

— Как тебя. Аккуратная высушенная старушка, которую я видел неоднократно.

— В каком смысле «неоднократно»?

— Сперва здесь, на поминках. Потом на кладбище.

— Не похоронили?

— Неужели ушла?

— Самсоныч, ты видел, как гроб засыпали землей?

Он поерзал, словно хотел встать и уйти, но передумал.

Глянув на меня виновато, Самсоныч признался:

— Следователь от большой дозы меня сильно переколбасило. Башка то отключалась, то включалась.

— Значит, не видел, как ее похоронили?

— Следователь, зачем напраслину вымогаешь? И могилу видел, холмик, дощечку, крестик… Все как положено…

— Ну, а потом?

— Очнулся утром в своей комнате.

Оперативники работали. Майор Леденцов копался в ванной и вышел оттуда забрызганный, как после дождя. Капитан Палладьев ходил по квартире с белой спиной, будто только что принес мешок муки. На лицах женщин-понятых плясало нетерпеливое любопытство: что ищут и скоро ли найдут?

— Самсоныч, утром очнулся… Что дальше?

— На плечах не голова, а трансформатор — гудит. Прошелся по квартире. Ирки нет. Заглянул в ее комнату в поисках смазочных материалов для моего трансформатора. Мать ее в трещину! Никак я спятил? Гроб стоит наподобие длинного ящика.

Самсоныч молча поскреб щеку, но, видимо, ничего не выскреб — только вздохнул каким-то неподъемным вздохом.

— Вот такой наворот.

— Ну и что ты подумал?

— Что взял на грудь две свои нормы и окосел.

— Самсоныч, но гроб-то есть?

— В натуре. Значит, Ирка такая падла, что в целях экономии родную мамашу зарыла без гроба.

— Она же не бедная, — усомнился я.

— То-то и есть. А через пару дней этот кроссворд решился.

И он шлепнул ладонью по столу с такой силой, что складки на щеках заметно разгладились. Видимо, оперативникам показалось, что пенсионер съездил мне по очкам. Они подошли насупленно. Но глаза Самсоныча блестели торжеством.

— Ребята, не поверите, но факт. Ночью вышел на кухню воды хлебнуть. Кто-то дышит.

— Где дышит?

— Вот и я думаю, где. Приоткрыл дверь в Иркину комнату. Там и дышит.

— Да кто?

— Дышит, а никого. Чудеса налицо, хотя пил я только водопроводную воду.

— Так где же дышали? — начал я терять сдержанность.

— Следователь, в гробу дышали!

— И кто?

— Сушеная старушка, — подсказал Леденцов.

— Не угадал, парень.

— Ирка? — попробовал угадать Палладьев.

— Там, ребята, дело двойственное, в смысле, обоюдное: то подышит, то постонет.

И это все записывать? Я составляю протокол допроса или пишу юмористический рассказ? Но пенсионер не пьян, говорит убежденно, и видно, что хочет вызвать доверие. Капитан не удержался от фыркающей усмешки:

— Папаша, там дело не обоюдное, а коллективное — крысы.

— В гробу Ирка трахалась с ухажером-массажером! Неужели я мышиную возню от траханья не отличу?

— Загнул, Самсоныч, — решил майор.

— Я знал, что не поверите. Надо было проявить смекалку. Гроб закрыть крышкой и гвоздем заколотить. Так вы же сами бы хулиганку мне пришили.

Должность обязывала меня воспринимать слова граждан критически, но даже в самых диких заявлениях я оставлял место для доли правды. Вот такой же пенсионер в прошлом месяце заявил, что в квартире его соседа стоит пушка. Посмеялись, но проверили. Стоит: дивизионная пушка образца 1942 года, собранная им из деталей с Карельского перешейка.

Я обратился к здравомыслию:

— Самсоныч, зачем же этим заниматься в гробу, когда рядом диван?

— Э-э, следователь, ты судишь по уму, а у молодежи приколы. По «ящику» показывают. То борьба в жидкой грязи, то с высотки прыгают на резиновой веревке, то без штанов по улицам бегают…

— Все-таки не понимаю.

— Секс-экстрим, — неожиданно объяснил капитан, как самый молодой.

— И думаешь, что я понял?

— Сергей Георгиевич, допустим, компания пьет пиво. Один говорит, что был на Канарах, второй сто тысяч выиграл в казино, третий встречался со Шварценеггером… У четвертого ничего. Он и объяви: а я, ребята, смазливую Ирку в гробу трахал.

— И что?

— Значит, он парень свой, прикольный.

— Так? — спросил я пенсионера, как автора идеи приколов.

— Нет, трахал ее белый, а не негр, — возразил Самсоныч.

Он говорил, тряс головой и поводил плечами, словно мерз. Или вчерашний алкоголь его покидал? Впрочем, на кухне гуляли сквозняки.

Я предложил:

— Самсоныч, оденься.

Он сходил в свою комнату и вернулся в курточке: без подкладки, легкой, от дождя, не то сильно поношенной, не то невероятно выгоревшей — цвета мутного молока. Застегнутый на все пуговицы. Нет, на три…

Я молчал, потому что не доверял своим очкам. Но скованно умолкли и опера. Наше синхронное молчание Самсоныча испугало; он поглядывал на нас, словно мы собрались его бить.

Две пуговицы небольшие и черные, а третья… Крупная, белесая, со вспученным цветком… Их тех, из наших… Она смотрелась как медаль с чужого мундира.

— Самсоныч, откуда эта пуговица? — как можно спокойнее спросил я.

— Нашел.

— Где?

— Да тут на кухне валялась. Ирка, наверное, обронила. А у меня как раз одной нету. Ну, подобрал и на эту куртку пришил.

Мы переглянулись. Эта пуговица добавила нам уверенности. Появилось вещественное доказательство, словам Самсоныча можно верить, в квартире нужен не формальный обыск, а долгое скрупулезное исследование… Время начало сжиматься. Есть работа, которую лучше делать при дневном свете. И я объявил:

— Так, обыск временно прерываем и едем.

— Куда? — заволновался пенсионер.

— На кладбище.

23

Погони, стрельба, наручники, допросы… Зрителю телесериалов не известно, сколько при расследовании возникает, я бы сказал, административно-процессуальных загвоздок. Хотя бы гроб… Я обязан признать его вещественным доказательством и хранить до суда. А где хранить? В прокуратуре камера вещдоков небольшая, помещение метров пятнадцать. Передать гроб на хранение в милицию? Опечатать и оставить в комнате Роголенковой? Но это чревато.

Мы ехали на кладбище двумя машинами. Я с майором Леденцовым, капитан Палладьев с пенсионером Самсоны-чем, который продолжал мерзнуть, поскольку куртку с пуговицей мы у него изъяли, а второй куртки он не имел…

Пустой гроб меня беспокоил. Я не понимал смысла его пребывания в квартире. Версия Самсоныча — Ирэн оставила гроб, чтобы в нем трахаться, — казалась экзотичной до глупости. Не было ли здесь чего-то скрытого от простого взгляда? Например, особая ценность древесины или не спрятаны ли в досках те же пуговицы? Надо отдать гроб экспертам: пусть прощупают, простукают, обнюхают, просветят, разделают на щепки… Был же какой-то смысл хоронить без гроба?

— Боря, может в его досках бриллианты?..

— Думаю, все проще, — рассудительно отозвался майор.

— Ирэн хочет гроб продать.

— Он золотой, что ли?

— Он деревянный, и, например, в Украине за него дадут неплохую сумму.

— Почему именно в Украине?

— Лесов нет, древесина в цене.

— Хоронили бы в пластиковых гробах.

— Сергей, они не разлагаются в земле лет по семьдесят пять, а могила имеет право существовать лет двадцать пять. Потом изволь местечко освободить другому. Как освободишь, если в пластиковом гробу труп лежит?

Майор отвечал с неохотой, поскольку разговор был преждевременен. Есть ли могила, не пьяные ли это бредни Самсоныча, найдет ли он захоронение, да и то ли это кладбище?.. Впрочем, могли подзахоронить к родственникам.

Я полагал, что Самсоныч начнет путаться в местоположении, потом оправдываться и кончит стандартно: был пьян и ничего не помню. Но он резво пошел сперва по широкой аллее, потом по узкой дорожке, затем шагал меж могил, пока мы не оказались на южной стороне кладбища. Он вздохнул и кивком указал на холмик, похоже, наваленный второпях. Правда, в землю был воткнут металлический штырь с дощечкой: «Мария Федоровна Роголенкова».

— Ирка обещала поставить гранитный камень, — объяснил Самсоныч.

— Помнишь, а как хоронили, не помнишь? — зло бросил майор.

— Отключился я, как неживое тело.

— И где же ты был?

— Спал в машине, а когда пришел в сознательность, то могила была готова.

— Ну, а как обратно ехал — помнишь?

— Ни момента. Однако, подозреваю, что меня в пустом гробу домой и вернули.

Оперативники ушли искать администрацию кладбища. Самсоныч задремал в машине. Я сел на вывороченную каменную плиту под березу.

Лето было сухим и жарким. Зеленая крона осыпала могилу старушки желтыми суховатыми и прямо-таки осенними листьями. На кладбище надо ездить не по делам, а размышлять. Например, зачем мы колотимся, проводя большую часть жизни в пустяках? Или зачем молодежь торопится сюда, принимая наркоту?..

Вернулись оперативники и привели с собой личность явно не административного вида. В сапогах, комбинезоне и берете, похожем на кусок березовой коры. Майор усмехнулся:

— Этот гражданин утверждает, что данное захоронение нигде не зарегистрировано.

— А вы кто? — спросил я гражданина.

— Землекоп, могильных дел мастер.

— Откуда знаете про могилу?

— Сам копал с подручным.

— Подробнее!

— Уже темнело. Девица с помощниками привезла гроб с усопшей. И просит скоренько захоронить без всякой бюрократии. Нельзя, конечно, но хорошие деньги… Нашли это местечко и схоронили. Теперь ведь и сыр в мышеловках стал платным.

Блудливая улыбка была размазана по его широкому лицу. Чему же он улыбается? Тому, что сыр в мышеловках стал платным? От его улыбки, как говорится, перегар против ветра на два метра. Зычный вопрос майора отлетел метров на десять:

— Чтб же вы, гниды, швырнули старушку в яму без гроба, как собаку?

Блудливая улыбка соскочила с лица могильщика, как испуганная птица:

— Не швырнули… Уложили в гроб по обычаю…

— Проверим, — решил я. — Завтра в десять утра начнем эксгумацию.

Насчет десяти утра я поспешил. Эксгумация трудна как физически, так и организационно. Нужно согласие родственников, санкция нужна… Судмедэксперт, криминалист, понятые… Гроб нужен, рабочие, транспорт… Но без исследования трупа не обойтись, поскольку все слишком запутано.

— Эксгумация… Что такое? — спросил рабочий.

— Выкопаем тело.

Наверное, за счет улыбки, но до сих пор его лицо было круглым. Сейчас оно показалось мне плоским, словно по нему проехались утюгом.

— Начальник не надо копать.

— Почему же?

— Нет там никакой старушки…

Не знаю, как оперативников, но меня это заявление прямо-таки обеззвучило. Вопрос «Где же она?» застрял меж зубов. В следственной практике трупы чаще появляются, чем пропадают. Мой застрявший вопрос задал Палладьев:

— Где же она?

— Ушла? — уточнил вопрос майор.

— Стоп! — вырвалось у меня.

Я же следователь, а не оперативник. Мой способ получения информации — допрос.

Капитан сходил с землекопом в бытовку за его паспортом. Мы сели в машину: я, два опера и рабочий. Тесно и неудобно, но приходилось допрашивать и на чердаках, и в подвалах.

— Итак, гражданин Жуков…

— Не Жуков, а Щуков, — поправил он.

— Распишитесь в том, что предупреждены об ответственности за дачу ложных показаний.

По его лицу и нетерпению я видел, что он скажет правду. Сперва подтвердил сказанное им ранее, как девица привезла гроб со старушкой. Сделав разумную паузу, Щуков заговорил:

— Кое-что уточню. Заказчица старушку извлекла, а гроб опять в автобус.

— Зачем же?

— Я не врубился. То ли гроб чужой, то ли в нем еше надо кого-то доставить издалека.

— Тогда зачем же привозили его на кладбище?

— А вдруг по дороге остановили бы с вопросом, что за тело и куда? А тут: везем хоронить.

— Без гроба?

— Да, но чтобы могилка была в натуре.

— Щуков, почему и зачем?

— Не знаю, но старушки быть не должно с концами.

— Проще было бросить труп в лесу, — вмешался майор.

— Найдут и затеют следствие, а тут все шито-крыто.

Верно, надежнее всего спрятать тело на кладбище. Но зачем везти его с далекого юга и тайно зарыть? Зачем Роголенковой нужен порожний гроб? Мы так смотрели на землекопа, на единственного источника сведений, что он не выдержал:

— Ребята, да вы что? Мы с напарником до этой девицы некасаемы. Мы как продавцы: для нас клиент всегда прав.

— Где старушка? — рявкнул майор, которого мой нудный темп не устраивал.

Сперва Щуков огляделся, по-моему, в поисках выхода из автомобиля. Ничего не отыскав, он начал ерзать так, что машина стала покачиваться и поскрипывать. Мы ждали. Палладьеву, видимо, показалось, что свидетель надумал бежать, и капитан положил свою тяжелую длань на его плечо.

— Мать разэтак! Думаете, ямы в этих грунтах рыть легко?

— Не думаем, — успокоил я.

— Вы с напарником рассудили… К чему корячиться? Глубина до двух метров, в лежалых глинах, спрессованных, как шифер… Ну и не рыли.

— А как? — удивился я.

— Клиентке что нужно? Видимость могилки. Вот и соорудили. Земельки нагребли, окопали, дощечку с фамилией воткнули…

— А зачем ей эта бутафория?

— Отчитаться, если спросят, куда бабушка подевалась. Вот, похоронена.

И я чуть было не рявкнул на манер Леденцова:

— Ну, и где бабушка, где?

— Бомж по кличке Долдон унес.

— Как это унес?

— Она легонькая, на плечо уложил. Мы дали Долдону бутылку водки и велели усопшую ликвидировать подальше от кладбища. Чтобы не нашлась вовсе.

— Где этот Долдон?

— А его место жительство все подвалы, чердаки и кладбища города.

24

С чего все началось? С телевизора, от которого муж не отрывался до двух часов ночи. Что мужики находят в этих кровавых детективах? До двух ночи Зинаида успела выспаться. Поднявшись, она вышла в переднюю. В комнате, где стоял телевизор, была необъяснимая для боевика тишина. Зинаида дверь приоткрыла…

На экране сопело и кишело. Она не сразу поняла, что там кишит. Волосатые ноги, гладкие бедра, тяжелые женские груди, тощие мужские зады… Зинаида вошла, удивившись: муж смотрел порнуху. Он смутился и выключил телевизор. Как-то устало: мол, надоела гадость.

— Кирилл, не знала, что ты этим интересуешься.

— Этим интересуется все человечество, — ответил он с излишним раздражением.

— Только этим?

— Зинаида, не будь коммунякой.

— При чем тут коммунисты?

— Они скрывали секс от народа…

Поговорили и поговорили. Семейная жизнь без стычек — что война без выстрелов. Да и не стычка, а обычный проходной разговор. Но в душе Зинаиды он оставил чуть заметный след, легкий, как после сдутой пудры.

Какими же дураками были коммунисты, что пошли против секса? Тогда откуда же браться детям?

Этот пустяковый разговор, как говорится, по ушам проехал. Да зацепился. Зинаида начала присматриваться к жизни под новым углом зрения. Под сексуальным. И верно, его показывали, о нем пели и как бы только о нем и думали. Неужели она бесчувственная?

Вечером Кирилл смотрел футбол. Высидеть всю игру Зинаида не смогла, но минут пятнадцать понаблюдала. Мелькнувшая фраза комментатора удивила:

— Кирилл, как понимать «эротичный футболист»?

— Крепкий парень.

— По мячу бьет… ногой?

— А чем же?

— Ну, если эротичный, то и…

— Забил! — взметнулся Кирилл.

— Эротичный гол, — поддакнула она.

— Верно! Секс, Зинаида, везде. Глянь, как девица сосет эскимо…

— А как?

— Сплошная эротика.

— Сосет и сосет, — не поняла Зинаида.

— Да не эскимо она сосет…

Зинаида смолкла, удивленная догадкой, что этой девушке может казаться вместо эскимо. И тут же испугалась: Кириллу нужна другая женщина, чувственная, сосущая эскимо. Почему нужна, если уже не есть?

С этого момента началось тайное и плохо понимаемое беспокойство. Зинаида стала придавать значение тому, чего раньше не замечала. Например, чем пахнет от мужа после работы. Пивом, бутылку которого он выпивал, загнав свою машину в гараж. Зинаида принюхивалась. Интересное стали выпускать пиво — с запахом сирени. Но мужа не спрашивала, потому что могла ошибиться.

В субботу Зинаида начала долгую и нудную стирку, Кирилл в комнате трепался по телефону, да так долго, что ей стало интересно: не с женщиной ли? Не с женщиной, но о женщине. О ней. Сквозь не прикрытую дверь, она услышала:

— Петр, да моя Зинка оргазм от запора не отличает…

В ванной Зинаида всплакнула. Не потому, что оргазм от запора не отличала, а потому, что об этом узнают все знакомые. Вроде она дурочка.

За ужином Кирилл спросил:

— По какому поводу губы пузырем?

— Кирилл, раньше ты меня звал картинкой…

— И что?

— А вчера обозвал корзинкой.

— Срифмовалось: Зинка-корзинка.

— После свадьбы не рифмовалось…

Ее подозрения обернулись поисками доказательств измены мужа, Ощупывала его костюм, обшаривала карманы, обнюхивала рубашки… А известно, что ищущий да найдет. Не в белье, а почти на виду: в ящике прикроватного столика. Там хранились импортные презервативы с картинкой на резине: Бог вручает презерватив Адаму.

Было десять штук, осталось восемь. Где же еще два?

Зинаида поняла, что кончилось время слежки и пришло время действий. Но каких? Смущало одно обстоятельство: Кирилл никуда не отлучался. Утром на работу, вернется, загонит машину в гараж, поднимется в квартиру, переоденется, поужинает и опять в гараж, часа на два к своей любимой иномарке. И так почти ежедневно. Зинаида считала, что мужчина, у которого автомобиль, на женщин не глядит.

Но факт совершился, и два презерватива Кирилл реализовал. Не на работе же, где плотный мужской коллектив; не в машине же по дороге; не заезжал ли куда?.. Нет, потому что она хронометрировала каждую его минуту.

Ищущий да найдет, а думающий додумается.

Металлический гараж стоял за домом. Загнав машину, Кирилл его не запирал, а лишь прикрывал дверь, потому что минут через сорок возвращался. И громыхал железками, бывало, до полуночи.

Как хитро и как просто. Любовница вползала, пока гараж был открыт. И они часами пребывали вместе, где никто им не мешал…

Подав ужин, три дня Зинаида выскакивала на улицу под разными предлогами. К соседке за луком, кто-то позвал, к мусоропроводу… И никого в гараже не находила.

На четвертый день Зинаида не только окинула взглядом гараж, но решила посмотреть и в салон. Ага, на заднем сиденье…

Пустыми глазницами на нее молча глядело желтокожее высохшее существо. Без волос, без носа, без зубов, без глаз…

Зинаида пошатнулась…

25

Опера сбились с ног в поисках бомжа и трупа старушки. К вечеру и моя походка от усталости становится изломанной. Этой походкой шел я домой, вдыхая тот кислород, который остался после машин. Видимо, изломанная походка бывает и у автомобилей — изломанная ездка. Какая-то иномарка, аляповато-шикарная, как проститутка у ресторана, на угасающей скорости жалась к поребрику, чуть ли не поддавая меня бампером. Я начал от края удаляться, но женский голос, вернее дамский, — меня остановил:

— Сергей Георгиевич, вы слишком устало смотритесь, чтобы ходить пешком.

Я приблизился. Дверца распахнулась, и тонкая рука схватила меня за портфель и втянула в машину. Я не возражал, потому что, как было сказано, слишком устало смотрелся.

— Инга, что за тачка?

— А вы не видите?

— В трех явлениях природы я не разбираюсь: в марках автомобилей, сортах пива и смысле футбола.

— Сергей Георгиевич, не говорите это вслух при мужчинах. Знаете, что с вами будет?

— Знаю, убьют.

Я пожалел, что не интересовался машинами. Ехать приятно. Не пахнет ни теплым металлом, ни кожей сидений. Неизвестно откуда текла приглушенная музыка вместе с ветерком. И покачивало, как убаюкивало…

— А куда мы едем? — спохватился я.

— Ужинать в кафе.

Внезапная молчанка. Когда я был на практике, то стеснялся лишний раз спросить. Инга же со мною, как с равным. Или она разбитная, или время настолько изменилось, что нас уравняло: у меня должность, у нее иномарка.

— Сергей Георгиевич, вы настолько недемократичны, что ужинать с практиканткой вам неудобно?

— Нет, не настолько, — буркнул я.

— Маленькое тихое кафе на соседней улице…

Оно мне сразу понравилось. С годами начинаешь ценить тишину, а кафе спряталось от городского шума, опустившись на метр ниже уровня панели. Круглый небольшой зал со столиками на двоих: пьяной компании тут не рассесться. И удивил бар, расположенный прямо по центру зала в форме полированного деревянного бублика, уставленного напитками.

Мы сели за столик такой миниатюрный — на одной ножке, — что его хотелось поднять за эту одну ножку.

— И народу мало, — заметил я.

— Это кафе для состоятельных людей.

— А несостоятельным куда?

— В пирожковую напротив.

В дальнем углу я увидел начальника соседнего РУВД, не пожелавшего идти в пирожковую напротив. И не было той молодежи, которая пробавляется пивком.

— Сергей Георгиевич, перед ужином по бокалу вина?

— Нет-нет.

— Сухого, белого, итальянского, «Орвието классико»…

— Спасибо, я ночь не спал.

— Может, шампанское? Когда Хемингуэй жил в Париже, то за завтраком выпивал две бутылки шампанского.

— Ему не приходилось дежурить ночью по городу.

Есть с практиканткой куда ни шло, но пить вино — это уже перебор. Я взялся за меню — и напрасно. Замысловатые названия блюд почти ничего мне не говорили. Паста ньокки, соцветия капусты, стейк в натуре… Экзотика, которую не поймешь, пока не укусишь. Мой бессмысленный взгляд бродил по строчкам, отыскивая что-нибудь вроде супа.

— Сергей Георгиевич, вам помочь?

— Вообще-то, гм…

— Положитесь на мой вкус, Я очень люблю укроп, лисички в укропном соусе. Затем семгу в укропном, курицу, фаршированную укропом…

— Семга уже лишняя, — испугался я, что в таком заведении смогу оплатить только укроп.

Как мужчина, я хотел подозвать официантку, но она появилась сама и уже с блюдами. Видимо, вкусы Инги здесь знали. Лисички в укропном соусе были не только вкусны, но и ароматны: тут и огород, тут и лес. Кстати, в лесу лисички самые веселые грибы.

Заметив мое удовольствие, Инга пообещала:

— Сергей Георгиевич, перед кофе я угощу вас тем, чего вы никогда не ели.

— Тушеным сухожилием верблюда? — вспомнил я строчку из меню.

— Лучше.

Принесли курицу, Ее румяные куски словно накрыла маскировочная зеленая сетка — укроп. Говорят, птицу едят руками, но курица птица ли? Способ еды я выбрал комбинированный: где вилкой поддену, где рукой помогу.

Мужчина обязан развлекать даму беседой. Не о преступности же? О чем? Я вспомнил: с дамами говорят о любви.

— Инга, кажется, вы говорили, что были замужем?

— Трижды.

— Ого!

— Разве это «ого»? Актриса Элизабет Тейлор семь раз выходила замуж.

— Ну, это Голливуд. Если не секрет, почему расходились?

— Не секрет, из-за Голливуда. У первого мужа оказалось слишком много секретов: письма, телеграммы, ночные звонки, командировки… Его первая любовь снималась в этом самом Голливуде. Он к ней в конце концов и убыл.

Миленькое кафе, стены которого обшиты каким-то светлым мягким деревом. Не березой ли, потому что пахнет лесом? Передо мной сидит молодая красивая женщина, мы говорим о любви. Почему же…

— Инга, пожалуй, вино было бы к месту.

Я сказал только ей — она никому ничего не говорила. Но официантка тут же поставила бутылку и бокалы. Прослушка тут есть или желания клиентов передаются внушением?

— Сергей Георгиевич, разрешите за вами поухаживать.

Она налила вина: прохладное, терпкое и, по-моему, печальное. Мы пили его медленно, словно оно оказалось густым и тягучим.

— Ну а второй муж приказал мне сидеть дома и рожать детей.

Не знаю почему, но после любой дозы алкоголя аппетит мой пропадает начисто. После любой дозы алкоголя меня, как тайного алкаша, тянет на разговор, желательно душевный. Например, про третьего мужа.

— Сергей Георгиевич, про третьего мужа вы не поймете…

— Физик-ядерщик? — усмехнулся я.

— Дурак.

— Тогда могу не понять, — согласился я уже без всякой усмешки, потому что дураки — самые сложные люди.

На допросах приходилось мучиться с преступниками разных мастей, но я их понимал — они защищались. А были граждане, которые могли запутать любую очевидность без выгоды для себя и без всякого смысла.

— Сергей Георгиевич, я совершенно не понимала его мироощущения.

— В чем же оно выражалось?

— Да хотя бы в разговорах. Спрашивает, верит ли Папа Римский в Бога? Или при гостях сообщает, что на земле два с половиной миллиона человек живут без туалетов. А то рассказал, что наконец-то наука установила причину смерти Наполеона — умер от запора. Однажды просыпается чуть ли не в слезах: приснилось, что меня изнасиловал какой-то Лаврентий…

— Наверное, Берия.

— Последний муж стажировался в Англии! Глубоко образованный специалист…

— Инга, мало знающий лучше прекрасно образованного, но глупого человека.

— Сергей Георгиевич, кого же считать умным?

— По-моему, умный человек понимает даже то, чего и не знает.

К чему распустил хвост перед практиканткой, чего не делал и перед коллегами? Потому что ее глаза горели подсвеченной влажной чернотой, а передо мной стоял опустевший бокал и лежала разломанная недоеденная курица, как остатки пира хищных птиц. Но хвост я не приструнил, вдруг ослепленный ее отлично сшитым брючным костюмом цвета бронзового персика. И выразил мысль, имеющую отношение то ли к ее третьему мужу, то ли ко мне:

— Инга, любовь отключает интеллект.

На мою кисть легла ее рука, легкая и прохладная, как выпитое нами итальянское вино.

— Сергей Георгиевич, вам не кажется, что мы с вами разминулись во времени?

Может, и показалось бы, не поставь официантка передо мной тарелку со светло-коричневой, вроде бы даже серебристой массой. Инга сообщила почти торжественно:

— Сергей Георгиевич, вот обещанный деликатес.

Я попробовал. Не то кисловатое, не то горьковатое, не то фиг знает какое. К нёбу липнет, на зубах похрустывает.

— А как зовется? — удивился я, потому что блюдо на деликатес никак не тянуло.

— Пюре из муравьев.

— Из китайских? — пошутил я, потому что там ели всё.

— Из наших, из лесных.

— Которые… в муравейнике?

— Но под укропным соусом.

Видимо, мое лицо охватила гримаса: ее кривизну я почувствовал без всякого зеркала. Комок не комок, но желудок тоже передернуло, как перетянуло жгутом. Любил я этих суетливых муравьишек…

Я взял из вазы бумажную салфетку и вытер губы. Она порозовела, словно испачкалась в крови. От моих губ? Да нет. На салфетке алели крупные витиеватые буквы: «Инга».

— В вашу честь? — догадался я.

— Кафе называется «Инга».

— В вашу честь? — повторился я.

— Да, а что вас так удивило?

— Ну, если бы прокуратуру района назвали в мою честь «Рябинин»…

— Нормально, если бы прокуратура была вашей.

— А кафе… ваше?

— Сергей Георгиевич, вы не обратили внимания при входе. Кафе называется «Инга», и оно принадлежит мне.

— Как это — принадлежит?

— На правах собственности.

— Ну да…

Она же занимается бизнесом. А я никак не привыкну к тому, что один человек может владеть кафе, заводом, гектарами леса, месторождениями… И к пюре из муравьев мне, видимо, не привыкнуть. Не знаю, что с желудком, но, похоже, что муравьи в нем ожили и начали сооружать там муравейник. Я встал.

— Инга, спасибо за ужин.

— Сергей Георгиевич, приходите и завтракать. Мы единственное кафе в районе, которое рано открывается и поздно закрывается.

— Нет, спасибо.

— Обиделись из-за этого муравьиного пюре? А истинные гурманы любят и ценят.

— Инга, я больше люблю жареных клопов.

26

Не знаю почему, но обед в кафе «Инга» во мне осел тяжело, будто свинца наелся. Это от вареных муравьев. Да и прокурор дельце новое подкинул, из тех, которые я не любил, — о развратных действиях в отношении малолетних. А разве есть уголовные дела, которые я люблю? И разве возможно любить уголовные преступления? Возможно, там, где расследование кончается приятными словами «состав преступления отсутствует». Но подобные дела до следователя прокуратуры почти не доходят.

Мне бы еще научиться спокойно переносить телефонные звонки. Отзываться на них безликим голосом барышни из справочного бюро. Кстати, звонили насчет голоса барышни…

— Слушаю.

— Сергей, чего у тебя бабий голос? — удивился Леденцов.

— Прячусь.

— От кого?

— Например, от тебя, чтобы на очередной труп не поволок.

— Сергей, какой труп? — с наигранным удивлением спросил майор.

— Человеческий, — разозлился я.

— Машина за тобой уже вышла.

— Тогда чего ваньку валяешь?

— Но труп не человека.

— Кого же?

— Обезьяны.

Я, разумеется, хотел выдать полуприличную фразу, но он отключился. Вообще-то, к шуткам насчет покойников майор склонен не был. Но он выслал за мной машину… Впрочем, ошибочных вызовов на места происшествий случалось много. Правда, без обезьяны.

Пока я гадал, машина уголовного розыска призывно взревела под окном прокуратуры. За рулем оказался капитан Палладьев, который с готовностью швырнул мой вздутый портфель на заднее сиденье.

— Игорь, прикол?

— В каком смысле?

— Насчет обезьяны…

— В натуре, Сергей Георгиевич.

— Ага, тогда едем в зоопарк?

— Нет, в прозекторскую при морге.

— Игорь, с каких это пор там обезьяны?

— Обезьяна-то человекообразная.

— Горилла, что ли?

— Горилла черная, а эта — блондинка.

— Тогда другое дело…

— Но глубоко пенсионного возраста.

Ребята из уголовки, особенно из убойного отдела, которым руководил майор Леденцов, были склони» к юмору в любых обстоятельствах. Да и жизнь стала юморная. Кто бы раньше мне поверил, сообщи я, что в кафе ел толченых муравьев?

Дорога была забита настолько густо, что езда походила на короткие перебежки. У меня появилось время не только сообразить, но и расспросить.

— Игорь, старушка из гроба?

— Так точно.

— Где и как?

— Автолюбитель поднялся в свою квартиру, а гараж не запер. Жена вышла, заглянула. Сделала шаг назад и повалилась без сознания.

— Отчего?

— Было отчего. В машине сидит чудовище непонятного происхождения. Не то из космоса прилетело, не то из ада вылезло. Народ скопился, милиция, «скорая»… Ну, сушеную старушку отвезли в морг.

— Игорь, как же она попала в гараж?

— Водку бомж выпил и труп бросил куда попало, лишь бы избавиться. Подвернулся гараж…

Дора Мироновна глянула на меня так, словно я поставлял эти трупы, и повела рукой, как бы приглашая к кафельному топчану, где лежало что-то желтое и бесформенное. Я не двинулся. Дора Мироновна усмехнулась:

— Правильно, зачем тебе смотреть? Вскрытие уже начала.

Там и вскрывать нечего.

Дора Мироновна знала, что смотреть мне, может быть, и не обязательно, но какая-то информация следователю нужна. Она сдула с очка седой локон и заговорила устало:

— Пол женский, примерно лет восьмидесяти, волосяной покров не сохранился…

Дора Мироновна описывала состояние трупа, а я смотрел на лицо судмедэксперта и думал: сколько ей самой-то лет, намного ли ее бесплотное тело крепче старушки на топчане, бывает ли у нее аппетит после таких вскрытий…

— Сергей, тело пытались мумифицировать каким-то непонятным составом.

— Чтобы не пахло?

— Или наоборот, чтобы пахло сильнее.

— Зачем?

Она знала, что меня прежде всего интересуют не запахи, а телесные повреждения. Причина смерти меня интересует: если она не насильственная, то и нет преступления. Дора Мироновна поджала губы значительно. Я уже знал, что сейчас последует и значительная информация.

— Сергей, это не человек.

— Ну да, обезьяна.

— Без внутренностей.

— В каком смысле?

— Нет ни сердца, ни желудка, ни кишечника… Ничего нет — пусто.

Дора Мироновна взглядом понукала меня догадаться. А моя голова, засоренная предыдущими версиями, срабатывать не могла. Если она и догадывалась, то хотела услышать подтверждение судмедэксперта, И я не утерпел:

— Неужели контейнер?

— Именно. Ну, а что в контейнере ты должен знать, как следователь.

— Героин.

— Не ошибаешься? — спросила Дора Мироновна.

Она помнила историю двух женщин, убитых, казалось, беспричинно. Им предложили быть «верблюдами», то есть возить наркоту в своих желудках. Они не согласились. И этим подписали себе смертный приговор не за то, что отказались, а потому, что стали носителями тайны.

Дора Мироновна куда-то сходила и вернулась со стеклянной банкой, в которой темнели лоскуты темной материи. Один она извлекла:

— Видишь, белые помарки? Я их сняла внутри торса. Что это?

— Думаю, что героин. Сделаем экспертизу.

— Его же туда не сыпали…

— Заложили в мешочках, и один порвался. Дора Мироновна, а физические повреждения есть?

— Нет, это вполне мог быть труп после естественной смерти.

Для роли контейнера годился любой труп. И я спохватился: мне же необходимо составить протокол осмотра трупа. Я поежился. Обезьяна. Да обезьяны симпатичные. Я щурился и хотел, чтобы очки запотели. Текст писал под диктовку Доры Мироновны. Но одна часть тела меня интересовала: не часть тела, а пространство в брюшной полости, оставленное после частей тела.

Никакой крови. Твердеющая плоть, смахивающая на серую глину. Стараясь не глядеть в лицо, я измерил это пустующее пространство. По-моему, оно было достаточно для килограммов пяти героина. Это на тысячи доз и на миллионы рублей.

В уголовном деле все стало на свои места. Способ доставки героина, расфасовка, реализация… Нет, одно место, главное, пустовало — где Ирэн Роголенкова?

27

Похоже, из следователя я делаюсь оперативником. Не допрашиваю, не провожу очных ставок, не пишу обвинительных заключений… Только выезжаю на трупы. А в сейфе томятся другие дела, сроки по которым подпирают.

Наверное, я в городе единственный прокурорский работник, который считает, что расследование уголовного преступления — это искусство. Тогда этот процесс нельзя нормировать. Разве на сочинение романа, постановку пьесы или написание симфонии дается лимитированное время? На расследование отпускается ровно два месяца.

Осталось найти Роголенкову? Да ничего подобного. Наркомания, что раковые метастазы — прорастают и расползаются по стране. Надо искать других потребителей, продавцов и, главное, найти источник. А он, похоже, в Таджикистане. И я вспомнил, что, увлекшись этим делом, упустил: расследованием наркобизнеса занимаются милиция и ФСБ. Есть простой способ освободиться мне от этой мороки — сходить к прокурору и заготовить письмо о передаче материалов…

Сходить к прокурору не успел, потому что он сам пришел в сопровождении худенького седеющего мужчины. Видимо, хотел его представить, но бросил, уходя:

— Он сам представится.

Мужчина предъявил удостоверение полковника, из которого вытекало, что он из Комитета по противодействию незаконному обороту наркотиков при МВД. Я улыбнулся самодовольно, потому что полковника вызвал силой своей мысли: подумал об их организации — он и возник. Полковник сел и улыбнулся мне с предельной доброжелательностью:

— Сергей Георгиевич, до нас дошла информация о ваших успехах в борьбе с наркотой.

— Какие успехи, если три смерти…

— Ну, в нашем деле не без этого.

Мне захотелось тоже сказать ему приятное в порядке взаимности:

— Полковник, готовлю вам письмо.

— Какое письмо?

— Сопроводительное, пересылаю все материалы дела.

Но на его доброжелательное лицо вместо новой порции доброжелательности легла неожиданная твердость. Я удивился:

— Полковник, сделано много. Установили способ транспортировки героина с юга…

— Сергей Георгиевич, — перебил он. — Вот поэтому вам и надо продолжать дальше. А ведь нам все сначала…

— Но это не наша подследственность.

— Сергей Георгиевич, с прокурором вопрос согласован.

— Ах, согласован…

Я встал, намереваясь пройти к прокурору. Нет, не лень мне было расследовать дальше, не настолько я устал, чтобы бессильно опустились руки; не такой уж строгий я законник, чтобы отказаться отдела чужой подследственности; не такой я лоботряс, чтобы бросать начатое; и, в конце концов, хотелось узнать, на какие горизонты выведет эта наркодорожка…

Тогда зачем шел к прокурору разбираться? Шел, потому что все решили за моей спиной, словно я тут посторонний…

Полковник дорогу мне преградил:

— Сергей Георгиевич, знаешь, какой у нас штат?

— Знаю, небольшой.

— Сергей Георгиевич, ты расследуешь убийства… Как думаешь, кого больше в городе: убитых или наркоманов?

Я сел на свое место. И рассмотрел, что полковник моложе меня всего лет на пять. И его доброжелательность не есть ли маска, которую надевают для разговоров с наркоманами?

— Полковник, давно с наркотой борешься?

— Дело в том, что ситуация изменилась. Раньше из аптек что воровали? Промедол, пантопон, дионин… А теперь? И не выговорить: фенциклидин. Попросту «феня», сильнейший галлюциноген. Или «скунс» из Голландии? Да их до черта!

— Я про такие и не слыхал.

— Сергей Георгиевич, беда еще в том, что наркота стала «грязной».

— Плохо очищенной?

— Процентов пять-десять героина, а остальное стиральный порошок, стрихнин, тальк и тому подобное. От этого не столько кайфуют, сколько травятся.

Где я увидел в нем доброжелательность? Усталость это, размазанная по лицу, как серенькая паста. Я научился определять тип работы человека: нервы делали его разным, но в конце концов покрывали лицо серенькой пастой.

— Сергей Георгиевич, сегодня ночью я с операми катал — украденную бочку уксусного ангидрида. Из него наркодельцы получают опиум, а потом героин.

— Даже химикалии воруют?

— С медицинского склада увели бочку эфедрина на полтора миллиона долларов. А из Колумбии пришла бочка с клеем, бочка с двойными стенками, меж которых жидкость с кокаином. Тридцать тысяч долларов за один килограмм…

А я хотел было рассказать ему о наших трудностях. О пуговицах. Видимо, он денно и нощно метался по городу наравне с молодыми оперативниками. Вот и костюмчик сидит на его худосочном теле, как на подростке. Потому что наркота опаснее пистолета. Она вроде металлического трала захватывает все новые косяки глупой молодежи и уволакивает в свои невозвратные глубины.

— Сергей Георгиевич, трудно представить, до чего додумываются наркокурьеры… Ну, про полостников вы знаете — везут внутри собственного организма. Крупные партии мы выявляем. Но ведь чек, порция белого порошка, — одна десятая грамма. Прячут в носу, во рту, в ухе, во всех частях тела.

— И, наверное, марихуана из Афганистана?

— Какая марихуана! Только героин и никаких травок.

Я хотел рассказать еще об одном способе провоза героина — в трупе. Но, видимо, он про эпизод с высохшей старушкой уже знал. Да и зачем перегружать этого усталого человека. Я спросил:

— А наши бывшие южные республики?

— Оттуда травка. Как-то задержал пушера с гигантским рюкзаком. Сверху штук десять портянок, а под ними несколько килограммов ганджика.

— Что это такое?

— Анашовую пыльцу зарывают в навоз на пару лет. Получается крепкий ганджик.

— А портянки зачем?

— Бывшие в долгом употреблении.

— Это для крепости наркотика?

— Нет, это от собак, чтобы скрыть запах ганджика.

Бывают люди, которым хочется помочь. Правда, не с первого взгляда. Но что я могу для него сделать?

— Полковник, если с прокурором вопрос согласован, то расследование я закончу. А сейчас кофейку, а?

28

Основатель психоанализа Зигмунд Фрейд считал, что бывают дни плохие и хорошие. Вне зависимости от поведения человека. Они приходят закономерно, словно по расписанию. Подобное явление замечали многие. Думаю, это зависит от плотности времени: в некоторые дни оно сжимается, в другие — растягивается.

А вот во время дежурства время вообще останавливается до утра…

Я дежурил по городу: с шести вечера до девяти утра. Дежурный прокуратуры обязан находиться в здании ГУВД, но мне, как человеку в возрасте, советнику юстиции и тому подобное, разрешалось дежурить дома.

Серьезные преступления не так уж часты. ГУВД от меня недалеко, и заехать за мной по пути на место происшествия не трудно.

Разумеется, я работал. Составлял обвинительное заключение: арт-менеджер ресторана изнасиловал уборщицу. Приемник на столе гонял одни и те же песни о любви, разбавляя их рекламой, мыслями, комментариями и ответами на вопросы. Сочинять обвинительное это не мешало.

Самое бурное время, с двадцати двух часов до полуночи, миновало спокойно. Убийств в городе не произошло. Ночь, тихая для большого города. Бессонное радио учило жить…

«На ночном столике истинного джентльмена должны быть бутылка виски, сигареты, мобильник и пистолет». У меня был только мобильник; виски я не пил, сигарет не курил, пистолет лежал в сейфе прокуратуры. Впрочем, ночного столика тоже не было.

«Реклама. Приезжайте отдыхать. В заливе много интимных бухт. В барах есть сюрприз для мужчин: небольшие порции кофе с виагрой…»

В час ночи пришла беспокойная мысль: на мне висят четыре трупа. Смерть Дерягиной на лестнице, смерть паренька от поцелуев в ночном клубе, смерть Цыпляевой в своей квартире, ну, и смерть высушенной старушки. А я пишу обвинительное по пустяковому делу.

«Дима, на ваш вопрос отвечаем: генетик — это не сын Гете».

В час тридцать пришла другая мысль, успокоительная. Причины смерти известны — героин. Установлен механизм сбыта. И даже есть реальная подозреваемая — Роголенкова.

«Ответить на вопрос, где купить презервативы с изображением статуи Свободы, редакция не может, потому что не знает».

Есть подозреваемая, только где она? Уголовный розыск суетился. Палладьев копал в квартире Цыпляевой, пробуя установить, кто и как срезал пуговицы с куртки умершей. Полковник из наркослужбы нашел таможенников, которые пропустили гроб с героином, — они постеснялись тревожить покойную.

«Реклама. Менять валюту — это модно».

Звонок телефона, не мобильника, заглушил радиобурчание. Я глянул на часы — без четверти три. Что мог означать ночной звонок дежурному следователю? Только одно — труп. Хрипловатый голос дежурного ГУВД подтвердил:

— Сергей Георгиевич, труп.

— Где?

— На улице, в вашем районе…

Я хотел расспросить, что за труп, к чему, так сказать, быть готовым. Но на том конце трубки шуршало и скрипело, словно там шла борьба. И я услышал голос Доры Мироновны, что означало ее победу за трубку'.

— Дора Мироновна, вы тоже дежурите?

— Именно. Сергей, дежурный еще не в курсе. Я уже видела этот труп мужчины. Не твой, ни единого повреждения. Или сердце, или алкогольное отравление.

— Мне не ехать?

— А зачем? Пришли завтра постановление на вскрытие. Может быть, этой ночью и вскрою.

Люблю с ней дежурить. Она безошибочно отличала бытовой труп от криминального. Если первому нужен врач, то второму — следователь. И я опять включил приемник с надеждой, что ночь кончится для меня безвыездно.

«Игорю из Твери сообщаем, что испанская авиакомпания называется не «Берия», а «Иберия»».

А с чего я взял, что, поймай мы Роголенкову, дело кончится? У наркобизнеса сеть погуще шпионской. Одни наркоту готовят, другие возят, третьи торгуют… Скорее всего, с задержанием этой Ирэн полная раскрутка только начнется.

«Надежде и ее подругам хотим объяснить, что «хай-тек» это не «Хайль Гитлер»».

Разговоров о наркоте я старался избегать. Злился шибко. Ну почему с наркотиками борются, а на самый популярный и доступный наркотик — алкоголь — внимания не обращают? Страна пьет, а либеральные вожди помалкивают, будто ничего не происходит. Неужели только потому, что от синтетики мрут скорее, чем от водки?

«Студенты спрашивают, почему в концерте не выполнили их заявку и не исполнили первую часть Лунной сонаты Бетховена. Отвечаем: она не в формате — ее любил Ленин».

Под утро, когда радио ответило на вопрос, есть ли в городе ателье, где стригут ногти на ногах, я спохватился. Моя голова подсознательно забивалась идиотскими разговорами и такими же песнями. Когда же в третий раз за ночь пропели «О, Джони, о, Джони», я приемник выключил и пошел на кухню выпить чашечку кофе. Выпил, конечно, не одну, а две. И физически ощутил, что дежурству конец. Днем я спать не привык, поэтому начал собираться в прокуратуру.

Побрился, умылся, обтерся мокрым полотенцем и надел костюм.

После бессонной ночи завтракать не хотелось: заменил его третьей чашкой кофе. И глянул на часы — восемь тридцать.

Телефон, словно ждал моей готовности, зазвонил в утренней тишине шумно и как-то неожиданно. Еще бы, восемь тридцать.

Я взял трубку сердитым рывком, поскольку до конца дежурства осталось полчаса.

— Сережа, может, подъедешь?

— Дора Мироновна, мне осталось полчаса! Вызывайте из территориальной прокуратуры. А что случилось?

— Ночью меня не дергали. Я начала вскрывать этого мужика с улицы, у него, скорее всего, героиновое отравление.

— Что-нибудь характерное есть?

— Сергей, он, видимо, только что поужинал, выпил. Меня удивила пища. В желудке полно хитина.

Моя мысль заметалась беспокойно. Есть такое состояние, когда знаешь, что должен знать, а вот не знаешь. Нет, мысль металась не бесполезно — я чувствовал, что сейчас догадаюсь.

— Дора Мироновна, еду…

29

Еду… На чем? Позвонить в прокуратуру и узнать, свободна ли машина. По утрам она всегда занята. Не на происшествие же спешу. Оставался общественный транспорт. Но есть уголовный розыск, у которых и машина, и в свою контору они приходят рано, если вообще уходят.

Я позвонил. Майор с Палладьевым были на месте, но наладились выехать в какой-то важный адрес. Мое сообщение их планы изменило вмиг. Майор пообещал прибыть через полчаса и доставить меня к Доре Мироновне. Для оперов, ищущих Роголенкову, блеснула свежая зацепка, как рыбка в мутной воде. Кто этот умерший, есть ли при нем документы, где жил, работал или бомж?..

Вопрос «на чем еду» решился. Но, решившись, он породил другой вопрос, уже какой-то слабоумный — зачем поеду? Главное Дора Мироновна сказала, а результаты вскрытия она изложит в акте.

Это вот «зачем поеду?» как бы сдвинуло центр моего мышления. У меня же была догадка. А я тяну…

Но что такое догадка? Это недозрелая мысль. И, как все недозрелое, она боится преждевременности. Свою догадку я боялся додумать и тем самым спугнуть, будто дикую птицу…

Чтобы операм не подниматься, я вышел на улицу. Они приехали и чему-то удивились. Майор это выразил:

— Сергей, не заболел?

— Ночь не спал.

— Такое впечатление, что ехать никуда не хочешь.

— Верно. Ребята, впереди много работы. Давайте где-нибудь перекусим, а?

Они переглянулись, впервые обнаружив во мне капризность: закусывать, когда ждет срочная работа. В конце концов, имею я право на прикол? Прикалываются молодые, а старые не умеют. Я умею, потому что еще не старый. Что такое прикол? Это юмор пополам с дурью.

Майор согласился вяло:

— В такую рань все закрыто.

— Недалеко есть кафе «Инга». Работает с восьми утра до двух ночи.

— Там симпатичная хозяюшка, — заметил Палладьев.

— Моя практикантка, — похвастал я.

— Пожуем на халяву? — усмехнулся майор…

Инга встретила нас с улыбкой давно ждущего человека. Оперов она знала, они не раз заскакивали по ночам перекусить. Соединив два столика в один и усадив, она спросила, обдавая нас радостью, как родных детей:

— Какая программа?

— Поскольку мы здесь собираемся редко, то по бутылочке пивка не помешало бы, — наметил программу майор.

— И завтрак, — добавил Палладьев.

— В размере обеда, — уточнил я.

Инга обслуживала нас лично. Поскольку сути завтрака мы не обозначили, то к пиву появились какие-то салатики и винегретики. Я пил опасливо: не задремать бы. Но задремать не дал разговор. О чем могут базарить опера, как не о трупах? Палладьев интересовался, есть ли заключение Доры Мироновны о сушеной старушке. Я объяснил, что физических повреждений нет, а ткани в таком состоянии, что требуют комплексной экспертизы.

От супа мы отказались: Палладьев проинформировал, что только японцы по утрам едят супчики. Инга принесла нам по бифштексу: Палладьев проинформировал, что англичане по утрам едят бифштексы. Наши бифштексы были толстыми, прожаренными, в хрустких корочках, как в чехольчиках; сверху лучок с петрушкой, сбоку жареная картошечка и тоже хрусткая… И горячий этот бифштекс аж шипит от злости, того и гляди бросится на тебя.

— О! — не удержался от восхищения майор.

— У вас миленько, — поддакнул Палладьев.

— Еще не все сделала, — заскромничала Инга. — Вот не могу найти негра.

— Какого негра? — не понял я.

— Небось, сбыл фальшивые доллары? — предположил майор.

— Да нет, хочу посадить его в бар.

— Зачем обязательно негра? — я так и не понимал.

— Сергей Георгиевич, теперь в барах непременно темнокожие, — растолковала Инга.

— Это же в Америке…

— Теперь и в Москве, и у нас.

— Инга, не гоняйтесь за модой, — посоветовал я.

— Посадите за стойку китайца, — предложил майор.

— Лучше индуса в чалме, — добавил Палладьев.

Мы смеялись. Нашу компанию можно было назвать теплой, но теплела она не от пива, а от жаркого бифштекса. Инга объясняла про смысл негра за стойкой.

— Ребята, вы забываете про конкуренцию. Совки смотрят не на суть, а на лейбл, на престиж, на бренд.

— Совков теперь нет, — заметил капитан.

— Есть, — не согласился я. — Теперь совки нового разлива.

— Правильно, — сказал майор. — Про ресторан Какали-са слыхали?

— Ресторан какой?

— Принадлежит греку Какалису. Собрались там люди среднего класса отпраздновать какой-то юбилей. Господа с женами, детьми, тещами. Вино ящиками, икра ведрами. У юбиляра градус взыграл. Подсчитал всех по головам, включая детей и тещ, и приказал Какалису доставить по шлюхе на каждого.

Смеялись долго, потому что майор историю докончил: шлюх привезли, и те подрались с женами и тещами. Милиция выезжала. Какалиса оштрафовали и велели сменить фамилию на приличную.

— А ведь мы пришли не только бифштексы кушать, — вспомнил я.

— И выпить пива, Сергей Георгиевич?

— Нет.

Взгляды оперов тоже спрашивали, зачем мы пришли. Я объяснил:

— Они хотят попробовать каши из давленых муравьев.

— Сейчас распоряжусь.

— Ни в коем случае, — остановил ее майор. — Мы что, насекомоядные?

Инга сияла какой-то внутренней радостью, которая скопилась в ее темных глазах чуть ли не подсвеченно. От этого лицо стало еще красивее. Что ее так радует? Впрочем, торговые работники дружить с милицией любят.

— Ребята, вы такие домашние, и не скажешь, что из силовых структур.

— А между тем, у них при себе пистолеты, — кивнул я на оперов. — И даже наручники.

— Не верится, — рассмеялась она.

— Игорь, покажи наручники, — велел я.

Палладьев достал их нехотя. Народу в кафе почти не было, но две девушки за близким столиком перестали есть. А почему бы мне не приколоться? Прикол — это юмор пополам с дурью.

— Игорь, покажи, надень на руку.

Капитан защелкнул на своей кисти один край наручников.

— Игорь, она не верит. Теперь на нее, и пусть ощутит.

Поколебавшись, капитан защелкнул второй край на изящной кисти женской руки. Инга глянула на меня. Я поразился ее глазам: блеск пропал, словно их присыпало пеплом. Я вскочил. Опера ничего не понимали. Майор пробурчал:

— Сергей, издеваешься над девушкой…

— Практикантка моя, — объяснил я свое право на издевательство.

Палладьев хотел наручники отомкнуть, но я остановил его словами, обращенными вроде бы не к нему:

— Инга Никитична Зубилова, вы арестованы.

Может стать тише там, где и было тихо? Окоемным взглядом я видел все три лица одновременно: у оперативников недоумение, у Инги окаменелость. И ненужно отметил — разумеется, краем сознания, — что окаменелость придала ее чертам прямо-таки классическую красоту. Но Инга эту окаменелость попробовала стряхнуть.

— Сергей Георгиевич, неуместная шутка…

Майор кивнул: ага, неуместная. Палладьев выдавил что-то вроде вздоха: да, шутка. Мне бы надо уточнить, что это не шутка, а прикол. Но я сообщил другое:

— Гражданка Зубилова, это не шутка. Сейчас мы осмотрим все помещения кафе.

— А если не шутка, то где санкция! — взорвалась она мгновенно красным жаром.

Злость смахнула красоту лица, словно его ошпарили кипятком. В моей голове отложилась мысль для будущего дневника: злой человек красивым быть не может.

Мы пошли странным караваном. Мойка, плита, котлы, посуда… Кладовка продуктовая… Шли, пока не уперлись в дверь, обитую светлой жестью. Я спросил, видимо, у повара:

— А здесь что?

— Подсобка.

— Откройте.

— Ключ у Инги Никитичны.

Она не шелохнулась. Видимо, нужно снять наручники, но я опасался: незнакомое помещение, неясная ситуация, неведомый характер задержанной, крепко утрамбованный повар. Майор положение уяснил и принес с кухни ломик. Недовольно крякнув, дверь распахнулась…

Полуподвальное большое помещение, в котором…

Но сперва мы ничего не увидели, кроме женской фигуры, вскочившей со стула, будто ее подкинули звуки ломаемых запоров.

— Роголенкова Ирэн! — обрадовался Палладьев, как родной сестре.

— А это что? — майор показал на компактный агрегат, смахивающий на сильно увеличенную мясорубку.

— Ручная штамповальная машинка, — догадался я.

— Роголенкова пуговицы шлепала, — подтвердил мою догадку майор…

Я пожалел, что принял пива. Сил не было. Работы нам хватило до глубокой ночи. Ездил за санкциями на обыски в кафе и в квартире Инги Зубиловой. А изъятия? Штамповального пресса, множества банок с порошком белого цвета, посуды, каких-то пробирок, фольги, пластиковых пакетиков… Осмотр кафе, опрос сотрудников… И бесчисленные протоколы.

Инга давать показания отказалась. Роголенкова заявила прямо, что если Инга заговорит, то и она расколется. Нужны ли их признания, если вещественные доказательства вывозили на грузовике?

30

Ночь я спал как усыпленный; утром вскочил как уколотый, бежал в РУВД как укушенный. Там в раздельных камерах изолятора временного содержания ждали меня две женщины. Оказалось, не ждали. Видимо, раздумывали, что говорить и как.

Я считаюсь психологом и поэтому въедливым допросчиком. Но была неожиданная препона тоже психологического характера. Оказывается, есть разница между допросом незнакомого человека и хорошо знакомого. Я поймал себя на том, что вроде бы стесняюсь допрашивать Ингу. И даже мелькнула непродуктивная мысль передать дело другому следователю.

Мы с майором в его кабинете пили кофе. Где он только достал такую горечь без единой молекулы аромата? Но оно давило ту усталость, которую не сумела снять ночь. По усам, раздраженно вздыбленным, я видел, что Леденцов на меня затаил нечто черное — вроде его кофе. Он это черное выплеснул:

— Сергей, не знал, что можешь темнить. Как же работать вместе?

— Боря, клянусь Уголовным кодексом, что сам ничего не знал.

— Ага, пришел в кафе и надел наручники…

Я заерзал. Как объяснить майору возникновение моей догадки, если себе объяснить не могу? С чего начать: с мистики, с психоанализа, с логики?

— Боря, люди не обращают внимания на обстоятельства, которые могут сцепиться определенным образом.

— Что же у тебя сцепилось?

— Инга напросилась практиковаться именно ко мне…

— Естественно, у тебя стаж.

— Но можно допустить и то, что ее интересовало дело по наркоте…

— Допустить можно все, что угодно.

— Боря, я послал ее за курткой умершей, она привезла, но без пуговиц… Кто срезал?

— Мало ли кто?

— Последний труп лежал недалеко от ее кафе…

— Совпадение.

— Но человек скончался от наркоты…

— Мало ли где принял.

— А в желудке у него хитин…

— Ну и что?

— Значит, у Инги он ел муравьиное пюре.

— Да черт с ним с этим пюре!

Майор распалился. Он любил соратников надежных, оружие проверенное, работу мужскую, пиво крепкое… А доказательства — ясные. Но и я разошелся. Мы должны убеждать суд, а не друг друга.

— Боря, ты ни черта не знаешь! Даже строение муравья. Его твердая основа состоит из хитина. В кафе принял и наркоту.

Мы помолчали, остывая. Майор заключил уже спокойным тоном:

— Боря, это могло быть совпадением.

— Могло, но их многовато. Главное, они у меня сцепились и высекли догадку.

— А если бы ты ошибся?

— Обратил бы все в шутку. Боря, но я по ее лицу увидел, что попал стопроцентно.

Стопроцентное попадание майор видел, но он не верил в озарение. Вероятно, полагал, что информацию мне подсунули. Рассказать ему про феномен предвосхищения или про иррациональное восприятие? Да ведь ничего сложного не было, кроме логики и психологии. Количество случаев перешло в качество. Почему-то интуицию считают чем-то сверхъестественным, а в переводе с латинского это значит смотреть пристально и внимательно.

Я встал:

— Пойду в камеру.

В коридоре изолятора пахло краской и каким-то супом — в камере Инги пахло духами. Иррациональность… Красивая, молодая, деловая, умная женщина за решеткой. И у меня вырвалось непроизвольно и наивно:

— Инга, неужели вы это делали ради денег?

— Именно.

— Куда вам их столько?

— Сергей Георгиевич, мы с вами на эту тему говорили… Деньги мне нужны, чтобы не зависеть от дураков.

И тут я увидел, что у нее как бы нет лица. Оно было серым и пыльным, отчего цветом слилось с грязноватой стеной камеры.

— Сергей Георгиевич, мой адвокат не приехал?

— Думаете, он выручит? На вашем счету минимум три убийства.

— Но все без единой капли крови.