Хозяйка разрушенной крепости

Глава 4

Проснулась я от многоголосого птичьего пения, что не удивительно – в моем дачном саду они летом поют постоянно.

Я даже улыбнулась, не открывая глаз: интересный мне все-таки сон приснился про далекое средневековье. Реальный такой. И как же прекрасно, что он закончился! Ибо из хорошего там был только воздух, а все остальное – ну его на фиг…

А потом, по мере того как сон отступал, пришло удивление.

Прежде всего оттого, что у меня ничего не болело!

Обычно утро в моем возрасте начиналось с того, что чуть шевельнешься – и сразу стрельнуло в спину, затекшую от лежания в одном положении, шея заныла, а следом нога, сломанная много лет назад, которая хоть и срослась нормально, но все равно по утрам давала о себе знать.

А тут – ничего!

Вообще тишина в теле!

И ощущение, что у меня сил, будто я месяц в Таиланде отдыхала. Хотя, признаться, подобного со мной в реальности не случалось, но могу предположить, что именно так чувствуют себя люди, четыре недели пожившие в пятизвездочном раю.

«Вот что значит один день, проведенный на даче! – мысленно успокоила я себя. – Никаких Таиландов не надо».

И открыла глаза…

После чего мне жутко захотелось зажмуриться. Ибо у меня перед лицом колыхалась трава на фоне лежащего внизу края волчьей шкуры, а надо мной нависли грубо отесанные доски, очень похожие на дно телеги.

– Матерь котья… – простонала я на родном русском, отметив при этом, что мой мозг впал в некий ступор, пытаясь перевести мои слова на староанглийский. Но не справился – правда, тут же найдя витиеватую замену матерного плана на древнем языке англов.

Получалось, что все произошедшее со мной вчера не сон и не бред сумасшедшей, а самая что ни на есть чистая правда! И доказательство этому было самое убедительное – отсутствие возрастных ощущений по факту пробуждения, ибо тело юной девицы болеть не должно.

Также в реальности происходящего дополнительно убедили меня многочисленные вши, которых я разглядела на своих волосах, разбросанных по волчьей шкуре. Эдакие мелкие, чуть продолговатые, слабо шевелящиеся коричневые точки, при виде которых шестидесятилетняя я забилась бы в истерике. Но я в теле юной благородной леди образца пятого века лишь равнодушно зевнула, закинула свою роскошную белобрысую вшивую гриву за плечо и вылезла из-под телеги.

Мои слуги уже проснулись. Кэйл возился с лошадиной сбруей, а Лидди поверх соломы в телеге укладывала слой свежесрезанной травы.

– Проснулись, госпожа, – улыбнулась женщина, увидев меня. – А я вот делаю подстилку помягче, а то вы вчера морщились, когда телега подпрыгивала на колдобинах. Скоро поедем. Не желаете ли откушать лепешку с молоком?

– А оно не прокисло за ночь? – осведомилась я.

– Конечно нет, – расплылась в улыбке Лидди. – Мы ж деревенские, знаем толк, как продукты сохранять подольше. Я вчера перед отъездом в это молоко свежеотловленную лягушку опустила. Так что уж поверьте, оно и прохладное, и свежее, словно только из-под коровы.

Современная я мигом вспомнила, как пила вчера это молоко, и мужественно приготовилась блевать дальше, чем вижу. Но в то же время леди Элейн, зевнув вторично, приняла из рук служанки глиняный кувшин и осушила его наполовину, при этом кончиком носа отодвинув лягушачьи лапки, мазнувшие по ноздре.

Интересное это было ощущение.

Двойственное.

Бесспорно, тело юной девы контролировала я. Но в то же время это самое тело порой без моего участия совершало привычные ему движения прежде, чем мои цивилизованные мозги подключатся к процессу.

С одной стороны, это было удобно в плане выживания в незнакомом мире. С другой стороны, раздражало.

Хотя, может, это период адаптации такой? И через какое-то время я полностью освоюсь в молодом теле, которое – что уж тут скрывать – ощущать было очень приятно. Еще б в зеркало посмотреться, увидеть, какая физиономия мне досталась.

Руки мне уже нравились, особенно длинные пальцы с ногтями правильной формы, пусть даже обгрызенными по краям. И эластичная кожа без намека на морщины вполне устраивала.

Грудь под одеждой на ощупь тоже обещала оказаться интересной, эдакая спелая юная двоечка, а может, даже и побольше. Ну а вшей из своей роскошной гривы я уж как-нибудь выведу…

Покончив с завтраком, хоть и невкусным, но сытным, я вслед за Лидди влезла на телегу, и мы тронулись в путь.

Правда, уехали недалеко.

Проехав каменистой пустошью, мы углубились в дубовый лесок – но внезапно лошадь, фыркнув, остановилась.

Понятно почему.

На лесную тропу вышли шестеро парней, изрядно смахивающих на бомжей. Тощие, обросшие бородами и сальными патлами, одетые в какие-то обноски. Глаза злые и голодные. В руках у кого дубина, у кого коса, переделанная в подобие кривого копья.

Предводительствовал шайкой высокий парень, в плечах пошире остальных и одетый немного поприличнее – то есть заплаток на рубахе у него было поменьше, чем у его товарищей. В руках он держал меч, которым и стукнул слегка по краю нашей телеги.

– Далеко ли собрался, дядька Кэйл? – проговорил он, оценивающим взглядом окинув меня.

Возница скривился, словно случайно поймал ртом муху.

– Давай без лишних слов, Ланселот. Несчастлив мой день, что я повстречал тебя и твою шайку, но тут уж ничего не попишешь. В корзине моей Лидди найдется десяток лепешек и непочатый кувшин молока. Хватит тебе этого, чтобы пропустить нас?

– В другое время хватило бы, дядька Кэйл, – ухмыльнулся разбойник. – Но я смотрю, у тебя в повозке, судя по платью, сидит благородная дама. Кто она?

– Леди Элейн, новая правительница замка Лидсфорд, – с важностью заявил Кэйл. – Ее приемный отец был подло убит, и цитадель досталась ей в наследство.

– Во как! – поднял брови Ланселот. – Ну, ты ж понимаешь, что тебя с женой я мог бы пропустить за стопку лепешек. Но благородную леди отпустить за столь скромный выкуп было б оскорблением для нее. Потому вашу еду я не трону, чтоб люди не сказали, будто Ланселот Озерный отбирает у крестьян последнее. А вот коня с повозкой, уж не обессудь, заберу. Тут до Лидсфорда от силы три мили осталось, а леди бледна, и ей не повредит пешая прогулка по лесу.

– Ты их отпускаешь? – удивился один из разбойников, рыжий, рябой, с бельмом на глазу и дубиной в руках. – Девка-то сочная, я б с такой поразвлекся.

– И я б не отказался, – подхватил второй, с изуродованным лицом – похоже, кто-то отрезал ему ноздри, оставив от носа лишь тонкую перегородку.

Ланселот обернулся.

– Еще одно слово – и мне придется осквернить свой меч вашим поганым мясом, – прорычал он. – Или вы не слышали, что значит слово рыцаря?

Разбойники попятились.

– Да мы чо? Мы ничо, просто пошутили.

– То-то же, – рыкнул предводитель шайки. После чего, повернувшись к нам, учтивым тоном добавил: – Я не повторяю дважды.

Пришлось нам с Лидди вылезти из телеги, а Кэйлу слезть с передка и вручить вожжи Ланселоту. При этом я заметила, как он смахнул слезинку с лица.

– Не горюй, дядька Кэйл, – проговорил предводитель разбойников. – По крайней мере, до развалин вы доберетесь в целости. Будь на моем месте кто-то другой, с женщинами уже развлекались бы какие-нибудь уроды, а ты б рассматривал собственные кишки, выпущенные из брюха. Так что поверь, у вас сегодня счастливый день. Идите, и да будет легким ваш путь.

Естественно, задерживаться мы не стали.

– Ланселот? – удивилась я, когда мы отошли по лесной тропинке достаточно далеко. Я смутно помнила легенды о короле Артуре, и это имя было мне знакомо. – Я вроде слышала, что он рыцарь.

– Ага, рыцарь, – сплюнул себе под ноги Кэйл. – Такой же, как и я. Нашел где-то меч, а может, украл, и вообразил, что он из благородных. Теперь грабит путников, одновременно тренируясь в красноречии.

– При этом настоящие рыцари ведут себя точно так же, – заметила Лидди. – Только языком треплют меньше. Зарубят путника, заберут то, что понравится, а потом иди доказывай, что благородный господин совершил гнусное преступление. По сравнению с ними Ланселот действительно образец благородства и добродетели.