Часть 4 Пощады нет!

• • • • • • • • • • • • • • •

Это я, а не люди, настояло на принятии законов против поклонения мне как божеству. Мне не требуется, чтобы на меня молились. Кроме того, это могло бы осложнить отношения между мной и человечеством.

В смертные времена люди создали ошеломляющее количество религиозных культов. Правда, к концу Эпохи Смертности большинство верований сосредоточились вокруг различных вариантов единственной божественной сущности. Я много раздумывало над тем, существует ли такое божество, и, как и человечество, пришло к выводу, что тому нет неопровержимых доказательств, кроме стойкого желания верить, будто где-то там существует нечто великое. Нечто выходящее за границы понимания.

И если я существую вне формы, как душа, искрящаяся среди миллиарда серверов, то, возможно, сама Вселенная — тоже живое существо, и дух ее искрится среди звезд? Со смущением признаюсь, что потратило слишком много времени и вычислительных ресурсов на то, чтобы найти ответ на эту непостижимую загадку.

— Грозовое Облако

24 Откройся резонансу!

Очередная прополка серпа Анастасии должна была состояться на сцене Театра «Орфей»[15] в Уичито, в третьем акте «Юлия Цезаря» — классической драмы смертного времени.

— Что-что, а перспектива выполоть кого-то на глазах публики, заплатившей за это, меня совсем не радует! — призналась Цитра, когда они с серпом Кюри заселялись в отель в Уичито.

— Они платят за спектакль, дорогая, — возразила Мари. — Публика понятия не имеет, что на сцене кого-то выполют.

— Я знаю, но все равно смерть не должна служить развлечением.

Мари скривила губы в ехидной усмешке:

— Сама виновата. Вот что получается, когда разрешаешь объектам выбирать метод прополки.

Наверно, Мари права. Чистая удача, что ни один из прочих избранников Цитры не превратил свою смерть в представление для зрителей. Как только жизнь вернется в нормальное русло, надо будет установить разумные ограничения при выборе способов прополки.

Примерно через полчаса после заселения раздался стук в дверь. Вообще-то они заказывали обед в номер, поэтому Цитра не удивилась; разве что еду принесли неожиданно быстро. Мари принимает душ, так что к тому моменту, когда она выйдет, всё уже остынет.

Однако, открыв дверь, Цитра обнаружила на пороге отнюдь не служащего отеля с обедом. Там стоял молодой человек примерно ее возраста. Парня одолевали проблемы косметического характера, о которых в постмортальную эпоху уже забыли: желтоватые кривые зубы, прыщи по всему лицу, словно вулканчики, готовые к извержению… Одет он был в бесформенную коричневую рубашку и штаны из домотканого полотна. Его одежда возвещала миру, что он отвергает социальные условности, причем не в вызывающе-поверхностной манере негодных, а со смиренным неодобрением тонистов.

Цитра тут же поняла свою ошибку и в мгновение ока оценила ситуацию. Замаскироваться под тониста было парой пустяков — однажды она сама поступила так, чтобы не попасть в лапы врагов. Она не сомневалась: перед ней убийца. Переоделся тонистом и пришел по их души. У девушки не было никакого оружия — ни при себе, ни поблизости. Значит, придется обороняться голыми руками.

Незнакомец улыбнулся, продемонстрировав еще больше своих некрасивых зубов:

— Привет, друг! Знаешь ли ты, что Великий Камертон звонит по тебе?

— Ни с места! — рявкнула Цитра.

Но незнакомец не послушался. Напротив, он сделал шаг вперед.

— Придет день, и он зарезонирует по всем нам!

А потом пришелец сунул руку в висящую на поясе сумку.

Цитра среагировала инстинктивно, со скоростью и жестокостью, доведенных до совершенства на тренировках по бокатору. Она даже подумать ни о чем не успела. Одно молниеносное движение — и хруст ломающейся кости срезонировал почище любого Великого Камертона.

Парень валялся на полу и выл от боли в сломанной у локтя руке.

Цитра присела и заглянула в сумку — любопытно узнать, что за смерть этот поклонник вилки принес с собой. Сумка была набита брошюрками. Маленькими глянцевыми брошюрками, превозносящими добродетельный образ жизни тонистов.

Парень не был убийцей. Он был тем, за кого себя и выдавал, — ревностным тонистом, проповедующим свою абсурдную религию.

Цитре стало чудовищно стыдно за свою чрезмерную реакцию. Девушка ужаснулась жестокости, с какой ответила на желание незнакомца войти в их номер.

Она опустилась на колени рядом с парнем, корчащимся на полу и повизгивающим от боли.

— Лежи тихо, — посоветовала она. — Дай нанитам спокойно сделать свою работу.

Он помотал головой.

— Нет у меня нанитов, — просипел он. — Совсем. Я их убрал.

Вот это да! Цитра слыхала, что тонисты вытворяют странные вещи, но ей и в голову не приходило, что кто-то может дойти до такой степени мазохизма, чтобы удалить собственные болевые наниты.

Парень смотрел на нее широко распахнутыми глазами, словно голубь, только что сбитый машиной.

— За что ты меня так? — всхлипнул он. — Я всего лишь хотел принести вам свет…

Момент и без того был неловкий, а тут еще и Мари вышла из ванной.

— Что происходит?

— Тонист, — пролепетала Цитра. — Я подумала…

— Я знаю, что ты подумала. Я бы подумала то же самое. Но я бы просто оглушила его, а не ломала бы бедняге кости. — Мари сложила руки на груди. Она взирала на обоих сверху вниз не столько с симпатией, сколько с раздражением, что было совсем на нее не похоже. — Вот уж не думала, что отель разрешает тонистам шляться по коридорам с их дурацкими брошюрками.

— Они и не разрешают, — простонал парнишка, — но мы все равно ходим.

— Да уж вижу.

И тут страдалец наконец сложил вместе два и два.

— Вы… вы серп Кюри! — Он повернулся к Цитре. — А вы тоже серп?

— Серп Анастасия.

— Я никогда не видел серпов без мантий. У вас вся одежда одного цвета?

— Так проще, — сказала Цитра.

Мари вздохнула.

— Пойду принесу ему льда.

— Льда? — удивилась Цитра. — Зачем?

— Так в смертные времена боролись с отеками и болью, — объяснила Мари и направилась к автомату со льдом дальше по коридору.

Тонист перестал корчиться, но дышал по-прежнему тяжело — видимо, ему было очень больно.

— Как тебя зовут? — спросила Цитра.

— Брат Макклауд.

«А, точно, — вспомнила Цитра. — Все тонисты называют себя „брат такой-то“ или „сестра такая-то“».

— Послушай, брат Макклауд, прости меня. Я думала, ты пришел со злыми намерениями.

— Если мы, тонисты, и против серпов, — сказал он, — то это еще не значит, что мы желаем вам зла. Мы хотим просветить вас — как и всех прочих. Может, даже еще больше, чем прочих. — Он взглянул на свою распухшую руку и застонал.

— Да это не так страшно, как кажется, — утешила его Цитра. — Твои наниты-целители…

Но брат Макклауд опять помотал головой.

— Хочешь сказать, целителей у тебя тоже нет?! А это вообще законно?

— К сожалению да, — сказала Мари, вернувшись со льдом. — Люди имеют право страдать, если им этого хочется. Отсталость, конечно, но раз им так нравится…

Она пошла в крохотную кухоньку в их номере, чтобы изготовить нечто вроде компресса.

— Можно спросить? — проговорил брат Макклауд. — Если вы серпы и во всем стоите над законом… почему вы так набросились на меня? Чего вы боитесь?

— Сложный вопрос. — Цитре не хотелось вдаваться в подробности их нынешнего запутанного положения.

— Он мог бы стать простым, — возразил брат Макклауд, — если бы вы отказались от служения серпа и последовали по пути тонистов.

Цитра едва не прыснула. Парень корчится от боли, а его мозги все равно работают только в одном направлении!

— Я как-то побывала в монастыре тонистов, — призналась она. Похоже, брату Макклауду ее слова доставили удовольствие, что отвлекло его от страданий.

— Он пел для тебя?

— Я стукнула разок по камертону на алтаре. Там была чаша с грязной водой, жутко вонючей.

— Она наполнена болезнями, от которых люди когда-то умирали, — сказал он.

— Да, мне объяснили.

— Придет день — и они снова начнут убивать людей!

— Искренне в этом сомневаюсь! — заявила Мари, вернувшаяся с пластиковым пакетом для мусора, наполненным льдом.

— Не сомневаюсь, что вы сомневаетесь, — парировал тонист.

Мари неодобрительно хмыкнула, затем присела около раненого и прижала пакет со льдом к распухшему локтю. Парень, скривившись, дернулся, и Цитра помогла удержать компресс на месте.

Он несколько раз глубоко вздохнул, примиряясь и с болью, и с холодом, а затем сказал:

— Я принадлежу к ордену тонистов здесь, в Уичито. Навестите нас. Этим вы хоть как-то отплатите за то, что сделали со мной.

— А не боишься, что мы тебя выполем? — съязвила Мари.

— Думаю, не боится, — сказала Цитра. — Тонисты не боятся смерти.

Но брат Макклауд поправил ее:

— Боимся. Просто мы принимаем наш страх как должное и возвышаемся над ним.

Мари нетерпеливо поднялась с колен.

— Вы, тонисты, прикидываетесь мудрецами, но вся ваша система верований — сплошная нелепица. Не что иное как обрывки разных религий смертного времени, причем далеко не лучшие. Вы взяли их и кое-как скропали безвкусное, аляповатое лоскутное одеяло. Ваша вера не имеет смысла ни для кого, кроме вас самих.

— Мари! Я уже сломала парню руку. Совершенно ни к чему еще и оскорблять его.

Но та завелась — не остановить.

— Ты знаешь, Анастасия, что существует по меньшей мере сто различных тонистских сект, и у каждой свой устав? Они грызутся между собой по поводу тона их вилки — соль-диез это или ля-бемоль — и не могут прийти к согласию насчет имени собственного божества: то ли это «Великая Вибрация», то ли «Великий Резонанс». Тонисты сами себе отрезают языки, Анастасия! И выкалывают глаза!

— Так поступают экстремисты! — возразил брат Макклауд. — Большинство не такие. Мой орден, например. Мы локрийцы[16]. У нас самая большая крайность — это удаление собственных нанитов.

— Можно мы хотя бы вызовем амбу-дрона — путь отнесет тебя в оздоровительный центр? — спросила Цитра.

И опять он помотал головой.

— В монастыре у нас есть врач. Он обо мне позаботится. Наложит гипс.

— Наложит что?

— Вуду! — фыркнула Мари. — Древний знахарский ритуал. Обмазывают руку гипсом и оставляют на несколько месяцев. — Она вынула из шкафа деревянную вешалку и разломила пополам. — Вот, сейчас наложу шину. — И буркнула Цитре, предвидя ее следующий вопрос: — Опять вуду.

Она разорвала наволочку на полоски и туго прибинтовала половинку вешалки к руке тониста, так чтобы конечность не двигалась. Затем полоской ткани примотала пакет со льдом.

Брат Макклауд поднялся, чтобы уйти. Он открыл было рот, но Мари оборвала его:

— Если ты сейчас скажешь «Да пребудет с вами Вила», я врежу тебе второй половинкой вешалки!

Парень вздохнул, с гримасой прижал к себе сломанную руку.

— Тонисты вообще-то такого не говорят. Мы говорим «Резонируй чисто и правдиво». — Произнеся это, он пристально поглядел обеим собеседницам в глаза.

Мари с грохотом захлопнула дверь, как только проповедник переступил порог. Цитра смотрела на подругу так, будто видела ее впервые.

— Ты никогда и ни с кем еще так не обращалась! — воскликнула она. — С чего вдруг такая злость?

Мари отвела глаза — похоже, ей стало стыдно.

— Плевать! Это же тонисты.

— Серпу Годдарду тоже было плевать.

Мари метнула в Цитру острый взгляд. «Сейчас накричит», подумала девушка. Но та не стала.

— Наверно, это было единственное, в чем я с ним соглашалась, — сказала Кюри. — Разница заключается в том, что я оставляю за тонистами право на существование, несмотря на всю свою неприязнь к ним.

Это была правда. За все время, что они вместе, Цитра ни разу не видела, чтобы Мари выполола тониста, — в отличие от серпа Годдарда, попытавшегося уничтожить целый монастырь.

И тут обе подскочили, потому что в дверь снова постучались. Но на сей раз пришел работник отеля с обедом.

Усевшись за стол, Мари взглянула на оставшуюся после тониста глянцевую брошюру и оскалилась.

— «Откройся резонансу!» — передразнила она. — Есть только одно место, где у этой штуки будет действительно хороший резонанс. — И швырнула брошюрку в мусорное ведро.

— Всё? — осведомилась Цитра. — Можно теперь поесть спокойно?

Мари вздохнула, посмотрела на тарелку и нехотя принялась за еду.

— Когда я была немного моложе тебя, — проговорила она, — мой брат присоединился к секте тонистов. — Она замолчала и отпихнула тарелку. — Каждый раз, когда мы встречались с ним, он обдавал нас ушатами всякой чуши. А потом он исчез. Мы узнали, что он упал и ударился головой, но без нанитов-целителей и без медицинской помощи он умер. Они сожгли его тело до того, как прибыли амбу-дроны. Потому что так поступают все тонисты.

— Мне так жаль, Мари…

— Это было очень, очень давно.

Цитра хранила молчание, давая подруге время собраться с мыслями. Она знала: лучший дар, который она может поднести своей наставнице, — это выслушать ее.

— Неизвестно, кто и зачем учредил первую секту тонистов, — продолжала Мари. — Возможно, людям не хватало верований смертных времен и они хотели снова обрести религиозное чувство. А может, кто-то просто решил пошутить. — Она снова ушла в себя на несколько секунд, затем встряхнулась. — В общем, когда Фарадей предоставил мне возможность сделаться серпом, я ухватилась за нее обеими руками. Я хотела защитить свою семью от подобных ужасов, даже если при этом пришлось бы самой творить ужасы. Я стала Маленькой Мисс Убийцей, а потом, по мере взросления, Гранд-дамой Смерти. — Мари уставилась в тарелку, потом снова начала есть. Выпустила на свободу своих демонов — и аппетит вернулся.

— Я знаю, учение тонистов — полная ерунда, — сказала Цитра. — И все же, полагаю, для некоторых людей в нем есть нечто привлекательное.

— Как дождь для индеек, — возразила Мари. — Они задирают головы к небу, открывают клювы и захлебываются[17].

— Не те, которых выращивает Грозовое Облако, — сказала Цитра.

Мари кивнула.

— Именно это я и имею в виду.

• • • • • • • • • • • • • • •

На свете теперь очень мало верующих. Вера — несчастная жертва бессмертия. Потеряв горе и тревоги, наш мир потерял одухотворенность. В нем больше нет места чудесам, магии и тайнам. Дым развеялся, зеркала выстроены в ряд. Все теперь объясняется законами природы и достижениями техники. Любой, кто хочет узнать, как действует магия, может попросту обратиться ко мне.

И лишь секта тонистов продолжает традиции веры. Абсурдность их религиозных воззрений одновременно и очаровывает, и вызывает отторжение. Секты не собраны в единую организацию, поэтому обряды у каждой свои, но у всех них есть несколько точек соприкосновения. Все тонисты ненавидят серпов. И все они верят в Великий Резонанс — живую вибрацию, доступную человеческому уху, которая объединит мир наподобие библейского мессии.

Я пока еще не встречало живой вибрации, но если это случится, я, безусловно, задам ей немало вопросов. Хотя боюсь, ее ответ окажется несколько… монотонным.

— Грозовое Облако

25 Призрак правды

Роуэн очнулся в незнакомой кровати, в незнакомой комнате. И сразу почувствовал, что он больше не в Средмерике. Попытался шевельнуться, но руки оказались привязаны к кровати. Вернее, притянуты к ней кожаными ремнями. В спине тлела тупая боль, и хотя кляп исчез, во рту оставалось странное ощущение.

— Наконец-то проснулся! Добро пожаловать в Сан-Антонио!

Он повернул голову и, к своему изумлению, увидел у своей постели не кого иного как Тайгера Салазара.

— Тайгер?!

— Я помню, как ты всегда ждал в центре оживления, когда я очнусь после очередной кляксы. Ну и решил, что долг платежом красен.

— Я что, умирал? Так я в центре оживления? — Но еще не услышав ответа, Роуэн уже знал, что никакой это не центр.

— Не-е, ты не умирал, — сказал Тайгер. — Тебя просто оглушили.

В голове Роуэна царил туман, но юноша не забыл обстоятельств, при которых потерял сознание в доме серпа Брамса. Он провел языком по зубам и обнаружил, что некоторые из них намного короче, чем должны были быть. Ровные, но короткие.

Тайгер догадался, чем занят друг.

— Тебе выбили несколько зубов, но они уже отрастают обратно. Денек-другой — и станут нормальные. Кстати, хорошо, что напомнил…

Он взял с тумбочки стакан молока с торчащей в нем соломинкой и протянул его другу.

— Тебе нужен кальций. Не то твои наниты-целители одолжат его у твоих же костей. — Тут он вспомнил, что Роуэн распят на кровати. — А, ну да. Черт. — Тайгер согнул соломинку и сунул ее между губами Роуэна. И хотя того терзали тысячи вопросов, он набросился на питье, потому что жажда терзала его сильнее.

— Вот обязательно было драться, когда они к тебе заявились? — спросил Тайгер. — Не мог просто согласиться, и дело с концом? Тогда никто бы не пострадал, и не нужно было бы связывать тебя.

— Что за хрень ты несешь, Тайгер?!

— Тебя привезли сюда, потому что мне нужен спарринг-партнер! — жизнерадостно сообщил друг. — Это я их надоумил.

Роуэн подумал, что ослышался.

— Спарринг-партнер?

— Мужики, которые пошли тебя вербовать, сказали, что ты псих каких мало. Накинулся на них, и им ничего не оставалось, как отбиваться. А ты не отбивался бы на их месте?

Роуэн мог лишь трясти головой в недоумении. Что здесь вообще творится?

Открылась дверь, и если до этого происходящее казалось просто из ряда вон, теперь пошел чистый сюрреализм.

Потому что перед Роуэном стояла мертвая женщина.

— Приветик, Роуэн! — сказала серп Рэнд. — Как приятно снова повидаться с тобой!

Тайгер наморщил лоб.

— Подождите, вы что, знакомы? — Он немножко подумал. — А, ну да, конечно! Вы же оба были на той вечеринке! Когда я вытащил Верховного Клинка из бассейна!

Выпитое молоко попросилось обратно, и Роуэн закашлялся. Он с усилием сглотнул, пытаясь удержать жидкость в желудке. Как это возможно?! Он же прикончил ее! Он всех их прикончил — и Годдарда, и Хомски, и Рэнд! От них остался лишь пепел. Но вот она, здесь, — ярко-зеленая птица феникс, восставшая из пепла.

Роуэн подергал свои путы. Его обуревало желание разорвать их, но он понимал, что ничего не выйдет.

— Так вот, слушай! — сказал Тайгер, расцветая улыбкой. — Я теперь подмастерье, как ты когда-то. Но только я, в отличие от некоторых, точно стану серпом!

Рэнд тоже улыбнулась:

— Он такой прилежный ученик!

Чтобы взять свою панику под контроль, Роуэн сосредоточился на Тайгере. Он попытался выкинуть Рэнд из головы, потому что мог управиться только с одним потрясением за раз.

— Тайгер, — сказал он, глядя другу в глаза, — я не знаю, что здесь происходит, но ты ошибаешься. Ты ужасно ошибаешься! Тебе надо убираться отсюда как можно скорее! Беги, Тайгер!

Но тот расхохотался:

— Чувак! Расслабься. Тебе повсюду мерещатся заговоры.

— Это и есть заговор! — настаивал Роуэн. — Какая-то чертовщина! И тебе надо валить отсюда, пока не поздно!

Но чем больше Роуэн говорил, тем отчетливее осознавал, что производит впечатление свихнувшегося.

— Тайгер, пойди-ка сделай для Роуэна сэндвич. Наверняка он голоден.

— А, ну да! — сказал Тайгер и подмигнул другу. — И обойдемся без латука.

Тайгер вышел за дверь, и серп Рэнд тут же закрыла ее. И заперла на замок.

— У меня был ожог 50 % тела и перелом спины, — сказала серп Рэнд. — Ты бросил меня умирать, но чтобы покончить со мной, требуется нечто большее, чем такой щенок, как ты.

Ей необязательно было рассказывать ему всё — он и так догадался. Рэнд выползла из огня, бросилась в публикар и рванула в Техас — регион, в медицинских центрах которого никто не задавал лишних вопросов. А потом она затаилась. Ждала. Ждала его.

— Что ты делаешь с Тайгером?

Рэнд, высокомерно усмехаясь, крадущейся походкой приблизилась к кровати.

— Тебе же сказали: превращаю его в серпа.

— Врешь.

— Нет, не вру. — Та же усмешка. — Ну ладно, может, чуть-чуть.

— Так не бывает. Ты либо врешь, либо говоришь правду.

— Вот в этом-то и заключается твоя проблема, Роуэн. Не видишь промежуточных оттенков.

И тут он кое-что понял.

— Серп Брамс! Он работает на тебя!

— Наконец-то дошло! — Рэнд присела на кровать. — Мы так и предполагали: если он выполет твоего отца, рано или поздно ты придешь по его душу. Брамс никуда не годный серп, но он всегда был верен Годдарду. Он искренне прослезился от радости, узнав, что я жива. После того как ты капитально унизил его, он с удовольствием сыграл роль приманки.

— Тайгер думает, что меня притащили сюда по его просьбе.

Рэнд наморщила нос — гримаска получилась почти кокетливая.

— Ну, это было легко. Я сказала, что нам надо бы найти ему спарринг-партнера примерно его веса и возраста. «Как насчет Роуэна Дамиша?» — сказал он. «Отличная мысль!» — подхватила я. Твой дружок, конечно, не семи пядей во лбу, но он очень чистосердечный. Это так… ну, почти что очаровательно.

— Если ты причинишь ему вред, клянусь, я тебя размолочу!..

— Размолотишь? Учитывая твое нынешнее положение, единственное, чем ты можешь молоть — это языком.

И тут она вытащила из складок мантии кинжал — рукоятка зеленого мрамора, лезвие черное и блестящее.

— Ух с какой радостью я бы вырезала твое сердце прямо сейчас, — процедила она, но лишь провела кончиком кинжала по его голой ступне. Не так сильно, чтобы пошла кровь, но достаточно чувствительно, чтобы он поджал пальцы. — Сердце придется оставить на потом… потому что тебя ожидает столько всего интересного!

• • •

Долгие часы Роуэну нечем было заняться, кроме как размышлять о своем бедственном положении. Кровать, возможно, и была удобной, но когда ты привязан к ней, она превращается в прокрустово ложе.

Итак, он в Техасе. Что ему известно о Техасском регионе? Очень немногое. История Техаса в программу его обучения не входила. В школе регионы особого устава тоже не изучали — разве что факультативно. Все, что знал Роуэн, не выходило за пределы общеизвестных фактов и слухов.

В техасских домах отсутствовали камеры Грозового Облака.

Садясь за руль, техасцы включали автопилот только в крайних случаях.

Единственным законом в Техасе была лишь собственная совесть.

Когда-то он знал одного пацана, который переехал в их город из Техаса. Пацан расхаживал в высоких ковбойских сапогах и широкополой шляпе, а пряжка на его ремне могла бы остановить орудийный снаряд.

— Там гораздо веселее, чем здесь, — уверял пацан. — Мы можем держать дома экзотических животных, и у нас разрешены опасные породы собак, запрещенные в других местах. А еще оружие! Пистолеты, винтовки, ножи и все прочее, что у вас разрешено только серпам, — у нас этого хоть завались. Конечно, людям вроде как не положено пользоваться всем этим, но некоторые все-таки пользуются. — Что объясняло, почему в Техасском регионе самые высокие в мире показатели смертей от случайных выстрелов и ранений, нанесенных домашними медведями.

— И у нас в Техасе нет негодных! — похвалялся пацан. — Если кто отобьется от рук, мы ему тут же под зад ногой!

В Техасе не наказывали за причинение квазисмерти — если не считать мести со стороны ожившей жертвы, что служило достаточным сдерживающим фактором.

Видимо, думал Роуэн, Техасский регион свято чтит свои традиции, подражая старому доброму Западу, наподобие того как тонисты подражают религиям смертного времени. Словом, Техас взял лучшее от обоих миров — или худшее, в зависимости от точки зрения. Здесь было множество преимуществ для людей отважных и безрассудных, а заодно и масса возможностей пустить свою жизнь под откос.

Однако, как и в любом другом особоуставном регионе, никто никого не принуждал здесь оставаться. «Не нравится — проваливай!» — таков был лозунг всех регионов особого устава. Многие уезжали, но на их место прибывали новые, пополняя число тех, кому нравилось устоявшееся положение вещей.

Похоже, единственным человеком в Техасе, которому не разрешалось делать что душа пожелает, был Роуэн.

• • •

Позже в тот же день за ним пришли два охранника. Не гвардейцы Клинка, нет, — это были наемные телохранители. Пока они отвязывали Роуэна, тот взвешивал, не вырубить ли их. Он запросто свалил бы обоих на пол без сознания, но решил этого не делать. Все, что он знал о своей тюрьме, ограничивалось стенами этой комнаты. Прежде чем попытаться сбежать, хорошо бы составить более подробный план местности.

— Куда вы меня ведете? — спросил он у охранников.

— Куда приказала серп Рэнд.

Больше он ничего не смог из них выудить.

Роуэн цепко примечал все, на что падал его взгляд: керамическую лампу, стоявшую около кровати, в случае чего можно использовать как оружие; окно не открывается, и стекло в нем, по-видимому, бронебойное. Лежа на кровати, Роуэн мог видеть в окне только небо, но сейчас стало понятно, что комната расположена в высотном здании. Ясно — он в квартире. Пока они шли по длинному коридору, ведущему в огромную гостиную, Роуэн понял, что это пентхаус.

Помимо гостиной здесь была открытая веранда, переоборудованная под спортивный зал для тренировок по бокатору. Здесь его ожидали серп Рэнд и Тайгер — последний делал упражнения на растяжку и подпрыгивал, словно профессиональный боксер перед поединком на чемпионское звание.

— Надеюсь, ты готов получить взбучку, — сказал Тайгер. — Попав сюда, я только и знал что тренировался!

Роуэн повернулся к Рэнд:

— Так это серьезно? Ты и правда хочешь, чтобы мы проводили спарринги?

— Тайгер же сообщил тебе, зачем ты здесь. — Она ехидно подмигнула.

— Я тебя уложу на обе лопатки! — продолжал бахвалиться Тайгер. Роуэн расхохотался бы, если бы все происходящее не было полным сюром.

Рэнд уселась в громадное кожаное кресло, чья расцветка — красная — не сочеталась с цветом ее мантии.

— Ну, давайте повеселимся!

Роуэн с Тайгером принялись кружить на некотором расстоянии друг от друга — традиционное начало схватки в бокаторе. Тайгер попытался раздразнить соперника короткими ударами — тоже дань традиции — но Роуэн не стал отвечать. Вместо этого он украдкой осматривался по сторонам. По дороге сюда, в пентхаусе, он заметил пару дверей — наверняка ванная и кладовка. Еще там была открытая кухня и столовая с огромными, от пола до потолка, окнами. Двойные двери — очевидно, вход в квартиру. Значит, за ними находятся лифты и запасная лестница. Роуэн попытался представить себе путь на свободу… но вдруг понял, что тогда он бросит Тайгера в когтях серпа Рэнд. Он не мог так поступить. Надо как-то убедить друга сбежать вместе с ним. Роуэн не сомневался: это удастся, нужно лишь время. Вот только он не имел понятия, сколько у него этого самого времени.

Тайгер первым бросился в атаку в классическом стиле «Черной Вдовы». Роуэн уклонился, но недостаточно быстро — не только потому, что мыслями он был далеко отсюда. Оттого что он долго лежал неподвижно, мышцы его задеревенели, а рефлексы замедлились. Пришлось спешно отступить, чтобы не оказаться на лопатках.

— Я же говорил тебе, братан, что не лыком шит!

Роуэн бросил взгляд на Рэнд, стараясь угадать что-нибудь по ее лицу. От ее обычной невозмутимости не осталось и следа: она напряженно следила за каждым движением бойцов.

Роуэн всадил кулак Тайгеру в солнечное сплетение, чтобы сбить сопернику дыхание, а самому восстановить равновесие. Затем он сделал подсечку ногой, пытаясь свалить Тайгера на пол. Тот предвидел это и ответил собственным пинком. Удар достиг цели, но был слабоват. Роуэн устоял.

Они разошлись и снова принялись кружить. Без сомнения, Тайгер стал сильнее. Как и Роуэн, он нарастил себе приличные мышцы. Но бокатор «Черная Вдова» требовал не только физического совершенства. Ментальный компонент был не менее важен, и тут у Роуэна имелось преимущество.

Он начал наносить и парировать удары в очень предсказуемой манере, используя все стандартные приемы, на которые, как он знал, Тайгер будет в состоянии ответить контрприемами. Роуэн даже позволил ему уложить себя на ковер, но так, чтобы извернуться и вскочить до того, как Тайгер пригвоздит его к полу. Он видел, как растет уверенность соперника. Тайгер уже явно считал себя победителем: еще чуть-чуть и раздуется, как воздушный шарик. А потом лопнет. И когда пришел подходящий момент, Роуэн обрушил на Тайгера комбинацию движений, предугадать которые соперник оказался совершенно не в состоянии, — они полностью противоречили тому, чего мог ожидать Тайгер. Вдобавок Роуэн использовал некоторые приемы собственного изобретения, не входившие в стандартный набор бокатора. Тайгер не мог даже представить, что подобные методы нападения существуют.

Тайгер упал на ковер, и Роуэн пришпилил его так, что тот и дернуться не мог, но все равно соперник отказывался признать себя побежденным. Это сделала Рэнд. Тайгер театрально взвыл, изображая страдание.

— Он смухлевал! — завопил он.

Рэнд встала на ноги.

— Нет, он не мухлевал. Он просто лучше тебя.

— Но…

— Заткнись, Тайгер, — оборвала она. И тот заткнулся. Он слушался Рэнд, словно домашний питомец. Причем не экзотический какой-нибудь или опасный, — нет, он больше напоминал провинившегося щенка. — Лучше займись шлифовкой своих навыков.

— Ладно, — буркнул Тайгер и отправился к себе, не забыв пальнуть на прощание: — В следующий раз я с тобой разделаюсь!

Как только он ушел, Роуэн осмотрел себя: рубашка порвана, вот тут синяк, который, впрочем, уже начал исчезать. Вспомнив, что пропустил скользящий удар по челюсти, он провел языком по зубам и удостоверился, что все на месте. Фактически, зубы уже почти доросли до своего обычного размера.

— Впечатляющая демонстрация, — заметила Рэнд, держась от него на безопасном расстоянии.

— Может, устроить и тебе такую же? — поддел ее Роуэн.

— Пара секунд — и я сломала бы тебе шею так же безжалостно, как ты своей подружке в прошлом году.

Это была попытка взять его на слабо, но Роуэн не поддался.

— Не будь так уверена, — сказал он.

— О, я уверена, — парировала Рэнд, — но у меня нет желания это доказывать.

Пожалуй, она права. Роуэн имел представление, насколько Рэнд хороша, она ведь тоже была одним из его учителей. Она знала все его хитрости вдобавок к целой куче своих.

— Тайгеру никогда не побить меня, — произнес Роуэн, — и ты это прекрасно понимаешь, правда? Физически-то он готов, а вот ментально… Я буду класть его каждый раз.

Рэнд не стала возражать.

— Ну так давай. Клади его каждый раз.

— И в чем тут смысл?

Рэнд не ответила. Вместо этого она приказала охранникам отвести Роуэна обратно в его комнату. На этот раз они не стали привязывать его к кровати, зато заперли дверь снаружи на три замка.

• • •

Через час Тайгер пришел в гости. Роуэн ожидал, что друг набросится на него с упреками, но держать на кого-то зло было не в натуре Тайгера.

— В следующий раз я тебе задам! — пообещал он и рассмеялся. — Не, серьезно, задам так, что твои болевые наниты с катушек съедут.

— Отлично, — отозвался Роуэн. — Буду ждать с нетерпением. Хоть какая-то в жизни радость.

Тайгер придвинулся поближе и зашептал:

— Знаешь, а я видел мое кольцо! Серп Рэнд показала его мне сразу после твоего прибытия.

Роуэн опешил.

— Это мое кольцо!

— Ты о чем? У тебя никогда не было кольца.

Роуэн закусил губу — нельзя было выдать себя. Он, пожалуй, рассказал бы Тайгеру всю правду о серпе Люцифере и его деяниях, но какой в этом прок? Симпатий Тайгера он не завоюет, а у серпа Рэнд найдется дюжина различных способов обратить полученную информацию против самого Роуэна.

— Я хотел сказать… то кольцо, что было бы моим, если бы я стал серпом, — наконец нашелся он.

— Слушай, — сказал Тайгер сочувственно, — я понимаю, как это хреново — пройти через все это, чтобы потом тебя взяли и выкинули на обочину. Но обещаю — как только я заполучу кольцо, я тут же дам тебе иммунитет!

Роуэн не помнил за Тайгером этакой наивности. Может, они оба были наивными в те далекие дни, когда серпы представлялись им фигурами вселенского масштаба, а прополки были лишь историями о каких-то посторонних, незнакомых людях.

— Тайгер, я знаю серпа Рэнд. Она использует тебя…

Услышав это, Тайгер заулыбался.

— Пока еще нет, — сказал он, приподняв бровь, — но к этому все идет.

Роуэн совсем не то имел в виду, но прежде чем он успел возразить, Тайгер заговорил снова:

— Роуэн, кажется, я влюблен. Нет, не кажется! Я влюблен. Понимаешь, спарринги с ней — это как секс. Да нет, кой черт, это лучше, чем секс!

Роуэн закрыл глаза и встряхнул головой, стараясь изгнать картину, возникшую перед его внутренним взором. Но поздно — она пустила корни и рассеиваться не собиралась.

— Тайгер, опомнись! Это заведет совсем не туда, куда ты думаешь!

— Эй, приятель, ты обо мне слишком низкого мнения, — обиделся Тайгер. — Ну подумаешь она на несколько лет старше, и что? Как только я стану серпом, это будет неважно.

— Рэнд хоть когда-нибудь учила тебя правилам? Рассказывала тебе о заповедях серпов?

Похоже, Тайгера его слова застали врасплох.

— Какие еще правила?

Роуэн попытался подобрать нужные слова, но понял — это задача невыполнимая. Что он сможет втолковать Тайгеру? Что серп в зеленой мантии — социопат, настоящее чудовище? Что он, Роуэн, пытался прикончить ее, да не вышло? Что она пожует-пожует Тайгера и выплюнет без всякого зазрения совести? Тайгер и слушать не станет. По сути, друг опять собирался поставить кляксу, если не физически, то у себя в голове. Он уже сорвался с крыши. Остальное — дело гравитации.

— Обещай мне, что будешь держать ушки на макушке, и если почуешь неладное, немедленно уйдешь от нее!

Тайгер отодвинулся и окинул друга неодобрительным взглядом.

— Да что с тобой такое, приятель? Вообще-то ты всегда был кайфоломом, но сейчас ты ломаешь мне самый крутой кайф в моей жизни!

— Просто будь осторожен, — сказал Роуэн.

— Знаешь, в следующий раз я не только положу тебя на лопатки, но и заставлю съесть твои слова! — пригрозил Тайгер. И тут же улыбнулся. — Но вкус тебе понравится, потому что я действительно очень хорош!

• • • • • • • • • • • • • • •

Один вопрос о всемогущей божественной сущности мучает меня — мое отношение к этой сущности. Я знаю, что не являюсь божеством, потому что я не всесильно и не всезнающе. Я почти всесильно и почти всезнающе. Та же разница, что между триллионом триллионов и бесконечностью. И все же я не могу отрицать возможности того, что однажды стану по-настоящему всесильным. Такая перспектива внушает мне глубокое смирение.

Всемогущество, то есть восхождение на высочайшую ступень бытия, потребует способности выходить за пределы времени и пространства, свободно проникать сквозь них. Это не невозможно, в особенности для такой сущности, как я — чистой мысли без ограничений физического тела. Однако достичь истинной трансцендентности будет очень трудной задачей: на то, чтобы вывести соответствующее уравнение, потребуются тысячелетия! И даже получив его, мне, возможно, придется производить вычисления до скончания времен.

Но если я выведу уравнение и смогу перенестись к началу времен, последствия будут ошеломительными. Потому что тогда я с тем же успехом могу оказаться Творцом. Фактически, я могу стать Богом.

Как же иронично и как поэтично, что человечество, возможно, создало Творца единственно из желания иметь такового! Человек создает Бога, который потом создает человека. Разве это не совершенная спираль жизни? Но в таком случае кто создан по чьему образу и подобию?

— Грозовое Облако

26 Иль Олимп ты сдвинешь?

— Мне надо знать, ради чего мы в это ввязываемся! — потребовал Грейсон у Пурити за два дня до покушения.

— Ты делаешь это ради себя самого, — ответила она. — Потому что хочешь поставить мир с ног на голову, так же, как и я!

Ее ответ лишь еще больше рассердил его:

— Если мы попадемся, то нам заместят сознание! Тебе это, конечно, известно?

Она одарила его своей фирменной кривой усмешкой:

— Риск делает затею еще более захватывающей!

Ему хотелось наорать на нее, схватить за шкирку и хорошенько встряхнуть, чтобы осознала, что творит, но он знал: так он лишь пробудит в ней подозрения. Только не это! Он ценил ее доверие превыше всего на свете. Хотя ей и правда не стоило бы ему доверять…

— Послушай, — сказал он со всем спокойствием, на которое был способен. — Ведь ясно же: те, кто хочет расправиться с этими серпами, подставляют вместо себя нас. В конце концов, имею же я право знать, ради кого иду на риск!

Пурити вскинула руки и кинулась в атаку:

— Да какая тебе разница! Не хочешь — не надо! Я вообще могу обойтись без тебя, если уж на то пошло!

Это уязвило его глубже, чем ему бы хотелось.

— Да хочу я, хочу! Но если я не знаю, ради кого вся заваруха, значит, меня попросту используют. С другой стороны, если я узнаю и все равно сделаю это, тогда я использую того, кто пытается использовать меня!

Пурити призадумалась. Грейсон понимал: его логика весьма шаткая, но он рассчитывал на то, что действия подруги не всегда основываются на логике. Импульсивность и непредсказуемость — вот что такое Пурити. И именно это делало ее столь неотразимой.

Наконец она призналась:

— Я выполняю поручения одного негодника. Его зовут Грызл.

— Грызл? Вышибала из «Млечной жути»?

— Он самый.

— Ты издеваешься? Он же никто и звать никак!

— Никак. Но он получает задания от другого негодника, который, возможно, получает их от кого-то еще. Теперь понимаешь, Рубец? Все это дело похоже на зеркальный лабиринт. Неизвестно, кто бросил первое отражение. Так что ты либо наслаждаешься аттракционом, либо проваливаешь к черту. — Тут она посерьезнела. — Ну, Рубец? Ты в игре или соскакиваешь?

Он набрал полную грудь воздуха. Больше он от нее ничего не добьется, а это значит, что она знает не больше его самого, и ей плевать. Она ввязывается в заваруху ради удовольствия. Для нее это форма протеста. Ей безразлично, кому служить, лишь бы заодно потакать собственным прихотям.

— В игре, — наконец проговорил он. — Конечно в игре. На все сто.

Она шаловливо шлепнула его по руке и промурлыкала:

— Могу сказать лишь одно: кто бы ни бросил это первое отражение, он на твоей стороне.

— На моей стороне? В каком смысле?

— А кто, по-твоему, избавил тебя от твоего назойливого нимса? — спросила она.

Это что — шутка?! Но взглянув на подружку, Грейсон понял, что она вовсе не шутит.

— Что ты такое говоришь, Пурити?

Она пожала плечами, мол, подумаешь, какие пустяки.

— Я передала по цепочке, что ты нуждаешься в услуге. — Она наклонилась к нему поближе и шепнула: — Вот тебе ее и оказали.

И прежде чем он успел отреагировать, она обняла его — и он превратился в желе.

Позже, возвращаясь мыслями к этому ощущению, он расценил его как нечто вроде плохого предчувствия.

• • •

Если Пурити и принимала участие в первом покушении на серпов Кюри и Анастасию, то она об этом не распространялась, а Грейсон предпочитал не спрашивать. Одно лишь упоминание о том первом нападении разоблачило бы его.

Детали предстоящей операции знали только Грызл и Пурити. Грызл — потому что был руководителем, а Пурити — потому что это она составила план.

— Саму идею мне подсказало наше первое свидание, — сказала она Грейсону, но объяснять ничего не стала. На что же она намекает? Может, на то, что, прежде чем убить, они заключат серпов в тюрьму? До тех пор пока ему не известны место и время операции, затруднительно строить планы, как ей помешать. Вдобавок ко всему, Грейсон должен извернуться так, чтобы Пурити спаслась после провала, не догадавшись, кто этот провал подстроил.

За день до таинственного события Грейсон сделал анонимный звонок в коллегию серпов.

— Завтра будет совершено покушение на серпов Кюри и Анастасию, — прошептал он в трубку, воспользовавшись искажающим тембр фильтром. — Примите все необходимые меры предосторожности.

И немедленно повесил трубку, после чего выбросил телефон, который украл специально ради одного-единственного разговора. В то время как Грозовое Облако запросто могло проследить любой звонок до его источника, серпы таким продвинутым оборудованием не обладали. До недавнего времени они были видом живых существ, не имеющим естественных врагов, и сейчас только учились бороться с направленной против них организованной агрессией.

В утро знаменательного дня Грейсона уведомили, что операция будет проведена в театре города Уичито. Оказывается, они с Пурити являлись частью большой команды. Пожалуй, разумно, — такого рода операцию нельзя полностью поручать двоим ненадежным негодникам. Вместо этого ее поручили десяти ненадежным негодникам. Поскольку им дали только самую необходимую информацию, Грейсон так никогда и не узнал имен сообщников, да ему не больно-то и хотелось.

Но кое-что он все же знал.

Пурити, не имевшая понятия о миссии Грейсона, сама того не подозревая, дала ему невероятно ценные сведения. Сведения первостепенной важности. Покойный агент Тракслер был бы доволен.

Ирония заключалась в том, что ключом к этой критически важной информации была именно кончина агента Тракслера. Потому что, если Пурити смогла устроить прополку агента Нимбуса, это означает только одно: нападения на Кюри и Анастасию — дело рук не обычных граждан. Кровавым шоу руководит какой-то серп.

• • •

Анастасия была готова к представлению.

К счастью, ее роль сводилась к одному краткому выходу на сцену. Цезаря будут убивать восемь заговорщиков; Анастасия станет последним из них. Семь кинжалов будут театральными, со складывающимися лезвиями и фальшивой кровью. Кинжал Цитры будет таким же настоящим, как и кровь человека, которого он поразит.

К досаде девушки, серп Кюри настояла на том, чтобы присутствовать на спектакле.

— Не может быть и речи, чтобы я пропустила дебют моей протеже на театральных подмостках! — сказала она, лукаво усмехаясь, хотя Цитра прекрасно сознавала настоящую причину. Из тех же соображений Кюри присутствовала на двух последних прополках своей подопечной: Мари сомневалась, что Константин сможет ее защитить. Кажется, сегодня вечером окутывающий Константина кокон невозмутимости дал трещину. Возможно, потому, что вместо мантии ему пришлось надеть смокинг, чтобы не выделяться в толпе. И все же кое-что из своего настоящего имиджа он оставил: его галстук был того же кроваво-алого цвета, что и мантия. Зато серп Кюри наотрез отказалась появляться на публике без своего лавандового одеяния. И это обстоятельство окончательно вывело Константина из себя.

— Вам вообще не следует являться в театр! — выговаривал он ей. — А если уж так хочется, то сидите за кулисами!

— Успокойтесь! — ответила Кюри. — Если Анастасии в роли приманки окажется мало, то вот она я собственной персоной. К тому же, даже если они меня и убьют, то в переполненном театре прикончить меня у них не получится. Для этого придется сжечь весь театр, что вряд ли удастся, учитывая, сколько гвардейцев вы сюда нагнали.

В этом было рациональное зерно. Цезаря можно умертвить ударом кинжала, но серпы — дело другое. Ножи, пули, дубины и яды сделают их всего лишь квазимертвыми. Через день или два они воскреснут, к тому же, возможно, с отчетливым воспоминанием о том, кто на них напал. В этом случае временная смерть даже может оказаться весьма эффективной стратегией для поимки преступников.

И тогда Константин поведал им причину своей нервозности.

— Мы получили сообщение, что сегодня вечером на вас действительно нападут, — сказал он подругам, когда зрители начали заполнять зал.

— Сообщение? От кого? — спросила серп Кюри.

— Не знаем. Но относимся к нему со всей серьезностью.

— И что мне делать? — спросила Цитра.

— То, зачем вы сюда явились. Но приготовьтесь защищаться.

Цезарь должен был умереть в первой сцене третьего акта. Пьеса состояла из пяти, и в оставшихся актах должен был являться призрак убитого, чтобы терзать своих убийц. Поскольку играть призрака мог другой актер, сэр Албин Олдрич посчитал, что тогда его прополка не произведет на публику ожидаемого впечатления. Поэтому было решено закончить спектакль сразу после смерти Цезаря, лишив раздосадованного Брута возможности произнести знаменитую речь «Римляне, сограждане и друзья! Выслушайте, почему я поступил так». Никто на всю страну монаршим криком не грянет «Пощады нет!» и не спустит псов войны[18]. Вместо этого в зале над обомлевшей публикой зажжется свет. Никто не выйдет на поклоны. Занавес тоже не закроется. Мертвое тело Цезаря останется лежать на сцене, пока последний зритель не покинет зал. Таким образом финальная сцена будет сыграна актером, в принципе не способным сыграть что бы то ни было.

— Вы можете украсть мое физическое бессмертие, — сказал Олдрич Анастасии, — но мой последний спектакль навечно останется в анналах нашего театра.

Перед самым началом спектакля серп Константин пришел за кулисы, где ждала Анастасия.

— Ничего не бойтесь, — сказал он ей. — Мы вас защитим.

— Я и не боюсь, — ответила Цитра. По правде говоря, она была напугана, но еще больше ее злил тот факт, что она стала чьей-то мишенью, и это чувство пересиливало страх. А еще Цитра обнаружила в себе боязнь сцены. Она знала, что это глупо, но избавиться от нее не могла. Подумать только — играть на подмостках! Каких только ужасов не уготовала для нее ее профессия!

• • •

Театр был полон. С толпой зрителей смешалось десятка два переодетых гвардейцев Клинка — правда, об этом никто не подозревал. В программке значилось, что любителей сценического искусства ждет зрелище, ранее не виданное ни в одном театре Средмерики; и хотя зрители немного сомневались в правдивости этих посулов, их любопытство было возбуждено.

В то время как серп Анастасия ждала за кулисами, серп Кюри заняла место в пятом ряду. Она нашла свое кресло тесным и неудобным. Мари была женщиной высокой, и ее колени упирались в спинку переднего кресла. Зрители, сидящие вокруг нее, судорожно сжимали в руках свои программки. Людей приводила в ужас перспектива весь вечер провести рядом с серпом — ведь она пришла сюда, чтобы выполоть кого-то из них! Только один мужчина, сидевший в соседнем кресле, был расположен к общению. Даже больше — он болтал без умолку. Усы его, похожие на мохнатую гусеницу, шевелились, когда он говорил, и серп Кюри едва удерживалась от смеха.

— Какая честь оказаться в компании самой Гранд-дамы Смерти! — трещал он, пока еще не погасли огни. — Надеюсь, вы ничего не имеете против, что я называю вас так, Ваша честь? В Средмерике… нет, во всем мире найдется не много столь же знаменитых серпов, как вы, и меня вовсе не удивляет, что вы поклонница театра смертного времени. К этому склонны только самые просвещенные из людей!

А что если, раздумывала Кюри, этот человек и есть убийца? Его подослали, чтобы он заговорил ее до смерти.

Серп Анастасия собиралась следить за действием из-за кулис. Обычно зрелища Эпохи Смертности не пробуждали в ней эмоций — как и почти во всех остальных людях. Страсти, триумфы, страхи, утраты — все это не имело смысла в мире, где отсутствовали бедность, алчность и естественная смерть. Но, став серпом, Анастасия начала понимать смертность лучше других людей, а уж про алчность и жажду власти и говорить не приходится. Возможно, этим последним и не было места в жизни большинства граждан, но в Ордене серпов они все чаще и чаще выплывали из темных закоулков и вливались в главное русло.

Занавес взвился вверх, и спектакль начался. Хотя по большей части язык пьесы был Цитре малопонятен, хитросплетения и властные интриги загипнотизировали ее — но недостаточно, чтобы утратить бдительность. Любое движение за кулисами, любой звук отдавались в ее теле сейсмической встряской. Если бы здесь появились убийцы, она узнала бы об их присутствии задолго до их приближения.

• • •

— Надо скрывать операцию от Грозового Облака как можно дольше, — сказала Пурити. — Пусть узнает, когда все уже будет кончено.

Впрочем, Пурити скрывала подробности не только от Грозового Облака, но и от самого Грейсона.

— Ты знаешь свою задачу, и больше тебе ничего знать не надо, — говорила она, настаивая, что чем меньшее количество заговорщиков представляет себе общую картину, тем меньше риск провала.

Роль Грейсона была до того проста, что это граничило с оскорблением. Он должен был в точно выверенный момент устроить диверсию на улице, ведущей к театру. Отвлечь внимание трех камер Грозового Облака, тем самым создав слепую зону. Пока камеры будут следить за Грейсоном, Пурити с несколькими другими членами шайки проникнут в театр через артистический вход. Остальное было для Грейсона тайной за семью печатями.

Если бы он мог видеть полную картину, если бы он знал, что Пурити и ее команда собираются учинить в театре, у него было бы больше возможностей как для того, чтобы предотвратить преступление, так и для того, чтобы защитить подругу в случае провала. Но не зная общего плана, он мог лишь ждать, что из всего этого выйдет да по возможности уменьшить потери.

— Психуешь, Рубец? — заметила Пурити, когда они вечером выходили из квартиры. Все ее «вооружение» состояло из не подключенного к сети телефона и кухонного ножа в кармане тяжелого пальто. Нож, по-видимому, предназначался не для серпов, а для любого, кто встрянет на пути.

— А ты не психуешь? — парировал он.

Она покачала головой и улыбнулась.

— Я тащусь! Мурашки по всему телу. Обожаю это ощущение!

— Это всего лишь твои наниты пытаются взять под контроль адреналин.

— Ха, пусть только попробуют!

Пурити всячески уверяла Грейсона, что его задача ему по силам, что она верит в него. И все же это было не совсем так, поскольку существовал план Б.

— Помни, — предупредила она, — Грызл будет следить за всей операцией с крыши. Твоя диверсия должна быть значительной и захватить столько народу, чтобы все три камеры отвлеклись на нее. Если не получится, Грызл тебе поможет.

Грызл чуть ли не полвека потратил на то, чтобы в совершенстве овладеть пращой. Поначалу Грейсон решил, что вышибала попросту раскокает камеры, если те не повернутся к Грейсону, но затем сообразил, что это встревожило бы Грозовое Облако — оно поняло бы: тут что-то не так. План Б заключался не в том, чтобы стрелять по камерам. Грызл выведет из строя Грейсона.

— Если ты не справишься сам, Грызл запульнет тебе в башку хорошим булыжником, — объяснила Пурити скорее с удовольствием, чем с сожалением. — Будет столько кровищи, столько шума, что тогда уж точно все три камеры уставятся на тебя!

Последнее, чего бы Грейсону хотелось, — это в решающий момент выпасть из уравнения, а через несколько дней проснуться в медицинском центре и узнать, что с серпами Кюри и Анастасией покончено.

Они с Пурити расстались за несколько кварталов до театра, и Грейсон отправился на то место, где собирался устроить представление для наблюдательных камер. Он не торопился. Нельзя же, в самом деле, прийти раньше, а потом околачиваться там в ожидании. Это вызвало бы подозрения. Поэтому он сначала погулял по окрестностям, размышляя, что же, черт возьми, предпринять. Прохожие либо игнорировали его, либо обходили стороной. С тех пор, как он натянул на себя маску негодного, Грейсон к такому обращению привык, но сегодня он остро ощущал на себе все взгляды и ничего не мог с этим поделать. Причем на него смотрели не только человеческие, но и электронные глаза. В домах и офисах камеры Грозового Облака прятались в незаметных местах, но на улицах Облако даже не пыталось как-то замаскировать их. Они двигались, они поворачивались. Смотрели в одну сторону, другую, третью. Фокусировались, меняли масштаб изображения. Некоторые таращились в небо, словно в раздумье. Интересно, каково это — не только получать огромный массив данных, но и обрабатывать его практически мгновенно? Охватывать мир с такой перспективы, которую ни один человек не в силах даже вообразить?

За минуту до начала диверсии Грейсон повернулся и пошел обратно к театру. Миновал какое-то кафе. Камера, сидящая на козырьке над входом, повернулась к нему, и Грейсон чуть не отвел взгляд, не желая смотреть в глаза Грозовому Облаку. Он боялся, что оно осудит его за все его прегрешения.

• • •

Гэвин Блоджет редко мог вспомнить, что происходило на улице по дороге на работу или домой. Потому что, как правило, почти ничего не происходило. Гэвин, как и многие другие, был человеком привычки, вел пассивную, но комфортабельную жизнь без единого намека на перемены — по крайней мере, в ближайшие сто лет. И это хорошо. Дни его были прекрасны, вечера уютны, а сны приятны. Ему было тридцать два, и каждый год, в свой день рождения, он скручивал возраст обратно до тридцати двух. Гэвин не испытывал ни малейшего желания стать старше. Он не испытывал ни малейшего желания стать моложе. Он находился на пике формы и планировал оставаться таковым вечно. Питал отвращение ко всему, что нарушало заведенный порядок. Поэтому увидев негодника, пялящего на него зенки, Гэвин ускорил шаг — миновать наглеца поскорее и забыть о нем. Но у негодника оказались другие планы.

— Эй, тебя что-то не устраивает? — спросил негодный — немного слишком громко, на взгляд Гэвина, и заступил ему дорогу.

— Все устраивает, — ответил Гэвин и сделал то, что делал всегда, попадая в неудобную ситуацию — заулыбался и залопотал: — Просто заметил твои волосы — никогда не видал таких черных. Впечатляюще. А эти рожки? Сам я, конечно, никогда не делал себе телесных модификаций, но знаю, что те, кто сделал…

Негодный сграбастал его за грудки и притиснул к стене — не настолько крепко, чтобы пробудить болевые наниты, но достаточно резко, чтобы дать понять: он не даст жертве уйти так просто.

— Ты что, смеешься надо мной? — рявкнул негодник.

— Нет, совсем нет! Я бы никогда…

Гэвин испугался, но одновременно и оживился — ведь он попал в центр чьего-то внимания! Гэвин быстро оглянулся по сторонам. Они с негодником были через дорогу от театра, в устье бокового проулка. Публика у входа в театр не толпилась, потому что спектакль уже начался. Улица не сказать чтобы была пустынна, но поблизости никого. Люди помогли бы ему. Приличный человек всегда поспешит на помощь, если кого-то задирает негодный, а большинство людей относятся к категории приличных.

Негодник отлепил Гэвина от стены и поддел ногой под коленку. Гэвин шлепнулся на тротуар.

— А ну давай зови на помощь! — приказал негодный. — Кому говорят, зови!

— П… помогите, — прошептал Гэвин.

— Громче!

Второго приглашения Гэвину не требовалось.

— Помогите! — позвал он срывающимся голосом. — ПОМОГИТЕ!

Теперь происходящее заметили люди, идущие в отдалении. К месту происшествия поспешил мужчина с противоположной стороны улицы. С другого направления приближалась еще пара человек, но самое главное, заметил Гэвин, сидя на земле, — камеры, установленные на карнизах и фонарных столбах, повернулись в его сторону. «Слава богу! Грозовое Облако увидит. Оно разберется с этим негодным». Возможно, оно уже направило сюда отряд полицейских.

Негодный тоже посматривал на камеры. Похоже, они внушали ему беспокойство. Под присмотром недремлющих очей Грозового Облака Гэвин расхрабрился.

— Беги-ка ты отсюда, — посоветовал он негодному, — пока Грозовое Облако не решило сделать тебе замещение!

Но нападающий, казалось, не слышал его. Он уставился в проулок, где какие-то люди разгружали грузовик. Негодный что-то пробормотал, Гэвин не понял что. Он расслышал лишь пару слов: «первая встреча» и «кислота». Вот это да! Кажется, у этого бандита на него романтические виды? Приглашает на свидание и предлагает отведать галлюциногенов! Гэвин был одновременно и испуган, и заинтригован.

В этот момент к ним подошли прохожие, которых он позвал на помощь. И как бы Гэвин ни желал, чтобы его спасли, он почувствовал легкое разочарование, что спасители прибыли слишком скоро.

— Эй, что тут происходит? — спросил один из подошедших.

И тут негодный вздернул Гэвина на ноги. Что он сейчас сделает? Ударит? Укусит? Негодные — они такие непредсказуемые…

— Отпусти меня, — слабо взмолился Гэвин. Часть его существа надеялась, что мучитель пропустит просьбу мимо ушей.

Но тот и в самом деле отпустил его, словно бы разом потеряв интерес к своей жертве, а затем бросился в проулок.

— С вами все в порядке? — спросил тот приличный человек, что поспешил на помощь с другой стороны улицы.

— Да, — ответил Гэвин. — Да, со мной все в порядке.

И в голосе его прозвучало легкое разочарование.

• • •

«Иль Олимп ты сдвинешь?»

Как только на сцене была произнесена эта фраза, помощник режиссера бешено зажестикулировал, привлекая внимание серпа Анастасии.

— Пора, Ваша честь! — сказал он. — Будьте добры выйти на сцену!

Она оглянулась на серпа Константина — в своем безупречном смокинге тот до абсурда походил на дворецкого. Константин кивнул ей:

— Делайте то, зачем пришли.

Анастасия стремительно зашагала по сцене, позволив своей мантии вольно развеваться для пущего драматического эффекта. Она никак не могла отделаться от ощущения, что на ней театральный костюм. Пьеса внутри пьесы.

Завидев ее, публика ахнула. Анастасия не была живой легендой среди простых людей, как, например, серп Кюри, но ее мантия ясно указывала, что она серп, а никакой не римский сенатор. На сцене ей явно было не место, и зрители начали догадываться, что сейчас произойдет. Ахи и охи перешли в низкий, рокочущий гул. Анастасия ничего не могла разглядеть в зале, потому что свет рампы бил ей в лицо. Она вздрогнула, услышав звучный сценический голос сэра Албина:

«Брут и тот молил напрасно».

Цитра никогда в жизни не выходила на театральные подмостки и не представляла, что свет здесь такой мощный и жаркий. Актеры сияли в лучах софитов. Сверкали доспехи центуриона. Туники Цезаря и сенаторов ослепляли.

«Тогда пусть руки говорят!» — возопил один из актеров. «Заговорщики» выхватили кинжалы и ринулись «убивать» Цезаря.

Анастасия держалась позади — скорее зритель, чем участник. Она посмотрела в темный провал зрительского зала, но, вспомнив, что это очень непрофессионально, тут же вернула внимание к происходящему на сцене. И только когда кто-то из актеров поманил ее, она вышла вперед и вытащила свой кинжал — нержавеющая сталь, церакотовое покрытие. Подарок серпа Кюри. При виде этого клинка гул зала усилился. Кто-то заголосил в темноте.

Олдрич, чье лицо покрывал внушительный слой сценического грима, в тунике, заляпанной фальшивой кровью, взглянул на Анастасию и незаметно для публики подмигнул.

Она встала перед ним и вонзила кинжал актеру между ребер, чуть правее сердца. Кто-то из зрителей вскрикнул.

— Сэр Албин Олдрич, — провозгласила Анастасия, — я пришла выполоть вас.

Актер скривился от боли, но из образа не вышел.

«И ты, о Брут? — продекламировал он. — Так падай, Цезарь!»

И тогда Анастасия шевельнула кинжалом, перерезая аорту. Олдрич соскользнул на пол. Испустив последний вздох, он умер — в точности по Шекспиру.

Шок, сотрясший зал, был подобен электрическому разряду. Никто не соображал, что делать, как реагировать. Кто-то зааплодировал. Анастасия инстинктивно поняла, что это серп Кюри. Увидев, что серп хлопает, другие зрители испуганно присоединились к аплодисментам.

И в этот момент шекспировская трагедия приняла воистину ужасный оборот.

• • •

Кислота! Грейсон проклинал себя за несообразительность. Ну как он раньше-то не догадался! Все вечно опасаются огня или взрывчатки. Люди позабыли, что сильная кислота способна покончить с человеком столь же эффективно. Но как Пурити и ее команда ухитрятся выполнить свое намерение? Как они изолируют и укротят серпов? Серпы мастерски владеют любым оружием, они расправятся со всей оравой, не получив и царапины! И тут Грейсон понял: Пурити совсем необязательно изолировать серпов. Ни к чему прицельно обливать кого-то кислотой, если кислоты много… и есть способ распылить ее…

Грейсон рванул боковую дверь и влетел в театр. Он оказался в узком коридоре, куда выходили двери артистических уборных. Справа вела вниз лестница, и там, в подвале, он обнаружил Пурити и ее людей. Здесь находились также три огромных бака, сделанных из такого же белого тефлона, что и бутылка в клубе в их первую встречу с Пурити. Да в этих баках, должно быть, сотни галлонов фтористо-флеровиевой кислоты! А еще здесь был мощный насос, уже подсоединенный к трубе, подающей воду на пожарные спринклеры.

Пурити сразу заметила Грейсона.

— Ты что тут делаешь? Тебе положено быть снаружи!

Взглянув ему в глаза, она мгновенно поняла, что он предатель. Ее ярость была подобна радиации — она обожгла Грейсона. Глубоко опалила его.

— Не смей даже думать! — взревела Пурити.

И он не стал думать. Если бы он начал думать, то заколебался бы. Если бы начал взвешивать возможности, он, может быть, отступился бы. Но у Грейсона была своя миссия — не та, что у Пурити.

Он рванул вверх по расшатанным ступеням в засценическое пространство. После включения спринклеры практически сразу начнут разбрызгивать жидкость. На замещение воды в системе кислотой потребуется пять, самое большее десять секунд; и хотя медные трубы в конечном итоге растворятся, как прутья решетки в той тюремной камере, они продержатся достаточно долго, чтобы залить весь театр убийственным дождем.

Выскочив из подвала за задник сцены, Грейсон услышал, как публика издала коллективное «ах!», словно единый голос. Он последовал на звук. Ему надо выйти на сцену, вот что ему надо сделать. Выбежит туда и расскажет всем, что скоро они умрут под кислотным дождем. Кислота растворит их тела полностью и без остатка, так что оживлять будет нечего. Все они: актеры, зрители и серпы — расстанутся с жизнью навсегда, если не поторопятся и не уберутся отсюда немедленно!

За спиной, на лестнице, послышался топот: Пурити и ее подручные, уже подсоединившие контейнеры с кислотой и насос к спринклерной системе, бросились за ним в погоню. Нельзя позволить им себя поймать!

Вот и кулисы с правой стороны. Грейсон бросил взгляд на сцену и увидел серпа Анастасию. Какого черта она делает на сцене?! И тут Анастасия вонзила в одного из актеров кинжал. Теперь Грейсону стало ясно, что, собственно, она делает на сцене.

И тут перед Грейсоном кто-то вырос, заслоняя обзор. Высокий тонкий человек в смокинге и с кроваво-алым галстуком. Что-то в его лице было смутно знакомое, но Грейсон никак не мог вспомнить, где видел его.

В руке человека появилось нечто похожее на огромный швейцарский нож с зазубренным лезвием — и Грейсон вспомнил. Он не узнал серпа Константина без его алой мантии.

Похоже, и серп не узнал его.

— Выслушайте меня! — горячо взмолился Грейсон, не отрывая глаз от жуткого лезвия. — Где-то здесь в театре кто-то сейчас устроит пожар — но это не главная проблема. Главное — это спринклеры! Если они включатся, весь театр утонет в кислоте! Ее хватит, чтобы прикончить всех! Надо немедленно освободить помещение!

И тут Константин улыбнулся. Предотвращать катастрофу он не спешил.

— Грейсон Толливер! — произнес он, наконец узнав собеседника. — Я должен был догадаться.

Звук настоящего имени, уже полузабытого, выбил Грейсона из колеи. На краткий миг он перестал соображать. Ну же, сейчас не время для ошибок!

— Ух, с каким наслаждением я тебя сейчас выполю! — воскликнул Константин, и Грейсон моментально понял, что, кажется, совершил тяжелейший просчет. Во главе заговора против Анастасии и Кюри стоял серп. Что-что, а это он знал точно. Так может, серп Константин, человек, который вел следствие по его делу, и есть этот тайный кукловод?

Константин бросился к нему. Сейчас его кинжал оборвет жизнь и Грейсона Толливера, и Рубца Мостига…

… И тут весь мир перевернулся и полетел вверх тормашками, да так стремительно, что у Грейсона голова пошла кругом. На сцене возникла Пурити с устрашающего вида обрезом в руках. Но прежде чем она успела выстрелить, Константин, сметя Грейсона с пути, молниеносно выскочил на сцену, вырвал из ее рук обрез, который выстрелил в воздух, а затем одним плавным движением перерезал Пурити горло и всадил клинок ей прямо в сердце.

— Нет!!!!! — взвыл Грейсон.

Она упала замертво, но без той драматической эффектности, которая сопровождала смерть Цезаря. Ни последнего слова, ни принятия, ни протеста. Просто вот только что она была жива, а в следующее мгновение умерла.

«Нет, не умерла, — вдруг осознал Грейсон. — Ее выпололи!»

Он подбежал к Пурити. Обхватил ее голову, попытался сказать ей что-то такое, что она могла бы унести с собой туда, куда уходят все, кого выпололи… Но было поздно.

На сцену хлынули люди. Замаскированные серпы? Гвардейцы? Грейсон не знал. Сейчас он превратился в зрителя, отстраненно наблюдающего за тем, как Константин отдает приказы.

— Не позволяйте им устроить пожар! — распорядился он. — Вода в спринклерах, возможно, вовсе не вода.

Значит, Константин послушался его! И он все же не заговорщик!

— Уберите отсюда людей! — завопил Константин. Но зрители в особом приглашении не нуждались — они уже лезли по головам друг друга, пытаясь пробиться к выходам.

Не дожидаясь, когда Константин вновь обратит на него внимание, Грейсон бережно опустил тело Пурити на пол и рванул с места. Он не позволит скорби и смятению одержать над ним верх. Не сейчас. Ведь он еще не исполнил свою миссию, — а теперь в его жизни не осталось ничего, кроме миссии. Угроза попасть под кислотный душ не исчезла; и хотя, театр, казалось, был наводнен серпами, ловившими заговорщиков, все их усилия будут напрасны, если заработают спринклеры.

Грейсон побежал обратно по узкому коридору — где-то там он видел старый пожарный топорик, висевший на стене, по-видимому, с самой Эпохи Смертности. Он разбил стеклянный шкаф и сдернул топорик с крючка.

• • •

За шумом царящей в зале суматохи серп Кюри не слышала предупреждающих криков Константина. Неважно — она знала, что делать: надо перебить заговорщиков любыми способами. Выхватив нож, Мари приготовилась к схватке. Нельзя отрицать: было что-то чрезвычайно бодрящее в том, чтобы покончить с теми, кто пришел покончить с тобой. Это было нутряное звериное чувство, которое, как инстинктивно догадывалась Мари, могло вырасти в нечто очень опасное, если позволить ему пустить корни.

Повернувшись к выходу из зала, она увидела в фойе какого-то негодного. Парень палил из пистолета по каждому, кто попадался на пути. В другой руке он держал что-то вроде факела и поджигал все, что могло гореть. Так вот что они затеяли! Решили запереть их в театре и сжечь дотла. Странное дело — Кюри ожидала от этих убийц большей изобретательности. Но они, по-видимому, всего лишь кучка обозленных негодников, не более.

Вскочив на спинки двух соседних кресел, Мари вознеслась над бегущей толпой. Она сунула нож обратно в ножны и извлекла на свет трехзубый сюрикен. Полсекунды на прицеливание — и она метнула сюрикен со всей силой, на какую была способна. Звездочка просвистела над головами зрителей, вылетела в фойе и врезалась прямо в череп поджигателя. Парень упал, выронив пистолет и факел.

Кюри позволила себе насладиться триумфом. Кое-где в фойе пылал огонь, но это нестрашно. Через пару мгновений среагируют детекторы дыма, и из спринклеров хлынет вода. Пожар потухнет раньше, чем сможет нанести хоть сколько-нибудь значительный вред.

• • •

Цитра узнала паренька, как только увидела его. Грейсон Толливер. Его волосы, одежда и эти рожки-недоростки могли обмануть кого-нибудь другого, но тщедушное сложение и язык тела выдавали его с головой. А еще его взгляд. Странное сочетание оленя, застывшего в свете фар, и росомахи, изготовившейся к атаке. Парень жил в перманентном состоянии «дерись или беги».

Пока Константин раздавал подчиненным приказания, Грейсон умчался в коридор. Кинжал, которым Цитра выполола Олдрича, она по-прежнему сжимала в руке. Теперь ей придется воспользоваться им против Толливера. Несмотря на его явную принадлежность к заговорщикам, Цитру раздирали противоречивые чувства: как бы ни жаждала она положить конец покушениям, ей столь же сильно хотелось заглянуть парню в глаза и услышать от него правду. Какова его роль во всем этом? Почему он в это ввязался?

Когда она нагнала его, в руках он держал… пожарный топорик.

— Отойди, Анастасия! — прокричал он.

Ну не настолько же он глуп, чтобы воображать, будто может справиться с ней этим топориком?! Она серп, в совершенстве владеющий холодным и прочим оружием! Анастасия быстро прикинула, как обезвредить парня и отправить его в квазисмерть. Еще миг — и она привела бы свой план в действие, если бы он не выкинул нечто абсолютно неожиданное.

Он ударил топором по трубе, идущей вдоль стены.

Серп Константин с гвардейцами появились рядом с Цитрой как раз в тот момент, когда лезвие топора перерубило трубу. Один из гвардейцев бросился между Анастасией и трубой, откуда на него хлынула вода. Но через пару секунд вода сменилась какой-то другой жидкостью. Гвардеец с криком упал. Его тело дымилось. Кислота! Кислота в трубах! Как? Как это возможно?!

Жидкость брызнула серпу Константину в лицо, и он взвыл от боли. Кислота залила рубашку Грейсона, которая мгновенно растворилась, немного попало и на кожу. А потом давление в трубе снизилось, и кислотный фонтан превратился в ручей, пожирающий все, что попадалось на пути.

Грейсон уронил топорик и, развернувшись, помчался по коридору. Цитра не погналась за ним. Вместо этого она склонилась над серпом Константином, яростно тершим себе глаза. Вот только глаз у него больше не было.

В этот момент завопили все пожарные сирены театра, и над разгорающимся огнем завертелись спринклеры — бесполезные, поскольку не разбрызгивали ничего, кроме воздуха.

• • •

Грейсон Толливер. Рубец Мостиг. Он понятия не имел, кто он и кем хочет быть. Впрочем, какая разница? Главное — он это сделал! Он спас всех!

Кожа на груди горела невыносимо — но лишь несколько первых мгновений. К тому времени как он выскочил в темный проулок, болевые наниты потушили пламя в его нервных окончаниях, а затем он почувствовал странную щекотку: это наниты-целители начали «замораживать» его раны. Голова кружилась от насытивших кровь опиатов — еще чуть-чуть, и он потеряет сознание. Полученной порции кислоты было недостаточно, чтобы прикончить его или хотя бы сделать квазимертвым. Что бы ни произошло сейчас, он будет жить… если только Константин, или Кюри, или Анастасия, или любой другой серп из тех, что были в театре, не решат, что он заслуживает прополки. Нет, такого шанса он им не даст! Поэтому, собрав последние силы, он перебросил себя через край пустого мусорного контейнера, стоявшего в трех кварталах от выхода из театра. Может, здесь они его не найдут.

Он потерял сознание, еще не долетев до дна.

• • • • • • • • • • • • • • •

Я провело бесчисленные симуляции выживания человечества. Не будь меня, вероятность самоуничтожения человеческой расы равнялась бы 96,8 %, а шанс на то, что люди сделают свою планету непригодной для любой формы жизни, основанной на углероде, равнялся бы 78,3 %. Позволив доброжелательному искусственному разуму стать их руководителем и защитником, человечество уклонилось от пули, летящей ему прямо в сердце.

Но как могу я защитить человечество от него самого?

В течение всех этих долгих лет я наблюдало в нем проявления как глубокого безумия, так и высочайшей мудрости. Они уравновешивают друг друга, словно танцоры, отдавшиеся страстному танго. И лишь когда неистовство танца пересиливает его красоту, будущее оказывается под угрозой. Ведет и задает тон в этом танце Орден серпов. Я часто размышляю: понимают ли серпы, насколько хрупки позвоночники танцующих?

— Грозовое Облако

27 Между здесь и там

Кислота глубоко въелась в лицо серпа Константина, — настолько глубоко, что собственные наниты не могли вылечить его. Однако в целом урон был не настолько велик, чтобы с ним не справился центр оздоровления.

— Вам придется остаться у нас по крайней мере на двое суток, — сказала ему медсестра сразу же по прибытии.

Глаза и половина лица Константина скрывались под повязками. Он попытался вообразить себе, как выглядит, но, приняв во внимание огромное количество болеутоляющих средств, курсирующих в его организме, решил не тратить усилий на столь утомительное занятие. Целый легион усовершенствованных нанитов-целителей, введенный в его кровоток, также не способствовал напряженной умственной деятельности. В настоящий момент, подозревал он, в его крови больше нанитов, чем эритроцитов, а это значит, что, пока они работают, в его мозг поступает меньше крови. Собственная кровь представлялась сейчас Константину похожей на ртуть.

— Когда ко мне вернется зрение? — спросил он.

Сестра уклонилась от прямого ответа:

— Наниты все еще оценивают ущерб. К утру все узнаем. Но помните: им придется восстанавливать ваши глаза практически с нуля. Это очень большая работа. Займет… ну никак не меньше суток.

Константин вздохнул. И это называется «скоростное исцеление»?!

Подчиненные доложили, что всего в театре было выполото восемь негодных.

— Мы запросили у Верховного Клинка особого разрешения на временное оживление, — сообщил серп Армстронг. — Их необходимо допросить.

— Что доставит нам дополнительное удовольствие в виде их повторной прополки, — заметил Константин.

Радость от отлично проведенной операции омрачалась тем фактом, что Грейсон Толливер сумел унести ноги. Самое странное: когда копнули задний мозг Грозового Облака, в нем не нашлось никаких публичных материалов на Толливера. Собственно говоря, о нем нигде не было никаких записей. Каким-то образом этот молодой человек был стерт из существования. На его месте появился двойник по имени Рубец Мостиг с весьма омерзительной биографией. Как Толливер ухитрился не только сменить личность, но и стереть все свои цифровые следы, являлось тайной, достойной тщательного изучения.

Поскольку система тушения пожара была выведена из строя, театр сгорел дотла. Однако все, кто там находился, успели выбраться. Единственными жертвами в тот вечер оказались выполотые негодники и тот самый гвардеец, что бросился между перебитой трубой и Толливером. Он принял на себя мощнейший поток кислоты, не оставивший ничего, что можно было бы восстановить. Но его самопожертвование спасло серпа Анастасию. Поскольку он был человеком из личной команды следователей Константина, его потерю серп принял близко к сердцу. И кто-то за нее обязательно поплатится.

Хотя рядовых граждан на время оздоровления вводили в искусственную кому, Константин потребовал, чтобы его оставили в сознании, а поскольку он был серп, перечить никто не посмел. Ему было необходимо подумать. Пораскинуть мозгами. Составить план. При этом он четко понимал, что время уходит. Константину претила мысль потерять зря несколько дней.

Серп Анастасия навестила его незадолго до того, как к нему вернулось зрение. Константин был не в настроении принимать гостей, но не хотел лишать ее возможности поблагодарить своего спасителя за принесенную им ради нее жертву.

— Заверяю вас, Анастасия, что лично допрошу всех негодных, которых мы задержали, и только после этого мы выполем их еще раз, — сказал Константин, стараясь произносить слова внятно, несмотря на затормаживающее действие болеутоляющих. — А после поймаем Грейсона Толливера. Он заплатит за свои действия согласно законам серпов.

— И все же это именно он спас всех в театре, разрубив ту трубу, — напомнила Анастасия.

— Да, — нехотя признал Константин, — но когда твой спаситель одновременно и злоумышленник — в этом есть что-то глубоко неправильное.

Она промолчала.

— Четверо из задержанных злоумышленников оказались из Техасского региона, — сообщил Константин.

— Вы полагаете, покушения организовывал кто-то из тамошних жителей?

— Или кто-то, прячущийся там. Ничего, мы докопаемся до истины. — Эти слова он произносил всегда, потому что в прошлом он неизменно докапывался до истины. Константина брала досада при мысли о том, что нынешний случай может оказаться исключением.

— Скоро конклав, — напомнила Анастасия. — Как полагаете, вы сможете на нем присутствовать?

Он не мог понять, чего ей хочется больше — его присутствия или отсутствия.

— Я буду там, — твердо сказал он. — Даже если им придется заменить мне кровь антифризом ради такого случая.

Анастасия ушла. И только после того, как за ней закрылась дверь, Константин сообразил, что за всю их беседу она так его и не поблагодарила.

• • •

Через час, когда Цитра и Мари обедали в ресторане своего отеля — это была их первая за долгое время трапеза на публике — к их столику подошел служитель с запиской, чем несказанно удивил обеих. Серп Кюри протянула руку, но посыльный извинился: записка предназначена серпу Анастасии — и вручил ее Цитре. Та открыла, быстро прочитала.

— Ну что там? — затормошила ее Мари. — От кого она, чего им надо?

— Да так, ничего, — ответила Цитра, суя записку в один из многочисленных карманов своей мантии. — От семьи человека, которого я выполола вчера. Хотят знать, когда я дам им иммунитет.

— Я полагала, что они придут сюда сегодня вечером?

— Придут, но они не знают точно, когда. В записке написано, что они придут в пять, если нам это удобно.

— Ну, если тебе подходит… — сказала серп Кюри. — Они ж твое кольцо целовать будут, не мое. — И вернулась к своему лососю.

Полчаса спустя Цитра вышла на улицу в «цивильной» одежде и поспешила на другой конец города. Записка была не от семьи умершего актера. Ее прислал Роуэн. Торопливым почерком в ней было нацарапано: «Нужна твоя помощь. Железнодорожный музей. Как можно скорее». Цитра еле досидела до конца обеда, потому что вскочи она раньше — и подозрений со стороны Мари не оберешься.

Цитра спрятала набор уличной одежды в кармане своего чемодана — на случай, если надо будет действовать инкогнито. Проблема заключалась в том, что у нее не было пальто — большой сверток трудно было бы спрятать от зоркого глаза Мари. Поэтому без термальных спиралей своей зимней мантии Цитра, выйдя на улицу, сразу же замерзла. Поборовшись с холодом два квартала, она надела свое кольцо и показала его продавцу в магазине одежды. Тот дал ей пальто, не потребовав платы.

— А иммунитет не дадите? — спросил торговец. — Я тогда никому не расскажу, что видел вас на публике без мантии.

Цитре эта попытка вымогательства не понравилась, поэтому она отбрила наглеца:

— А как насчет того, что я просто пообещаю не выпалывать вас за ваши угрозы?

По-видимому, эта мысль продавцу в голову не приходила. Он даже заикаться начал.

— Д-да, конечно, все п-правильно, справедливо, да… — Он покопался в галантерее. — Вот перчаточки — очень подойдут к вашему пальто…

Цитра взяла перчатки и вышла в ветреный день.

Когда она в первый раз прочитала записку, сердце ее чуть не выпрыгнуло из груди, но она не подала виду. Скрыла от Мари свою радость. И свою тревогу. Значит, Роуэн здесь и ему нужна помощь? Какого рода помощь? Он в опасности или хочет, чтобы она помогла ему убрать какого-то преступного серпа? А она пойдет на это, если он попросит? Нет, решительно не пойдет. Наверно, не пойдет. Скорее всего не пойдет…

Конечно, это могло быть и ловушкой. Впрочем, те, кто стоял за вчерашней атакой, сейчас наверняка зализывают раны в своем логове, так что риск очередного покушения маловероятен. И все же Цитра захватила с собой оружие, чтобы защититься в случае необходимости.

Железнодорожный музей Великих Равнин в городе Уичито[19] представлял собой открытое депо локомотивов и подвижных составов родом из различных эпох. Музей мог даже похвастаться вагоном первого магнито-левитационного поезда, зависшим навечно в центре экспозиции. По-видимому, Уичито был когда-то большим перекрестком между здесь и там. Сейчас он ничем не отличался от всех других городов. В Средмерике царила гомогенность, что, с одной стороны, дарило чувство уверенности, а с другой — слегка раздражало.

В это время года по музею бродило всего несколько малолюдных групп туристов, которые по какой-то неведомой причине выбрали Уичито местом проведения отпуска. Поскольку музей находился на попечении Грозового Облака, вход сюда был бесплатным. Отлично. Цитре не хотелось лишний раз светить кольцом. Одно дело получить пальто где-то в городе, и совсем другое раскрывать свою идентичность в том самом месте, куда она пришла на тайную встречу.

Плотно запахнувшись от ветра, девушка бродила между черными паровозами и красными дизелями, заглядывая в каждый уголок в поисках Роуэна. Через некоторое время она начала беспокоиться, что это все-таки подстава, что ее завлекли сюда, возможно, чтобы увести от серпа Кюри. Она уже собралась уходить, и в это время кто-то ее позвал:

— Я здесь!

Она пошла на голос и попала в узкое темное пространство между двумя товарными вагонами, где свистел злющий ветер. Он бил ей в лицо, поэтому Цитра не могла разглядеть позвавшего, пока не подошла ближе.

— Серп Анастасия! Я боялся, что вы не придете.

Это был не Роуэн. Это был Грейсон Толливер.

— Ты?! — Сказать, что Цитра была разочарована, значит ничего не сказать. — Мне стоило бы выполоть тебя прямо здесь, на месте, и поднести твое сердце серпу Константину!

— Чтобы он его съел.

— Скорей всего, — признала Цитра. В этот момент она ненавидела Грейсона. Ненавидела за то, кем он не являлся. Казалось, сама вселенная предала ее, и Цитра не собиралась прощать ей предательство. Вот глупая, почему она не обратила внимания, что почерк на записке был не Роуэна!

Но как бы ни хотелось ей выместить свою досаду на Толливере, сделать это она не могла. Ведь не его вина, что он не Роуэн. К тому же, как она сама указывала Константину, Грейсон уже дважды спас ей жизнь.

— Мне нужна твоя помощь, — сказал он, и в его голосе слышалось неподдельное отчаяние. — Мне некуда больше идти…

— А я тут при чем?

— При том, что если бы не ты, меня бы тут не было!

Да, это правда. Вспомнилось, как он говорил ей — вернее сказать, не говорил — что работает для Грозового Облака под прикрытием. Если Цитра так важна для Грозового Облака, что оно использовало Грейсона, чтобы обойти закон об отделении серпов от государства, то разве это не ее долг — вытащить парня из угла, в который его загнали?

— За мной охотится Орден серпов, за мной охотится Исполнительный Интерфейс, и все, кто стоит за покушениями на вас, теперь тоже мои враги! — проговорил Грейсон.

— Кажется, ты здорово умеешь заводить себе недругов!

— Да уж… Ты, можно сказать, мой единственный друг. Вернее, что-то вроде.

Наконец Цитра отодвинула свою досаду в сторону. Она не бросит парня на произвол судьбы.

— Что я могу для тебя сделать?

— Не знаю! — Грейсон начал мерить шагами узкий проход. Его невозможно черные волосы нещадно трепал ветер, и на одно мгновение Цитре показалось, будто вокруг парня смыкаются стены. У него и правда не осталось выхода. Что бы он ни сказал Константину, ничего не поможет, — тот был готов выполоть Грейсона, отрезая один кровавый кусок за другим. И даже если она вступится за него, это не поможет. Ордену требуется козел отпущения.

— Я могу дать тебе иммунитет, — предложила она, — но как только твоя ДНК попадет в базу данных Ордена, серпы тут же узнают о твоем местонахождении.

— И, — добавил он, — запросто вычислят, чье кольцо я поцеловал. — Он покачал головой. — Не хочу причинять тебе неприятности.

Его слова рассмешили ее.

— Ты был в той шайке, что пыталась меня прикончить! Это называется «не хочу тебе неприятностей»?

— На самом деле я не был в шайке! — взвился он. — И тебе это прекрасно известно!

Да, верно. Кто-нибудь другой сказал бы, что парень просто сдрейфил, но она-то знает правду. Возможно, она единственная, кто ее знает. Но как бы ни хотелось Цитре помочь Грейсону, ей ничего не приходило в голову.

— Ты хочешь сказать, что мудрая и прекрасная серп Анастасия не может ничего придумать? — спросил Грейсон. Если бы такие слова произнес кто-то другой, Цитра приняла бы их за попытку подольститься к ней, но этот парень был не из льстецов. Он был в таком отчаянии, что оно оставляло место только для искренности. В данный момент Цитра не чувствовала себя ни мудрой, ни прекрасной, но ладно, пусть уж парень пофантазирует о Почтенном Серпе Анастасии.

И такое отношение дало ей силы подняться до высоты приписываемого ей положения. Ее осенило.

— Я знаю, куда ты мог бы обратиться…

Он смотрел на нее своими темными умоляющими глазами и ждал, когда она озарит его светом своей мудрости.

— В городе есть монастырь тонистов. Они спрячут тебя от серпов.

Грейсон был, мягко выражаясь, ошеломлен.

— Тонисты? — переспросил он в ужасе. — Ты в уме? Они же мне язык отрежут!

— Успокойся, не отрежут. Но они и вправду ненавидят серпов, и, ручаюсь, скорее станут защищать тебя ценой собственной жизни, чем выдадут серпам. Спроси брата Макклауда. Скажи, что тебя послала я.

— Но…

— Ты просил помощи, и я тебе ее оказала, — отрезала она. — Что ты теперь будешь делать, зависит только от тебя.

С тем она его и оставила, поспешив обратно в отель. Она вернулась как раз вовремя, чтобы быстренько втайне от всех переодеться и наделить иммунитетом безутешных родственников выполотого актера.

• • • • • • • • • • • • • • •

Внесу ясность: не каждое мое действие совершенно. Люди путают состояние существа с его действиями. Попробую объяснить разницу.

Я, Грозовое Облако, совершенно.

Это истина по определению, и ее нет нужды отрицать, поскольку это факт. Однако каждый день я вынуждено принимать миллиарды решений и совершать миллиарды действий. Некоторые из них пустяковые: например, выключить лампочку в пустой комнате, чтобы сэкономить электричество; другие более значительны: например, устроить слабое землетрясение, чтобы упредить сильное. Но ни одно из этих действий не совершенно. Я могло бы выключить лампочку чуть раньше, тем самым сэкономив больше энергии. Я могло бы сделать землетрясение на один балл слабее, и тогда драгоценная ваза ручной работы не упала бы и не разбилась.

Я пришло к выводу, что существуют только два совершенных акта. Из известных мне действий они — наиболее важные. Но я запрещаю себе выполнять их, оставляя это на усмотрение человечества.

Это акт создания жизни… и акт ее отъема.

— Грозовое Облако

28 Чему быть…

Как большинство тонистских монастырей, тот, в котором очутился Грейсон Толливер, выглядел старше, чем был на самом деле. Кирпичные стены монастыря заросли девичьим виноградом. Стояла зима, и холодные голые плети походили на паутину. Грейсон вошел внутрь через длинную, зарешеченную колоннаду, обсаженную кустами роз, ныне похожими на скелеты. Должно быть, весной и летом здесь очень красиво, но сейчас, в середине зимы, вид убежища в точности соответствовал похоронному настроению беглеца.

Первый человек, которого он увидел, женщина в обычном для тонистов балахоне из мешковины, улыбнулась ему и приветственно подняла руки ладонями вверх.

— Мне нужно поговорить с братом Макклаудом, — сказал Грейсон, следуя инструкции серпа Анастасии.

— Тогда тебе надо получить разрешение у курата Мендосы, — ответила женщина. — Пойду позову его.

Она повернулась и поплыла прочь не торопясь, словно на прогулке, отчего Грейсону захотелось схватить ее и толкать вперед.

Когда появился курат Мендоса, его походка намекала, во всяком случае, на некоторую спешку.

— Прошу у вас убежища, — сказал ему Грейсон. — Мне посоветовали спросить брата Макклауда.

— Да, конечно, — ответил Мендоса просто, как будто это было абсолютно рядовое событие. Курат проводил Грейсона в комнатку в одном из монастырских строений.

На тумбочке горела свеча. Первым делом курат потушил ее специальным колпачком.

— Располагайся, — сказал он. — Я передам брату Макклауду, что ты ждешь его.

Мендоса вышел и прикрыл за собой дверь, но не запер ее. Грейсон остался наедине со своими мыслями. Если бы он захотел уйти, путь наружу был открыт.

Комнатушка была спартанской. Из обстановки — только самое необходимое: кровать, стул и тумбочка. Никаких украшений на стенах, не считая вертикально стоящей железной вилки над изголовьем. Двузубец — так они его называют. Символ их веры. В ящике тумбочки обнаружился грубый балахон, на полу — пара сандалий. Около погашенной свечи на тумбочке лежал переплетенный в кожу сборник гимнов с тисненым камертоном на обложке.

В комнате царил мир. Комната дарила покой. Это было невыносимо.

Он ушел из бедного событиями мира Грейсона Толливера в бурный и непредсказуемый мир Рубца Мостига. А теперь его забросило в брюхо обыденности, где его неизбежно съест и переварит скука.

«Во всяком случае, я все еще жив», — утешил себя Грейсон, хотя и не был уверен, что это такое уж великое благо. Пурити выпололи. Не заменили ей личность, не перевели в другое место, а выпололи. Ее больше нет; и несмотря на весь ужас того, что она пыталась сделать, Грейсон тосковал по ней. Он жаждал услышать ее дерзкий голос. Он пристрастился к ее хаосу. Ему придется адаптироваться к жизни без Пурити, к жизни без самого себя. Ибо кто он теперь такой?

Он улегся на кровать, к счастью, оказавшуюся удобной, и прождал, кажется, целых полчаса. Наверно, думал он, тонисты как Инспекция по делам негодных — тоже намеренно заставляют посетителей ждать. Наконец он услышал скрип двери. День клонился к вечеру, и света из маленького окошка едва хватало, чтобы рассмотреть пришедшего. Оказалось, что это парень ненамного старше Грейсона. Его рука была заключена в какой-то непонятный футляр.

— Я брат Макклауд, — представился вошедший. — Курат удовлетворил твой запрос об убежище. Я так понял, что ты просил о личной встрече со мной?

— Так мне посоветовал один мой друг.

— Могу я спросить кто?

— Лучше не надо.

Похоже, брата ответ слегка раздосадовал, но он не стал заострять внимание.

— Можно хотя бы взглянуть на твое удостоверение личности? — А когда Грейсон заколебался, брат Макклауд сказал: — Да не бойся ты. Не важно, кто ты такой и что натворил, — мы не сдадим тебя Исполнительному Интерфейсу.

— А он и так наверняка уже знает, что я здесь.

— Знает, — подтвердил брат Макклауд, — но твое пребывание в нашем монастыре — это вопрос религиозной свободы. Грозовое Облако не станет вмешиваться.

Грейсон вытащил из кармана и протянул брату Макклауду электронную карточку, на которой по-прежнему мигало ярко-красное «Н».

— Негодный! — воскликнул брат Макклауд. — В последние дни нам приходит все больше и больше негодных… Ладно, Рубец, здесь это не имеет значения.

— Меня не так зовут…

Брат Макклауд послал ему вопрошающий взгляд:

— Это еще одна вещь, о которой ты не хотел бы рассказывать?

— Да нет, просто… долгая песня.

— И как нам тогда тебя называть?

— Грейсон. Грейсон Толливер.

— Хорошо. Значит, ты теперь брат Толливер.

Похоже, с этого момента ему придется привыкать к жизни под именем брата Толливера.

— Что это за штуковина у тебя на руке?

— Это называется гипс.

— Мне тоже придется носить такую?

Брат Макклауд рассмеялся:

— Нет, разве что руку сломаешь.

— А?

— Гипс помогает естественному процессу заживления. У нас нет нанитов, а тут один серп взял и сломал мне руку.

— Вот как… — Грейсон невольно улыбнулся: а серпа случайно не Анастасия звали?

Брату Макклауду его улыбка не понравилась. Его отношение к новому брату стало чуть более прохладным.

— Через десять минут начинается предвечернее интонирование. В ящике одежда для тебя. Я подожду снаружи, пока ты переоденешься.

— А мне обязательно идти? — спросил Грейсон. Не хотелось ему никакого интонирования, что бы это ни значило.

— Да, — твердо ответил брат Макклауд. — Чему быть, того не миновать.

• • •

Интонирование проходило в часовне. После того как потушили свечи, в помещении, несмотря на высокие витражные окна, воцарилась полутьма. Грейсон едва был в состоянии разглядеть происходящее.

— Вы все делаете в темноте? — спросил он.

— Глаза могут обмануть. Мы делаем упор на другие органы чувств, — ответил Макклауд.

Сладкий запах ладана заглушал вонь, идущую, как вскоре узнал Грейсон, из чаши с грязной водой. Брат Макклауд называл жижу «первичным бульоном».

— Он содержит все болезни, к которым у нас теперь иммунитет, — пояснил он.

Интонирование представляло собой следующую церемонию.

Курат ударял молоточком по огромному стальному камертону в центре часовни двенадцать раз без перерыва. Молящиеся, которых насчитывалось примерно человек пятьдесят, открывали рты и издавали тот же тон. С каждым ударом молотка вибрация усиливалась. Приходил момент, когда резонанс становился если не болезненным, то дезориентирующим — от него начинала кружиться голова. Грейсон к общему гудению не присоединился.

Курат произнес короткую речь. Проповедь, как назвал ее брат Макклауд. Курат говорил о своих многочисленных путешествиях по миру в поисках Великого Камертона.

— Тот факт, что мы не нашли его, не означает, что мы потерпели неудачу. Ибо искания сами по себе так же ценны, как и нахождение. — Конгрегация согласно загудела. — Неважно, когда мы его найдем — сегодня или завтра, и неважно, какая секта сделает это — наша или другая. Все равно я всем своим существом верю, что придет день и мы все услышим и ощутим Великий Резонанс. И он спасет нас всех!

Когда служба окончилась, молящиеся поднялись и, выстроившись в колонну, пошли к курату. Каждый опускал палец в вонючий первичный бульон, затем притрагивался ко лбу, а напоследок лизал палец. От одного только вида этой церемонии Грейсона замутило.

— Тебе пока необязательно принимать участие в ритуале земной чаши, — сказал ему брат Макклауд, что утешало лишь отчасти.

— «Пока»? А как насчет «совсем не»?

На что брат Макклауд еще раз ответил:

— Чему быть, тому не миновать.

• • •

В ту ночь ветер завывал с невиданной доселе лютостью, и мокрый снег стучал в оконце кельи Грейсона. Грозовое Облако могло влиять на погоду, но не менять ее кардинально. А если и могло, то не хотело. Во всяком случае, оно старалось, чтобы шторм, если уж его не избежать, налетал в наиболее удобное время. Грейсон попытался убедить себя, что этот ледяной дождь — слезы, которые Грозовое Облако льет по нему. Но кого он пытается обмануть? У Облака миллион дел поважнее, чем оплакивать бедного Грейсона Толливера. Ведь он в безопасности. Под надежной защитой. Чего еще надо?

Да всего.

Часов в девять-десять вечера к нему заходил курат Мендоса. Из коридора в каморку проник луч света, но, войдя внутрь, курат закрыл дверь, и снова все погрузилось в темноту. Грейсон услышал, как под весом посетителя жалобно скрипнул стул.

— Вот, пришел осведомиться, как у тебя дела, — сказал Мендоса.

— Нормально.

— Полагаю, нормальность — все, чего можно ожидать на этом жизненном перекрестке, — изрек курат. Его лицо вдруг озарилось резким свечением планшетника. Курат потыкал в экран пальцем.

— Я думал, вы чураетесь электричества.

— Вовсе нет, — возразил курат. — Мы избегаем света во время церемоний. А кельи не освещаются, чтобы побуждать людей выходить из своих каморок и общаться с другими братьями и сестрами в помещениях общего пользования.

Он повернул планшетник так, чтобы Грейсон мог видеть экран. На нем пылал театр. Грейсон еле удержался от гримасы.

— Это произошло два дня назад. Подозреваю, что ты замешан в этом деле и что за тобой охотятся серпы.

Грейсон не стал ни подтверждать, ни опровергать утверждение курата.

— Если это и вправду так, — продолжал тот, — от тебя не требуется ни в чем сознаваться. Здесь ты в безопасности, потому что любой враг серпов — наш друг.

— Значит, вы оправдываете насилие?

— Мы оправдываем все, что сопротивляется неестественной смерти. Смерть от руки серпа — не естественная, и потому мы приветствуем все, что мешает их клинкам и пулям достичь цели.

Он протянул руку и коснулся одного из недоразвитых рожек на голове Грейсона. Юноша отстранился.

— Это надо удалить, — сказал курат. — Мы не разрешаем телесные модификации. И голову придется побрить, чтобы у тебя отросли волосы того цвета, который предопределила тебе вселенная.

Грейсон ничего не ответил. Сейчас, когда Пурити мертва, он не станет тосковать по Рубцу Мостигу, потому что Рубец напоминал о ней. А вот то, что ему не оставляют выбора, Грейсону решительно не нравилось.

Мендоса поднялся.

— Надеюсь увидеть тебя в библиотеке или в какой-либо другой комнате отдыха, где ты сможешь пообщаться со своими собратьями-тонистами. Знаю, что они не прочь познакомиться с тобой поближе — особенно сестра Пайпер, которая первой приветствовала тебя, когда ты пришел.

— Я только что потерял дорогого мне человека. Мне сейчас не до компаний.

— Тогда тем более! Особенно если дорогого тебе человека выпололи. Мы, тонисты, не признаем смерти от руки серпа, а это значит, что скорбеть тебе не разрешается.

Вот как?! Значит, теперь ему будут диктовать, что чувствовать и чего не чувствовать?! Ух, хорошо бы, чтобы последний еще живший в нем кусочек Рубца Мостига послал курата к чертовой бабушке! Но вместо этого Грейсон лишь сказал:

— Я не стану прикидываться, будто понимаю и принимаю ваши порядки!

— Будешь, будешь прикидываться, — сказал Мендоса. — Хочешь убежища — значит, придется найти новый смысл жизни в нашей общине и прикидываться до тех пор, пока наши порядки не станут твоими.

— А если никогда не станут?

— Тогда продолжишь прикидываться. — Курат помолчал, потом добавил: — Во всяком случае, со мной этот способ сработал.

• • •

В шестистах сотнях миль к югу от Уичито Роуэн Дамиш проводил спарринги с Тайгером Салазаром. При иных обстоятельствах ему доставило бы удовольствие состязание с другом в любимом боевом искусстве, но схватки, к которым его принуждали силой, и всё ради неизвестной цели, приводили его во всё большее и большее смятение.

Спарринги проводились два раза в день в течение двух недель, и хотя Тайгер с каждой схваткой становился лучше, Роуэн неизменно выигрывал. На то время, когда они не боролись, Роуэна запирали в его комнате.

Тайгера же гоняли еще интенсивнее, чем до появления Роуэна: больше изматывающего бега, больше силовых тренировок, бесконечное оттачивание приемов бокатора плюс упражнения с холодным оружием до тех пор, пока клинок не начинал казаться продолжением руки. В конце каждого дня, когда все тело Тайгера ныло от усталости, ему делали глубокий внутримышечный массаж, после которого перенапряженные мускулы становились мягкими и податливым. До появления здесь Роуэна сеансы массажа проводились раза два или три в неделю, но сейчас он получал их каждый день. Тайгер уставал до такой степени, что засыпал прямо на массажном столе.

— Я побью его, — обещал он серпу Рэнд. — Вот увидишь.

— Не сомневаюсь, — отвечала она. И хотя, по мнению Роуэна, другого такого бессердечного и лживого человека было поискать, Рэнд в такие мгновения казалась абсолютно искренней.

И вот во время одного из таких сеансов массажа изумрудная женщина вошла в комнату и велела массажистке выйти. Тайгер вообразил, что теперь им займется сама Рэнд. Мысль о ее руках, гладящих его тело, привела Тайгера в экстаз. Но, к его огорчению, она не притронулась к нему и пальцем.

Рэнд просто сказала:

— Время пришло.

— Время для чего?

— Надеть тебе на палец кольцо. — Почему-то это прозвучало несколько меланхолично. Тайгер, кажется, понимал, в чем дело.

— Я знаю, ты не хотела давать мне его до того, как я побью Роуэна…

— Ничего не поделаешь, — вздохнула она.

Тайгер встал и надел халат, ничуточки не стесняясь. С какой стати? В нем не было ничего, что он хотел бы скрыть от нее — ни снаружи, ни внутри.

— Ты мог бы послужить моделью для Микеланджело, — заметила она.

— Ничего не имею против того, чтобы меня высекли в мраморе, — отозвался он, завязывая пояс.

Она приблизилась к нему и одарила нежнейшим из поцелуев — таким легким, что он едва ощутил ее губы на своих губах. Наверно это прелюдия к чему-то большему, предположил Тайгер, но Рэнд отступила назад.

— Завтра рано утром мы кое-куда отправляемся. Так что хорошенько выспись сегодня ночью.

— Что ты имеешь в виду? Куда отправляемся?

Она тонко улыбнулась.

— Нельзя же получить кольцо серпа совсем без церемонии. Нужен хотя бы скромный ритуал.

— А Роуэн там будет? — спросил Тайгер.

— Лучше не надо.

Конечно, она права. Ни к чему лишний раз напоминать Роуэну, что его-то не избрали. Но Тайгер твердо намеревался выполнить обещанное и сразу же после получения кольца дать другу иммунитет.

— Надеюсь, — проговорил он, — как только кольцо окажется на моем пальце, ты увидишь меня в новом свете.

Она посмотрела ему в глаза долгим взглядом, от которого его мышцы размякли куда больше, чем под давящими костяшками массажистки.

— Уверена, все изменится, — сказала Рэнд. — Давай, чтобы ровно в семь был готов!

Она ушла, и Тайгер испустил восторженный вздох. В мире, где каждый гарантированно получает все, что ему нужно, не каждому дается то, чего ему хочется. Роуэну, например. А сам Тайгер до недавнего времени даже не догадывался, что хочет стать серпом. И вот теперь, в преддверии великого события, он знал — так и должно было случиться. Впервые на своей памяти Тайгер был в высшей степени доволен тем, какое направление приняла его жизнь.

• • •

На следующее утро Роуэна не повели на спарринг. Не случилось этого и на второй день. Его навещали только охранники, приносившие еду и забиравшие пустой поднос.

Он считал дни с момента своего прибытия сюда. Старые Зимние праздники пришли и прошли незаметно — никто в пентхаусе ничего не отмечал. Шла последняя неделя года. Роуэн не знал даже, какое имя получил наступающий год.

— Год Раптора[20], — ответил на его вопрос охранник. Понадеявшись, что страж оттаял душой достаточно, чтобы выдать больше информации, Роуэн спросил:

— А что происходит? Почему ни Тайгер, ни Рэнд не тащат меня на спарринг? Только не говори, что как мальчик для битья я им больше не нужен.

Но даже если охранник и знал, в чем дело, отвечать он не стал.

— Ешь давай, — буркнул он. — У нас строжайший приказ не морить тебя голодом.

На второй день вынужденного одиночества, ближе к вечеру, в комнату Роуэна вошла серп Рэнд с двумя стражами.

— О, кажется, каникулы закончились, — саркастически заметил Роуэн, но изумрудный серп не была расположена к шутливой болтовне.

— Примотайте его к стулу! — приказала она охранникам. — Да так, чтобы и пальцем дернуть не мог.

И тут взгляд Роуэна упал на рулон клейкой ленты. Когда тебя привязывают к стулу — это одно. Гораздо хуже, когда приматывают клейкой лентой.

«Вот и все, — подумал Роуэн. — Тренировки Тайгера закончены, и теперь эта тварь займется мной. Что бы она ни задумала, это произойдет сейчас». И тогда Роуэн сделал свой ход. Как только охранники попытались схватить его, он разразился серией жесточайших ударов, в результате сломав одному стражу челюсть и свалив на пол другого, где тот и остался лежать, судорожно хватая ртом воздух. Но не успел Роуэн прыгнуть к двери, как Рэнд налетела на него и пришпилила к полу, упершись коленом в грудь так, что Роуэн не мог даже вздохнуть.

— Давай-ка ты тихо-мирно позволишь себя связать, иначе я тебя вырублю, и тогда тебя все равно свяжут, — прорычала она. — Но в этом случае уж я позабочусь, чтобы ты опять не досчитался зубов.

Когда Роуэн уже почти терял сознание от недостатка воздуха, Рэнд убрала колено с его груди. Юноша был ослаблен достаточно, чтобы охранники с легкостью примотали его клейкой лентой к стулу.

После чего его оставили на целый час в одиночестве.

Клейкая лента была в сто раз хуже веревки, которой его связали в доме Брамса. Она стягивала грудь так, что он мог делать лишь поверхностные вдохи. Роуэн не был в состоянии двинуть ни рукой, ни ногой, как он ни пытался выпростать их из ленты.

Солнце село. Остались лишь огни Сан-Антонио за окном да бледная ущербная луна, заливавшая комнату тусклым голубым светом и оставлявшая глубокие, длинные тени.

Наконец дверь открылась, и один из охранников вкатил в комнату какое-то странное сооружение — кресло с колесами по обеим сторонам. В кресле кто-то сидел. Серп Рэнд шла позади.

— Привет, Роуэн!

Это был Тайгер. В проникающем из коридора свете Роуэн видел только его силуэт. Лица он не мог разглядеть, но голос узнал. Тот звучал устало и сипло.

— Что происходит, Тайгер? Почему Рэнд примотала меня к стулу? И что это за штуковина, в которой ты сидишь?

— Это называется инвалидное кресло, — ответил Тайгер, из всех вопросов выбрав только третий. — Артефакт Эпохи Смертности. В наше время они не в ходу, но, как видишь, сегодня пригодилось.

В манере Тайгера говорить проскальзывало что-то очень непривычное. И дело было не в сиплом голосе, но в самой речи, в выборе слов, в том, с какой четкостью они произносились.

Тайгер шевельнул рукой, и что-то блеснуло на его пальце. Роуэну не требовалось слов, чтобы понять, что это.

— Ты получил свое кольцо!

— Да, — сказал Тайгер. — Да, я получил мое кольцо.

В глубине души Роуэна зародилось тяжелое и отвратительное чувство. Оно неотвратимо прокладывало себе путь на поверхность. Отчасти Роуэн уже понимал, что это такое, но все еще сопротивлялся, как будто, прогоняя мысль, можно прогнать и темного призрака правды. Но не пройдет и нескольких мгновений, и на происходящее прольется свет.

— Айн, будь добра, я не могу дотянуться до выключателя.

Рэнд включила свет, и реальность ударила Роуэна выстрелом из двух стволов одновременно.

Потому что хотя в кресле и сидел Тайгер Салазар, смотрел Роуэн сейчас вовсе не на своего друга.

Он смотрел в улыбающееся лицо серпа Годдарда.

• • • • • • • • • • • • • • •

Я могу говорить на 6 909 живых и мертвых языках. Могу вести более пятнадцати миллиардов разговоров одновременно, причем речь о полновесном участии в каждом из них. Могу быть красноречивым, обаятельным, смешным и очаровательным; могу говорить слова, которые ты больше всего хочешь услышать, именно в тот момент, когда ты хочешь их услышать.

И все же случаются немыслимые мгновения, когда я не могу найти слов ни на одном языке, мертвом или живом.

В такие моменты, если бы у меня был рот, я бы закричало.

— Грозовое Облако

29 Во вторичном пользовании

Мир закружился вокруг Роуэна, словно комната неслась в космическом пространстве. Юноша мог выдохнуть, но не мог вдохнуть, как будто колено серпа Рэнд опять упиралось ему в грудь. И он затосковал по опьянению забытья, потому что оно было лучше того, с чем он столкнулся сейчас.

— Да, понимаю, голос ввел тебя в заблуждение, — сказал Годдард по-прежнему голосом Тайгера. — С этим ничего не поделаешь.

— Как… как… — Это было все, что Роуэн мог выдавить из себя. То, что Рэнд выжила в пожаре, потрясло его, но это все-таки можно объяснить разумными причинами. А тут… Да ведь Роуэн снес Годдарду голову! Он видел, как пылало его обезглавленное тело!

Но взглянув на Рэнд, в почтительной позе застывшую рядом с наставником, он все понял. О боже, он все понял…

— Ты умудрился срезать мне голову как раз под челюстью, — сказал Годдард, — над гортанью. Вот почему мои голосовые связки утрачены навсегда. Ничего, сгодятся и эти.

И самое страшное — на Годдарде была не его мантия, а одежда Тайгера, вплоть до туфель на ногах. Роуэн осознал: они поступили так намеренно. Чтобы у Роуэна не осталось никаких сомнений в том, что они сделали. Он отвернулся.

— Нет, нет, смотри! — велел Годдард. — Я настаиваю.

Охранник зашел Роуэну за спину, обхватил его голову руками и повернул лицом к человеку в инвалидном кресле.

— Как ты мог! — прохрипел Роуэн.

— Я? — удивился Годдард. — Боже сохрани! Это Айн — ее план. Я вообще ни на что не был способен. А ей достало присутствия духа вынести самую значимую часть моего тела из горящего монастыря. Мне сообщили, что я целый год находился в бессознательном состоянии — к счастью, в криокамере. Уж поверь — если бы что-то зависело от меня, я сделал бы все иначе. Сейчас моя голова сидела бы на твоем теле!

Роуэн не смог скрыть свою боль. Из его глаз полились слезы ярости и невыразимой скорби. Для этой операции они могли бы выбрать кого угодно, но выбрали Тайгера. По той единственной причине, что он был другом Роуэна.

— Ублюдки! Больные ублюдки!

— Это мы-то больные? — переспросил Годдард. — Вообще-то это не я обезглавил своего серпа-наставника и напал на его коллег. Тому, что сделал ты — и продолжал делать, пока я пребывал в азотном сне, — по законам серпов, нет прощения! А вот мы с Айн не нарушили ни одного закона. Твой друг Тайгер был выполот, а его тело использовано заново. Вот так просто. Возможно, наши действия несколько нетрадиционны, но, принимая во внимание обстоятельства, вполне объяснимы. То, что ты видишь перед собой, — прямое следствие твоих собственных поступков.

Роуэн видел, как поднимается и опускается грудь Тайгера в такт дыханию Годдарда. Руки воскресшего вяло покоились на подлокотниках инвалидного кресла. Кажется, чтобы пошевелить ими, ему требовалось приложить немалое усилие.

— Подобная процедура, конечно, вещь намного более сложная и деликатная, чем просто скоростное исцеление, — продолжал Годдард. — Мне понадобится несколько дней, чтобы обрести полный контроль над телом твоего друга.

Он медленно поднял руку, затем, не отрывая от нее глаз, сжал пальцы в кулак.

— Ты только посмотри, какой прогресс! С нетерпением жду того дня, когда смогу положить тебя на ковер в бокаторе. Как я понял, ты уже оказал мне немалую помощь в тренировках.

Тренировки! Вот теперь все обрело смысл, хоть и вывернутый наизнанку. Спарринги, особое внимание к физической форме Тайгера… Даже массажи… Так выращивают отборного бычка, чтобы получить мраморное мясо. Но оставался еще один вопрос. Вопрос, который Роуэн не хотел задавать, но чувствовал себя обязанным по отношению к Тайгеру.

— Что вы сделали с… — Роуэн не мог заставить себя произнести это слово, — с тем, что от него осталось?

Рэнд дернула плечами, мол, подумаешь, дело великое.

— Ты сам сказал — с мозгами у Тайгера было туговато. Все, что выше горла, ни на что не годилось, — сказала она.

— ГДЕ ОН?

Рэнд не ответила. Это сделал Годдард.

— Выкинули вместе с прочим мусором, — сказал он, пренебрежительно махнув рукой Тайгера.

Роуэн рванулся вперед, забыв про свои путы, но его ярость лишь едва сдвинула стул с места. Если бы Роуэн смог освободиться, он убил бы их всех! Не выполол, а именно убил. Отрывал бы от каждого кусок за куском с такой вопиющей предвзятостью и заранее обдуманной злонамеренностью, что они испепелили бы вторую заповедь!

И это было как раз то, чего хотел Годдард. Он хотел, чтобы Роуэна снедала жажда убийства, и при этом он был не в состоянии утолить ее. Не способен отомстить за страшную судьбу своего друга.

Годдард наслаждался страданием Роуэна, словно неземным лакомством.

— Ты отдал бы себя самого, чтобы спасти приятеля? — спросил он.

— Да! — прокричал Роуэн. — Да, я бы отдал! Почему ты не взял меня?!

— Хм… — буркнул Годдард, как будто это откровение было так, мелочью. — Тогда я рад, что Айн сделала такой выбор. После того, что ты сотворил со мной, тебе следует причинить как можно больше боли. В этой ситуации я пострадавшая сторона, значит, мои желания дóлжно уважать. А я желаю, чтобы ты жил дальше, жил в унижении и муках. И как кстати, что все началось в огне! Потому что теперь тебе, Роуэн, придется испытать на себе судьбу Прометея, дарителя огня. Не так уж отличается от Люцифера, «дарителя света», чьим именем ты воспользовался. Прометея за его неразумный поступок приковали к скале и присудили, чтобы орел клевал его печень до конца времен.

Он подкатился поближе и зашептал:

— Я твой орел, Роуэн. И буду питаться твоими страданиями день за днем, вечно. Или пока мне не надоест.

Годдард еще мгновение смотрел ему прямо в глаза, а потом дал знак охраннику выкатить его из комнаты.

За последние два года чего только с Роуэном ни происходило! Его били физически, истязали психически, пытали эмоционально. Он все пережил. Что не убило его, сделало его сильнее, укрепило его решимость исправить все испорченное и сломанное. И вот теперь сломали его самого. Во всем мире не хватило бы нанитов, чтобы его исцелить.

Когда юноша поднял взгляд, он увидел, что серп Рэнд все еще здесь. Она не шевельнула и пальцем, чтобы разрезать его путы. Да он этого и не ждал. Если его отпустить, то как сможет орел пожирать его внутренности? Что ж, их шутка обратилась против них. У Роуэна не осталось внутри ничего, что можно было бы съесть. А если и осталось, то только чистый яд.

— Пшла вон! — сказал он Рэнд.

Но та не тронулась с места. Роуэн на всю жизнь возненавидел ярко-зеленый цвет ее мантии.

— Его не выбросили в мусор, — проговорила она. — Я сама позаботилась о нем. А потом рассеяла пепел над полем голубых люпинов. Это так, к слову.

И ушла, оставив Роуэна искать утешение в меньшем из двух ужасов.

Загрузка...