В ПРОСТОРАХ НЕВЕДОМОГО

ЮПИТЕР

(Начало записок Нины Орловой)
1

…Осталась только крошечная голубоватая точка. Она выделяется на черном небе. И глаза сами постоянно тянутся к ней.

Мы легли на круговую орбиту вокруг Юпитера. Он занимает перед нами почти половину пространства. Полосатый гигант. И видно, как эти полосы, темным обручем охватив поверхность планеты, стремительно кружатся.

Но больше всего меня поражает Солнце. Холодный диск в черном небе. Дело не в том, что оно гораздо меньше земного. Наше Солнце как бы теряется в сиянии воздуха. Здесь оно висит. Оно ослепительно светит… светит холодом.

А на поверхности Юпитера кочует Красное пятно… Загадка из загадок… Оно огромное… неправильной формы… и ползет от полюса к полюсу. Оно приковало к себе все мысли нашего юного начальника…

— Там, именно там рождается это необъяснимое радиоизлучение. А почему? Какую силу, какую власть таит в себе эта бурая, расплывчатая масса?

— В нем скрыто что-то зловещее…

Это сказано очень тихо, но с такой неожиданной дрожью, что мы все невольно оглянулись. Саша не улыбался! Он серьезен. И только уголки губ нервны подпрыгивают, как бы в предчувствии неотвратимой беды.

И на мгновенье стало жутко. Пятно — это гигантский спрут, сковавший нас своим мертвящим взглядом. Он высосет все: нашу кровь… возвращение… далекую Землю… Сурен очень бледен. И Павел натянуто улыбается. А я… я должна сказать что-то:

— И бывает же такое дурацкое напряжение нервов, когда все рисуется в мрачных тонах!..

Павел Николаевич рассмеялся, но смех звучал неискренне… Лучше так не смеяться!

— Вы правы, Нина Александровна, невеждам всегда что-то мерещится…

— Мы с Ниной Александровной скоро вам преподнесем все тайны Ганимеда в их натуральном виде. Ждать уже недолго. Сурен вставил это совершенно спокойно. Он уже безукоризненно владел собой. — Пойдемте Нина Александровна, Ганимед ждет нас.

Нам с Суреном поручили наблюдать за спутниками Юпитера. Их двенадцать. Путь нашей ракеты лежит между орбитами Каллисто и Ганимеда. Подойти ближе к Юпитеру нельзя. Там очень плотный слой электронов больших энергий. Правда, наш планетоплан надежно защищен от них, но все-таки мы не имеем права нарушать данные нам на Земле инструкции.

Каллисто и Ганимед по величине почти такие, как Меркурий. Каллисто сейчас скрыт Юпитером, мы не скоро еще подойдем к нему. И я смотрю на голубовато-белый Ганимед. Прекрасная «луна». В его отраженном свете что-то особенное… успокаивающее, особенно успокаивающее после жуткого кровавого пятна. Но не следует думать об этом, о минутной вспышке страха. Это естественно в Космосе. Надо думать о другом. Мы с Суреном уже знаем: белое зеркало на поверхности Ганимеда — это застывшие моря угольной кислоты. Так предполагали люди, так оно и есть.

Наблюдение за Ганимедом — эту работу мы с Суреном взяли, так сказать, по совместительству. Основное у меня — люди, как чувствует себя в Космосе живой организм. Первое из первейшего. С этого начиналось освоение внеземного пространства. Вечная, непроходящая задача. Может быть, потому, что она действительно неисчерпаемая. Для меня уже не проблема: хорошо ли переносит живой организм состояние невесомости. Это давным-давно решено. Но чем глубже в Космос, тем вероятнее различные сюрпризы.

Больше двадцати лет назад первая ракета-спутник взвилась над Землей, потом пронесся человек на космическом корабле. Началось освоение Луны, обследование Венеры, Марса и, наконец. Юпитера. И везде решался вопрос о живом организме. Человек может жить в космическом корабле — это доказано. А нервы? А его психика? Прежде всего сужу по себе.

Пока я спокойна. Только слишком часто вспоминаю Землю. Мужчины в этом отношении крепче. Их сильнее захватывает работа. Павел Николаевич вообще ни о чем, кроме своих электромагнитных или мезонных полей, и говорить не может.

А я по-бабьи, со слезой, переживаю прошлое. Тем более что Ганимед напоминает мне льды Антарктики — тяжелейшую пору моей жизни.

2

Жизнь… Так что же такое сама жизнь? Только путь от рождения до смерти? И то, что ты смог сделать, — вехи на этом пути?

Мягкие ручки сына. Его первое: «мама»… Удивительный комочек собственного тепла…

Но было еще… Желтая синева на лице Володи. И последняя улыбка. Улыбка только для меня, как будто ты сказал: «Все пройдет, мама. Крепись! Будущее все-таки за нами». Ты не мог уже думать «за мной», потому что знал: тебя скоро не будет. Так уходят все, кто жил не для себя.

А любовь? А горечь одиноких бессонных ночей, когда в воздухе запах омытого цветенья? А черно-серое штормовое море за кормой и хлесткий дождь вперемешку со снегом?

И сейчас, так далеко от Земли, вспоминая прошлое, я втягиваю в себя дыханье киевских каштанов и кожу мне обжигают капли штормового дождя.

Я встретила своего будущего мужа на Олимпиаде в Риме. Наверно, любовь дала мне силы, и я выступала очень успешно.

Я никогда не думаю о муже. Но холодный и блестящий Ганимед напоминает льды Антарктики. Там мы расстались навсегда.

Мы мало знали друг друга. Я училась. Он на долгие месяцы уходит в плаванье. А встречи всегда радостны.

Я окончила институт и начала работать врачом на дизель-электроходе, где он был помощником капитана.

Помню, у бортов пенилась светло-зеленая волна, отталкивая редкие льды. Сплошной ветер дул с близкой Антарктики. На льдинах пятнами темнели морские звери. В сером ненастном небе с криком носились стаи птиц. Ненастье! Ненастье в природе!

Иногда несколько движений, случайное слово — и человек кажется другим.

Меня поразил брезгливо-безразличный голос мужа, когда он разговаривал с подчиненными.

А потом случилось несчастье…

В ураган, во время аварийной работы, которой непосредственно руководил муж, матросу придавило ногу. Паренек в плаванье впервые, во всем виновата его нерасторопность.

Когда я прибежала к месту происшествия, муж стоял в стороне. Ледяным тоном спросил:

— Перелом?

— Да, — ответила я.

Перелом был открытый, и не один. Нога изуродована, наверно, навсегда.

— Черт знает что!

Восклицание обожгло меня, я подняла голову от раны. На губах мужа обычное пренебрежение, ни тени сострадания к чужой боли. Только блестит его бледное выбритое лицо в сгустившейся серой мгле.

Начинался хлесткий дождь.

Муж с досадой отвернулся и пошел вдоль борта, затянутый в плащ-дождевик, скользкий от воды.

Вечером случайно услышала разговор…

— Мне некогда, — сказал муж.

— Он понимает, что сам виноват, — уговаривал наш комсорг. — Он и так наказан. Если бы вы навестили…

— Некогда, — все так же бесстрастно прозвучал ответ…

Очень тяжело было возвращаться в свою каюту.

Муж полулежал в мягком кресле спиной ко мне. Над зеленым плюшем были видны крутые плечи. Настольная лампа стояла перед ним, и тень покрыла его синевато-бледное лицо, когда он повернулся.

Тогда я ничего не сказала. Я только с ужасом вслушивалась в его слова:

— Неприятностей не оберешься. Лезут черт знает куда! Объясняй теперь!

И ни разу не спросил меня, как себя чувствует больной, как его нога…

Это страшно — вдруг, сразу и неотвратимо обнаружить, что человек, который был для тебя самым главным в жизни, — ничто, пустота.

Время шло. Он, как и раньше, снисходительно и ласково улыбался, абсолютно уверенней в моей привязанности и своей неотразимости. Теперь его мелочный эгоизм, жалкая боязнь за собственное «я» меня раздражали.

Говорят, чтобы разорвать совместную жизнь, нужна более веская причина. Не знаю… Я, наверно, простила бы и любовь к другой женщине, и несправедливые упреки, и бурные сцены, если за этим всем — горячие чувства. А душевной скудости простить не могу. Не могу жить с человеком, которого не люблю, И не уважаю.

Тогда мне казалось: лучше одиночество.

Я поселилась у нашей буфетчицы тети Фени и провела с ней эти тягостные месяцы плаванья.

Почти все свободное время смотрела на бушующий океан. Это успокаивало и тревожило. Тучи над нами. Где-то стороной, вгрызаясь в зыбь волн, проходили дожди. Иногда они хлестали нашу палубу. А потом возникал подсвет на небе, он расширялся. Отдельные голубоватые айсберги проплывали в темной и холодной воде.

Так постепенно мы входили во льды Антарктики, в их сияющее великолепие.

Нет, это было не тяжелое, а тягостное время. Потом, через много-много лет, когда пришло большое горе, я поняла, что значит тяжело, непреодолимо тяжело.

Было еще очень много солнца в моей жизни, была знойная Ангола, где рос мой Володька среди черных кудрявых детишек. Пусть навсегда останется благословенным это незабываемое время!

Я работала рядовым врачом в госпитале. И когда возвращалась домой спать, кажется, шаталась от усталости. Чужое, не киевское, небо сверкало причудливыми созвездиями. И воздух полон запахов, но слишком резких, слишком пряных.

Оспа… Нищие деревни… Холера… Такова Ангола моей молодости…

Да, Земля влечет неодолимо. Память о ней не меркнет, а оживает, расширяется… У Ганимеда очень спокойное, ровное дыхание. Сияние-это дыхание небесных тел. Земля теперь-тоже небесное тело. И как она нежно и чисто дышит.

3

Меняется ли психика человека в Космосе? Да, меняется. Глубже сознаешь свою ответственность перед людьми за то, что тебе одной из многих тысяч доверили. Острее чувствуешь, что ты дитя Земли, свою неразрывную связь с ней. Это неправда, что тоска, обреченность одиночества овладевает людьми. Так думали только на заре космических полетов. Жизнь здесь очень активна, насыщена деятельностью, а тоска — плод безделья.

Сильнее всех, конечно, Павел Николаевич. Не только потому, что он талантливее, умнее, энергичнее. У него исключительная целеустремленность.

Я вижу: Сашин взгляд сам собою тянется к Земле — туда, где она может быть. Я вижу на лице Сурена отпечаток земных воспоминаний. Они, как и я, думают о прошлом. Значит, в Космосе обостряется прошлое, воспоминания все больше и больше овладевают психикой.

А вот у Зарецкого этого нет. Он весь-одно стремление: проникнуть в тайны мира. Его мысль, его память не отвлекаются. Я даже начинаю думать, что он исключение. Он относится к типу мыслителей, гигантов ума. А их психику нельзя мерить нашим аршином.

Беспокойства он мне не доставляет. Как Зарецкий ни увлечен, он строго соблюдает режим времени. И если наступает пора спать, он откладывает самый захватывающий эксперимент — и спит. Он регулярно делает зарядку. И ест то, что положено.

Галочка говорила, что и дома он всегда ел то, что питательно, что нужно, а не то, что ему особенно нравится.

И вместе с тем он не производит впечатления сухаря, и совсем не потому, что слегка смущается, когда обращаешься к нему. Его горячее сердце стремится как можно больше познать!

Я люблю наблюдать, когда Павел готовит очередной опыт. Он весь горит и краска возбуждения на щеках, и особый блеск глаз. И даже пальцы дрожат. Это при его-то железных нервах?

Вчера он позвал Сашу. Я работала рядом и слышала весь их разговор о Красном пятне Юпитера.

— У меня такое предчувствие, что внутри него сейчас что-то происходит. Как будто силы какие-то накапливаются.

— Почему вы так думаете?

— Трудно ответить… На приборах нет никаких точных показаний, и вместе с тем что-то не то…

Он молчал минуту.

— Почему протонный слой радиации Юпитера начал вдруг излучать рентгеновские лучи с длиной волны около двух ангстрем?

— Откуда вы знаете, что это идет от протонного слоя?

— Не могу объяснить… Но это так.

И хотя Павел Николаевич не доказал своего предположения, мы с Сашей поверили, что так оно и есть. Зарецкий обладал особой интуицией. Это почти мистика. Но его гипотезы, высказанные столь определенно, как эта, всегда подтверждались. Вернее, это какое-то свойство его мышления: предугадывать действительность. Собственно говоря, это присуще подлинно большому таланту. Разве не создана одна из самых удивительных теорий нашего времени — теория вакуума, пустоты? Той самой пустоты, которую физики всего мира привыкли считать самой простой и понятной. Пустота — не пуста, даже если там совершенно отсутствуют протоны, нейтроны, электроны, не говоря уже об атомах и молекулах. Пустота заполнена частицами отрицательных энергий, поэтому мы их не чувствуем. А если этим частицам сообщить огромную энергию? Что получается тогда? Тогда рождается антиматерия, антивещество. А фотонная ракета — наша самая большая мечта…

Павел Николаевич одержим идеей пустоты. В ней он видит неведомые доселе силы и стихии В ней могущество человека. Он говорит Саше о тайнах Красного пятна Юпитера, а думает, я уверена, что корень всех загадок, в том числе и этого излучения, исходящего от протонов, все в той же пустоте, в том же мире отрицательных энергий.

— Мы должны проследить не только за этими рентгеновскими квантами, но и за тем, что их порождает. Какими свойствами должны обладать эти лучи или частицы?

Павел Николаевич быстро набрасывал на бумаге чертеж.

— Нам с тобой надо срочно собрать эту схему. Для этого есть все необходимое. Я проверил.

И он начал объяснять Саше сущность задуманного:

— Протоны, попав в поле неизвестного нам происхождения, порождают рентгеновские лучи с длиной волны около двух ангстрем. Все притоны или только определенных энергий? Почему это происходит? Это мы во-первых узнаем. Возникают ли только эти кванты или еще что-нибудь? Это во-вторых… Протоны мы возьмем из реактора для получения пиозина. Нам нужно совсем ничтожное количество. А потом… потом… мы увидим, как развернутся события.

— Насколько я понял, вы, Павел Николаевич, считаете, что это неизвестное, неуловимое нами поле действует на протоны?

Вопрос задал Сурен.

Он вошел, когда Зарецкий заканчивал свои объяснения, и слышал последние слова.

— Да, это так. Хотя не могу доказать даже существование этого поля.

— Тогда я бы не стал проводить никаких экспериментов. Я бы покинул Юпитер.

— Как?! — Это в один голос закричали я и Саша. — Прерывать экспедицию только потому, что у начальника появились какие-то предположения!

Саша был вне себя.

— Вы подумайте, что доверила нам Земля?! И мы вдруг струсили! Бежали! Ничего не проверив! А может быть, у нас сейчас в руках величайшее открытие нашего времени?!

— Разве я похож на труса? — Сурен выговорил это всем спокойно. — Протоны — это кровь нашего корабля. И если для них существует опасность, опасность их перерождения… Так ли я понял, Павел Николаевич?

Зарецкий казался очень бледным. Все его легкое тело спортсмена как бы приготовилось к прыжку:

— Вы правильно поняли, Сурен Арутюнович, вы поняли даже то, о чем я еще не говорил, а только думал. Опасность эта есть. И нечего так возмущаться, Саша. Но мы должны проверить, насколько это реально. Поэтому я предлагаю этот эксперимент… Прервать экспедицию, так ничего не узнав и не доказав, а только породив подозрение, мы тоже не можем… — Он обратился к Саше: — За два часа, самое большее, мы должны собрать схему.

4

Красное пятно ожило. Это случилось внезапно. Как раз тогда, когда Павел Николаевич и Саша начали свой эксперимент.

Космос бушевал. Все приборы заработали интенсивнее. И пробный звук щелчков в счетчиках забарабанил, как крупный град о крышу дома Мощное электромагнитное излучение не знало преград.

Павел Николаевич и Саша быстро настраивали приборы на новый режим. Я отлично помню их двоих рядом, оба подвижные, ловкие. Вот Саша подал Павлу Николаевичу матовый вогнутый экран. Тот быстро подхватил его и начал закреплять на спаянном из тончайших золотистых трубок каркасе. А пальцы на его руках дрожат от возбуждения…

СРЕДИ БЕСКОНЕЧНОСТИ

(Продолжение записок Нины Орловой)
1

Последнее, что отметила память, — легкое головокружение.

А потом я увидела над собой очень бледное лицо Павла, бровь рассечена, и кровь размазана по лицу; я лежала на полу, придавленная непонятной тяжестью. Саша, согнувшись, почти ползком двигался к нам.



Я обвела глазами каюту, пытаясь найти Сурена, и обнаружила страшный беспорядок, как будто внезапный вихрь разметал рулоны графиков и журналы, прижал к столу и расплющил золотистый корпус новой установки.

— Осторожно, — предупредил Павел, — ускорение очень большое.

Иллюминаторы прикрыты, оставлены только щели. Но в них не попадает свет Юпитера. Там чернота… Саша помог мне приблизиться к иллюминаторам. Я должна видеть, что там…

Впереди сгустились скопления очень ярких фиолетовых точек. Юпитера нет… Нет его гигантского колышущегося тела… Я скосила глаза в сторону — там редкие сине-зеленые вспышки в черном небе. Я оглянулась. И только сейчас заметила — тыловой иллюминатор открыт. Но там сплошная чернь… И вдруг в ней загорелось одинокое густо-красное мерцание, потом второе, третье… Я изумленно повернулась к своим спутникам:

— А где же… где он, Юпитер?..

Они молчали.

— А Солнце? Солнце где? Что все это значит?

Я оцепенела от ужаса. Я больше не спрашивала.

— Это значит, что мы летим прочь от Юпитера и от Солнца со скоростью, очень близкой к скорости света. — Павел говорил тихо.

— Сколько времени мы уже так летим?

— Минут двадцать, наших. А сколько прошло на Земле — не знаю. Никто не знает.

Вошел Сурен. Мягкая черная прядь прилипла к его вспотевшему лбу. Он сделал несколько шагов нам навстречу. Движенья у него замедленные и до предела усталые.

Павел и Саша повернулись в его сторону. Они молчали, они ждали. И Сурен непривычно вяло заговорил:

— Я испробовал все. Ускорение выше всяких норм. Хорошо, что оно хоть остается постоянным. Стабилизаторы все равно сработают. И мы перестанем ощущать эту страшную тяжесть. Но космоплан…

Жутко об этом думать. Но если действовать, все выглядит иначе.

Гибель еще далека, пока она не подступила к нам вплотную. Мы ясно ощущаем будущее. А то, что оно совершенно неведомо нам… Так разве все мы, еще на Земле, не стремились помыслами в неизвестное?

2

Катастрофа сблизила нас, как сближает смертельная опасность.

Раньше, когда мы рассчитывали на семь месяцев экспедиции, нас связывало общее дело. На Земле находились дорогие нам люди, мы знали, что вернемся к ним, а это незабываемое время потускнеет.

Но сейчас…

До самого последнего дыхания нас будет только четверо. Я Павла называю по имени и на ты, как будто он и Саша вдруг оказались моими детьми, такими же родными, как и Володя. И Сурен мне очень дорог.

У Юпитера мы были другими, чем на Земле… А здесь, среди абсолютной обреченности, мы стали иными, чем у Юпитера.

Только Павел такой же, как и раньше. То же увлечение, та же страстность. Признаюсь, я была даже неприятно поражена: что это за человек?! Неужели сам процесс познания для него самоцель?! Проникновение в тайны мира только ради самого проникновения! Но скоро я поняла: он фантастически верит в могущество человека и абсолютно убежден если не в нашем возвращении на Землю, то в возможности связи с ней. Я подозреваю даже: тот опыт у Юпитера оставил после себя след. Но об этом Павел молчит. Значит, он еще не совсем уверен или не вполне разобрался. Но на результаты опыта возлагает большие надежды.

Мне кажется, что и меня новое положение сравнительно мало изменило. После смерти Володи собственная жизнь перестала иметь для меня большую цену. И теперь ничего не изменилось. Я сейчас очень нужна моим товарищам. А если будет связь с Землей, я многое смогу сделать и для людей.

А Саша и Сурен изменились. Это особенно заметно было в первые дни. Потом все вошло в свою колею. А сначала…

Я еще на Земле ознакомилась с биографиями тех, кто должен стать моими пациентами. Их состояние, их психика — это одна из задач экспедиции. И мне поручено решить ее.

Сурен Арутюнович — баловень судьбы. Единственный сын крупного партийного работника, он с детства жил среди внимания и достатка. Мальчика любили, немного баловали, но, главное, по-настоящему воспитывали. В его жизни не было срывов. Он прекрасно учился. Потом стал выдающимся инженером, женился, прекрасный семьянин. Он немного снисходителен к людям, потому что привык быть всегда на виду, как привык к хорошей одежде. Но прежде всего он инженер, упорный, всегда в поисках.

Сейчас он дотошно следит за собой, за своим костюмом, ногтями, волосами… Я понимаю: он старается отвлечься.

А Саша не знал ни отца ни матери, вырос в детдоме, проказливый и немного насмешливый мальчишка. И когда я вижу его застывшего в одной позе, такого безразличного к своей собственной особе, мне хочется обнять его за плечи и сказать:

— Ничего, мой родной! Будущее пока еще за нами!

Он только на год старше моего Володи.

В их лицах, Сурена и Саши, есть что-то… Что? Растерянность? То и не то… Апатия? Безнадеждность? Нет! Не то Тоска? Может быть. Вера в будущее? Очень мало, это подогревается искусственно. Боль по невозвратимо утерянной Земле? Да, есть. Но есть и сила Они из тех, кто с детства активно врывается в жизнь, кто ищет боя и для кого битва — необходимейшее.

И мне отрадно, что это последнее с каждым днем все нарастает и нарастает.

Жизнь среди бесконечности становится буднями.

Крошечная кабина. Она совсем не напоминает огромные солнечные лаборатории, где я работала десять лет тому назад.

Синтезировать белки мне поможет хлорелла, маленькая одноклеточная водоросль. Это очень неприхотливое растение, оно хорошо усваивает энергию света и исключительно быстро размножается Белки хлореллы состоят из полного набора аминокислот, необходимых для питания, в ней много витаминов; углеводов и других ценных веществ.

Хлореллы мало. Хотя с Земли мы взяли ее изрядный запас. Она играет значительную роль в нашем рационе Но мы совсем не рассчитывали путешествовать многие годы!

Невыполнение хотя бы одного из заданий Павла обесценивает работу остальных и неизбежно ведет к гибели.

И мы работали, мы даже не встречались…

Четкая, размеренная жизнь: работа — питание — сон — работа — необходимый минимум физических упражнений.

Режим, строгий режим. Иначе нервная система сорвется, выйдет из повиновения, иначе упадет трудоспособность.

Кроме хлореллы, мой главный союзник-микроорганизмы. И первое, с чего я начала, — разведение культур микробов. Хорошо, что материала оказалось у меня больше чем достаточно. Проследить на простейших влияние Космоса было одной из моих задач у Юпитера. Я взяла очень много подопытного материала. И сейчас отбирала нужное мне. Микробы чувствовали себя на космическом корабле превосходно, нисколько не хуже, чем на Земле. Надо найти только для них самую благоприятную среду, повести их развитие в нужном направлении.

3

Однажды Павел Николаевич пригласил нас всех в салон. На минуту приоткрыл жалюзи на окнах. Мы оглянулись, в сплошной темени мерцали одинокие тускло-красные вспышки. И казалось, одна из них — наше Солнце.



Саша высказал это:

— Кто может сказать правду о тяготении? Может быть, оно и сейчас направляет нашу ракету? Скорее всего именно так и есть. Мне кажется, очень велика вероятность того, что мы летим к центру Галактики, куда-то туда, к созвездиям Стрельца, Скорпиона или Щита. И может быть, одна из звезд…

Он осекся. Но я поняла, он хотел сказать: и может быть, какая-нибудь звезда вот этих созвездий — поглотит нас…

— Я вас собрал сюда не для того, чтобы предаваться мрачным мыслям. И приоткрыл завесу в Космос не для того, чтобы напомнить о нашей обреченности…

Павел говорил медленно, неодобрительно, и лицо его покрылось густой краской раздражения.

— Я хотел вам напомнить о Земле. Нашу жизнь сейчас люди очень дорого ценят. И работать надо. Но не так, как до сих пор.

Он опять прикрыл щиты на иллюминаторах.

— Мы живы, работаем! А это счастье! Мы должны ощущать радость жизни, радость дружбы, радость общения. Иначе ничего не выйдет! Ничего необыкновенного не произошло! Понимаете? Ничего. Мы работаем так, как всегда. И каждый день будем собираться для отдыха. А сейчас… Нина Александровна, сыграйте нам то, что вы играли в тот вечер.

Саша обнял мои плечи. Павел пытался улыбаться. Но его губы скорее кривились…

— Вот… поэтому… я… опоздал.

А Саша шептал:

— Нина Александровна! Милая Нина Александровна!

И опять все изменилось. И опять мы стали другими. Об этом я думала уже ночью, отдыхая в удобной постели.

Павел нарушил свой приказ. Через несколько дней он не пришел к нам в салон. Я села к роялю, Саша вполголоса начал декламировать:

Я звал тебя, но ты не оглянулась,

Я слезы лил, но ты не снизошла…

Но Павла не было, и это беспокоило.

Вошел он неожиданно и очень тихо. Мы все почему-то оглянулись.

Павел стоял на пороге и весь светился. Да! Светился вдохновеньем, радостью. Его лицо изменилось до неузнаваемости, бледное, ошеломленно счастливое. Он хотел, но не мог выговорить ни слова… Наконец сказал:

— Связь с Землей есть!

В торжествующей интонации его голоса было все — Земля… Надежды… Жизнь… Кажется, я заплакала.

На Земле так устойчива психика людей потому, что стабильны сами условия жизни. А здесь… Все время ждешь чего-то, и все меняется. И вот сейчас весь мир перевернулся.

Значит, Павел не утешал нас, а знал: мы вернемся, мы обязательно вернемся!

В этот момент сознания первой победы мне почему-то вспомнилась Ангола.

…Холера в стране… Извивающиеся тела на цыновках… Десять дней вдали от госпиталя. Медикаменты иссякли. Я возвращалась вечером. Солнце уже низко. Пальмы широколистые. Черные тени. Сейчас солнце упадет в ночь. И сразу тропическая темнота завладеет миром. Из домика, где жили мы, выбежала Нэнси… Она присматривала за Володей. Я не могла разобрать ее слов, но все уже знала. Плач похож на завыванье.

А на моей большой постели среди измятых влажных простыней бессильно лежал Володя, маленький и такой беспомощный. Наш главврач поднялся от его изголовья.

Я бросилась к сыну, прижала к груди его горящее тело. Он был такой худенький, что даже кожица западала между ребрами. Но узнал меня: его глаза потеплели.

Какая же я мать! Какая мать! Привезла сюда, эту заразу, свое дитя! Но тогда я сумела вырвать сына у смерти. Не сберегла я его потом…

И сейчас мне хочется без конца повторять его последние слова: их много, а я один!

Да, их на Земле много, а нас только четверо!

Наши сигналы уже идут, идут, идут к Земле. И все равно их когда-нибудь люди поймут!

Автомат в течение десяти суток шлет одно и то же сообщение.

Павел для передачи информации использовал установку, которую Саша собрал у Юпитера. При помощи мезонов реактора создавалось новое поле, которое способно вызывать в протонной радиации планет уже знакомое нам двухангстремовое излучение. И люди Земли не могут не обратить внимания правильную последовательность сигналов, идущих от протонного слоя. А расшифровать сообщение для них не составит труда.

Мы начали регулярно посылать научную информацию на Землю, правда, очень скупую, лаконичную. Павел сам отбирал наиболее ценное.

Павел был убежден, что стихия, несущая наши слова людям, движется со скоростью, в тысячи раз превышающей скорость света. Он смеялся, беспричинно трогал все, что попадало ему руки. И сразу же начал докладывать звонким юношеским голосом:

— Мы несемся к центру Галактики в направление созвездия Скорпиона. Наша скорость очень близка к скорости света…

Итак, вырвана вторая победа: мы знаем направление полета. Теперь слово за мной и Суреном. Но прежде чем мы внесли свой вклад, прошли долгие годы.

Но тогда, в тесной кабине Павла, нам, окрыленным второй удачей, казалось, что все решится очень скоро.

Саша был менее терпелив, чем Павел. И не стал ожидать вечера, когда мы все соберемся. Требовательный сигнал: немедленно все к командиру! — оторвал нас от привычной работы.

В кабинете Павла, сплошь уставленном приборами, мы едва вместились. Саша сиял, он возбужденно говорил.

Мы поздравляли Сашу, любовались им. В его мальчишеской непосредственности искрилась такая радость, как будто повеяло весной.

Ему удалось уловить и характер нашего движения. Мы летели сейчас с очень небольшим ускорением, видимо, силы, действующие в реакторе, уже начали истощаться.

— Сурен, надо проверить оставшийся запас пиона и протонов, — как бы между прочим, мельком сказал Павел.

— Я знаю. Я уже пробовал…

Тогда, в минуту торжества, я не обратила внимания на эти две короткие фразы. Их смысл всплыл потом.

Мы пытались представить: что сейчас происходит на Земле. Какой она стала? Казалось диким, что там промелькнули уже многие десятилетия и никого нет из тех, кого мы знали. А сын Павла… Без нас он появился на свет и без нас состарился. Как прошел он по жизни? Какие следы оставил?..

По нашим подсчетам, там уже 2150-е годы. Для нас Земля прежняя, такая, какой мы ее видели. Там напряженная борьба. Борьба между справедливость и насилием. Но рабства больше нет. Не осталось его даже в самых недоступных джунглях, только заметны еще страшные его следы — нищета и болезни. Такой я помню Анголу.

Какая же сейчас Земля?

Осуществилось ли то, о чем мечтали мы?

Информация с Земли не могла догнать нас. Но наша поступает к ним. Читают ли они наши сигналы?

Мне трудно понять, как Саша ориентировался в этом фиолетовом скопище звезд. Но делал он это прекрасно…

Постепенно вид неба начал меняться, это заметила даже я.

Звезды более равномерно рассеялись вокруг нас. И цвет их стал другим, каждая приобрела свой собственный оттенок.

4

Это произошло на третьем году наших блужданий в Космосе. Особенно четко выделилась одна звезда, она все нарастала и нарастала, постоянно оставаясь перед глазами. Саша объяснил: наш путь пролегает слишком близко к этому светилу. И оно, затормозив наше движение, исказило траекторию полета ракеты, пытаясь затянуть корабль в свои владения.

В нашем небе появилось два солнца. Одно, чья могучая власть тяготела над нами, красное и большое; второе — звезда, жетовато-белая, более горячая, но и более далекая.

— Наше главное солнце, — сказал Саша, — Анлорес В. Его не видно с Земли невооруженным глазом Мы знаем только Анлорес А. От Солнечной система его отделяет расстояние в триста световых лет. — Он помолчал, как бы давая нам возможность подумать. — Анлорес В по массе и размерам почти такой, как солнце, но температура его поверхности около четырех тысяч градусов.

— Может ли поглотить нас одна из этих звезд?

Это, конечно, спросила я.

— Поглотить? Нет. Есть уже все основания предполагать, что мы стали кометой в системе Анлореса…

— Кометы очень близко подходят к самой звезде…

— Пока нам нечего опасаться. Скорее всего период нашего обращения — сотни лет. И когда ракета подойдет к Анлоресу совсем близко, настолько близко, что жар звезды сможет расплавить стенки космоплана, нас уже не будет в живых. А сейчас — займемся исследованием системы Анлореса.

— А планеты у нее могут быть?

— Конечно…

— А жизнь?! — Это уже вопрос Павла.

— Раз могут быть планеты, то возможна и жизнь, — ответила я.

Какая сила заставила нас двигаться с субсветовой скоростью?

Ответить — значит сделать почти возможным наше возвращение на Землю. Сейчас в нашем положении есть какая-то жертвенность. Пусть вынужденная, ню все-таки жертвенность. Мы, конечно, до самого последнего дыхания будем слать свои сигналы к Земле… Но сделать возможным возвращение…

Я понимаю, это сказка, детское утешение…

Сурен исследовал запасы нашего горючего. Протонов осталось совсем мало, и они шли на связь с Землей.

Нам не пролететь к Земле и тысячной доли пути, даже если бы мы знали, как это делается.

А Павел ищет страстно, напряженно, ищет разгадку нашей трагедии. Такова логика и сила человеческого разума!

Может быть, эта новая стихия, эти новые частицы подобны всепроникающим нейтрино..?

— Нет, — отвел эту мысль Павел, — если бы это было нечто, подобное нейтрино… Оно проникло бы сквозь защитную оболочку и свободно прошло бы сквозь массу протонов… А оно вызывает реакцию, то есть взаимодействует с протонами, частицей, имеющей электрический и барионный заряды. Эти неведомые частицы ни того, ни другого заряда не имеют, иначе мы бы их обнаружили. Значит, протонам, как, и этим частицам, присущ еще какой-то третий заряд. Протоны — ядерные частицы Но почему это излучение не действует на атомное ядро, оно не разрушает вещество, ядра атомов? Ни наш космоплан ни мы сами — ничто не пострадало, все осталось таким же, как и прежде. Взаимодействие происходит только со свободными протонами, и взаимодействие двоякое. Если протоны сконцентрированы в единую массу, как было у нас, — реакция развивается бурно и стремительно. Протоны перерождаются в неизвестный нам вид материи. Это происходит с колоссальным выделением энергии. А если протоны рассеяны, как в радиационном поясе планет, генерируется только строго определенное двухангстремовое электромагнитное излучение.

И опять, все опять и опять, возвращался Павел к тайне гравитации. Может быть, в ее разгадке ключ к нашему спасению?

Теория единого поля! Мечта Павла еще с юности… И в нашей судьбе он видел бездну возможностей и предположений для создания этой теории… И, может быть, поэтому он так мало чувствует безвыходность нашего положения?

5

У Анлореса есть планеты! Саша уверенно преподнес нам очередное открытие. Сколько? Пока неизвестно. Нас особенно интересуют те из них, которые находятся в зоне жизни, вблизи самой звезды, где достаточно света и тепла. Такую планету найти не легко: она все время в лучах ослепительного светила.

Но когда Саша доказал ее существование… Для нас это явилось не просто радостью: наверно, Колумб с таким же восторгом смотрел когда-то на впервые увиденную им землю.

К этому времени реактор космоплана уже не действовал. Пиозина осталось слишком мало для бурной реакции. Мы летели, подчиняясь только силам тяготения. Но если пустить в двигатель не успевший прореагировать пиозин, мотор оживет. А пока мы летим с обычной скоростью, на которую рассчитав космоплан: 5000 километров в секунду, корабль управляем. Мы взяли курс к новой планете, к новому миру.

Итак, вперед, в неведомое, а может быть, в мир неизвестной жизни!

Но прежде чем этот мир открылся нам, произошло нечто совершенно необъяснимое.

Впереди космоплана находится щуп для метеоритов. Он улавливает все твердые образования на трассе полета и сжигает их…

И вдруг… щуп молчал… Щуп не обнаружил опасности. Метеорит налетел на нас с тыла… Это невероятно. Но это так. Вернее, это был не метеорит, а что-то абсолютно непонятное.

Случилось это днем, в момент напряженной работы.

Резкий крик Саши. Не сигнал тревоги, а именно крик.

Мы увидели его у ракетного телескопа очень бледного, ослабевшего.

Вид неба оставался обычным. Темень Космоса и очень много ярких немигающих звезд.

Здесь больше ярчайших звезд по сравнению с Космосом у Земли: мы ближе к центру Галактики, и плотность светил увеличилась. И вдруг все звезды потускнели Как будто пелена затянула глаза, так Саша и решил сначала. Он скосил взгляд в сторону приборов. И в этот момент закричал. Автомат отметил не только то, что звезды померкли, но большинство из них, в том числе и наша планета, исчезло. Сам Анлорес расплылся, разлился сиянием. Свет его не обжигал больше глаз.

Создалось впечатление, что какая-то полупрозрачная масса обволокла космоплан и продолжает мчаться вместе с ним. Нет! Это был не сон! Не галлюцинация! Это длилось около десяти часов.

Потом небо очистилось, облако удалилось так же незаметно, как и спустилось.

Перемен не произошло никаких.

Мы мчались по курсу к нашей планете. Мы свыклись с мыслью, что она наша.

Космос оставался прежним. Оранжево-красный, четко очерченный диск Анлореса, сияние его желтоватой звезды-спутника и бесконечное множество ярких немигающих звезд.

ДЖОЛИЯ — ПЛАНЕТА ОРАНЖЕВОЙ ЗВЕЗДЫ

(Окончание записок, Нины Орловой)
1

Павел и Саша спорили. Спорили резко, может быть, даже грубо, а главное, азартно.

Павел стал пунцово-красным, он был взбешен, что кто-то смеет думать не так, как он.

— Не спорь! Не спорь о том, чего ты не понимаешь! Жизнь развивается, подчиняясь определенным закономерностям. Одноклеточные-многоклеточные-высшие формы жизни. И подлинно разумными существами может быть только наивысшая форма — существа, подобные человеку, с тонкой нервной системой, с мозгом.

— А мне кажется, что может быть что-то совсем непохожее.

Саша улыбался особенно приветливо, как умел улыбаться только он один, но упорно стоял на своем.

Павел с досадой отвернулся, всем своим видом говоря: ну что тебе доказывать!

Меня радовала их горячность. А еще приятно было оттого, что этот разговор сейчас совсем не отвлеченный, совсем не беспредметный. Он сейчас неизбежен и необходим.

Мы на подступах к новому миру. Издали планета розовая.

И на ней, вне всякого сомнения, возможна жизнь. И, может быть, такая, как наша?

Неужели мы осуществим давнюю мечту! Найти братьев по разуму… И, может быть, люди на Земле узнают об этом? Сколько лет прошло на Земле?

Странно думать, что там, в пропасти веков, уже ничего не осталось привычного для нас.

Мы стояли на пороге нового Солнца и новой Земли. Мы уже знали, что она немного больше нашей планеты и, значит, ходить по ней будет тяжелее (а особенно сейчас — после невесомости). Она щедро обогревается своим Солнцем, но мы не могли определить состав ее газовой оболочки. Сначала мне показалось, что атмосфера носит ярко выраженный восстановительный характер — я обнаружила в ней вместе с парами воды аммиак, метан, сероводород… Но вдруг увидела ясные линии молекулярного кислорода и азота. Концентрация этих элементов прыгала в самых широких пределах. А приборы были в полном порядке. Я уверена. Я сама их очень тщательно проверяла.

Новый мир стремительно приближался. И скоро превратился в огромный мутно-розовый шар. Нас отделяло расстояние в двести тысяч километров.

— Какое же имя дать этому розовому миру? — спросил Павел.

— А мы подождем называть его, — с готовностью ответил Саша. — Возможно, там есть разумные существа, и они уже как-то называют свою «Землю». И мы сохраним это имя.

— Нет! Мы дадим свое! — неожиданно для себя возразила я. — Пусть эта планета будет Джолией. Ведь, правда, звучно Джолия?

Мне, как семнадцатилетней девчонке, в этой розовой дымке мерещился сказочный мир, полный романтики тайн и все-таки похожий на земной. Зеленые деревья, яркие цветы. Мне так хотелось притронуться к их листьям. И возникло даже чувство, будто я изменила своей ясной Земле.

Мы легли на курс облета. И как спутник планеты начали двигаться по круговой орбите, пытаясь тщательно исследовать ее воздух, радиацию, температуру твердой оболочки.

И опять я не могла узнать, сколько же кислорода содержится в ее атмосфере. Я настроила ультраспектрофотометр на полосы молекулярного кислорода. Полосы были яркими, четкими. Присутствие кислорода несомненно. Но сколько? Результаты все время разные — то 2, то 15, то 20 процентов — и почти одновременно и почти в одном и том же месте.

— Что за дьявольщина! — сквозь зубы прошептал Павел и сам сел за прибор.

От бесконечной и необъяснимой чехарды цифр я одурела.

И у Павла точно так же прыгали результаты, точно так же менялась яркость линий кислорода.

А в кабине корабля прибор действовал безотказно, содержание кислорода определялось однозначно.

— Ну, что ж, — наконец решил Павел, — приблизиться к планете можно, даже если точно не известно содержание кислорода.

Мы двигались к Джолии по спирали. И на расстоянии восьмидесяти тысяч километров от ее поверхности попали в поток непонятной радиации. Сначала мы предположили, что это такой же электронный или протонный пояс, каким окружена наша Земля. И Саша сразу же сделал вывод:

— Ага! Значит у Джолии есть магнитное поле!

А Павел молчал… Он совсем не уверен, что это знакомые нам протоны или электроны!

Беспорядочно метались стрелки на дозиметрах космического излучения. Павел стоял перед приборами и молчал. Его лицо казалось злым.

— Ничего… ничего… не понимаю. — И немного спустя взволнованно добавил: — Я даже понять не могу, имеют ли эти частицы заряд… И какой? Это какие-то трехликие частицы…

В этот момент корабль стремительно рухнул к планете. От резкой неожиданной перегрузки я на мгновение потеряла сознание.

Когда пришла в себя, дверь в кабину была открыта и Павел кричал Сурену:

— Немедленно выходить из радиации! Против этих лучей защита не устоит! Они разрушают пиозин…

Я услышала голос Сурена, слов не разобрала.

Космоплан выровнялся и ринулся вверх.

Мы опять легли на орбиту над поясом радиации на расстоянии ста тысяч километров от планеты. Предоставив управление космопланом автоматам, собрались в салоне. Отсутствовал Сурен. Он исследовал скудные запасы горючего. Как повлияло на него излучение?

Наши тела удобно покоились в креслах. Тепло, уютно. Вокруг незримое присутствие тех далеких дорогих людей, которые собирали нас в этот путь. Когда мы в салоне, я всегда вспоминаю о них.

А розовая планета совсем близко, огромная, поземному сияющая, но отделенная от нас непонятной преградой.

Жизнь… Там обязательно должна быть жизнь.

Я мельком взглянула на Павла. Его лицо страшно поразило меня. Замкнутое, даже угрюмое, с опущенными тяжелыми веками. Никогда у него не было такого лица. И век таких тяжелых не было, и таких острых скул.

— Что с тобой, Павел? — Он поднял на меня светлые, совсем спокойные глаза. — Что-нибудь случилось?

— Нет… нет… Что вы!

Вошел Сурен. Его движения замедлены. Так всегда в минуты острого волнения. Он боится сказать необдуманное, случайное слово, говорит глухо:

— Я очень немногое могу сообщить вам. Горючего нам хватит только для того, чтобы благополучно сесть на планету. Вещество или… поле пояса радиации сквозь защиту проникает в реактор двигателя, искажает обычный процесс. Космоплан теряет способность управляемо двигаться.

— Исследовать эту радиацию. Но как?!! — Это сказал Павел, его лицо покрылось синеватой бледностью. — Приблизиться к поясу радиации! Сейчас же! Время не терпит!

И мы опять двигались вокруг планеты как ее спутник в течение двадцати земных дней.

Частицы действительно оказались трехликими. В одном случае они вели себя как отрицательно заряженные, в другом положительно, а иногда как нейтральные. И мы установили, что для нас опасно только это нейтральное вездесущее излучение. Отрицательные и положительные состояния частиц нас не беспокоили.

И что хуже всего: мы не улавливали закономерности в чередовании зарядов частиц.

А розовая планета медленно вращалась, соблазнительно близкая, полная тайн и какой-то жизни.

Мы опять в салоне космоплана. Павел, как и всегда в особенно ответственные минуты, не сидит, а стоит.

Он приказал открыть все иллюминаторы. Исчезли стены, осталась лишь прозрачная, слегка люминесцирующая желтизною оболочка. Только она отделяла нас от бездны пространства и времени. Справа от меня, надо мной и под ногами был черный Космос с обилием немигающих, мертвых звезд, с восходящим ослепительным светилом — Солнцем Джолии, а слева — сама планета, мутная и тоже сияющая. Павел говорил решительно. Он все обдумал.

— Большое счастье встретилось нам на пути. Эта планета вне всякого сомнения живая. То, о чем мечтали люди, — обнаружить в Космосе жизнь, — нашли мы первыми. У нас сейчас надежная связь с Землей. Даже в случае нашей гибели на Земле многое узнают… Но истратить все горючее для того, чтобы опуститься на неведомую планету… Должны ли мы это делать?

— Только так и может быть, — тихим горячим шепотом вставил Саша.

Сурен и я молчанием подтвердили свое согласие. Начался спуск к планете.

Тысячекилометровый пояс радиации миновали благополучию, нейтральное излучение не встретилось на нашем пути. Все ниже… и ниже… Раскаленный воздух охватил космоплан. Нарастала тяжесть и тупая боль во всем теле. И возникло что-то знакомое, не мучительное, а именно знакомое, знакомое много-много лет назад…

Земля! Земля! Родная Земля! Меня задушили эти земные воспоминания. И вдруг сильнейший взрывной удар…

Павел рванулся в аппаратную. За ним шатающаяся тень Саши. Я двинулась туда же почти ползком, с трудом преодолевая боль и страшную тяжесть.

Но в аппаратной все в порядке, у пульта по-прежнему Сурен. Только лицо его искажено невыносимой болью: щеки, лоб, шея — все побагровело, посиневшим ртом он жадно ловит воздух.

Космоплан «Вперед!» остановился, замер, придавленный собственной тяжестью на чужой земле.

И мы все, несмотря на сильнейшую физическую слабость, как-то сразу к чему-то прислушались. Там, в Космосе, была беспредельная Вселенная и были мы — больше ничего.

А сейчас за плотно прикрытыми иллюминаторами не пространство беспредельности, а чужой мир, куда мы вторглись непрошенными, мир, может быть, с враждебной нам жизнью. Наверно, только неведомая опасность создает чувство одиночества.

И Павел еще сказал (он никогда не скрывал от нас трудностей), что взрыв не прошел бесследно. Мы все-таки попали в поток губительного для нас излучения. Автоматы отвели космоплан в сторону. Но все запасы протонов, оставленные для связи с Землей, уничтожены. Их нет, И возродить их снова невозможно.

2

Когда мы открыли окна, чтобы увидеть чужую землю, на планете был рассвет. Над горизонтом висела утренняя звезда Анлорес А, яркий белый диск величиной с десятикопеечную монету.

Беспредельная тускло-серая равнина лежала перед нами. Предрассветные сумерки длились долго. Но постепенно все начало наливаться густой краснотой. И только когда из-за плоского края планеты показался невероятно огромный и сияюще красный диск солнца, — вокруг посветлело. Перед нами возник непривычный пейзаж. Насколько хватало глаз расстилалась все та же равнина. И на ней странные растения: в метр высотой, тонкие, прямые, как бы негнущиеся (или в воздухе была абсолютная тишина?). Растения коричневые, и среди них кое-где разбросаны камни более светлого оттенка. Странно, что камни эти почти одного размера, и одной формы — яйцеобразные.

День ясный, со светло-розовой прозрачной вышиной поднимался над нами. И нам особенно дорогой показалась эта сияющая вышина! Нас вернуло к действительности резкое восклицание Саши. Эти «камни», эти странные «камни» были живыми! Сейчас мы ясно видели, что они буро-коричневые с ржавыми полосами. Они заметили нас! Они двинулись нам навстречу, пригибая твердую, упругую траву. Они ползли беспорядочно, не общаясь друг с другом. Мы не могли понять, как и за счет чего они передвигаются и где те органы чувств, которыми они уловили наше появление.

— Смотрите! Смотрите! — громко закричал Саша.

И мы увидели, что стрелки на космоулавливателях резко взметнулись, указывая на радиацию, все ту же нейтральную вездесущую радиацию. Мы закрыли иллюминаторы. Но указатели приборов все-таки чуть-чуть дрожали. Излучение очень слабое, в миллионы раз меньше того, которое встретило нас на подходе к верхним слоям атмосферы. Но оно есть!

— На Земле известны скаты, — не знаю почему так тихо начала я говорить, — морские животные, каким-то непонятным образом вырабатывающие ток высокого напряжения. Они этим током поражают свои жертвы. А эти… Неужели они вырабатывают ядерное излучение?

— Но кто их жертвы? — задумчиво вставил Павел.

Так нас встретила эта планета — чужой и определенно смертельной для нас жизнью.

Когда мы вновь открыли защитные шторы, яркое солнце поднялось почти к зениту. Вся необъятная равнина залита его ровным горячим сиянием. По-прежнему тихо в степи. Не колеблется жесткая трава. А бурые «камни», чувствуя наше присутствие, явно беспокоятся.

Оставив Сашу наблюдать, мы ушли на отдых. Проснулась я через несколько часов и сразу же потянулась к окну.

Саша все так же стоял у прозрачной стены и смотрел в степь. И лицо у него не только усталое, а измученное. Несвойственное Саше болезненное выражение страха застыло в глазах. Я хотела спросить: что с тобой? ты заболел?

Но сама засмотрелась в серо-коричневую даль, и, признаюсь, мне стало жутко. Жутко, несмотря на то, что яркое светило обливало лучами равнину. Но что-то непередаваемо ужасное было в этой степи. Застывшая трава, ползущие «камни», и больше ни единого намека на жизнь.

Саша прикрыл ладонями лицо, а когда отнял их, я в его взгляде увидела смертельную тоску.

— Мне… тяжело здесь… — сказал он. — Не знаю почему, но какие-то дурацкие мысли лезут в голову… Я видел там… далеко… какие-то странные расплывчатые тени… Но не в этом дело… В воздухе есть что-то…

— Иди отдыхай.

Оказалось, действительно, даже после сна очень тяжело стоять у окна и наблюдать. Ничего не изменилось в степи, она оставалась прежней, пустынной, никакого движения, ни ветерка. Тучи, грозовые, мохнатые и низкие, собрались на горизонте. У нас, на Земле, обязательно разразилась бы гроза, грянул освежающий дождь. И все очистилось бы… Но здесь они, такие тяжелые, синие до черноты, расходятся в знойном небе.

А меня одолевали мучительные мысли. То мне вдруг казалось, что все вокруг горит, полыхает огнем и мне надо куда-то бежать, вырваться из этого пламени. То меня охватывала безысходная тоска, полнейшее бессилие. Я с большим трудом заставляла себя оставаться на месте и смотреть, только смотреть в горячую и твердую степь.

Чтобы отвлечься, попробовала снова определить кислород в воздухе планеты. Результат оказался неожиданным, но совершенно определенным. Вблизи «камней» содержание кислорода доходило до 50 %, а по мере удаления от них — резко падало.

У самых «камней» не было сероводорода, метана, аммиака И все-таки эти газы присутствовали в атмосфере.

«Камни» выделяют огромное количество кислорода! Это несомненно!

Не знаю, когда подошел Павел, помню только его голос:

— Нет, так дальше невозможно. Излучение проникает сквозь энолит и травмирует наши нервы. Закройте иллюминаторы!

Мне показалось, что на этот раз со страшным скрежетом опустились защитные шторы.

— Прежде всего, — начал Павел, — мы должны узнать сущность этих странных «камней». Что это такое? Откуда этот кислород и излучения? Это излучение — их оружие. Возможно, что внутри этих существ происходят ядерные реакции…

3

Мы выжидали пять дней. За это время кое-что поняли; камни оживают только на свету, вместе с заходом солнца они теряют способность двигаться, излучать, выделять кислород. Эти странные образования казались нам лишенными всяких органов чувств. По вместе с тем в их поведении было что-то разумное. Некоторые из них явно обследовали наш корабль. С неприятным скрипом они соприкасались с обшивкой космоплана.

Потом они уползли в глубь степи. Что это? Чей-то приказ? Или их собственное решение?

На шестые сутки мы осуществили опыт, предложенный Сашей. Взяли под обстрел пиозином «камень», находящийся от нас километрах в пяти. Вспыхнул взрыв, подобный ослепительному, всепожирающему пламени атомной бомбы. И от камня ничего не осталось — только немного серо-серебристого пепла. А его сородичи не обратили никакого внимания на эту вспышку, они лежали, как и прежде, неподвижные, почти мертвые. Это подтвердило, что они лишены даже самых примитивных ощущений. Ночью при помощи щупа метеоритов мы собрали немного пепла.

Анализ был готов через два часа. Оказалось, это… двуокись германия…

Германий… Германий… — я была ошеломлена, — это сравнительно редкий элемент на Земле и во всей нашей Галактике. По своим свойствам он примыкает непосредственно к кремнию и углероду. Углерод — это основа жизни на Земле. Значит… Значит… где-то есть германиевая жизнь.

— У ядра германия, — с изумлением делал свое сообщение Павел, — очень много изотопов, целых восемнадцать, есть изомерные ядра. Видимо, каким-то реакциям, происходящим внутри этих ядер, «камни» и обязаны своим могуществом.

И Саша все недоумевал:

— Германиевая жизнь… Германиевая, а не углеродная… И… и… наконец, физиологическое ядерное излучение.

— Мне кажется, — задумчиво перебил его Павел, — здесь не обошлось без Разума… Мы еще увидим их, подлинных властителей этого мира!

И опять наступила ночь, бархатисто-темная, с непривычными мерцающими созвездиями, ночь, полная непонятной, неведомой жизни.

— Прожектор не включайте, — тихо сказала я, — мы можем отпугнуть… их отпугнуть…

А кого «их»? Мы и сами не знали, но ожидание было очень напряженным. Откуда эта уверенность, что они обязательно придут? Не знаю. Но нам казалось несомненным присутствие на этой «Земле» Разума.

Саша первым увидел приближающееся к нам облако. Оно казалось густым и темным, как грозовая туча, только внутри него можно было различить множество тускло-красных огоньков.

Мы приготовились к встрече с неведомым, открыли шторы и замерли в своем убежище, правда, приятно создавая, что энолит не пробьет пуля и огонь не возьмет.

Густая вязкая масса прикрыла космоплан, к энолиту прижались что-то темное, пульсирующее, колеблющееся, как волны. Какие-то тени метались там.

А ведь это уже было когда-то!

Там в просторах системы Анлореса, когда звезды вокруг померкли… Необъяснимый метеорит!

Появилось ощущение, что нас упорно и долго рассматривают. Мы сжались перед этим многоликим взглядом. Сурен включил прожектор, и мутная масса как-то сразу подалась, начала удаляться… И вдали мы опять увидели красные огоньки…

Мы ожидали, что «оно» появится днем, как это бы сделали мы сами. Но весь день равнина оставалась пустынной. Только желтые «камни» продвигались по ней. Они казались полновластными властителями планеты.

А ночью опять началось необычное. На этот раз мы укрылись от пристальных наблюдающих глаз. И только приборы показывали, что, как и вчера, густая масса припала к энолиту. Это живое существо? Или же умный прибор? И снова в охватившем космоплан облаке то там, то здесь сгущались тени, иногда вспыхивали искры. А вокруг — прежняя тишина.

Мы до конца выдержали это испытание, до самого рассвета.

Иногда чудилось, что липкая жидкость ощупывает нас. С первыми лучами солнца «облако» плавно поднялось ввысь и скрылось в розовой дымке.

На третью ночь мы наконец увидели их. Это реальное и вместе с тем необычное до жути зрелище мне никогда не забыть. «Облако», как и прежде, подползло совсем близко, но на этот раз не опустилось на энолит. Красные огоньки застыли метрах в ста от космоплана. И вдруг они начали переливаться синими, фиолетовыми, зелеными оттенками, и на «землю» посыпались странные фигуры, большеголовые и тонкорукие, на коротких ногах. Шесть фигур двинулись к космоплану и чувствовали себя абсолютно спокойно в лучах прожектора.

Мы жадно рассматривали их. Возникло представление, что они хотят что-то объяснить или показать нам. Значит, они признали в нас братьев по Разуму!

— Нина Александровна! — Я оглянулась на Сашу. — Не кажется ли вам, что они в скафандрах?..

И мы поняли, что это так и есть. Но почему же существа этой планеты ходят по своей земле в защитных костюмах?

— Неужели и они откуда-то? — опять спросил Саша.

— А может быть, они живут в воде? — Павел предложил это, как более вероятное. Но я сразу же возразила:

— Это трудно представить. Во время первого облета мы видели, что на планете нет больших открытых водоемов…

— А подземные воды?

— Может быть… Но Земля доказала нам, что именно на суше создаются наиболее совершенные формы живых организмов.

— Вы тоже считаете, что они пришельцы?

— Я пока ничего понять не могу…

А странные фигуры стояли уже перед самым космопланом. Мы напрягали зрение, чтобы разглядеть их. Но это нам не удалось. За плотными стенками скафандров мелькало что-то неуловимое, расплывчатое, едва заметное.

В эту ночь знакомство не состоялось, но…

Павел первым обратил внимание на сигналы, поступающие в наш приемник. И вдруг быстро включил телевизор. Экран «заговорил»…

— Смотрите! Смотрите! — крикнул Павел. — Они поняли принцип телепередач… Они показывают…

Я увидела, что существа перед космопланом, как бы убедившись, что мы наконец-то поняли их, рассеялись в темноте.

А экран горел белым пламенем, по которому метались густо-фиолетовые до черноты полосы.

Почувствовав боль в глазах, я закрыла веки.

— Наденьте очки, излучение очень жесткое.

Экран стал багровым. Из красного сумрака выступило странное видение.

Ярким зловещим светом озарено грозовое небо. Это небо непомерно огромное, оно занимает почти весь экран, только в правом углу прижался совсем крошечный клочок суши. Тяжелые тучи, снизу темные, а сверху яркие. Оттуда, из глубин этого светящегося верха, мчится огненный смерч. Он не один. Вдали, уменьшенные расстоянием, такие же горящие вихри раскинуты по небу. А на обрывке суши — выходящие из пламени смерчей красные яйцеобразные «камни».

— Что такое? — шепнул Саша. — Неужели они откуда-то?!

Экран опять изменил свой оттенок, стал сначала коричневым, а потом розовым…

Джолия была перед нами. Мы узнали очертания ее материков, ее скудных водоемов. Мертвая планета. Скалы, скалы да сыпучий красный песок, кое-где обмелевшие озера.

Мы следили за тем, как «камни»-пришельцы будто пожирали этот каменистый грунт. Потом поднялась коричневая островерхая трава.

И вдруг вид на экране изменился неузнаваемо, хотя там оставался все тот же пейзаж Джолии. Как будто ветром Земли повеяло, а небо стало беспредельно синим. И нам захотелось выйти в этот неожиданно ставший родным простор.

Потом мы увидели космоплан и самих себя. Спускаются сходни. А мы стоим в своей обычной одежде на крышке открытого люка.

— Они предлагают нам выйти, — прошептал Павел.

— Мы должны поверить им, — твердо сказал Саша.

— Это все не так просто, — возразил предусмотрительный начальник. — На рассвете, Нина Александровна, вы еще раз сделаете анализ воздуха на газы и микроорганизмы.

И я вновь повторила свои определения. Результат оказался поразительным… Воздух по ту сторону стенок корабля был точно такой же, совсем такой же, как в нашей кабине.

— Я так и думал, — подытожил Павел, — они там создали такой же воздух, как у нас здесь… Можно смело выходить. Эти существа ищут общения с нами.

4

Чужая планета встретила нас широчайшим простором.

Мы спустили сходни, но стояли некоторое время на площадке люка, оглядывая окрестность.

Простор оказался действительно огромным и небо нежно-розовое с далекими перистыми облаками. И внизу, куда только достигал взгляд, везде трава. Не знаю, какое ощущение было самым сильным — прикосновение свежего ветра к открытой коже, его странный горьковатый запах, так пахла здесь трава, или тишина. «Камни» исчезли.

— Эти «камни» подчинены им, — заметил Павел.

— А интересно все-таки, что это: машины или живые существа? — вставил Саша, и вдруг он рассмеялся, звонко, радостно, а потом закричал во всю мощь своих легких: — О-го! Го! Го! Го! Го!

И где-то далеко, у самого горизонта, ответило эхо:

— Г-го! Го-го!

Это Сашу развеселило еще больше. Он сбежал по трапу и первым вступил на чужую землю. Он прыгал и кувыркался по укатанной «камнями» поляне. Вел себя совсем как мальчишка, вдруг вырвавшийся на волю, в весеннюю степь.

Наверху остался один Сурен. Таков приказ начальника — Сурену корабль не покидать.

Мы шли среди негнущихся тростникообразных растений.

— Подождите! Подождите! — вдруг воскликнул Саша. — Что это?

Мы не успели остановить его, как он поднял с земли блестящие, переливающиеся на солнце осколки. Они сделаны как бы из чистейшего хрусталя. И в них ясно видны игольчатые, как снежинки, кристаллы.

— Брось! — крикнул Павел. — Незащищенными руками ничего не брать!

Саша выронил свою блестящую находку. С хрустальным звоном она упала на землю и разлетелась брызгами. Саша оглянулся.

— Интересная все-таки штука.

Мы двинулись дальше.

А солнце поднималось все выше и палило нестерпимо, стало тяжело дышать и тяжело двигаться.

— Надо выходить ночью. И «они» тогда придут.

Мы вернулись, усталые, разомлевшие от жары.

Но сон после прогулки был удивительным. Наверное, только дети так хорошо, с наслаждением спят, без всяких сновидений.

Проснулись мы одновременно, проснулись ночью. Разбудили нас негромкие, мелодичные звуки… Странная музыка! Мы некоторое время лежали, затаив дыхание, вслушиваясь.

Павел подошел к окну.

— Смотрите! Смотрите!

Густая темнота ночи наполнена множеством огней, красных, зеленых, желтых и едва заметных фиолетовых. Со всех сторон они двигались к космоплану.

— Выйдем навстречу! — с какой-то торжественностью провозгласил Павел.

Прохлада расстилалась в воздухе, прохлада и свежесть. А огни скапливались у подножья сходен. Один из них, темно-красный, начал очень медленно взбираться. Ему тяжело двигаться в скафандре. И вот он рядом с нами, маленький, чуть выше колена. Мы склонились к нему, притронулись руками к холодному металлу скафандра, прильнули к шлему, стараясь рассмотреть, что там. Свет очень скудный, только красный огонек на самой макушке. И нам виделось что-то мутное, бесформенное и бесцветное. И опять зачастили сигналы в приемнике, загорелся экран телевизора.

«Он» проник вместе с нами в салон, лег в кресло.

А на экране светилась история чужой жизни. Сначала в полной темноте волны ходили перед нами, потом протянулись переплетающиеся нити, кольца.

Плохо видно. И «они» это скоро поняли, потому что освещенность и оттенки красок на экране начали быстро меняться. Голубой, зеленый, оранжевый, красный… Они искали наиболее хорошо воспринимаемый нами цвет. Остановились на зеленом. И нити стали густо-зеленые, и кольца. Только фон темный сине-фиолетовый…

Нет! Нет! Перед нами не возникли изображения чужой разумной жизни, чужих сооружений, порождений чужого ума. Нет!

Прежде всего мы увидели систему Анлореса. Две звезды, орбиты планет возле каждой. Четче выделились две точки-планетки, одна — наша, а вторая у Анлореса А. Значит, эти разумные существа — пришельцы на Джолии, Их солнце Анлорес А — яркий, но маленький диск в небе, более горячий, чем Солнце, и более тяжелый. И где-то там их планета. На диаграмме вспыхнул спектр падающего на нее излучения. Оно было жестким, очень мощным по сравнению с солнечным светом. Максимум энергии лежал в ультрафиолетовой области. Трудно бы нам пришлось, если бы мы опустились на эту планету. Без скафандра не выйдешь в ее простор.

Что-то расплывчатое, то круглое, то овальное на экране, а от него во все стороны все бегут и бегут волны. Это пульсирующее облако имеет сложное строение: множество точек внутри, подвижных, ритмично вздрагивающих, в основном светло-зеленых, но есть и синие и оранжевые, а кое-где мелькают красные. Иногда вспыхивают искорки, раздается треск слабого разряда. И тогда особенно усиливаются змейки бегущих волн.

— Структурная модель их белковой молекулы, — неуверенно прошептала я.

Экран неожиданно вспыхнул ярким светом, как будто они приветствовали мою догадку.

Появилась другая капля. В ней меньше точек, они почти все красные. И расширяющиеся волны другой формы — с заострившимися вершинами и впадинами. Над каплей обозначилось овальное очертание «живого камня».

— Первичная клетка «камня»!

— Его кристалл!

Почти одновременно вырвалось у Саши и Павла.

Экран опять одобряюще засиял.

— Нет, не кристалл, — настаивал Саша. — То, что мы видели, — не мертвое, а живое.

— Но почему, — возразила я, — точек так мало внутри? Цепочки углерода гораздо длиннее.

— Германий! — сказал Павел.

И я вспомнила обнаруженную в пепле двуокись германия. Германиевая жизнь! Может ли это быть? А почему бы и нет? Германий-родственник углерода. И там, в мире могучих квантов, обязательно стимулируются неизвестные нам реакции и во много-много раз повышается способность германия создавать цепочки из атомов.

Перед нами две капли, атомы двух жизней. Они разные, но какими-то внутренними процессами, безусловно, связаны между собой. Живые камни! Они разлагают горные породы, извлекая из них элемент, необходимый для жизни, видимо германий. Процесс идет с выделением в атмосферу кислорода. Вот что насыщает кислородом воздух Джолии!

А потом, день за днем, мы все дальше и все глубже проникали в чужую жизнь.

Мы увидели не только Джолию, но и их родную планету спутник Анлореса А.

В этом мире все казалось полутенями, чем-то полупрозрачным… Огромная фиолетовая даль. Бесконечная — нет горизонта и нет границ. Однообразная, мутно-прозрачная плоскость. Не видно ни животных, ни растительности.

Потом, когда глаз привык к этому зрелищу, на экране начало вырисовываться нечто… Оно колыхалось, как опахало на Востоке. Мне оно напоминало ветви ангольских пальм. Цвет этого «нечто» я не могла определить. Он переливался, иногда вспыхивал от фиолетового, почти черного, до голубого. Голубизна мелькала отдельными искрами. Но вдруг…

Музыка… торжественная и звучная, она все нарастала и нарастала, распространяя непонятное смятение. Она была скорее скорбная, чем радостная… скорее резкая, чем мелодичная…

Экран посветлел… Несколько мгновений он оставался пустым. Только звуки достигли своего апогея.

Перед нами возник хозяин этой планеты, живое существо с могучим мозгом. Мы подались вперед и замерли.

Существо без скафандра, почти совсем прозрачное и тоже темно-фиолетовое. Оно казалось нам скользким, холодным и мокрым.

Тело этого необычного создания поражало геометрической правильностью своих форм. Два шара соединялись вместе: один — поменьше — голова; второй — побольше — туловище. И конечности. Нижние — служат для передвижения, очень короткие, с нашей точки зрения, но крепкие. И верхние… Нет, это те наши руки. Они гораздо длиннее и заканчиваются множеством щупалец.

Потом в большом плане мы увидели голову. Здесь сконцентрированы органы чувств. Орган зрения мы сразу узнали, хотя он совсем не напоминал наши глаза. Вернее, это множество мелких глаз, маленьких решеточных ячеек (мы насчитали около ста), разбросанных через правильные промежутки по всей поверхности шара — головы, в них мы ясно видели хрусталик, ощущалось восприятие света.

Были и другие органы чувств. Четыре довольно большие выпуклости, покрытые более светлой, чем все остальное, перепонкой, расположены точно через девяносто градусов по экватору этой геометрически правильной головы. Может быть, это орган слуха? Были еще пульсирующие, как пружинки, волоски. И едва заметные, как бы прилипшие треугольные пленки. Их много, и расположены они неравномерно. Они медленно передвигаются в одном и том же направлении, и одна всегда занимает место другой.

Потом, уже на схеме, перед нами раскрылся мозг — громадное скопище нервных клеток. Биотоки и еще какие-то непонятные нам импульсы.

Физиологическую основу их жизни, их деятельности, даже мышления мы в какой-то мере схватывали. Но не могли разобраться в чувствах.

Каким видят они окружающий мир? Вот эту самую Джолию с розовой туманной далью, с солнцем-гигантом, до боли красным, где все носит отпечатки этой яркой красноты: трава коричневая (а может быть, перенесенная та Землю, она оказалась бы зеленой?), и обшивка нашего космоплана стала оранжевой. Может быть, для них, развившихся в мире мощных излучений, отсутствует цвет? Они воспринимают ультрафиолетовые лучи. Что это, однотонный мир? Или тоже окрашен? И как они чувствуют его здесь, на Джолии, когда жесткие лучи не пробивают атмосферу планеты? Но они несомненно видят.

Каким образом они общаются между собой? Мы не отметили ни звуков, ни жестов. Но они понимают друг друга даже сквозь пространство, через скафандр и стены нашего космоплана.

Слышат ли они? Не знаю. Но безусловно улавливают наши слова, наши мысли — абсолютно чуждые им образы и понятия. Они не были ни назойливы, ни требовательны. Их вполне законное любопытство казалось добродушным. Не проявляя никакого интереса к нашей технике, к нашему космическому кораблю, они подолгу рассматривали единственную картину в салоне-первое пробуждение весны на Земле. А когда я заиграла на рояле, окружили меня и как будто замерли. Убедившись, что они воспринимают нашу речь, мы начали рассказывать.

5

Это происходило вечерами, они не выносили яркого света. Мы открывали все люки и иллюминаторы. Мертвенный, блеклый свет лежит на всем, холодный и тусклый Анлорес А выполз из-за края равнины, небо кажется просветленным, но и на нем мерцают наиболее яркие звезды.

А в салоне совсем темно, мутно-белый экран телевизора; крошечный рояль с обнаженными клавишами.

Начал Саша… Он был рад, что рассказывает о родной Земле, о далеком Солнце… Его планетах… И я вдруг поняла, что сейчас для меня даже жестокий и неуютный Юпитер родное Джолии, в которой гораздо больше «земного».

Павел пытался рассказать о могучих излучениях Космоса. Но их это не трогало. И Павел, ошеломленный, растерянный, изумленно разглядывал их крошечные фигурки. Для них было «само собой разумеющимся» то, чему он посвятил всю свою жизнь. Создавалось впечатление, что они воспринимают электромагнитные колебания и потоки частиц так… реально, как мы видим в салоне мягкие кресла или их фигурки с красными точками на шлемах. Мы безусловно дано ощущение скрытых от нас процессов Вселенной, тех процессов, к разгадке которых люди шли мучительным и радостным путем ошибок, поисков и открытий. И наши гипотезы для них, наверно, — примитивные истины.

Павел решил не рассказывать, а спрашивать.

— Что произошло у Юпитера?!!

— Есть ли у нас надежда вернуться на родную планету?!!

На второй вопрос они ответили сразу же: на ожившем экране телевизора космоплан «Вперед!», окутанный пульсирующим облаком, оторвался от Джолии и растаял в розовом тумане.

Они обещали возвращение.

Что произошло у Юпитера?

Это озадачило наших гостей. Им, конечно, казалось невероятным, что мы пролетели бесконечность пространства, не зная, под действием каких сил.

Они, оперируя нашими формулами и знаками, пытались объяснить Павлу на экране телевизора сущность происшедшего.

Вакуум… Таинственный вакуум… Это не пустота. Пустоты вообще нет. Пустота — это океан материальных частиц, таких же реальных, как электроны или протоны. Но мы не воспринимаем эти частицы, потому что они все имеют отрицательную энергию. Нам известно, что античастицы — это «дырки» в пустоте.

Мы только допускали существование мира отрицательных энергий. Какие же неведомые людям законы позволили этим существам вызвать к жизни отрицательную энергию и не уничтожить самих себя? Видимо, уровень знаний даже Павла был еще недостаточным, чтобы понять это.

А они упорно говорили о взаимодействии, о каком-то соответствии миров.

Мы, конечно, казались им ущербными существами, лишенными определенных ощущений.

Я говорила много вечеров подряд.

Сначала о зарождении жизни… О первичной клетке… О ее эволюции… Потом о людях…

Теперь мы уже не вмещались в салоне.

Я удобно сижу в кресле, вынесенном из космоплана. Передо мной светится телевизор. Окрестность теряется в скудном сиянии их второго солнца. И покуда видно, все огоньки и огоньки. Это шлемы скафандров. Они иногда начинают слабо покачиваться. Это значит, меня не понимают или не одобряют.

Я говорила о себе. Из нас четверых у меня самый большой земной жизненный опыт.

Детство. И возникло телеизображение. Беленькая хатка-мазанка на пригорке. Подсолнухи вдоль огорода. Мой старший брат Колька гонит утят. Мама стоит в дверях, спрятав руки под передник. Кусты полыни у дороги. Девочка с длинными косами бегает там. А понимают ли они, эти существа, что это я?

Саша рядом со мной. Его горячая рука легла на мою руку, крепко сжала. Он тоже вспомнил свое детство, свои подсолнухи.

А Павел, наверно, только и думает: как все происходит? Как это образы моего прошлого мгновенно превращаются в изображение?

Но нет! Он взволнован… Земля ведь тоже его!

Первое недоумение у тех бесстрастных существ, что заполнили равнину, вызвало появление моего сына.

А на экране все было точно так, как навсегда врезалось в памяти. Акушерка в низко надвинутой на лоб шапочке протягивает голенького младенца… И вот его уже увеличенное изображение: сморщенный, беспомощный и одна щека полнее другой…

Потом Ангола… Я говорила очень громко, пытаясь задушить их молчаливый, колышущийся протест. Говорила не о себе, а о тех, кто когда-то работал рядом со мной. О самопожертвовании. О высшей человечности… А они только качали своими огоньками!

Сначала я подумала, что они не понимают… Но экран точно отображал мои мысли. Я замолчала…. Понимали, но… не принимали… Не принимали этой отдачи себя во имя других, не знали, что в этом может быть радость. И мне стыдно стало за свою горячность. А ведь я хотела говорить о сыне!.. О том, как он в двадцать лет пошел на верную гибель, чтобы спасти других… Я не стала об этом рассказывать.

Земля звала… Далекая, неуловимая пылинка в просторах бесконечности, — она тянула к себе.

И особенно эта тоска по Родине усилилась, когда для нас стала реальной возможность возвращения.

А Павел торопился наладить связь. Только бы передать людям уже известное, сказать: мы не погибли! Мы еще есть!

И как знать! Может быть, люди сегодняшней земли владеют пространством и временем настолько, что без особых затруднений могут посетить Джолию. Не для нас… Если мы останемся здесь, нас тогда уже не будет. За время их пути к Джолии пройдут сотни наших лет…

Время выигрывает только тот, кто мчится почти со скоростью света… А для того, кто остается на планетах, оно такое же, как и на Земле. Но отрадной стала сама мысль: после нас человек все-таки ступит на эту каменистую землю.

6

Наши «хозяева» дали понять, что за пределами системы Анлореса связь с Землей можно будет установить. Началась перестройка нашего космоплана.

На корабле были умные приспособления для этого — наша «малая автоматика». И опять мы с благодарностью вспомнили людей, которые снаряжали нас в путь.

Павел, Сурен и Саша сняли обшивку, разобрали реактор, двигатель. Пока готовили корабль к возвращению, я пыталась в какой-то мере исследовать Джолию.

Помню. Гигантский купол Анлореса встает из-за степи. В это время он настолько густо окрашен, что кажется: кровавый туман заполнил все вокруг. Неясно вырисовывается тонкая сигара космоплана, рядом — котел реактора, черный, громоздкий.

Саша всегда просыпался раньше всех и провожал меня.

Помню его в этом красном сумраке. Он высоко поднял руку над головой, приветствуя меня…

Однажды днем резкие сигналы тревоги забарабанили в моем приемнике.

— Немедленно возвращайтесь!

— Немедленно возвращайтесь!

Тяжело бежать под палящим солнцем. И путь мне казался бесконечным. Но особенно страшно стало, когда я издали увидела черные, развороченные обломки того, что было когда-то реактором, сердцем нашего корабля.

Меня никто не встречал. Поднялась по сходням… Дверь в салон распахнута. Сурен и Павел согнулись над диваном… Увидев меня, расступились. Саша лежал неподвижно. Провела рукой по его лбу… Холодный пот…

— Очень сильное облучение, — шепнул Павел.

Саша дышал еле-еле… Чуть-чуть хватал воздух посиневшим ртом. Анализ крови показал неизбежность…

Это было страшно: с ясным сознанием умирал человек, всего несколько часов тому назад полный сил и энергии.

Он разговаривал… улыбался, пытался даже шутить… Но все знали: он обречен. И это знал он сам.

Павел не отходил от друга. А Саша все время шептал:

— Не надо… Не подходи… Не подходи ко мне близко… Может быть, это вредно…

После полуночи позвал нас всех.

— Помогите мне выйти из этой кабины…

— Тебе нельзя так много двигаться.

— Мне теперь уже все можно…

Саша говорил очень тихо и очень спокойно, повернув ко мне бледное, худое лицо.

— Я не хочу, чтобы это наступило здесь, в тесной комнате.

Мы вынесли его в темную ночь Джолии.

Сквозь сплошные тучи не просвечивает ни единая искорка. Только над самым нашим жилищем нависло облако-корабль наших хозяев. Тускло светятся красные точки. Но сегодня они не спускаются, как будто тоже насторожены и тоже ждут чего-то.

Саша тяжело дышит. Я вижу бледные очертания его остренького поднятого подбородка. Он все время смотрит на меня. Глубокий не то тягостный, не то облегчающий вздох вырывается из его груди.

— Я верю! Вы увидите Землю! — Его помутневший взгляд впился в мое лицо. — У вас глаза Лены, в них вся боль и вся радость Земли…

Больше он не сказал ни слова…

Милый, родной Саша! В тебе было столько жизней и энергии! Я всегда ждала от тебя чего-то неожиданного и сверхбольшого. А оказывается, сама твоя жизнь подвиг…

Мы похоронили его по земному обычаю в твердый, каменистый грунт Джолии…

День стоял яркий, багрово-солнечный. И на легком ветру чуть-чуть шевелились его волосы…

«Мудрые тени» пришли через два дня. Они в какой-то мере сочувствовали нам, но больше, кажется, беспокоились…

Они пытались объяснить нашу ошибку, которая привела к взрыву. Но, убедившись, что Павел ничего не понимает, взялись за работу сами.

И тогда мы увидели, что такое «камни». Повинуясь приказу «мудрых теней», три «камня» преобразились и внешне и, видимо, внутренне: исчезло губительное излучение, восемь щупалец, как у спрута, вытянулись из яйцеобразного тела. Они всасывались этими щупальцами в обшивку космоплана и оставались недвижимыми весь день. С заходом солнца — отпадали и лежали рядом, такие же, какими мы их увидели впервые, гладкие и тяжелые. А утром оживали, щупальца опять тянулись к космоплану. Корпус постепенно заволакивался чем-то облакообразным, как корабль «мудрых теней», эта оболочка пульсировала, иногда вспыхивая редкими искрами.

Мне хочется тронуть ее рукой. Каким будет это прикосновение: скользкий холод, обжигающий удар тока или что-то мерзкое, затягивающее в себя. Это очень страшно — коснуться неведомого.

«Камни» делали и другое. На наших глазах преобразовывалась атмосфера планеты. «Мудрым теням» для дыхания нужен кислород и полное отсутствие аммиака и сероводорода. Но именно эти два газа находились раньше в воздухе Джолии. Это мы обнаружили еще в Космосе, на подступах к ней. «Камни» выделяли в атмосферу кислород, разлагая горные породы.

Колонизация Джолии шла быстрыми темпами. На родине «мудрых теней» на исходе энергетические ресурсы. Жизненно необходимым стало овладение другим миром.

«Мудрым теням» не составило особого труда создать необходимые для нашего дыхания условия. А почему они это сделали? Только, конечно, потому, что мы для них — первые встреченные в Космосе разумные существа. Они изучали нас не менее тщательно, чем мы их.

Когда кислорода в воздухе стало достаточно и для них, они сбросили скафандры. И оказались настолько прозрачными, что не только в темноте, а просто в сумерках невозможно было заметить их приближение.

Они возникали бесшумно. Мы не сразу поняли, что это те же существа, одно из которых видели когда-то на экране. Там была схема, где все четко выделялось. А здесь двигались бесплотные создания. Только быстро-быстро пульсируют на голове пружинки-волоски. Удивительные создания, как будто вялые и бесстрастные… Была ли у них та беспощадная, ни на минуту не ослабевающая борьба с природой? Нам казалось, что они все равны между собой.

Мы искали у обитателей Джолии малейшие проблески чувств, похожих на наши, человеческие. Случай дал нам возможность увидеть их страх.

Неожиданный ураган захватил «мудрых теней» на земле. Облако-корабль, не выдержав напора ветра, исчезло в вышине потемневшего неба. А они, беспомощные, метались вокруг космоплана. Мы открыли люк. Они карабкались по сходням, сталкивали друг друга. Один упал и не мог самостоятельно подняться. Никто не помог ему… Ветер наполнил воздух сероводородом и аммиаком. Дышать уже было невозможно. Мы плотно захлопнули люк.

Один из них так и остался лежать обессилевшим комком у опустевших сходен.

Мы с Павлом напряженно следили, как Сурен, натянув маску, полз к нему, стараясь не поддаться буре. Человек поднял с земли студнеобразное, но еще живое существо. А когда поднимался по трапу, припадая к его ступеням, чтобы не оторваться, защищал это существо от ветра своим телом.

Я не могла понять, умер он или еще жив. Но когда мы его внесли в салон, «мудрые тени» в ужасе отшатнулись.

Я положила его в биокамеру. И только здесь заметила: он уменьшился, как бы высох, студенистое вещество скоагулировало — свернулось. А когда я вышла из биокамеры, увидела, что «мудрые тени» боятся теперь и меня…

7

Павел и Сурен оставались у космоплана. А я каждый день уходила все дальше и дальше, не всегда возвращалась к ночи…

Пишу в тени палатки. Солнце безжалостно палит. До нестерпимого жара раскаляются горные породы. Скалы, обрывы. И нет им конца и края… Совсем мало песка…

Я занялась прежде всего той частью Джолии, где можно дышать без скафандров. Это приблизительно пятьсот километров в окружности от того места, где мы приземлились. И я наслаждалась почти земным воздухом, его чистотой, простором и резкими порывами ветра. Может быть, потому, что я почти чувствовала себя на пути к родной Земле, эта планета, несмотря на ее мертвенные просторы, стала вдруг тоже дорогой.

Я увидела там плотно прижавшиеся к камням непонятные, безусловно, живые организмы, широкие и плоские. Как гигантские покрывала. Поверхность их отдает холодом, подобно металлу в мороз. Они все время колышутся, мерцая множеством мелких искр, и — меняют свой цвет от фиолетового до нежно-голубого. Я не могла их приподнять, оторвать от скал. Однажды я набрела на пещеру, искусственно вырубленную в граните. В ее черной глубине неясно вырисовывались округлые очертания «камней». Они лежали, чем-то старательно за изолированные. Я подошла ближе.

Вне сомнения, они отделены от окружающего тем плоским растением, что прижимается к скалам, извивается и искрится.

Джолия сравнительно молодая планета. Воды еще мало, она не успела выделиться из силикатных недр, она еще цепко держится в тисках литосферы. Она появится потом, когда кислород станет не чем-то искусственно принесенным в атмосферу, а кровью воздуха.

Были только маленькие озера. В поисках собственной жизни Джолин я обратилась прежде всего к ним.

Выемка внутри скал. Крошечный водоем на каменистых голых уступах. Никаких признаков ила или отложений. Так у нас иногда бывает после сильного таяния снегов. На дне красноватые камни, и сама вода кажется золотистой. Она не прозрачная, а бархатисто-мутная, как будто даже люминесцирующая. Я набрала ее в колбу и поднесла к лицу. Специфический запах органики.

Хорошо помню, что это открытие я сделала на закате. Анлорес скрылся за искромсанным, скалистым горизонтом. А на востоке упрямо стоял его брат Анлорес А. Земля не знает подобного. Это не тусклая Луна с ее мертвенным светом. Это живое светило, излучающее собственное сияние. Но это не солнце и не звезды, которые слабо видны сейчас и кажутся бледными, как на Земле в часы рассвета. Все озарено мутным, пульсирующим голубоватым сиянием. А на «земле» лежат черные тени от скал.

Анализ воды я сделала сразу же. Общая сумма органических веществ превышала пять процентов.

Что это — уже жизнь? Или еще мертвое?

Капля под ультрамикроскопом. В этой малости жидкости я совершенно ясно увидела четко очерченные образования: они плавали в растворе, они были отделены от него оболочкой.

Коацерваты… Неужели это они, первые проблески жизни?

В лаборатории космоплана я подробно исследовала эту жидкость. В растворе белковоподобные и нуклеотидные полимеры. Оболочка… Здесь уже целые ассоциации молекул. Между раствором и тем, что заключено внутри этой клеточки, все идет и идет обмен веществ — тонкое сплетение множества реакций. Я видела, как эти капли вдруг начинали выпячиваться, вытягиваться, как бы под влиянием внутреннего давления, и вдруг делились, на несколько частей.

Жизнь? Наверное, уже жизнь. Но как ей далеко еще до амебы! Более миллиарда лет должно пройти для этого!

В слабом электрическом поле эти образования уменьшались и структура их изменялась. А когда я убирала заряд, капля становилась прежней. Я повторяла так много-много раз, и частички почти всегда возвращались в свое прежнее состояние. Почти…

Значит, эти совершенно одинаковые по виду капли уже обладали известной индивидуальностью, какой-то неуловимой тонкостью своей структуры. И каждая клеточка, как подлинно живое существо, противостояла всему внешнему миру, имела свою собственную судьбу и все свои усилия направляла на самосохранение.

Как хорошо я помню ту ночь, когда я увидела, как мертвое становится живым…

Дикий безжизненный ландшафт в неровном голубом сиянии. Четкая тень моей палатки на камнях. Широчайшее небо с множеством бледных звезд. Завывание ветра в скалах, такое же однообразное и неживое, как и этот пейзаж. И в эти минуты я поняла, я так отчетливо ощутила неизбежность того, что я вижу вокруг… Неизбежность этих звезд, их далекого сияния, и этих мертвых камней под ногами, и однотонного шума ветра в расщелинах, и неизбежность возникновения крошечных капель, каждая из которых уже стоит один на один со всем миром.

Чем больше я проникалась неизбежностью жизни, тем все чаще задумывалась о «мудрых тенях». Не верю я в германиевую жизнь. «Камни» — это другое, — это полуавтоматы — это, может быть, сочетания каких-то жизненных процессов с электроникой, с физикой элементарных частиц. Но разумная жизнь… Это только соединения углерода, бесконечное разнообразие и неисчерпаемые возможности его реакций.

Я все время вижу перед собой сжимающиеся в электрическом поле капли Борьба за собственное существование. Раздражение и ответ организма. А через миллиарды лет из него возникает сознание.

Я успела полюбить Джолию. Смотрю в мутную поверхность ее воды, потом на бесконечные скалы. В этом зрелище что-то неотразимо-великолепное и… жуткое…

Пишу при свете ночного солнца… Все хорошо видно… Думаю о Земле, о ее закатах и о Солнце… Мне сегодня страшно… Стыдно сознаться, но это так… Ломит поясницу… И боль в суставах… Дурацкие мысли лезут в голову… Саша в этих камнях навсегда… Нет! Нет! Не думать! Идти к космоплану! Нет! Может быть, в теле моем гибель… И не только моя… Кажется, у меня в крови все делятся и делятся капли… Чужеродные… Их уже миллионы… Взять под микроскоп… Нет, раньше передать…

— Не подходите ко мне! Не прикасайтесь! Не прикасайтесь!

А что если во мне уже что-то необратимо изменилось… Не думать… Не думать… Павел стал невнимательным к себе… Он забывает есть… А Сурену не следует нажимать на концентраты… Он полнеет…

— Не прикасайтесь! Не прикасайтесь!..

8

На этом обрывается дневник Нины Александровны Орловой. Дальше торопливые приписки, сделанные Павлом Зарецким.

…Похоронили Нину Александровну рядом с Сашей. Причина ее смерти — неизвестное нам остроинфекционное заболевание, вызванное, видимо, вирусом, занесенным «мудрыми тенями» на Джолию. Уловив тревожные сигналы Нины Александровны, мы сразу же бросились к ней. Но… было уже поздно.

Она лежала у палатки, прямо на камнях, на самом солнцепеке. Я склонился над ней. Она была еще теплая, но широко открытые глаза остекленели. И, кажется, они все еще смотрели в бесконечность Вселенной.

Пишу в космоплане. Джолия с ее тайнами уже растворилась в пространстве. Но одну загадку мы все-таки взяли с собой. Это «камни». Я почти уверен — это машины. С позволения «мудрых теней» мы три штуки завернули защитными покрывалами, теми, что заинтересовали когда-то Нину Александровну, и погрузили на космоплан. В изоляционной камере, в полной темноте не будет их убийственного излучения. А новая всесильная Земля раскроет их тайну.

Отлетали мы на рассвете. Я не лирик, но хочется написать словами Нины Александровны.

Встающее «солнце» провожало нас в далекий путь. А воздух широкий, свежий, такой же чистый, как и в утренний час на Земле. Прощай, Джолия, родина мертвых скал… Прощайте и вы, удивительные создания! Спасибо за спасение! Спасибо от всей Земли! И пусть я, по сравнению с вами, в чем-то еще слепой котенок, но мне навсегда останется счастье борьбы с неведомым!

Загрузка...