Год без лета

Глава 9

Год 17 от основания храма. Месяц седьмой, Эниалион, богу войны посвященный. Энгоми.

Тело незаменимого специалиста, весьма падкого на вино, разметалось на полу лаборатории, усугубив и без того царящий здесь беспорядок. Син-аххе-эриба испускал носом сложные рулады, а на лице его застыло выражение необыкновенного счастья. Блаженная улыбка и тягучая капелька слюны, свисавшая с уголка его рта, без лишних слов свидетельствовали о том, что почтенный мастер, имеющий монополию на производство тончайших ароматов, все же смог взломать золотую клетку, в которую его поместила великая жрица. Говоря простым языком, он таки умудрился нажраться, хотя отдельным приказом было запрещено отпускать ему вино во всех заведениях, где им торговали. Сейчас, когда виноград не вызревает, почти все спиртное идет на нужды армии, и в свободной продаже его нет. А посему Кассандра, морщившая лоб в умственном усилии, решить возникшую загадку не могла. А ведь она приставила к нему лично вышколенного соглядатая, но, видимо, даже это не помогло.

— Как он мог напиться, Линна? — спросила Кассандра у этого самого соглядатая, который по совместительству был женой почтенного мастера и матерью двух его детей.

— Ума не приложу, госпожа, — развела руками невысокая плотненькая женщина, отличавшаяся собачьей преданностью и необыкновенной исполнительностью в отношении приказов своей госпожи.

— Он должен выпивать одну чашу вина в день, на ужин, — пристально посмотрела Кассандра на нее, и та не отвела взгляда.

— Так и есть, госпожа, — Линна склонила голову. — Великой Матерью клянусь. И финики он у меня получает поштучно, и даже съедает их при мне. Из фиников он никак не мог брагу сварить, сиятельная.

— Верю, — бросила Кассандра и, гадливо приподняв подол нарядного платья, обошла лабораторию, где царил весьма тяжелый дух.

— Я ведь тебя предупреждала, Линна, — брюзгливо проговорила она, осматривая и обнюхивая каждую емкость в немалом помещении. — Муж твой может сварить хмельное пойло даже из обгаженных порток фракийского всадника. Ты проявила недопустимое легкомыслие!

— Простите, госпожа, — побледнела та. — Не представляю даже, из чего он его сделать смог. Я с него глаз не спускала.

— Он любит изюм? — спросила Кассандра, бестрепетно отхлебнув из какого черпака, стоявшего около глиняной корчаги.

— Очень, госпожа, — закивала Линна, потрясенная ее отчаянной смелостью. — Все время с собой горсть брал, чтобы силы подкрепить.

— Вот он их и подкрепил, — усмехнулась Кассандра, кивая на неподвижное тело. — Он накопил запас изюма, а потом заквасил в горшке и перегнал. Изюм пусть теперь тоже при тебе ест, как финики. Кстати, очень вкусно получилось! Ну надо же! До чего все-таки изобретательный негодяй!

— Простите, госпожа, — без конца кланялась Линна. — Клянусь, этого не повторится больше.

— Как проспится, пусть свежее огненное зелье готовит, — на прощание сказала Кассандра. — Государь в поход идет. Если не успеет, я его… Ну, ты поняла.

Она вышла из лаборатории, стоявшей неподалеку от святилища Немезиды, и села в коляску. Скоро служба в храме Великой Матери, ей нельзя опаздывать.

Хор жриц окончил пение, и женщины всех возрастов рассыпались по огромному храму, где у стен были сделаны глубокие ниши. Там они принимали страждущих, исповедовали и благословляли грешниц. Там они давали советы по родам и материнству. Там наставляли священным истинам.

Клеопатра, одетая в форменный белоснежный хитон, накидку и чепец, не отличалось от остальных ничем. Здесь все равны. В храме служат безродные простушки и дочери царей. Все они сейчас обязаны принести облегчение несчастным и дать им надежду.

— Благослови, госпожа, — перед ней склонила голову баба лет двадцати с большими, натруженными руками. Ее лицо показалось Клеопатре странно знакомым.

— Меня следует называть сестрой, — ровным голосом ответила царевна. — Мы с тобой в храме богини.

— Конечно, как госпожа прикажет, — согласилась та. — Ты не помнишь меня?

— Почему, помню, — спокойно ответила Клеопатра. — Ты продавала пирожки. Они были вкусные. Особенно с грушей. Я маленькая была, хотела поторговаться с тобой и купить пирожки со скидкой. А ты не уступила.

— Сейчас я ими не торгую, — лицо женщины окаменело. — Нечем стало торговать. Государь выдает съестное только по бумажкам. Наш улов царские люди выкупают прямо в порту.

— Ты хочешь оспорить волю царя? — спокойно спросила Клеопатра. — Или ты не понимаешь, для чего он это сделал?

— Понимаю, — кивнула баба. — Он делает благо для многих. Я не оспорить его волю хочу, а улучшить. Так, как нам это Серапис заповедовал. Пусть разрешит рыбакам торговать тем, что они выловили сами. Пусть писцы забирают половину, мы выловим вдвое больше. Мой отец, муж и братья умеют ловить осьминогов. Они знают, куда заходят стаи кефали и морского окуня. Мы не просим зерна, мы сами поменяем его на рыбу. Мы вообще ничего не просим, только позволения работать, как раньше. Мой муж неделями пропадает на путине, а мы с матерью чиним царские сети, чтобы получить талоны на ячмень. Моя семья совсем скоро превратится в нищих побирушек.

— Но для пирожков нужна мука! — удивилась Клеопатра.

— Мы будем торговать жареной рыбой, госпожа, — упрямо посмотрела на нее женщина. — Люди устали, они хотят немного веселья даже сейчас. А что может быть лучше, чем окунь, только что снятый с огня?

— Я спрошу государя, — задумалась Клеопатра.

— У меня острый глаз, и я не забываю лица человека, если видела его когда-то. Я давно знаю, кто ты, — с неистовой надеждой в голосе зашептала торговка. — Я видела вас с ним. Тогда мы всей семьей шли на лов тунца. Вы с государем стояли на башне. Ты закрыла ему глаза руками, а он смеялся и обнимал тебя. Он хороший человек, раз делает так. Умоляю, госпожа, помоги! Нас ведь много таких.

— Я постараюсь, — прикусила губу Клеопатра и положила ладонь на склоненную макушку. — Иди с миром, добрая женщина. Великая Мать дарит тебе свое благословение.

Завтра я отплываю в Кирру, главный порт Дельф. Готов поспорить, Орест именно там поведет свое войско. Я решил оставить на Кипре две сотни пехоты и сотню конницы, а остальных заберу с собой. Здесь пока нет предпосылок к большой войне или к бунту. Мне нужно срочно плыть в Ахайю, ведь я сморозил изрядную глупость. Да, я перекрыл тропу, по которой Эфиальт провел отряд персов в тыл спартанцам, но я не посмотрел на шаг вперед. Фермопилы неприступны, но что сделают иллирийцы, которые тоже это поймут? Будут раз за разом бросаться на штурм или просто покорно умрут? Конечно же, нет. Они пойдут в обход. Путей на юг предостаточно. Есть тропы около горы Эта, есть путь у города Анфисса. Он узкий и крутой, но нагруженный поклажей ослик там точно пройдет, а следовательно, пройдет и армия. Дорида и область Дельф мне не подчиняются, но это вовсе не значит, что через их земли нельзя пройти в тыл Менелаю. Можно, и еще как. И не просто пройти, а попутно разграбить нетронутые земли Фокиды. Орест знает те места как свои пять пальцев. Он много лет охотился там. Те дороги охраняют сильные отряды, но что будет, если там пойдет вся армия северян? Вот то-то…

Впервые за много месяцев в порту многолюдно. Когорты грузятся на корабли. Фессалийские всадники ведут коней в утробу гиппогогов, нежно шепча им на ухо ласковую чушь. Кони боятся узких мостков и моря под собой. Они прядают ушами и рассерженно фыркают, но слушаются своих хозяев и покорно идут в трюм корабля.

— Рыба! Жареная рыба! — раздался пронзительный крик неподалеку.

Это было до того неожиданно, что я даже вздрогнул. Я знаю, кто это. Эта та девушка, которая раньше торговала пирожками. За нее Клеопатра еще просила. Я тогда подумал и согласился. И впрямь, то подобие военного коммунизма, которое я устроил, уже начало изрядно утомлять людей. Нужно понемногу ослаблять гайки, тем более что солнышко становится как будто чуть ярче. Или мне это только кажется…

— Отведай, государь, не побрезгуй! — торговка вдруг склонилась, протягивая одуряюще пахнувшую рыбину на простой глиняной тарелке. Охрана встала перед ней не подпуская.

— Заплатите ей, — кивнул я страже.

— Не надо денег, — замотала она небрежно расчесанной головой. — Не возьму я. От души даю. Сделай милость, государь, прими мой дар.

— Ну, если от души, то возьму, — улыбнулся я ей и подцепил пальцами нежную мякоть, распадающуюся на крошечные белые лепестки. — Вкусно, спасибо!

— Великую Мать за тебя молить буду, — поклонилась она. — Дай тебе боги побед и жизни долгой.

— Прими на память! — я бросил ей тетрадрахму с собственной физиономией. Мой ответный дар был дороже раз этак в пятьдесят.

— Приму, — сказала она, ловко поймав монету. — Амулет сделаю на счастье, и на шее носить его буду. Храни тебя боги, господин. Они послали тебя, чтобы ты спас нас всех. — И она ушла к своей жаровне, куда снова положила рыбу.

— Они послали, чтобы я спас всех, — невесело посмотрел я на сумрачное небо. — Да что я против такого сделаю-то? Я же не могу разжечь солнце, чтобы оно светило как раньше.

— Конная ала готова к отправке, государь, — ко мне подошел Абарис. — Кноссо говорит, что сегодня ветер добрый, и что волна шепчет ему ласковые слова. Морской бог сбережет их в пути. А мы выйдем завтра…

В то же самое время. Фермопилы.

Менелай окинул взглядом место будущего сражения. Перестраховался государь изрядно. За такое даже статую и хвалебную песнь получать стыдно. Народу у него столько, что половину он назад, на равнину отправил. Их тут даже разместить негде. Пять сотен парней из Фокиды охраняют какую-то кривую козью тропу, по которой можно в тыл ударить. На этом царь Эней особо настаивал. Там течет река Асоп и, при некотором желании, пехота без обоза там пройдет. В том месте даже каменную башню сложили. Но главное совсем не это. Главное то, что в самом узком месте Фермопильский проход перекрыт каменной стеной. Она идет прямо от скалы и уходит в море, на глубину, для чего насыпали песчаную косу, которую венчает круглая башня. По центру дороги тоже стоит башня, закрытая невысокими воротами. А на ее вершине немногословные мастера из Энгоми разместили неимоверных размеров баллисту с деревянным коробом и цепью. Ее недавно прямо к берегу доставил талассийский корабль.

Стратег Беотии первые отряды северян перед стеной встречал, отойдя от нее на десять стадий1. Он не хотел, чтобы о ней знали, а то вдруг еще какой путь искать станут. Вот они и не стали. Несметная орда запрудила земли Малиды, объев их дочиста. Они пришли сюда вместе со скотом, женами и детьми. И сразу развернуть такую толпу не получится никак. Ведь каждый день на равнину у Фермопил подходят все новые и новые роды, которые никак не поймут, что за остановка такая случилась.

— Раз плюнуть! — презрительно посмотрел на покрытое кострами поле Менелай и равнодушно отвернулся. Стена высотой в десять локтей, ворота из дуба, обитого бронзовым листом. Этой швали нипочем не взять такую твердыню. Воины Менелая, снабженные сытной едой, отсидятся. А вот парням за стеной придется туго. Там, где они пошли, еды уже нет. Меналай хмыкнул. И впрямь, не покрытая тысячами огненных звездочек земля интересовала его сейчас, а огромный лук, с которым возились жрецы Гефеста. Ему страсть как хотелось увидеть его в деле.

Орест в бессильной злобе смотрел на стену, намертво перегораживающую проход в Фокиду. И шла она от скалы в самое море. Царевич был готов провалиться от стыда. Это ведь он привел сюда войска нескольких больших племен. Но про стену он не знал, он же ее просто не видел. Получается, обдурили его, как сопливого мальчишку, показав полтысячи пехоты. Их сюда для чего-то заманили. Ну а с другой стороны, все равно нет иной дороги, чтобы провести через горы скот и тяжелые телеги. Крутые тропы не пропустят их всех. И эта несложная мысль заставила его приободриться. Да, он знает еще несколько путей, но там не пройти никому, кроме пеших воинов.

— Спасибо тебе, зять, — вождь племени яподов исходил ядом. — Привел так привел.

— Другой дороги нет, — веско ответил Орест. — Хочешь, делай лодки и иди плавь. Ты обойдешь это место.

— Смешно сказал, — с серьезным лицом кивнул тесть. — Надо запомнить. Вечером парням у костра расскажу, они обхохочутся. Они тоже царские биремы видели. Нас прямо у берега перетопят.

— Нет другой дороги на юг, — повторил Орест, резко повернувшись к нему. — Троп полно, где воин пройдет. А волов, баранов и телеги провести можно только здесь. Понимаешь?

— Верю тебе, — кивнул тесть. — Ты родня мне, муж любимой дочери. Незачем тебе врать. Только мне не легче от этого. Нам это место нипочем не взять.

— Но попробовать-то стоит, — усмехнулся Орест.

— Попробовать стоит, — кивнул вождь. — У нас все равно выбора нет. Еда к концу подходит. Скоро детей своих варить начнем. Или, того хуже, баранов и коз резать.

Орест повернулся и окинул взглядом огромную равнину, покрытую тысячами шатров и телег. Стада паслись тут же, охраняемые воинами, ревниво следившими за соседями. Каждый род держался наособицу, поставив телеги в круг. И в каждом таком круге горели отдельные костры, где булькало немудреное варево, которым делились только со своими. Им придется пойти на штурм перевала. У них просто выхода нет. Иначе уже совсем скоро они начнут умирать прямо у подножия этих стен.

— Ну вот, наконец-то!

Довольный Менелай оскалился, увидев многообещающую суету в лагере иллирийцев. Воины собирались в отряды, проверяли щиты, натягивали тетиву и подтаскивали мелкие камни, складывая их в здоровенные кучи. У этих ребят серьезный настрой. Крепости они брать не умеют, как, впрочем, и ахейцы. Но голод не тетка. Жрать захочешь, еще и не тому научишься.

— Царь Эней как знал! До чего хорошо построил-то! — восхитился Менелай, разглядывая зубцы стен, в которых были проделаны небольшие, расходящиеся веером бойницы. Аккурат такие, чтобы лучнику было удобно стрелять.

— Да ни в жизнь не попасть сюда! — не переставал восхищаться царь, расставляя стрелков по местам. — Тут же дыра едва в ладонь!

Жрецы Гефеста тоже не дремали. Они что-то ворочали наверху, гремели тяжелой цепью, ухали и бранились на своем чудном наречии, в котором Менелай понимал едва ли половину из сказанного. Впрочем, мать… мать… мать… на всех языках звучит одинаково. И именно ее через слово поминали эти благочестивые люди, служители Бога-Кузнеца.

— Пойдут скоро, царь!

Это Алкафой, старый друг, прошедший с ним всю Троянскую войну, встал рядом.

— Кровью умоются, — обронил Менелай. — У меня народу несметное число! Слева скала, справа море, а всей стены и сотни шагов нет. Смех один. Да мы их как оленей перебьем.

— Ага, — глубокомысленно ответил Алкафой и выругался. Шальная стрела, пущенная издалека, чиркнула по бронзовой чешуе доспеха и отлетела в сторону.

— Шлем надень! — Менелай укоризненно посмотрел на него. — Как мальчишка, право слово. А ведь до седин дожил как-то. Вот убьют тебя по глупости, что в Аиде другим храбрецам скажешь? Они-то с честью в бою пали, а не по глупости.

Иллирийцы уже выстраивались в плотные шеренги. Впереди встали щитоносцы, а за ними — лучники. Полуголые парни с пращами строились в самом конце. Камень дальше стрелы летит, и места такому бойцу нужно больше, чем стрелку.

— Ага! — удовлетворенно произнес Менелай, стоя между зубцов. — А вот и ребята с топорами. Не знаю, что это за топоры, но ворота вас точно удивят.

Он повернулся к воинам. Там занимались еще одной придумкой царя Энея, о которой Менелай, провоевавший всю жизнь, даже не знал. Ну не принято в Ахайе на стены лазить. Только осаждать крепости и умели.

— Как там смола? Закипает? — крикнул он.

— Булькает уже, царь, — ответили ему воины, растопившие большой котел, вмазанный в печь, сложенную прямо тут, на стене.

Людская масса, прячась за щитами, потихоньку поползла к крепости. Пращники остановились в сотне шагов и метнули целую тучу камней, а щитоносцы и лучники пошли дальше, подбираясь на расстояние прицельного выстрела. План северян был единственно верный и простой, как они сами. Подавить стрелков на стене, разнести топорами ворота и ворваться внутрь. А уж дальше они задавят любого. Их же тут несметное количество. Да, план был хорош, да только вот…

— Стук- стук- стук- стук…

На воротной башне что-то загрохотало, и Менелай с изумлением смотрел, как одно за другим в наступающую пехоту летят копья, тут же находя себе жертву. Слишком тесен проход и слишком тесен строй северян. Копья с хрустом ломали щиты, пробивали насквозь тела, поражая порой двоих-троих за один раз. Копья летели с немыслимой скоростью, как будто их бросал какой-то сторукий великан. Каждый выстрел отдавался дрожью в каменной кладке стены, и Менелай с ужасом смотрел, как разлетаются огромные, непривычно тяжелые стрелы, пронзая даже воинов в доспехах.

— Великие боги! — белыми от ужаса губами шептал Менелай. — Страх-то какой. Я ведь и не знал до этого, что бояться умею. У меня что, сердце оленя? Не увидел бы кто сейчас…

Атака иллирийцев захлебнулась. Не столько потери, сколько страх бросил людей назад, а перед стеной остались десятки тел, нанизанных на копья, словно шашлык в портовой таверне. А страшный лук остановил свою работу, потому как в нем что-то отчетливо хрустнуло. Смерть больше не летела с воротной башни. Оттуда летела только затейливая столичная брань.

Дерьмово было на душе Менелай. Ему почему-то было стыдно, как будто он, царь и потомок царей, совершил какой-то бесчестный поступок.

Орест подошел к стене, размахивая зелеными ветками. Вожди единодушно отправили его на переговоры. Ведь это он привел их сюда. Это он имел глупость сказать, что знает единственно верный путь на юг. Вот пусть теперь и отдувается.

— Переговоры! — заорал Орест, запрокинув голову вверх. — Старшего зовите!

— Ну, чего хотел? — на стене появился недовольный Менелай, который сыто рыгнул, поразив Ореста в самое сердце. У того уже брюхо подводило от голода. Питались они сейчас крайне скудно.

— Дай убитых забрать! — крикнул Орест и осекся. — Дядя? Ты?

— О-ох! — Менелай даже рот раскрыл. — Правильно ванакс сказал, что ты, пес шелудивый, на свою родину врага приведешь. И как тебя еще молния не убила? Как земля носит такого?

— Ванакс? — оскалился Орест. — Все еще задницу лижете приблудному дарданцу? Не стыдно тебе, дядя? Ты же от рода самого Пелопа!

— Не стыдно, — равнодушно ответил Менелай. — Он Морского бога сын. Если бы ты, босяк, Энгоми своими глазами увидел, то таких глупостей не говорил бы. Велики дела царя Энея, и сам он велик. Мне за честь его отцом назвать. Понял?

— Мы возьмем эту стену, — брызгая слюной, проорал Орест. — И тогда я верну себе Микены. Я законный царь! Эгисфу и его выродку я своей рукой сердце вырежу! А мамашу топором зарублю, как она отца зарубила! А потом я к тебе приду! Возьму Спарту и ни души там живой не оставлю! Так и знай!

— Приди и возьми, — спокойно ответил Менелай. — Убирайся, племянник. Не родня ты мне больше. И не человек ты в моих глазах. Покойников своих можете похоронить. Мы стрелять не станем. Не люблю, когда мертвечиной воняет.

1 Фермопильский проход имел три сужения: Западные ворота, Средние ворота и Восточные ворота. Его длина 6 км, и он не просматривался насквозь ни тогда, ни в наше время. В то время Малийский залив был существенно больше, чем сейчас, и море подходило непосредственно к хребту Каллидром. Скалы там образуют неровную, зубчатую линию, а береговая полоса была непрямой. Остатки Фокидской стены, перекрывавшей Фермопилы в античное время, находятся как раз в районе Средних ворот. Соответственно, бой Ореста с отрядом защитников был у ворот Западных.

Почему в реальной истории царь Леонид бился перед стеной, а не за ней? Потому что, как укрепление эта стена представляла собой что-то около ничего. Она даже была частично разрушена. Плотный строй тяжеловооруженной фаланги представлял собой куда более серьезное препятствие для персов.