Год без лета

Глава 11

Год 17 от основания храма. Месяц восьмой, Эниалион, богу войны посвященный. Энгоми. Где-то у западного побережья Тартесса.

Одиссей стоял на берегу и слушал море. Он уже научился чуять его своим просоленным нутром. А еще он научился читать язык облаков. Перед штормом они меняют свой вид. Могут стать похожими на птичьи перья или на длинные нити, а могут и вовсе собраться в низкие тяжелые кучи, до предела напитанные водой. Он научился чуять волну, которая здесь была совсем не такой, как у берегов Итаки. Тут может появиться длинная свинцовая зыбь, и тогда есть несколько часов, а то и дней, пока ураган доберется до этих мест. Могут появиться другие волны, короткие и злые, с множеством пенистых барашков. Тогда времени куда меньше. Одиссей научился бояться прозрачной дали, которая открывалась в море перед штормом, запаха прелой зелени и стай крикливых птиц, спешно несущихся к берегу. И это новое знание не раз спасало ему жизнь, потому что шторма здесь куда сильней, чем в море, которые люди на востоке по незнанию называют Великим. Лужа это по сравнению с Океаном, ленивая, спокойная лужа.

Тот совет, что дал когда-то царь Эней, оказался поистине бесценным. Они с Тимофеем замирились. Он обручил своего сына Телемаха с одной из царевен Иберии. С той, у которой заплетено две косы. И с тех пор, слава богам, между ними не было войн. Зато битв с людьми севера было предостаточно. Племена гор шли к побережью, где люди жили куда более сыто. Не сравнить с нищими плато, где даже бараны шатались от голода.

Рыба! В ней, как и сказал Эней, оказалось спасение. Дважды в год они били в Проливе тунца, а в другое время уходили в море целым флотом. Непривычно большие невода, напоминающий кошель столичной модницы, оказались страшно уловисты. Целые косяки попадали туда порой, да так, что его люди иногда вытащить не могли свою добычу. Сети не выдерживали подобной тяжести.

А еще здесь водилась совершенно невиданная рыба, чудовищно огромная, больше любого корабля. Эней говорил и о ней. Он называл ее кит, но почему-то сказал, что не рыба это, а животное, потому как китеныш питается молоком матери. Только Одиссея не провести. Что это за животное такое, что живет в воде и имеет плавники и хвост? Рыба это и точка. Вот и сейчас он не может оторвать глаз от одной такой. Не самая большая, шагов в сорок длиной, она выпускает фонтаны брызг из своей башки, а потом снова ныряет в воду. Только вот плывет рыбина не в сторону моря, а к берегу. Странно, а зачем?

— Царь! Царь! — испуганно сказал один из воинов, стоявший за его спиной. — Кит прямо на нас идет. Чего ему надо, а? А вдруг проглотит? У него пасть ведь больше, чем у… Да чем у всех!

— И впрямь!

Голос Одиссея дрогнул. Огромная рыбина полным ходом шла к берегу и даже не думала сворачивать. Жуткое это зрелище, пробирающее до печенок, и царь, не боясь показаться смешным, отошел от линии волны на пару сотен шагов. И вовремя. Кит выбросился на берег, пропахав песок огромным телом.

— Глазам своим не верю, — выдохнул царь. — Старики говорили, что эта рыба на берег может выйти, а я смеялся еще. Думал, они из ума выжили.

— О-ох! — выдохнул старый друг Эврилох, стоявший рядом. — Пойдем, царь! Я его потрогать хочу.

Эта рыбина, наверное, просто расхотела жить. Так подумал Одиссей, глядя в огромный, с немалое блюдо, глаз, который немигающе уставился на него. Гигантская рыба скорбно смотрела на Одиссея. Она знала, что скоро умрет, и уже смирилась с этим. Она ведь просто лежала на берегу, не шевеля ни хвостом, ни плавниками.

— Морской бог послал ее нам, — решительно произнес Одиссей, обойдя по кругу огромную тушу и потрогав заросшую ракушками шкуру. — Он знал, что наш народ голодает!

— Съедим? — с надеждой спросил Перимед.

— Само собой, — важно кивнул Одиссей. — Нельзя отринуть дар богов. Это же святотатство. Они разгневаются на нас за такое.

Разделка кита заняла несколько дней, и великой радости царю Тартесса она не принесла. Половина огромной туши оказалась необыкновенно вонючим жиром, а когда добрались до мяса, то и оно оказалось, мягко говоря, средним на вкус. Тем не менее, сетовать на судьбу не приходилось. Мясо раздали беднякам, и они его сожрали за милую душу. А жир оказался хорош для сковороды и ламп, позволив сэкономить оливковое масло, с которым становилось все хуже и хуже. И это заставило Одиссея задуматься. Такую тушу они сетями не возьмут, но можно попробовать добыть дельфинов, которых без счета плещется вокруг кораблей и у берега. Здешние люди говорят, что эти рыбины, достигавшие порой десяти шагов в длину, очень пугливы. Жаль, что он не придал этому значения раньше. Зато теперь он знает, как подкормить свой голодающий народ.

Рассвет только намечался над морем, но люди уже стояли у воды. Они слушали. Со стороны залива доносилось тяжёлое, мокрое дыхание и непривычно громкий плеск волн. Это пришла стая больших рыб с круглой, как дно котла башкой, и белым брюхом(1). О ней узнали ещё два дня назад, когда она появилась здесь, но держалась в отдалении. Пастухи с холмов видели внизу тёмные пятна, а теперь эти пятна вошли в узкий залив.

Лодки бесшумно столкнули в воду. Гребли тихо, чтобы не спугнуть. Лодки растянулись по дуге, отсекая вход в бухту. Когда дуга выстроилась, старший из рыбаков крикнул — коротко и резко. И тогда тишина как будто лопнула. Гребцы встали и начали бить вёслами по воде. Глухой стук покатился по заливу. К нему добавились крики, свист, улюлюканье и удары камней о борт.

В середине залива тёмные спины дрогнули. Стая метнулась в сторону открытого моря, но там её ждала стена громких звуков и пугающие силуэты лодок. Эти рыбы не любят шум, они бегут от него прочь. Шум — это всегда опасность, а единственный путь вперёд вёл на мелководье — к пологой косе из гальки.

Лодки сжимали круг, а вода вскипела от бестолковой паники огромных тел. С берега было видно, как хвосты бьют по воде, уже не для того, чтобы плыть, а от бессилия. Первые животные коснулись дна брюхом. На мелководье их мощь обратилась против них самих. Они попытались развернуться, но сзади уже напирали другие. Лодки почти вплотную подошли к мели, и гребцы замерли. Их работа закончена, они загнали стаю на мелководье.

Теперь в воду зашли люди с берега. В руках у них копья и крюки. Они действуют без спешки, методично. Удар в глаз, а потом трепыхающуюся тушу волокут на песок пляжа. Вода у берега окрасилась кровью и тут же очистилась волной. Огромные тела, собравшись в немыслимую для себя тесноту, почти перестали биться и легли набок, светлым брюхом к небу. А к ним уже подходили все новые люди с копьями и веревками. И теперь уже волна не могла снова стать синевато-серой, как раньше. Она розовая, а местами багровая. И она окрашивает гальку берега в цвет смерти.

Работа шла до самого вечера. Берег покрылся тёмными горами. Воздух гудел от мух, пахло тёплым мясом, жиром и внутренностями. Рыбаки длинными разрезами снимали кожу, отделяли мясо от сала, складывали его в корзины. Часть мяса закоптят тут же, часть унесут в посёлок для засолки. А потом жир вытопят и зальют в горшки.

Одиссей стоял на берегу и смотрел на багровые волны. Его губы шевелились в благодарственной молитве. Морской бог дал им еще от своих щедрот. Он снова позволил им жить. Что в сравнении с этим пурпур, серебро и золото? Просто глупая суета…

В то же самое время. Коринфия.

Передо мной ослепительно-белой, немыслимо ровной полосой растянулся Диолк, коринфский волок. Один из самых прибыльных моих бизнес-проектов сверкает свежим мрамором. Три года и огромное количество денег стоила мне его постройка. А еще она мне стоила тысяч косых взглядов и множества смешков за спиной. Исходящие ядом басилеи ахейского мира даже представить себе не могли, что тут можно перетащить что-то крупнее вшивой пентеконтеры, не имеющей палубы и трюма. Пришлось их разочаровать.

Шесть километров мраморного желоба, по которому упряжки волов тащат корабли из Саронического залива в Коринфский, сделали путь намного короче и безопасней. Теперь не нужно для этого огибать Пелопоннес, оставляя у Малейского мыса каждый десятый корабль в счет жертвы Повелителю бурь. Теперь купец из Аргоса или Афин может попасть в Дельфы дня за три. А ведь раньше он мог не попасть туда вовсе.

Узкий перешеек оборудован по последнему слову античной науки, и теперь пошлины за переправу бурным потоком текут в казну Талассии. Хотя нет, уже не текут, капают. Какая теперь торговля. А ведь было время пару лет назад, когда недорезанная коринфская знать всерьез хотела получить независимость, что самим царствовать и всем володети. Я тогда решил, что пара человек повинна смерти, и устранил сепаратизм единственно возможным способом. Вон они, на горе, их истлевшие тела до сих пор любуются с крестов на волок, который они так хотели у меня отжать. Я тогда обиделся прямо, экие наглецы. Я построил, а они купоны стричь собрались. Не перестаю удивляться людям. Логика как наука здесь неизвестна, а потому и решения порой принимаются странные, без учета дальнейших последствий. Вот для напоминания о последствиях я и запрещаю снимать тела с крестов, пока они не упадут сами. Наглядная агитация действует…

— Давай! — орут рядом. — Тащи!

Пузатый гиппогог только что разгрузили, выгнав из трюма коней в порту Истмии, а корабль направили в каменный желоб, рядом с которым терпеливо дожидалась шестерка волов. Этот корабль велик, а потому сюда ведут дополнительную тягловую силу. Я уже послал лучшего всадника на трех конях в Афины, Фивы и к Фермопилам. Я приказал архонтам вести ополчение в сторону Дельф. Здесь меня уже ждет войско Аргоса и Микен. К ним заранее послали голубя. Ополчение Пилоса пойдет своим ходом, подберем их на севере Пелопоннеса, в Эгии. Как хорошо, что тут расстояния микроскопические. По привычным мне меркам, конечно.

Корабль встал в смазанный салом желоб и медленно-медленно поехал в сторону противоположного берега Истма. Он будет там через несколько часов, когда его спустят на воду и загрузят опять. Переправа займет неделю, не меньше, и свои корабли воины потащат сами.

Купеческий корабль покорно ждет своей очереди. Судя по резной конской морде на носу, это сидонец или библосец. Надо же, будущие ливанцы еще трепыхаются. Пурпур кое-как держит их на плаву, но транзитной торговли они лишились полностью. Пока все идет к тому, что Финикия не поднимется никогда. Их города беднеют, а дешевый лес Фракии сильно подкосил торговлю кедром. Зато расцвел Угарит, без следа сгинувший в мое время. Интересно, к чему все это приведет в будущем? Ведь теперь даже я, профессиональный историк, не могу представить себе тот расклад, который возникнет на карте мира после моей смерти.

Табуны коней, безмерно уставших за время пути, всадники ведут за повод. Им нужно размять боевых друзей. Кони сначала идут медленно, лениво, но понемногу жизнь возвращается в их глаза, отвыкшие даже от этого тусклого солнечного света. Они веселеют понемногу, объедая не по-летнему чахлую траву. Я подошел к стоявшему неподалеку от берега платану и сорвал лист. Проклятье! Лист в желтовато-бурых пятнах, и деревья стоят почти голые. Это у нас так, а что творится на севере Европы, даже представить страшно. Там ведь кислотные дожди прошли не в пример сильнее, чем здесь. В Аттике болен весь виноград, кое-где на Пелопоннесе зачахли оливы. Кипр дальше, но и там есть места, где сосны в горах Троодоса теперь пугающе лысые, сбросившие пожелтевшую хвою. Жуткое бедствие обрушилось на наш несчастный мир.

Кирра, главный порт Дельф — это и не порт вовсе, а просто кусок берега, куда вытаскивают лодки. Наверное, он станет когда-нибудь портом, но пока что это убогая рыбацкая пристань, куда купеческие корабли причаливают с той же частотой, с какой сейчас проглядывает солнце. Здесь и раньше не было ничего интересного, кроме шерсти и масла, а теперь нет и этого. Убогое захолустье, которое еще не стало общегреческим святилищем Аполлона, где прорицает пифия. Аполлон тут еще неизвестен, в Дельфах поклоняются Гее.

Десятки кораблей стоят на рейде, к ужасу здешних жителей, которые на всякий случай разбежались кто куда. Примета верная: если у твоего берега стоит больше одного корабля, то непременно будут грабить, а возможно, даже убивать. Мои корабли вытащили на песок, здесь они располагаются надолго. Команда пока что почистит дно и заново осмолит его. С мостков опять ведут испуганных лошадей, тащат припасы и воинскую снасть. За городом уже копают валы, обустраивая лагерь. Никто не знает, сколько времени мы тут проведем. Скоро там встанут сотни палаток, сшитых из телячьей кожи, сложат очаги и поставят мельницы и кузни. Легион, даже неполный — это огромное хозяйство.

Басилеи Арголиды и отряды афинян и беотийцев, которые понемногу подтягиваются сюда, смотрят на это все открыв рот. Их собственный лагерь скорее напоминает цыганский табор. Там нет строгих линий палаток и улиц между ними. Ну да ничего, мы вам еще покажем настоящую цивилизацию. И даже копать отхожие ямы научим, иначе совсем скоро в лагере вспыхнет эпидемия.

К моему гневу, царь Строфий меня встречать не приехал. Вместо него с колесницы сошла Анаксибия из рода Атрея, сестра Агамемнона и Менелая. Она знает, что укрывала моего врага, но смотрит смело, прямо в глаза. Она седа, и в углах рта залегли глубокие складки. Ей тяжело, но она пытается показать уверенность, которой вовсе не ощущает. Она одета без изысков Энгоми. Простой пеплум до пят и тяжелый пропыленный плащ. Здесь даже цари живут не слишком богато. Ни ремесла, ни урожаев больших. Фокида довольно бедна. Ее цари еще не догадались зарабатывать на том бреде, что несут обдолбанные жрицы, надышавшиеся парами этилена. Но все к тому идет, ведь трещины в земной тверди исправно выпускают ядовитые газы.

— Здравствуй, царица, — сказал я ей. — А почему меня встречаешь ты? Где царь Строфий?

— Мой господин погиб, — щека ее дернулась, искаженная судорогой. — Он исполнял свой долг, как пристало царю-воину. Иллирийцы пытаются прорваться в Фокиду.

— Много их там? — спросил я.

— Да, — коротко обронила она. — Я и не думала, что столько людей может выйти в поход одновременно. Мне сказали, все перевалы через Парнас забиты воинами. Их многие тысячи.

— Где они сейчас? — спросил я.

— Пробиваются через ущелье к городу Криса, — ответила царица. — Амфиссу они уже взяли. Если пройдут Крису, то им нужно будет пройти через ущелье к Дельфам.

— Почему ты думаешь, что они не пройдут здесь? — прищурился я.

— Их ведет Орест, — невесело усмехнулась царица. — Мой племянник знает здесь каждый куст. Дорога на восток отсюда еще тяжелей. Она тянется вдоль берега, и порой нужно идти, прижавшись спиной к скале. Мальчишка с пращой остановит целое войско, а камнепад его там похоронит. Иллирийцы уже знают, что ты высадился здесь. Их разведка наблюдает за морем со скал. Они ни за что не пойдут сюда.

— Но они могут поплыть отсюда прямо на Пелопоннес, — удивился я.

— Пленные говорят, что часть их братьев все еще стоит у Фермопил, — пояснила царица. — Они хотят вырезать тамошнее войско, чтобы отомстить за смерть своих родных. А еще… Я думаю, Пелопоннес нужен только Оресту. Он хочет получить наследство отца. Остальным вождям нужны добрые пашни. А это совсем не Микены. Это Беотия, Фокида и земли северных локров.

— Кто же защищает ущелье, если ваш царь погиб? — спросил я ее. — Если не ошибаюсь, твой единственный сын бежал вместе с Орестом.

— У меня больше нет сына, — по лицу женщины проскочила еще одна гримаса, а я наконец, понял, почему ее терзает такая боль. Пилад, ее сын — там, с врагом. Для нее это хуже смерти.

— Тогда кто ведет твое войско, царица? — снова спросил я.

— Проход к Крисе и Дельфам защищает мой брат, — ответила, наконец, она. — Менелай привел три сотни своих воинов и всех мужей из Фокиды. Он держит их там уже неделю.

— Но если они пройдут Крису, то у них может появиться мысль обойти Дельфы с юга, — задумчиво произнес я.

— Только если боги помутили их разум, — уверенно ответила царица. — С юга к Дельфам пройдет только горный козел. Все три тропы перекрыты моими воинами. Иллирийцы не пойдут сюда, ванакс.

— Они должны попытаться, — ответил я ей. — Понимаешь, это единственная возможность выманить их на равнину. Да и равнина, подходящая для большого боя, здесь тоже одна. У меня просто нет выбора(2).

1 Загонную охоту на дельфинов-гринд в Испании описывали римские авторы. В частности, Плиний.

2 География горных перевалов Центральной Греции чрезвычайно сложна. Для того, чтобы провести большое войско с обозом, есть только один удобный путь — Фермопилы. Намного менее удобен путь через долину реки Кефис. Он идет южнее хребта Каллидром, параллельно Фермопилам. Есть еще обходные пути через отроги Парнаса на Дельфы. Они крайне тяжелы для большой армии, потому что идут через горные тропы. Тем не менее, для пешего войска этот путь был не просто возможен, но и считался стратегически важным. Все эти дороги неизбежно сходятся у города Амфисса. Узкое ущелье между Амфиссой и Дельфами, по которому проходит основная дорога (современная трасса EO48), — это знаменитое Ущелье Плейстос или Дельфийское ущелье. Ущелье очень узкое и извилистое именно на участке между деревней Хрисо (бывший г. Криса) и Дельфами. Современная дорога, проходящая здесь, во многих местах вырублена в скале или идет по мостам. В античности тропа была еще уже и опаснее. Дорога через ущелье выглядит как узкий серпантин даже сейчас. Вот пример с Гугл-карт.

Можно ли было взять Крису и спуститься к морю и подойти к Дельфам к югу? Да, но только в теории. У Дельф с юга нет «тыла» в классическом понимании. Город и святилище построены на крутейших террасах южного склона горы Парнас, нависающих над глубоким ущельем Плейстоса. С юга к ним просто не подступиться — только по очень крутым, легко обороняемым тропам. Именно так попыталась сделать армия галлов в набеге 279 года до н.э. Они прошли через Парнас, но потом большая часть из них погибла, пытаясь штурмовать неприступные скалы у Дельф. Их вождь Бренн покончил с собой после поражения.

Можно ли было от моря пойти на восток, вдоль берега? Нет. Это место для войска было практически непроходимо. Это не дорога, а тропа между морем и скалами, иногда шириной в пару шагов.

Таким образом, если Фермопилы взять нельзя, а путь через долину Кефиса недоступен, то лучший из оставшихся путей к Центральной Греции идет именно через Дельфийское ущелье.