Часть 110
Часть 110
2 января 1992 года, 9:45 мск. Околоземное космическое пространство , линкор планетарного подавления «Неумолимый», императорские апартаменты
Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский, император Четвертой Галактической Империи
Остаток вчерашнего дня у меня ушел на то, чтобы закрыть все хвосты по чеченским делам. Сначала я провел Мухаммад-Башир-хаджи Арсанукаева и полковника Масхадова по сортировочным лагерям, объяснил, где это находится, показал уже отошедший от депрессии контингент, в том числе и особей, которые при виде нашей «комиссии» на плохом русском языке принялись кричать, что они иностранные граждане, а потому их следует немедленно отпустить и извиниться. И было таких не так уж и мало, но еще больше иностранноподданных не торопились афишировать свое происхождение.
Немного подумав, я инициировал обоих гостей Истинным Взглядом, после чего необходимость в объяснениях, что, зачем и почему, отпала полностью и бесповоротно: в толпе временно интернированных сразу же проявились люди, думающие на каких угодно языках, только не на русском и не на чеченском. К моменту начала операции случайные элементы отряды боевиков по большей части уже покинули, остался лишь самый отстойный контингент. Тех, кому можно предложить искупление через службу в штрафных штурмовых батальонах, в этой массе абсолютное меньшинство, а количество тех, кого можно возвращать по домам, и вовсе ничтожно.
Когда мои гости наелись впечатлений по самую маковку и собрались возвращаться, я сказал муфтию Чечни, что осталось еще одно дело, требующее обсуждения прямо сейчас, так как потом у меня на это банально не будет времени. Мол, поскольку Всевышний не желает видеть господина Арсанукаева в садах Джанны еще лет пятьдесят или даже поболее, тому следует пройти в моих владениях курс лечения от всех одолевающих его болезней, в том числе и от старости. К моему некоторому удивлению, Мухаммад-Башир-хаджи не стал ни возражать против этой программы, ни даже просто удивляться. Видимо, его инструктаж был намного более полным, чем казалось поначалу. А вот полковник Масхадов был удивлен и озадачен, особенно в тот момент, когда появившаяся ниоткуда Лилия поднесла обоим моим гостям по стакану свежей воды Фонтана.
Убедившись в отсутствии запаха спиртного, муфтий Чечни без колебаний выпил живую воду, и тут же возблагодарил Аллаха за оказанную милость, после чего сказал, что чувствует себя помолодевшим на двадцать лет. И только после этого свою порцию начал пить Аслан Масхадов, которого тоже торкнуло, как стаканом водки на голодный желудок. Отдышавшись, он спросил, а ему-то, грешному, мол, за что такое счастье. Пришлось пояснять, что именно ему следует знать пределы моих возможностей — от выворачивания наизнанку разных мерзавцев до наделения преданных людей такими дарами, которые в обычном мире смертному не купить ни за какие деньги. Отвращая кого-нибудь с гибельного пути, я получаю плюс в свое личное дело, ибо Творец желает не смерти грешника, а его исправления, и в то же время это соответствует моим собственным убеждениям. И опять я заставил этого человека задуматься, на этот раз о пределах своей лояльности.
Потом я по всем правилам представил присутствующим Лилию, ведь именно ей предстоит целить господина Арсанукаева. Аслан Масхадов промолчал, а вот будущий пациент ответил, что видит на челе этой маленькой джинни печать Всевышнего*, а потому полностью доверится ее лечению. На этом мы и договорились, и я вернул гостей на исходную позицию. Лечиться муфтий Чечни будет в режиме «ночной санаторий», а днем ему предстоит заниматься делами своей епархии, окончательно успокаивая взбаламученные настроения.
Примечание авторов:* джинны в исламе, как и люди, имеют выбор быть праведными или стать слугами Шайтана.
Покончив с этими делами, я осмотрелся в окрестностях нашего Богоспасаемого Отечества: нерешенные задачи остались только там. В Северной Корее все еще правит солнцеликий* вождь Ким Ир Сен. С Советским Союзом горбачевского извода и с постмаоистским Китаем отношения у него прохладные. Идеология чучхе, читающаяся как красный корейский национализм, даже при благоприятном внешнем окружении загоняет маленькое северокорейское государство в самоизоляцию, из которой не просматривается никакого благоприятного выхода. Как учит нас пассионарная теория Льва Гумилева, у замкнувшегося в себе этноса, пережившего естественный срок существования, есть только три выхода. Первый — инкорпорация в растущий дружественный суперэтнос, второй — разбредание народа в разные стороны и его растворение в ближних и дальних соседях, и третий — геноцид со стороны недружественной агрессивной цивилизации.
Примечание авторов:* псевдоним Ким Ир Сен (настоящее имя Ким Сон Чжу) в переводе с корейского означает «Восходящее солнце».
Геноцида я не допущу ни при каких обстоятельствах, а разбреданию и инкорпорации препятствует закрытая структура северокорейского государства. И в то же время Южная Корея уже в значительной степени инкорпорирована в американскую систему, но не как ее равноправная часть, а как полуколония-полупротекторат. Я объединял Корею с севера на юг в мирах пятьдесят третьего и семьдесят шестого годов, в мире восемьдесят пятого года ситуация на Корейском полуострове осталась вне моего внимания, ибо ее разрешение в пользу товарища Кима не было обязательным условием допуска на следующий уровень. Главным для меня тогда было вовремя попасть в девяносто первый год, и все, что не способствовало этой задаче, проходило по статье «прочее».
Американцы там с Юга свои войска вывели, а вот товарищ Ким без явной отмашки из Москвы и Пекина возобновлять боевые действия на пятьдесят третьей параллели не торопится. И правильно, кстати, делает: добром ему южные корейцы не дадутся, и крови при принудительном объединении государства без решающего превосходства в силах со стороны Севера может пролиться немало. Товарищу Романову там просто не до Кореи, хватает и иных забот с внутренней обстановкой, Афганистаном и только что завоеванной Европой, с которой теперь тоже что-то надо делать. Что касается пекинских деятелей, то они под руководством Дэн Сяопина увлеченно жахались в десны с переносчиками демократии, и были крайне шокированы, когда предмет их страстной любви исчез внезапно и безвозвратно. До событий на площади Тяньаньмынь там еще четыре года, а потому все ужимки и гримасы западных «партнеров» воспринимались за чистую монету.
Тут, в мире девяносто второго года, китайцы уже ученые — и собственной попыткой «демократического» свержения существующей власти, и катастрофическим концом советской государственности и коммунистической партии. И если умирающий Советский Союз достаточно просто (я думал, все будет сложнее) удалось преобразовать во Вторую Империю, то от КПСС, как от организационной структуры, не осталось вообще ничего, кроме воспоминаний. Мол, была такая партия, как говорил Ленин, а теперь ее нет, потому что, выносив в себе носителей демократического мЫшления, она умерла безвозвратно. Та партия, которую только предстоит создать, не будет наследницей КПСС и, возможно, даже не станет апеллировать к марксизму. И в самом деле, прежде чем товарищ Умалатова возьмется за этот труд, ей нужно будет устроить повышение квалификации в мирах у товарищей Дружинина и Гордеева. Будет местным буржуям «счастье» — немарксистская коммунистическая партия.
Впрочем, на местные китайско-корейские дела данное явление никак влиять не будет, и к тому же нет никакого намека свыше на то, что новые российско-китайские и российско-корейские отношения имеют для моего дела хоть какую-то важность. Поэтому проходим дальше и не оглядываемся. Заниматься этими вопросами должны уже местные товарищи, когда наберутся сил и оптимизма.
Проскакиваем Афганистан, где я уже развернул свою деятельность, а там, дальше, находится европейско-средиземноморский театр военных действий, включающий и Турцию, ибо та член НАТО. Кстати, Саддам Хуссейн еще жив-здоров, но этот персонаж мне серьезно несимпатичен, поэтому Ирак я пока игнорирую, как и Израиль. На том направлении не пришло еще время страшных чудес, да и в будущем я не прогнозирую там ничего, кроме молниеносных спецопераций*, когда мерзавца, укрывшегося на Обетованной Земле, будет настигать железная рука Божьего Бича.
Примечание авторов:* о том, что для нас совсем недавно случилось в Газе, Серегин не знает и знать не может.
Севернее территорий бывшей Османской империи находится Югославия, уже разодранная на части межэтническими противоречиями и горящая синим пламенем. И если Македония ушла из Федерации тихо, без единого выстрела, то в Словении для обретения независимости десять дней шли боестолкновения между югославской армией и местной территориальной обороной, а в Хорватии, в силу значительного количества компактно проживающего сербского населения, разгорелась самая настоящая гражданская война.
Молодое хорватское государство, сразу после объявления о своей независимости, обрело националистический и даже прямо нацистский характер. Оно переименовало государственный язык из сербо-хорватского в хорватский, в том числе изменив грамматические правила, запретило кириллическое письмо, закрыло сербские школы и стало тотально увольнять сербов с государственной службы. Естественной реакцией на такое бабуинское поведение стали сначала мирные протесты сербов в районах их компактного проживания, а потом и вооруженное сопротивление. И тут же в эту борьбу на стороне сербской милиции и ополчения вмешались регулярные армейские части, в подавляющем большинстве состоящие из сербов и черногорцев (представители иных югославских национальностей к концу девяносто первого года уже подвергли себя полной самодемобилизации).
При этом так называемое «мировое», а на самом деле западноевропейское, сообщество целиком и полностью на стороне «цивилизованных» Словении и Хорватии, которые, по его мнению, освободились из-под диктата православных сербских дикарей. Особенно усердствует западногерманская пресса: создается впечатление, что воскрес доктор Геббельс и принялся дирижировать процессом очернения и шельмования сербской нации. Возникло у меня желание попросить Кобру выгулять Дочь Хаоса в редакциях нескольких самых одиозных газет и привести тамошних борзописцев к общему знаменателю, примерно как юстиниановских эскувиторов.
Но события в Хорватии — это только начало. На подходе Босния и Герцеговина, где относительное мусульманское большинство (сорок три с половиной процента) жаждет независимости и воспринимает сербов (тридцать один процент), хорват (семнадцать процентов) и югославов* (восемь с половиной процентов) как национальные меньшинства, коим следует молчать в тряпочку, когда говорят хозяева этой земли. Такая ситуация в самом ближайшем будущем приведет к кровавой замятне в стиле «все против всех». При этом сербы окажутся виноватыми во всем, даже в том, чего они не совершали, а хорваты и мусульмане предстанут перед миром в белом с блестками, хотя зверствовать на этой препаскуднейшей войне будут все участники междоусобного конфликта на руинах Югославии.
Примечание авторов:* В те времена была такая нация. Так идентифицировали себя люди рожденные в смешанных браках.
Вот только о прикрытии своих действий со стороны Совета Безопасности ООН коллективный Запад в этом мире может даже не мечтать. Постпред СССР при ООН Юлий Михайлович Воронцов был отозван обратно в Москву сразу после того, как собственноручно поднял на флагштоке перед зданием ООН имперский бело-сине-красный триколор вместо советского флага, а на его место заступил старый соратник товарища Лаврова Виталий Чуркин. Мягчайшего дипломата, замешанного во множестве капитулянтских соглашений горбачевской эпохи, на передовом рубеже сменил солдат своей страны, способный в нужный момент врезать по столу правом вето и на хорошем английском не стесняясь резать правду-матку в глаза американской прессе. И по югославскому, и по любому другому вопросу необходимой информацией я его обеспечу. Будет что рассказывать журналистам на брифингах.
Самая главная правда жизни заключается в том, что все усиливающиеся западные, то есть ооновские, санкции только разжигали межнациональный конфликт на руинах Югославии. Почувствовав себя брошенными, преданными и окруженными со всех сторон, сербы лишь ожесточились и перешли к тотальной войне без правил, потому что об их попранных правах при принятии решений на Совете Безопасности ООН никто и не вспоминал. Целью наложенных санкций было приведение этого народа к покорности, чтобы он даже не думал возражать и сопротивляться своему унижению и уничтожению. Даже вполне умеренные политики в таких условиях впадают в крайний национализм, ведь он кажется им единственным путем для выживания их народа, а это, в свою очередь, только увеличит внешнее давление.
Когда-то, совершенно добровольно, я принял на себя обязанности защитника сербской нации, и от этой тяжкой ноши не отказываюсь. Однако это не значит, что я могу одобрить любые этнические чистки, кем бы они ни производились, или просто закрыть на них глаза. Моя защита не означает потакания мерзостям, однако платить по счетам будут не рядовые сербы, хорваты и бошняки, а потерявшие берега политиканы и непосредственные исполнители их преступных приказов.
Начинать тут следует с выяснения истоков и причин антисербской политики хорватских властей. Ведь если бы эти деятели просто провозгласили независимость, но сохранили культурную автономию сербов в районах компактного проживания, и не стали изгонять их из государственного аппарата, никакой гражданской войны просто бы не случилось. Или тут имел место заказ со стороны внешних сил, которым такая война была необходима для демонстрации своего доминирования в мире, или… хорватская нация неизлечимо больна национализмом в его крайней форме.
Было уже дело, когда усташеское государство Анте Павелича (верный союзник Адольфа Гитлера) объявило всех сербов государственными рабами и проводило в жизнь программу, в соответствии с которой треть сербов предполагалось уничтожить, треть изгнать и треть окатоличить, превратив в хорватов. И вот ведь что удивительно: Нюрнбергский трибунал этого явления просто не заметил, а потому не осудил. Причины такой политической слепоты и забывчивости необходимо выяснять в мире пятьдесят третьего года, однако могу предположить, что тут не обошлось без Иосипа Броз Тито, который на завершающем этапе войны охотно принимал у себя родных по крови перебежчиков-усташей.
Впрочем, в настоящий момент подобные исторические изыскания могут иметь только академическое значение, а если рассматривать вопрос с точки зрения практики, то в Загребе требуется провести операцию «Визит Каменного Гостя», взять за причиндалы господина Туджмана и депутатов Сабора, и сдать их на опыты в ведомство Бригитты Бергман. Но это только полдела. Одновременно необходимо установить контакты c сербскими лидерами, в первую очередь, с Добрицей Чосичем, Радованом Караджичем и Воиславом Шешелем. Последние двое без контроля сгоряча способны наломать столько дров, что всем сербам хватит лет на сто. А еще надо будет собрать на небольшой конференции королевичей Джорджи из пятнадцатого и девятнадцатого годов, чтобы натыкать их носом в гнусные последствия хватания земель с несербским населением.
«Постой, Серегин, — шепнула мне энергооболочка. — Ты не забыл, что королевич Джорджи в доступных тебе мирах существует не в двух, а в пяти экземплярах? Того, что живет в мире бывшей русско-японской войны, беспокоить и в самом деле незачем, а вот братья-близнецы из сорок второго и пятьдесят третьего годов будут тебе как раз в тему. Считаю, что их присутствие на задуманной тобой конференции будет строго обязательным».
«Каюсь, забыл, — подумал я в ответ. — Ни в том, ни в другом мире я с этим человеком не общался, потому что к тому не было прямой необходимости».
«А теперь такая необходимость возникла, — отрезала энергооболочка. — Старшие версии королевичей Джорджи — люди опытные и много пережившие, а потому способны не только выслушать то, что ты им скажешь, но и дать хороший совет и тебе, и своим младшим воплощениям. Тот, который из пятьдесят третьего года, был даже довольно близок с Иосипом Броз Тито, пока ты не оформил того по первой категории».
«Понятно, — подумал я. — Сделаем так. Сначала я заберу из их миров младшие воплощения этого человека, а потом мы вместе сходим в сорок второй и пятьдесят третий год».
«Вот это правильный подход, — подтвердило мое второе я. — Прыжки через ступеньку в таком ответственном деле совершенно неуместны».
И прежде мне было понятно, что кровавый блудняк на Балканах необходимо решительно прекращать в любом случае, а после беседы с энергооболочкой я укрепился в этом мнении. Однако и вопроса Восточной Европы, проданной Горбачевым Западу за миллиард марок «компенсации», с меня никто не снимал. Поскольку обещание о нерасширении НАТО на восток оказалось чистейшей воды обманом, то и я имею право со всей возможной решимостью открутить все обратно, вместе с некоторыми слишком умными головами, и даже продвинуть имперскую зону влияния по самые Нидерланды, а может, и дальше. Говорил же я мистеру Бушу, что восточное полушарие — не их половина мира, значит, придется претворять в жизнь и эту позитивную программу. Янки, гоу хоум. Вот только начинать операции на этом направлении стоит только после того, как НАТО всеми четырьмя копытами, без санкции Совбеза ООН, попробует влезть в югославскую бойню. А что они это сделают, тут и к гадалке не ходи.
16 июня 1942 года, 15:35 мск. Белград. Дом экс-королевича Георгия Карагеоргиевича
Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский, император Четвертой Галактической Империи
Королевичей Джорджи о том, что у меня к ним есть семейное и в то же время государственное дело, я заблаговременно известил через связные портреты. Забрав на «Неумолимый» сначала одного брата-близнеца, потом другого, я коротко объяснил им поставленную задачу, после чего мы вместе, одна нога здесь, другая там, шагнули в Белград сорок второго года.
А в том мире в разгаре весенне-летняя кампания Красной Армии. С Румынией, например, уже покончено. Случайно это убогое государство после Крымской войны зачали, и так же по случаю ликвидировали. Армия разгромлена, окружена в Ясско-Кишиневском котле и полностью уничтожена, королевская семья бежала пока что в Италию, а диктатор Антонеску обнулен точечным бомбовым ударом. К тому же в тот момент, когда советское наступление было в разгаре, болгарский царь Борис отправил в отставку фашистское правительство Богдана Филова и Николы Михова, отдав затем власть новообразованному Народному Фронту, основными компонентами которого были болгарские коммунисты, промонархическая армейская группа «Звено» и Земледельческий Народный Союз. И почти сразу же после этого Болгария объявила войну Румынии. Удар в спину получился на сто баллов, ведь румыны болгарам задолжали столько, что не расплатиться и за целую вечность. И к тому же этот переворот позволил новому правительству в Софии, не замочив ног, перейти на сторону победителей, сохранив почти все территориальные приращения, полученные в союзе с Германией.
А в Сербии в разгаре Перестройка, то есть передача территорий с баланса на баланс от немецкой оккупационной администрации советским войскам и местным сербско-черногорским партизанам. Выучив уроки Основного Потока, товарищ Сталин провел через Коминтерн решение о расчленении Югославии на составные элементы, и точно так же разделили по национальному признаку и югославская компартию. В Македонии в самом ближайшем будущем пройдет всеобщий плебисцит, и те районы, где люди считают себя сербами, вернутся под власть Белграда, а все остальное останется под управлением Софии. И те же процессы пройдут в Боснии и Хорватии, после чего все территории заселенные сербами войдут в состав Сербской Советской республики, а остальное будет разделено по национальной принадлежности. В Белграде по этому поводу в народных массах настроения весенние, почти праздничные.
В настоящий момент Красная Армия перегруппировывается, создавая ударные группировки для решающих операций в Проливах и на венгерском направлении. Президент Иненю и адмирал Хорти — это два лютых врага, место которым только на свалке истории. Одновременно Бенито Муссолини, в прошлом социалист-ренегат, получил предложение мирно передать власть правительству народного единства, костяк которого должны составить гарибальдийцы и проваливать куда-нибудь в Аргентину. Мол, гнаться за ним никто не будет. Сроку на все это — ровно до того момента, когда Красная армия выйдет на границы Италии. А если этот доминантный бабуин замешкается, то сам будет виновен во всех своих несчастьях: объявлять войну Советскому Союзу вслед за Гитлером его никто не заставлял.
В Каире еще сидит югославское эмигрантское королевское правительство, но здесь его никто не ждет, потому что новая власть формируется на базе партизанской Ужицкой республики, а там в правящей когорте только отборные коммунисты-сталинисты, сербы и черногорцы по национальности. Уже объявлена мобилизация офицеров старой югославской армии сербского происхождения, но только этих людей не расстреляют, как это случилось в Основном Потоке по приказу Тито, а поставят в строй. И только тех, кто сотрудничал с оккупантами или воевал против партизан в отрядах королевских четников, будут судить открытым народным судом. Впрочем, для тех четников и сербских жандармов, кто добровольно сложил оружие или перешел на сторону партизан, объявлена амнистия действительная до первого июля сорок второго года. И в то же время хорватским усташам и членам так называемых отрядов самообороны дунайских швабов (зародыш горнопехотной дивизии СС «Принц Ойген» Основного Потока), «славных» множеством преступлений против мирного сербского населения, никакой пощады не будет. И поделом.
А вот и частный дом, в котором немецкая администрация поселила королевича Джорджи после того, как тот послал их по матушке в ответ на предложение поделаться марионеточным королем оккупированной Сербии. Это была удивительная история, хотя, наверное, даже нейтралитет со стороны этого человека, являвшегося мучеников предыдущего королевского режима, тоже стоил дорогого. В Основном потоке он одним из первых встретил вступившие в Белград советские войска и отряды местных партизан, и, как подсказывают мне архивы орбитальной сканирующей сети, в этом мире поступил точно так же.
Часовые у дома отсутствуют, хозяин не под домашним арестом, и вправе уходить и приходить когда захочется. Звонок на двери не электрический, а архаический, родом из девятнадцатого века, в виде цепочки с ручкой, связанной с колокольчиком в доме. Открывает нам сам хозяин, а не какая-нибудь прислуга. Портретное сходство вполне узнаваемо, даже при том, что на внешности этого человека лежит отпечаток пятнадцати лет строгого заключения в психиатрической лечебнице по сфабрикованному диагнозу. Не зря мой Патрон самым решительным образом выводил из оборота принца Александра в мирах четырнадцатого и восемнадцатого годов. Мерзко в его глазах выглядит человек, в котором жажда абсолютной власти убила даже братские чувства.
— Добрый день, Джорджи, — говорю я. — Меня зовут Сергей Сергеевич Серегин, а это — твои братья-близнецы из пятнадцатого и девятнадцатого годов.
— С-серегин? — ошарашенно переспрашивает хозяин дома, оглядывая мою императорскую экипировку. — Тот самый?
— Да, тот самый, — отвечаю я. — А что тебя удивляет?
— Н-не знаю, — ответил мой собеседник, — все это как-то неожиданно. К тому же, где ваша свита из разных подхалимов и личная охрана?
— Подхалимов в своем окружении не держу, а с вооруженными людьми прихожу только к разным негодяям, чтобы зачитать им обвинение и произвести арест, — ответил я. — Но это совсем не твой случай, Джорджи. Ты мне нужен по одному чрезвычайно важному государственному, и в то же время семейному делу. В мире девяносто второго года сербский народ переживает свою третью за двадцатый век национальную катастрофу, на этот раз без всякой надежды на близкое спасение, и твое участие в прекращении этого безобразия тоже не будет лишним.
— А какое вам дело до сербского народа? — строптиво встопорщился экс-королевич. — Раньше вы не проявляли о нашей судьбе особого беспокойства, позаботившись только о том, чтобы, сменив фюрера, Германия вышла сухой из воды.
— Ты не прав, брат, — вскинув голову, заявил самый младший из королевичей Джорджи. — В нашем мире четырнадцатого года господин Серегин сделал все, чтобы предотвратить первую национальную сербскую катастрофу. Для этого он вместе с русской армией жестоко бил австрийцев и германцев на Восточном и Балканском фронтах, а все свои трофеи — винтовки, пулеметы и пушки — передавал для вооружения повстанческой армии боснийских сербов, командовать которой было доверено лично мне. А когда болгарский царь Фердинанд задумал ударить нам в спину, господин Серегин снес того с престола будто тряпичную куклу, заменив на вполне приличного царя Бориса, в результате чего Болгария объявила войну не Сербии, а Турции. Платой за такое благоприятное решение вопроса войны и мира стал плебисцит в Вардарской области, после которого все сербское там стало сербским, а все болгарское болгарским. И то же самое произошло на заселенных сербами территориях Австро-Венгрии, когда государство Габсбургов потерпело поражение и распалось на составные части.
— В нашем мире восемнадцатого года все произошло точно так же, за исключением того, что Сербия уже была разгромлена и унижена, — сказал второй королевич Джорджи. — Однако по щелчку пальцев господина Серегина кайзер Вильгельм, оказавшийся вполне приличным человеком, сместил в Софии царя Фердинанда, а Сербии вернул независимость, национальную целостность и чувство собственного достоинства. Сербы, включенные в состав нашего государства, усилят его, а любые другие нации только ослабят.
— Постойте, господа — почему кайзер Вильгельм? Разве в прошлой Великой войне победила не Антанта? — удивился наш собеседник.
— В мирах, отданных мне для исправления, никакой победы Антанты в принципе быть не могло, — отрезал я. — И в том, и в другом мире Германия сначала огребала от меня порцию воспитательных подзатыльников, после чего получала возможность, заключив честный мир на Востоке, всеми силами навалиться на Западный фронт. В восемнадцатом году мной ожидалась боевая ничья, но кайзер Вильгельм из последних сил смог вымучить своей стране победу, чем избавил ее от революционных неустройств и полностью лишил господина Гитлера шансов когда-нибудь прийти во власть.
— Да, брат, так и было, — сказал Джорджи из восемнадцатого года. — После разгрома Франции мы думали, что Сербией полностью покончено, но оказалось, что все еще только начинается, потому что Специальный Исполнительный Агент Господа никогда ничего не забывает и не бросает на произвол судьбы хороших людей, которых ему положено защищать. И у вас тут, как я понимаю, все устроилось самым наилучшим образом, хотя сам господин Серегин вашими проблемами не занимался. Все сербское станет Сербией, а прочая Югославия для вас от лукавого.
— О, да, наилучшим, — саркастически усмехнулся местный Джорджи. — Теперь нами будут править коммунисты, а еще новый фюрер Германии неожиданно произвел сербов в звание истинных арийцев, а также походя лишил этого статуса ополоумевших хорват. Вот привалило счастья там, где не ждали.
— Ты не прав, брат, — возразил Джорджи из восемнадцатого года. — Последователи господина Сталина, если им не будут мешать разные ушлые личности, это лучший выбор в том случае, когда господин Специальный Исполнительный Агент уже отдал всю Европу под управление Советской России. Если бы сюда успели влезть англичане и усадить в Белграде свою коронованную марионетку, то ваши дела могли пойти гораздо хуже. Сначала при поддержке англичан вспыхнула бы ожесточенная война между партизанами и возрожденной королевской армией*, а потом сюда пришли бы русские большевики и вступились за тех, кого считают своими. Сербской крови в таком случае могло бы пролиться немало, и конечный результат был бы тем же, ибо оспаривать решения господина Специального Исполнительного Агента — занятие для самоубийц.
Примечание авторов:* в Греции Основного Потока все так и было, только Красная Армия туда не пришла, ибо товарищ Сталин был связан Потсдамскими и Ялтинскими соглашениями.
— Но скажите, господин Серегин, зачем вы отдали нас, европейцев, под власть господина Сталина и его миньонов? — вскричал Джорджи из сорок второго года. — Не скажу за себя, но все остальные сербы до войны жили довольно неплохо, и большевистские идеи им были совершенно чужды.
Мне, честно говоря, это диалог начал уже надоедать. Средний из королевичей Джорджи оказался упрямцем похлеще своих младших братьев-близнецов. Так, стоя на пороге дома, дискутировать с ним можно хоть до морковкина заговенья.
— Во-первых, — сказал я, выпуская на свободу своего архангела, — хорошо жили до войны у вас в Югославии далеко не все, и коммунисты как явление в ваших краях возникли отнюдь не с момента оккупации. Во-вторых, о популярности большевистских и монархических идей можно судить по тому, сколько сербов и черногорцев ушло к четникам господина Михайловича, и сколько — к коммунистическим партизанам. Разница примерно десятикратная. Четники защищали только королевский режим, а партизаны — весь ваш народ. И в то же время ярко показали себя хорваты, бошняки и дунайские швабы. В националистические прогерманские формирования представители этих народов шли массово, а вот к партизанам от них присоединялись лишь отдельные представители, и до войны являвшиеся убежденными коммунистами. В-третьих, всю Европу товарищу Сталину я отдал потому, что только так можно превратить ее в территорию вечного мира и предотвратить случаи новых Великих Войн. И это же касается судьбы вашего сербского народа, его счастья и несчастий. Вот побываете вместе со мной в девяносто втором году — сразу поймете, от какого ужаса я изо всех сил оттягиваю вашу нацию.
— Да, брат, — сказал младший из королевичей Джорджи, — когда господин Серегин говорит, что его дело касается судьбы всего нашего народа, то этому нужно верить, потому что он не только ни разу не соврал, но и не сказал ни одного слова всуе. К тому же он с самого нашего знакомства обещал мне показать и твой мир, и тот, дело которого нам предстоит разбирать, отделяя все праведное от неправедного. Я долго ждал этого момента, и вот он настал.
Самый старший из королевичей Джорджи (на данный момент) посмотрел на мои ярко горящие атрибуты Специального Исполнительного Агента, тяжко вздохнул и спросил:
— Как я понимаю, господа, сейчас мне следует пойти с вами?
— Вы правильно понимаете, — ответил я. — Но прежде чем мы приступим к делам, нам нужно забрать еще одного экс-королевича Джорджи, на этот раз из мира пятьдесят третьего года, где я совсем недавно все перевернул вверх дном. Идемте, одна нога здесь, а другая уже там.
7 ноября 1953 года, 10:05 мск. Белград. Дом экс-королевича Георгия Карагеоргиевича
Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский, император Четвертой Галактической Империи
Так уж получилось, что в мире пятьдесят третьего года мы подгадали ко дню Великой Октябрьской Социалистической Революции. Честное слово, я не специально, оно само так получилось. Впрочем, в Белграде погода стояла далеко не праздничная: температура воздуха около плюс семи, низкая облачность, порывистый ветер и дождь местами до сильного, так что первым делом мне пришлось прикрыть нашу делегацию от местной непогоды, и только потом побеспокоить хозяина дома, на этот раз нажав кнопку электрического звонка.
Однако открыл нам не местный экс-королевич, а чуть скуластая худощавая женщина средних лет. Энергооболочка тут же буркнула, что это, должно быть, Радмила Радонич, поздняя и единственная жена Георгия Карагеоргиевича. Пока эти двое живут гражданским браком, то есть во грехе, как обычные интеллигенты, но через два года должны обвенчаться, как все нормальные люди. По крайне мере, так было в Основном Потоке…
Я спросил у энергооболочки, где это она набралась такого морализаторского запала, ведь ее прежние носители отличались, гм, крайне беспорядочным половым поведением. Уж если послушать про похождения Ареса на этой почве, то уши начинают вянуть уже на второй минуте повествования. Правильно я этого козла замочил, туда ему и дорога.
Ответ был простым и вполне ожидаемым: мол, это тлетворное влияние моего личного архангела, который сам ничего такого не пробовал, но категорически осуждает. Пришлось объяснять, что «гражданские браки», собственно, бывают разные. Первый случай, когда двое живут вместе, не оформляя свои отношения. Это явление, обычно свойственное самым интеллигентным интеллигентам, и в самом деле можно приравнять к блуду, как и мимолетную «любовь» без обязательств. Во втором случае регистрация брака производится государством через мэрию, ЗАГС, командира воинской части и так далее. Такое явление мой Патрон признает, в первую очередь, для тех общественных формаций, где церковь отделена от государства. Истинным Взглядом видно, что госпожа Радонич считает себя состоящей в законном браке, и этим весьма счастлива. Поэтому всяческие дискуссии на эту тему следует прекратить и перейти к главному вопросу.
Пока мы с энергооболочкой внутри себя судили-рядили брачный вопрос, во внешнем мире не прошло и пары секунд. Впрочем, и это время не пропало даром, потому что, открыв дверь, хозяйка дома как зачарованная уставилась на Джорджи из мира сорок второго года. Данное воплощение этого человека ей явно было хорошо знакомо*, а вот его младшие версии не привлекли никакого внимания. Молоды еще, и к тому же прошли у меня в Тридесятом царстве полный курс лечения, а потому не выглядят загнанными конями.
Примечание авторов:* госпожа Радонич познакомилась с будущим мужем как раз в период немецкой оккупации Сербии.
— Джорджи, это ты? — спросила наконец хозяйка дома.
— Да, я Джорджи, — ответил тот, а потом добавил, указав на своих близнецов: — И он тоже Джорджи, и этот юноша тоже. Все мы происходим из разных миров, отдаленных от вас не пространством, а временем. А это, прошу любить и жаловать, сам господин Серегин, Специальный Исполнительный Агент Творца Всего Сущего. Нам, собственно, нужен ваш муж, самый старший из нас, братьев-близнецов Джорджи Карагеоргиевичей.
Госпожа Радонич с ошарашенным видом посмотрела на близнеца своего мужа, потом на меня и спросила:
— Так вы и есть самый настоящий господин Серегин, император Галактики и ближайший союзник господина Сталина? Уж слишком вы обыкновенный.
Ну да, с прессой я в этом мире не общался, по телевизору меня не показывали и портретов в газетах не печатали, а потому в лицо меня знают только товарищ Сталин, товарищ Жуков, да президент Эйзенхауэр, с которыми я непосредственно имел дело. И, кстати, про первое впечатление о моей обыкновенности Конкордий Красс уже однажды говорил…
Кстати, архангел тоже услышал слова о моей обыкновенности, но не разозлился, а вышел из меня степенно и важно, отчего мои атрибуты Специального Исполнительного агента активировались последовательно, один за другим. Видимым стал даже тот защитный купол, которым я укрыл себя и спутников от местной непогоды.
И как раз в этот момент откуда-то из глубины дома раздался голос местного Джорджи, который спрашивал супругу, кто это пришел к ним в гости. Госпожа Радмила бросила в мою сторону еще один растерянный взгляд и ответила, что князя Карагеоргиевича спрашивает лучший друг господина Сталина император Серегин, который похож на воплощенного архангела, а с ним еще трое мужчин, назвавшиеся королевичами Джорджи из других миров. И один из них выглядит точно так же как ты в то время, когда мы только познакомились.
— Пусть войдут, — ответил самый старший из экс-королевичей, — посмотрим и на других Джорджи и на безжалостного к врагам господина Серегина, как он есть. Прежде сильные мира сего моей особой совершенно не интересовались.
Изнутри дом местного Джорджи был обставлен со спартанской простой и блистал идеальным порядком, при котором для каждой вещи имеется свое, только для нее определенное место. А вот и сам хозяин, прямой и неуступчивый, будто хорошо высушенная палка. Но ломать этого человека не требуется — нужен он именно таким, как есть.
— Добрый день, Джорджи, — поприветствовал я хозяина дома после того, как ослабил свечение атрибутов, — очень рад видеть тебя в добром здравии и хорошем расположении духа.
— Добрый день, брат, — сказал самый младший из королевичей, — я из мира пятнадцатого года, вон тот мой близнец из девятнадцатого, а самый старший из сорок второго. Мы тебя видим в первый раз, зато ты нас знаешь очень хорошо, потому что когда-то тоже был нами. В первую очередь должен сказать, что господин Серегин, который и привел нас сюда — это лучшее, что может встретиться в твоей жизни. Он всегда будет видеть в королевиче Джорджи живого человека, никогда не бросит в беде хоть тебя лично, хоть всю Сербию в целом, и, если потребуется, всегда поможет умным советом или грубой вооруженной силой. Когда в нем просыпается Бич Божий и начинает бушевать, это страшно, и в то же время очень весело.
Местный Джорджи внимательно посмотрел на всех троих своих братьев-близнецов и удовлетворенно кивнул.
— Да, господа, я вас узнаю, потому что вы такие, каким когда-то был я сам, — сказал он. — Да только дело в том, что я давно никакой не королевич, а обыкновенный скромный пенсионер. Господин Тито еще иногда советовался со мной по разным вопросам, но полгода назад одной не самой лучшей ночью ему отрубили голову прямо в постели. Жуткое, говорят, было зрелище.
— Зачем человеку голова, если в ней нет ничего, кроме жажды абсолютной власти? — спросил я. — Господин Тито называл себя лидером движения неприсоединения и активно жахался в десны с британцами и американцами, в то время как командование НАТО уже запланировало сбросить на вашу нейтральную Югославию шестьдесят пять ядерных и термоядерных бомб. Господа в Вашингтоне не признают никакого нейтралитета. Или страна дает своих солдат на войну против Советского Союза, или она враг, не достойный никакой жалости. Но я успел заблаговременно снять с доски этого весьма неумного господина, в силу чего социалистические страны отражали нападение по плану «Дропшот» все вместе, а не так, чтобы хотя бы одна из них осталась в стороне и была бы сама за себя.
— А мне показалось, что это господин Сталин напал на американцев и их союзников, а совсем не наоборот, — с оттенком иронии заметил местный Джорджи.
— Это был упреждающий удар, за считанные часы до начала боевых действий со стороны коллективного Запада, — возразил я. — По сути, к тому моменту война уже началась, и отменить ничего было нельзя, только упредить. Дальние бомбардировщики американского стратегического командования уже поднялись в воздух, вышли из зоны устойчивой радиосвязи, над Северным Ледовитым океаном проделали половину пути до назначенных целей в глубине советской территории, и даже были к чертовой матери сбиты моими истребителями, а авиация с европейских аэродромов должна была начать взлетать с минуты на минуту… У меня, знаете ли, на орбите вокруг вашего мира крутится несколько десятков малозаметных сканирующих сателлитов, а потому мне на поверхности известно любое шевеление противоборствующих сторон, и нет ничего тайного, что не стало бы явным. В том числе мне было известно, что господин Тито уже отдал распоряжение в случае начала конфликта на западной границе отходить, не оказывая сопротивления, а против советской армии сражаться до последней капли крови. Иуд, развязывающих братоубийственные войны, я караю с особой жестокостью и цинизмом, что по факту и произошло с бывшим президентом вашей бывшей Югославии. Не от большого ума по случаю это государство слепили из разнородных кусков, и также при первом удобном моменте его следовало разобрать на части, пока не развалилось само, погребая под собой миллионы жертв, в первую очередь сербов.
— А разве Югославия могла развалиться сама? — удивился хозяин дома.
— Ее распад был неизбежен, как и у любого другого эфемерного государственного образования, целостность которого держится только на энергичности и харизме ее основателя, — ответил я. — Пример из прошлого — держава Александра Македонского, распавшаяся сразу же после его смерти. Югославию из Сербии и обломков Австро-Венгерской империи создал ваш брат Александр*, ради сохранения государственного единства придавивший все прочие нации, кроме сербов, сапогом полицейской диктатуры. Все это икнулось в период оккупации, когда хорваты, бошняки и дунайские швабы в своей массе не только оказались на стороне интервентов, но и приняли участие в попытке геноцида сербской нации. Однако лидером послевоенной коммунистической Югославии стал как раз хорват по национальности Иосип Броз Тито, который ради сохранения мнимого национального единства полицейским сапогом прижимал уже амбиции сербско-черногорских героев периода борьбы с немецко-фашистскими оккупантами. Как выходцу из двадцать первого века, мне известно, что после смерти господина Тито в Югославии установилось так любимое коммунистами коллегиальное правление, и сжатая в предыдущий исторический период пружина сербского национализма начала распрямляться, раскручивая ситуацию в обратную сторону. И в то же время в каждой национальной республике уже сформировались свои местные элиты, не желающие терпеть никакого диктата из Белграда. В том мире, где сейчас идет начало января девяносто второго года, с концами из Югославии уже ушли Словения, Хорватия и Македония, на грани откола находится Босния, мусульманское большинство которой жаждет независимости и не желает считаться с мнением национальных меньшинств. И если расставание с Македонией оказалось почти полюбовным, а со Словенией почти бескровным, то в Хорватии уже вовсю полыхает война, готовая вот-вот перекинуться в Боснию. Там все передерутся со всеми, но главными жертвами междоусобицы будут все-таки сербы.
Примечание авторов:* Александр Сербский, скорее всего, был поклонником Александра Македонского и всего античного. Чтобы сделать такой вывод достаточно посмотреть на бронзовую статую «Солдата-победителя», установленную в Белграде во времена его правления, и сравнить с эстетикой советских памятников аналогичного назначения.
— Но это же ужасно, и вообще, неужели с этим ничего нельзя сделать? — воскликнул местный экс-королевич Джорджи, позабыв былой скепсис.
— Разумеется, это ужасно, и мне не пристало сидеть сложив руки и безучастно смотреть на эту трагедию, — ответил я. — Однако дело в том, что главными спонсорами и бенефициарами той кровавой бойни там должно стать мировое, то есть евроатлантическое сообщество, то самое, что в вашем мире было без всякой жалости вдавлено в землю бомбоштурмовыми ударами авиации и гусеницами советских танков. И вместе с тем мне будет очень сложно спасать сербов от очередной национальной катастрофы, в то время как они сами охвачены таким же кровавым националистическим безумием, что и их губители. Я не могу одобрить ни этнических чисток, какой бы стороной они не производились, ни бессудных убийств невиновных, ни концентрационных лагерей для гражданского населения, ни артиллерийских обстрелов городских кварталов и торговых рынков.
— И чего же вы хотите? — спросил меня самый старший из разномировых братьев-близнецов.
— Я хочу, чтобы вы все четверо приняли участие в урегулировании этой ситуации, — ответил я. — С моей стороны в дело будет вложена военная сила, неумолимая и безжалостная к разным негодяям, а вы привнесете свой личный политический опыт и авторитет в сербском народе, ибо ваше воплощение там помнят и чтят. Решайтесь — от вашего согласия или отказа будут зависеть судьбы людей.
— Решайся, брат, — рефреном повторил самый младший из королевичей Джорджи. — Я работаю с господином Серегиным дольше всех присутствующих, и могу сказать, что все, что он делал, шло только на пользу Сербии и сербам.
— Ну хорошо, господа, — кивнул хозяин дома. — Если это пойдет на пользу сербскому народу, то я согласен. Но скажите, что же будет дальше?
— Во-первых, — сказал я, — впереди у меня лежат еще не пройденные миры, в которых сербская национальная катастрофа продолжит длиться, и с каждым следующим миром положение будет только ухудшаться. Я поставлен в положение Геракла, которому раз за разом нужно очищать одни и те же все более загаженные конюшни, при том, что самые сильные и радикальные методы ему запрещены категорически. Но это отнюдь не причина отчаиваться и опускать руки. Во-вторых, в одном боковом, но очень перспективном мире, где люди без посторонней помощи смогли выдернуть себя за волосы из трясины, мои коллеги Старшие Братья придумали задействовать еще одного вашего брата-близнеца в составе послевоенного коммунистического правительства Сербии. Я посмотрю на этот опыт, и если он окажется успешным, включу в личную поваренную книгу. И в-третьих, ваши младшие воплощения уже прошли в моих владениях полный курс оздоровления, благодаря чему сейчас они выглядят и чувствуют себя не как загнанные на скачках кони. И двоим старшим воплощениям королевичей Джорджи, как и госпоже Радонич, я прописываю такую же процедуру, плюс омоложение до желаемого возраста. Сразу скажу, что купить такую услугу нельзя ни за какие деньги, а можно лишь заслужить или получить от меня в дар от широты души. Вот и вся программа на ваше ближайшее и обозримое будущее, а все остальное станет ясно уже потом. Ничего иного я вам пока сказать не могу.
Радмила Радонич умоляюще посмотрела на мужа, ибо поняла, что подобного предложения ей не сделает больше никто и никогда. Тот поймал этот взгляд, кивнул и со вздохом произнес:
— Ну хорошо, господин Серегин, можете считать, что мы договорились.
— Тогда вам на сборы пятнадцать минут, — сказал я. — Лишних вещей можете не брать, всем необходимым в моих владениях вас обеспечит принимающая сторона, то есть я. А потом одна нога здесь, а другая там, сразу с корабля в бой без раскачки. И только госпожа Радонич сначала пойдет в госпиталь на обследование, и только потом присоединится к нашей команде. Взгляд на проблему женскими глазами тоже может оказаться немаловажным.
2 января 1992 года, 18:15 мск. Околоземное космическое пространство , линкор планетарного подавления «Неумолимый», императорские апартаменты
Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский, император Четвертой Галактической Империи
Портал из Тридесятого царства, где мы оставили Радмилу Радонич, я открыл в парадный ангар «Неумолимого», и этот убийца укрепленных планет произвел на королевичей Джорджи неизгладимое впечатление. Лучше один раз показать, чем потом сто раз объяснять, что пределов моим силовым возможностям просто не существует, и что один этот линкор по оборонительным и наступательным возможностям равновелик целой космической цивилизации пятого уровня из соседнего рукава Галактики, нужно только, чтобы он всегда оказывался в нужном месте в нужное время. Но еще сильнее братья Джорджи были потрясены и озадачены многонациональным и многорасовым составом команды. Пока мы шли от ангара к моим императорским апартаментам по дороге помимо обычных людей (в основном русско-советского происхождения), нам встречались бойцовые и бывшие мясные остроухие, эйджел всех трех разновидностей, сибхи, горхи и монструозные гибридные штурмпехотинки.
И эти женщины устрашающего внешнего вида и немереной физической силы, освободившись от чипа, тоже незамедлительно стали частью нашего Воинского Единства. Реабилитационный период у них получился очень коротким, а потом я положил подобное к подобному, то есть включил новых рекрутов в состав действующих ветеранские подразделения штурмового корпуса. Бойцовые остроухие ветеранского состава приняли новых сестер как родных. И те, и другие родились и выросли в таком ужасе, который нормальному человеку сложно даже представить, и вот теперь, почти без всякой притирки, и на службе, и в личное время, стали буквально не разлей вода. Меня эти женщины, как и серые из инженерного состава, при встрече приветствовали словами «Аве, Сальваторе!», в то время как неоримские лейтенантки говорили «Аве, Имперор», а все прочие отдавали воинскую честь.
В апартаментах нас уже ждали семеро самых старших братьев* и социоинженер Риоле Лан. Товарищи Бережной, Антонова и Бесоев были наставниками юного Джорджи в прошлом мира моей супруги, а оберст Слон взаимодействовал с ним в той реальности, где команда Старших Братьев вознесла на трон императрицу Ольгу Александровну. Суровые были времена и очень горячие, впрочем, и нынешняя смута на руинах Югославии берет начало в событиях той эпохи.
Примечание авторов:* генерал Бережной, товарищ Антонова, адмирал Ларионов, Александр Тамбовцев, генерал Гордеев, генерал Бесоев и полковник Рагуленко, он же оберст Слон.
— Знакомьтесь, Джорджи, — сказал я, — это мои ближайшие соратники и коллеги по ремеслу Старших Братьев, а также социоинженер светлая эйджел Риоле Лан. Все они люди опытные, можно даже сказать, бывалые, однако никому из них не доводилось разбирать ситуацию, уже успевшую дойти до точки кипения. Все прошлые похожие случаи сербских национальных катастроф были следствием воздействия внешних сил, и только распад социалистической Югославии протекал в соответствии со своей внутренней логикой, лишь немного осложненной внешним вмешательством. Там, где такую ситуацию не удалось предотвратить, ее следует по возможности быстро купировать, а последствия уже свершившихся безобразий постараться минимизировать.
— Мы все это понимаем, а потому просим без лишних предисловий перейти к сути вопроса, — сказал старший из братьев-близнецов Джорджи.
— Нина Викторовна, — сказал я, — поведайте, пожалуйста, о предыстории событий. Древнюю часть до восемьдесят девятого года излагайте покороче, а вот сам процесс распада Югославии опишите как можно более подробно.
Пока товарищ Антонова рассказывала, делая паузы в ключевых местах, я подкреплял ее слова данными орбитального психосканирования балканского региона в 1918−19, 1941−42, 1953, 1976, 1985 и 1991 годах, а Риоле Лан давала свои обстоятельные социоинженерные пояснения. И по мере того, как картина ложилась на историческое полотно широкими мазками неумеренных национальных амбиций, жажды неограниченной власти, предательства союзников и товарищей по борьбе, а потом и пролитой крови, лица всех четырех братьев-близнецов хмурились все сильнее. Совсем не такого будущего хотели они своей стране.
И когда Нина Викторовна замолчала, самый младший из королевичей Джорджи спросил:
— Это и есть та самая национальная катастрофа, от которой вы с такой энергией отталкивали сербскую нацию в нашем мире?
— Это только ее начало, — ответил я. — В следующих мирах, которые ждут меня впереди, все будет значительно хуже и страшнее, потому что в междоусобную войну на стороне хорват и бошняков вмешаются страны НАТО.
— НАТО — это как наша Антанта? — спросил Джорджи-младший.
— Почти, — ответил я. — Разница в том, что Антанта родилась из антигерманского англо-французского альянса, и, следовательно, была чисто европейским явлением, в котором Япония и Североамериканские Соединенные Штаты проходили по статье «прочее», а вот НАТО создавалось как инструмент силового построения «американского» мира. Глобальная американская мечта — это доктрина Монро, раздутая до размеров земного шара, чтобы все покупалось и продавалось только за доллары, а политики в Вашингтоне могли бы решать, какой нации следует жить, а кому нет места даже на страницах переписанной ими истории. Ломать такую мерзость следует со всей возможной решимостью, соразмеряясь только с тем, чтобы не пролить ненужной крови и не усугубить ситуацию вместо ее улучшения.
— В текущем мире девяносто второго года НАТО тоже неизбежно влезет в конфликт всей своей тушей, только случится это несколько позже, когда ситуация на руинах Югославии с нашей помощью начнет выправляться в правильную сторону, — сказал генерал Бережной. — И вот тогда — кто не спрятался, мы не виноваты.
— Может, влезет, а может, и нет, — скептически хмыкнул я. — Мистер Буш-старший слишком стреляный воробей, чтобы впутываться в разные безнадежные предприятия, тем более что я его уже предупредил о неприемлемых рисках подобных авантюр. Раз-два — и голова в кустах. Наглядных примеров разных стремительных экзекуций я показал этому миру вполне достаточно.
— Все правильно, — кивнул Александр Тамбовцев. — Насколько я помню историю собственного прошлого, в безумные войны за демократию по всему миру Америка начала впутываться уже при Клинтонах, а при Буше-старшем по большей действовала исподтишка или через решения Совета Безопасности ООН. В Основном Потоке этот деятель независимость республик Прибалтики признал после того, как это сделал Горбачев, а всех остальных постсоветских государств — только после Астанинского саммита, окончательно закрепившего распад Советского Союза. При этом он ни полсловом не возразил против перехода права членства в ООН в целом и в Совете Безопасности в частности от выбывшего из строя СССР к государству-правопреемнику: в Основном Потоке — к Российской Федерации, а в данном мире — к Второй Империи, и сразу же отозвал признание независимости Эстонии, Латвии и Литвы, едва товарищ Варенников признал ничтожными все решения месье Горбачева, принятые после инсценировки августовского путча. Возможность действовать через Совет Безопасности ООН, прикрываясь как бы коллективным мнением, мы мистеру Бушу уже перекрыли, так что, скорее всего, он просто сделает вид, что события в Югославии не касаются Америки никоим образом.
— Может, он сделает такой вид, а может, и нет, — усомнилась товарищ Антонова. — Двухпартийный американский консенсус со страшной силой толкает политический Вашингтон к роли мирового правительства, и если мистер Буш будет противиться этой цели или проявит неоправданную пассивность, то может случиться всякое — от импичмента в Конгрессе до еще одного Ли Харви Освальда. Вице-президентом в Америке сейчас работает некто Дэн Куэйл, а этот подпишет все и сразу, так как обладает памятью рыбки гуппи и интеллектом говорящего попугая какаду.
— Да, — согласился я, — такую возможность следует иметь в виду. Также необходимо помнить, что даже если в Вашингтоне решат потерпеть, президент Буш-старший дан Америке только на один год. Потом придет Билл Клинтон со своей Клинтонихой, и начнутся совсем другие танцы с бубнами и саблями. Не исключено, что в Основном Потоке милейший Джордж проиграл выборы и потерял Овальный кабинет как раз из-за своей умеренности, которую вашингтонский истеблишмент посчитал вялостью и нерешительностью, сделав ставку на более агрессивного претендента. В этом мире подобные настроения должны быть на порядок сильнее. Александр Александрович (генерал Гордеев), будьте добры взять пациента и его окружение под плотное наблюдение, и в случае обнаружения чего-то похожего на заговор принять все надлежащие меры по купированию ситуации.
— Постойте, господа! — воскликнул самый старший из братьев-близнецов. — Объясните, пожалуйста, что это за люди: мистер Буш, да еще и старший, Клинтон и Клинтониха, а также Дэн Куэйл…
— Начнем по порядку, — сказал я. — Нынешнего президента Америки Джорджа Буша зовут старшим, потому что у него есть сын, тоже Джордж Буш, который в Основном Потоке президентствовал в Белом Доме с двухтысячного по две тысячи восьмой год. Сам Буш-отец примечателен тем, что после Перл-Харбора, когда началась война с Японией, в шестнадцатилетнем возрасте, добавив себе два года, записался добровольцем в американскую армию, и служил не где-нибудь в тылах, а пилотом палубного пикирующего бомбардировщика. Личная отвага, выдержка и глазомер для такого рода занятий требуются просто запредельные. Одна посадка на авианосец в те времена была сродни смертельному номеру без страховки под куполом цирка, не говоря уже о том, что атаковал он огрызающиеся огнем японские боевые корабли, а не беззащитные гражданские цели, как это делали американские летчики в более поздние времена. Люди такого рода занятий, как и те, что лично под огнем поднимали в атаку полки, обычно не склонны к ненужному риску и недооценке опасности, а также не станут бросаться в омут лишь для того, чтобы схватить руками отражение луны в воде. В попытках достичь мифического мирового господства шеи свернули многие великие державы прошлого, и самый последний пример — это Британская империя, над которой еще сто лет назад не заходило солнце.
— Мы вас поняли, господин Серегин, — сказал Джорджи-старший. — И в самом деле, деревянными мечами обычно размахивают закоренелые штатские шпаки, потому что, случись война, не им сражаться и умирать на линии огня.
— Все верно, — кивнул я. — Зря вы, Джорджи, отказались от престола, король из вас получился бы гораздо лучше средних кондиций.
Самый старший из братьев-близнецов хотел было сказать, что он не сам отказался, а его заставили (точнее, подставили), как самый младший Джорджи хихикнул и сказал:
— Ты, брат, еще просто не знаешь, что в нашем мире господин Серегин сделал с полковником Димитриевичем, его подхалимами и нашим братцем Александром. Почти сразу после нашего знакомства их всех постиг внезапный ночной арест, за которым последовали допросы в местной Службе Безопасности. Ее начальница полковник Бригитта Бергман — этот тот еще Торквемада в женском облике, и для нее нет ничего тайного, что не стало бы явным. В результате мы оказались очищены от всяческих подозрений в убийстве того несчастного, зато господа заговорщики получили смертные приговоры. А вот нашему отцу господин Серегин повелел полностью вернуть здоровье, чтобы тот мог править Сербией еще лет пятьдесят или поболее.
— Да, так и было, — подтверди я. — Кстати, господина Димитриевиче и его присных из бывшей Черной Руки я тоже обещал натыкать носом в дерьмо, образовавшееся в результате их неумных устремлений хватать все, что плохо лежит прямо под рукой. Но только это случится несколько позже, потому что постановка стратегической задачи — это не уровень рядовых исполнителей, выше которого им не подняться.
— Но их же расстреляли? — удивился самый старший из близнецов Джорджи.
— Вынести смертный приговор — не значит привести его в исполнение, — ответил я. — Сначала эта процедура была отложена на неопределенный срок, с условием, что осужденные примут участие в надвигающейся войне на самых опасных участках фронта. Ну а потом погибших признали героями, которые не могут быть виновны ни в чем плохом, а дела выживших пересмотрели в сторону смягчения, подвергнув тех условной амнистии. Жить они будут только как законопослушные верноподданные короля Петра Караджоржевича, а если им вздумается опять плести интриги и организовывать заговоры, возмездие свершится даже не человеческой рукой, а волей самого Всевышнего, перед ликом которого эти деятели поклялись оставить свои замыслы в прошлом, и целовали в том крест.
— А причем тут Всевышний? — с недоумением и даже неприятием спросил экс-королевич Джорджи из пятьдесят третьего года. — Эти мерзавцы врут как дышат, и нарушить самую суровую клятву им так же просто, как выпить стакан воды.
— У нас в этом отношении все серьезно, — ответил я. — Бывали уже случаи, когда человек, принесший ложную крестоцеловальную клятву, тут же сгорал заживо целиком и без остатка. Кстати, это произошло как раз с вашим братцем Александром, вздумавшим лжесвидетельствовать в присутствии самого Творца. Вот было лживое, злобное и чрезвычайно мерзкое двуногое существо, сошедшее с ума от жажды абсолютной власти, но минул миг Божьего Гнева — и вот уже слуги сметают в совочек оставшийся от него пепел для последующего высыпания на клумбу в качестве удобрения. Все это произошло в присутствии Димитриевича и его подельников, поэтому никто из них не испытывает никаких иллюзий в отношении собственной судьбы в случае нарушения крестоцеловальной клятвы.
— Да, брат, все было именно так, — подтвердил Джорджи-младший. — Мы с отцом просили для Александра пощады и снисхождения, но Создатель решил иначе, а с ним не спорят. Зато, например, майор Танкосич оказался весьма ценным помощником, когда нам в ходе войны потребовалось в клочья рвать австрийские тылы на Боснийском направлении. Господин Серегин организовал помощь оружием, боеприпасами и умными советами, а остальное мы должны были делать сами, ибо решающие события все же развертывались на Восточном фронте. Ух, и погуляли мы тогда так, что и самому небу стало жарко.
— Не исключено, что в этом мире мне тоже придется бросить в бой ваших головорезов, — сказал я. — Как и в прошлых мирах, тут я тоже только советчик, помощник и защитник от вмешательства извне, а основную работу по своему спасению должны проделать сами сербы. Вы, братья Джорджи, в любой своей инкарнации национальные герои своей страны, поэтому в переговорах с местными деятелями вам и карты в руки. Одной рукой я буду приводить в чувство разухарившуюся местную сербскую вольницу, чтобы не устраивала никаких мерзостей, за которые потом будет стыдно всем, а другой придется лупить по возомнившим о себе бошняцким и хорватским деятелям, решившим, что раз у них за спиной стоят страны НАТО, то теперь им можно все. Конечная цель этой операции — привести все примерно к такому же состоянию, как и в ваших собственных мирах, чтобы все сербские земли стали Сербией, и ни одним квадратным километром больше. Согласны вы мне помочь в этом деле или нет?
Братья-близнецы Джорджи переглянулись, кивнули, и самый старший из них сказал:
— Разумеется, согласны, ведь сербы там, внизу, нам совсем не чужие люди.
— Да, все верно, — подтвердил самый младший. — Вы помогли нам избежать национальной катастрофы, и теперь мы должны помочь тем, кто тоже нуждается в защите. На это дело мы мобилизуем столько людей, сколько потребуется, и в первую очередь членов «Черной Руки», которые и заварили эту кашу.
— В нашем мире Сербия понесла очень большие потери, а потому лишних людей у нас нет, но и мы тоже поможем, чем сможем, — добавил Джорджи из мира девятнадцатого года.
— Вот это мужской разговор, — сказал я. — Самое страшное тут еще не началось, а потому наша задача — погасить трагедию в самом зародыше. В следующих мирах обстановка будет все хуже и хуже. Ну а сейчас план действий такой. Младшие братья возвращаются в свои миры, чтобы поставить в известность об этом разговоре вашего отца, а старшие отправляются в Тридесятое царство, где проведут одну ночь в оздоравливающе-релаксирующей ванне. Не спорьте, господа бывшие королевичи, так надо. Когда начнутся скачки по политическим ухабам, вы все должны находиться в оптимальной умственной и физической форме.
— Действительно, братья, оздоравливать в Тридесятом царстве умеют очень хорошо, — подтвердил Джорджи из мира девятнадцатого года. — Примеров тому превеликое множество, в том числе наш отец и я сам. Такое лечение не больно, не страшно, а, наоборот, очень даже приятно. Это я вам говорю потому, что мы теперь одна команда — один за всех и все за одного.
— Ну хорошо, — сказал самый старший из экс-королевичей. — Если вы тоже через это прошли, то и мы сделаем так, как сказал господин Серегин, а судить о результате будем потом.
Отправив через порталы братьев-близнецов по назначению, я подумал, что, несмотря на кажущуюся легкость, дело приведения обломков Югославии к удобоваримому состоянию может быть долгим и весьма кровавым, ведь, помимо внешних, у разгорающегося хаоса есть и внутренние интересанты, в том числе и среди самих сербов. После крушения коммунистической идеи на поверхность из-под спуда зачастую вылезает такая отъявленная сволочь, что ее только скармливать вечно голодным динозаврам. На руинах Советского Союза я на это явление насмотрелся сполна, и на Балканах, скорее всего, будет то же самое, и даже хлеще, потому что горячих балканских характеров, склонных к разным эксцессам никто не отменял.
Тысяча сто пятьдесят четвертый день в мире Содома, вечер, Заброшенный город в Высоком Лесу, Башня Мудрости
Анна Сергеевна Струмилина, маг разума и главная вытирательница сопливых носов
Все же инициативу я проявить так и не решилась. Ну вот как я подойду к Высоцкому и скажу, например: «Владимир Семеныч, а давайте сходим сегодня на танцы…»? Вроде ничего такого и нет в этом — он, поди, уже давно привык к тому, что женщины тут довольно активны в плане углубления знакомств, — да только несколько пошло это будет выглядеть с моей стороны: примитивный пик-ап какой-то… Все же не хочется упасть в его глазах. А всякие женские ухищрения, типа попросить полочку повесить, в магическом мире выглядят абсурдно. Неожиданно завалиться в гости тоже не вариант, даже под видом какого-нибудь дела — вот стыдобище будет, если он меня раскусит (а ведь я непременно это почувствую)…
Нет, не стану я первая завязывать отношения. Он и так избалован женским вниманием. Тут девки мигом прочухали, что шикарный мужчина, ценный кадр Серегина, без женщины остался, и просто прохода ему не дают. А он, похоже, и рад. Сколько раз я наблюдала из окна, как Высоцкий, довольный, идет, окруженный парой-тройкой щебечущих девиц из амазонок или остроухих (хочется сказать «увешанный гроздьями»). Собственно, меня эти сценки скорее забавляют, чем вызывают ревность. Что-то подсказывает, что вся эта женская суета — совсем не то, чем в его представлении является жизненный успех.
Впрочем, и из «наших» миров дамы глазки ему вовсю строят — все они, лишь раз услышав его исполнение, тут же становятся поклонницами великого барда. Им хочется прикасаться к нему, ловить его взгляд. И ведь не назовешь Высоцкого красавцем… Магическое обаяние? Да, отчасти. Но более всего тут играет роль его способность выпускать на волю свою душу, становиться тем пресловутым «натянутым нервом», когда его голос — это и есть он сам. Я вообще не знаю больше никого из исполнителей, кто был бы насколько неотделим от собственной песни. Все, абсолютно все артисты и исполнители в той или иной степени рисуются перед слушателями. Играют. Вот Цоя взять — самовлюбленный рисовщик чистой воды. А Высоцкий так просто не умеет, артист в общепринятом смысле — это не про него. Кстати, уже кем-то было подмечено, что даже в фильмах он играет всегда только самого себя. Такой вот он — пронзительно честный, с каждой ролью лишь открывающий очередную грань своей натуры.
Но что же именно меня привлекает в нем? Магу Разума дано видеть человеческую суть, что, конечно же, в известной степени страхует от самообмана. Я знаю, что он далеко не иисусик. Знаю, за что осуждала его людская молва — и это далеко не только зависимость. С обывательской точки зрения Высоцкий не являлся образцом добропорядочного гражданина. Еще до Влади за ним тянулся шлейф некрасивых историй, связанных с женщинами… Мне бы не составило труда узнать подробности, но не могло быть и речи о том, чтобы собирать на него досье. Маги Разума не поступают таким образом. Мне достаточно того, что я ЧУВСТВУЮ этого человека. Как говорили в фильме «Аватар»: «Я тебя вижу» — это означало признание в любви. Да, я вижу. Вижу его таким, какой он есть, без всякого флера. Вижу — и принимаю. Это еще учитывая то, что мне о нем известно намного больше, чем его современницам.
Кроме того, наши с ним магические вибрации удивительным образом совпадают. Это значит, что наше восприятие мира на тонком уровне очень похоже. А тут, в Тридесятом царстве, непостижимые законы магии работают так, что двоих таких людей будет неизменно притягивать друг к другу… Я давно это подметила. Так зачем же торопить события? Нужно просто ждать, и все произойдет само собой.
Когда Марина молча, ни с кем не попрощавшись, отбыла в свой мир, образ жизни Высоцкого ничуть не изменился. Также он посещает Аквилонию, ходит в гости к разным историческим личностям, которые о нем, кстати, очень высокого мнения. Владимир Семеныч охвачен жаждой познания и творческим огнем, и ритм его жизни я назвала бы очень бурным. Частенько я замечаю, что по ночам в его апартаментах горит свет. Это он пишет свои песни…
Мы иногда сталкиваемся на лестнице. Он широко улыбается и неизменно спрашивает, как делишки, как мои гаврики, а я… я немного смущаюсь и робею, но и наслаждаюсь этим чувством, этим трепетом, когда бабочки в животе начинают весело порхать. Он, конечно же, ни о чем не догадывается… И вообще, кажется, относится ко мне с каким-то излишним почтением, которое мешает нам непринужденно продолжать нечаянный разговор. Если он поднимается, то обычно, закончив обмен любезностями, говорит: «Ну, побегу, а то строчки улетят!» — и показывает мне сжатую ладонь, словно там у него бьются, стремясь улететь, пойманные слова песен. И я в ответ желаю ему успеха… И что-то неизменно мешает мне сказать: «Владимир, вы бы показали мне какую-нибудь песню…». Хочется рассказать, что я хорошо знакома с его творчеством, что знаю целые песни наизусть. Но… из благоговения перед его творчеством я этого не делаю. Он же выпустит тогда этих драгоценных пташек, что если потом не поймает? Нельзя его задерживать, пусть он донесет их, выпустив затем на бумагу, чтобы, прирученные, зазвучали они под его гитару… Если же поднимаюсь я, то он прощается так: «Побегу, нас ждут великие дела!» — и подмигивает мне. И я всякий раз думаю: «Кого это „нас“? Не о себе же он во множественном числе?». Мне нравится думать о нем, и нравится чувствовать себя влюбленной.
Белочка моя, вот странность, словно бы вообще забыла о моей любовной коллизии. Зря я опасалась, что она будет настойчиво подталкивать меня к сближению с моим «предметом». Кукла приходит, делится новостями, и мне весело, когда я слушаю ее легковесный лепет.
Однажды вечером ко мне постучались. Я удивилась, когда, открыв дверь, увидела на пороге Митю. Он держал в руках листок бумаги и был странно взволнован и даже, кажется, смущен.
— Добрый вечер, Анна Сергеевна… Можно к вам?
— Конечно!
Митя прошел, теребя в руках листок. Прошел в гостиную, сел в кресло. Нервно взъерошил волосы.
Я устроилась напротив. Интересно, почему он пожаловал в такой час? Днем мы виделись, и даже перекинулись парой фраз. Его официальная подруга Ася, как обычно, маячила рядом, ревниво приглядывая за своим дружком. Сейчас он какой-то другой… Повзрослел мальчишка. Вон и пушок уже над губой пробивается. А ведь был сущим дитем, когда мы отправились в тот судьбоносный поход… Сейчас на его лице отчетливей выступили скулы, линия подбородка стала тверже, плечи раздались, да и сам он значительно вырос. Я вдруг отчетливо увидела, что он стал очень походить на Серегина… И отчего-то стало отрадно от этого факта. И, глядя на Митю, такого странно взволнованного, я испытала материнскую нежность к этому юноше, и гордость за него. Но что же привело его ко мне в столь неурочный час? С Димой мне приходилось общаться чаще, и насчет него все было ясно и понятно. А вот Митя… «Уж не упустила ли я чего?» — вдруг закралась тревожная мысль. Мы давно не разговаривали с ним по душам. Я не замечала, чтобы его что-то беспокоило. И вот он пришел ко мне для какого-то важного разговора…
Митя молчал и ерзал, на его смуглых щеках выступил румянец. Он держал листок бумаги так, словно это было какое-то сокровище. Я заметила, что на одной стороне листка что-то написано. Ну интрига! Мальчишка явно не решался изложить свою проблему, и интуиция подсказала мне, что дело касается чего-то сокровенного.
Неловкое молчание несколько затянулось, и я решилась его нарушить:
— Митя, а что это у тебя в руках?
— Это… это… — он как-то стыдливо всмотрелся в написанное, расправляя листок на коленях. — Это песня, Анна Сергеевна… — Он воззрился на меня с какой-то испуганной улыбкой.
— Песня? — улыбнулась я. — А что за песня?
— Это… моя песня… — пробормотал Митя, снова краснея. — Я написал ее. И вот… решил вам показать… Аська не знает… Я ей не показывал… Боялся, она будет смеяться… — Митя вздохнул, словно переводя дух после того, как наконец признался в цели своего визита.
Я ожидала, что он протянет мне листок, но он не спешил это делать, и продолжил говорить, словно боясь растерять решимость:
— Вы только не судите меня строго, Анна Сергеевна… Я никогда даже стихи не писал… Но вот когда хорошо познакомился с Владимиром Семеновичем, то почему-то захотел писать песни… Они сами у меня голове возникали! Я не знаю, может, у меня плохо получилось… И я хочу, чтобы вы, Анна Сергеевна, оценили… да, оценили, и… — Митя не договорил.
Он по-прежнему не спешил отдавать мне листок, и я спросила:
— Так это песня или стихи?
— Это песня.
— Что, и музыка есть?
— Музыки нет. Но это точно песня.
— Так ты дашь мне посмотреть? — мягко спросила я.
— Да, — кивнул Митя. — Только… только если совсем плохо, вы мне сразу честно скажите, чтобы я не воображал себе… Я понимаю, что Владимира Семеныча или Виктора Цоя мне не превзойти, но, может, эта песня тоже понравится кому-то…
И он протянул мне листок. И только тут я осознала его слова: «Когда я хорошо познакомился с Владимиром Семеновичем». Так выходит, они общаются⁈
Честно говоря, мне и самой было страшно. Момент был действительно сокровенный — Митя доверял мне свою душу. Он ждал оценки. Хрупкая душа взрослеющего ребенка! Все они ранимые в пятнадцать лет — и девочки, и мальчики. Неужели же я не найду нужных слов, чтобы поддержать молодого творца, вдруг открывшего в себе что-то новое?
С волнением я принялась читать.
Было жаркое лето в далекий тот год,
Мы не знали забот и волнений.
Но судьба нас отправила в дальний поход
На великое дело свершений!
Это было повествование о нашем походе по мирам — с самого начала! Митя вдруг открылся для меня совершенно в другом свете. Честно сказать, я такого от него не ожидала…
Командир наш был строг, справедлив и умен,
Не искал ни богатств, ни удела.
Рать собрал из далеких и ближних времен
И вступился за правое дело.
Да уж, удивил Митя… Что интересно, стихи оказались весьма неплохими для начинающего поэта. «Песня» действительно была таковой. У меня в голове даже зазвучала смутная мелодия…
По мирам мы шагали, неправду разя,
Гибли демоны, тьма уползала!
Отступить нам нельзя, оглянуться нельзя,
Мы уже не вернемся в начало.
Пока я читала, Митя напряженно смотрел на меня.
Всего произведение содержало семь строф. И не было в нем никаких серьезных погрешностей. Радость и гордость за Митьку заполняла мое сердце. Да он талантище! Несомненно, это общение с Высоцким так на него повлияло.
Снова мы у порога, и долг нас зовет,
Меч сверкает, трепещут знамена!
Мы стремимся к победам и только вперед!
И идем мы вперед непреклонно.
Я положила листок на стол.
— Ну что, Анна Сергеевна? Вам понравилось? — спросил Митя, и я видела, как все в нем трепещет в ожидании ответа.
— Понравилось, Митя.
Он тут же просиял и расслабленно откинулся на спинку кресла. Как же он светился от счастья!
— Очень хорошие стихи, то есть песня. Митя, ты просто молодец! — улыбнулась я. — Прям гимн получился! Скажи, а это все, или ты еще что-то сочинил?
— Есть еще, — важно кивнул он. — Но я вам именно это принес, потому что… — он замялся. — Потому что я хочу показать это Владимиру Семенычу. Может, он и музыку сочинит, а?
— Почему бы и нет? — согласилась я, тем более что ритм показался мне вполне в стиле Высоцкого.
Тут Митя снова выпрямился в кресле и сказал, серьезно глядя мне в глаза:
— Только, Анна Сергеевна… Не могли бы вы ему показать? Я как-то немного… стесняюсь, что ли.
— Конечно, Митя! Я понимаю. Я покажу ему. Завтра же.
— Спасибо, Анна Сергеевна! — с чувством сказал мой ученик, поднимаясь. — если вам понравилось, значит, и он оценит.
— Конечно!
— Уже поздно, пойду к себе. — Митя зевнул. — Спокойной ночи!
— Спокойной ночи!
Когда Митя ушел, я еще несколько раз перечитала его песню. Нет, ну надо же! Как же я люблю такие моменты, когда тот, кого ты, казалось, хорошо знаешь, вдруг удивляет чем-то экстраординарным! Кстати, вот и отличный повод обратиться к Высоцкому…
На следующий день, примерно часов в десять утра, когда, по моим предположениям, Владимир Семеныч уже встал, но еще никуда не вышел, я отправилась к нему, положив листок с песней в карман юбки. Я не стала ни подкрашивать реснички, ни принаряжаться, и даже прическа у меня осталась обычная — высокий конский хвост.
Казалось, он ничуть не удивился, когда увидел на пороге меня.
— О, Анютка, приветствую! Проходи. — Немного театральным жестом он указал вглубь жилища.
Потом мы сидели в комнате и пили чай с шоколадными конфетами, болтая о том о сем — примерно о том же, о чем на лестнице. Разумеется, он был достаточно хорошо воспитан, чтобы не спрашивать о цели моего столь неожиданного визита. Впрочем, должно быть ясно — я пришла по делу. Это вечером приходят по личным делам, а сейчас утро. Для него — достаточно раннее.
Когда Владимир Семеныч любезно налил мне вторую чашку, я наконец достала из кармана листок и протянула ему.
— Что это? — Он вгляделся в старательно выведенные буквы.
— Песня, — ответила я.
Высоцкий принялся читать. Закончил и положил бумажку на стол.
— Кхмм… — неопределенно хмыкнул он.
Я же молчала, неторопливо отпивая из чашки. Было совершенно невозможно сказать, что думает великий бард о Митиной песне. Впрочем, я решила не говорить, кто автор, пока он не выскажет свое мнение.
Высоцкий развернул конфетку, отправил в рот, запил горячим чаем…
И вдруг сказал:
— Молодец Митька! — И разулыбался.
Я в изумлении воззрилась на него.
— Как вы догадались?
— И сам не знаю, — пожал он плечами. — Просто все соответствует. Текст всегда является отпечатком души автора — вот поэтому, наверное.
— Вы хорошо знакомы с Митей? — спросила я.
— Ну как сказать… Вышел я как-то днем вон туда, где рощица небольшая на пересечении улиц — посидеть в тени с гитарой. Тут откуда ни возьми и появился твой малец. Можно, говорит, послушать? Ну что я, гнать его буду? Показал ему одну новую песню… Ну, разговорились. Парень занятный — стержень в нем крепкий. Главное, что любознательный. Знаешь, птичка райская, любознательность в детях — это главное. Они в основном все такие, но есть и те, которым ничего не интересно. Вот из таких обычно мерзавцы и вырастают. Если не развиваться, ведь не станешь настоящим человеком. «Душа обязана трудиться» — не мои слова, но тоже гения. — Он хитро подмигнул мне. — Правильные книги читать нужно, с правильными людьми общаться — пусть даже не все считают их таковыми. Это внутри — что правильно, а что нет. От рождения дается этот компас, да многие с него сбиваются. Ну так вот, подружились мы с твоим мальцом… Слушает он меня, а потом вопросы задает. И, знаешь, как-то и мне с ним интересно стало. Я нравоучений ни читать, ни слушать не люблю… Рассуждать велеречиво о высоких материях тоже… Мы с ним так, по-мужски, общаемся, по-простому. Да… — Он покашлял. — Но я не думал, что наше общение вот так вот скажется…
Высоцкий снова вчитался в текст Митиной песни, а потом несколько секунд с задумчивой улыбкой смотрел куда-то мимо меня. А я смотрела на него…
Тут он встрепенулся и подлил мне чаю.
— Владимир Семеныч… — начала я, — Митя хочет, чтобы вы сочинили музыку к этому тексту. Сам он постеснялся вас об этом попросить.
— Понимаю, — серьезно кивнул бард. — Ну что ж, напишем! Но я слегка изменю текст, скажем так, усовершенствую, думаю, юный гений не обидится. — Он снова подмигнул мне.
— Да, конечно. Спасибо… — улыбнулась я в ответ.
Некоторое время мы пили чай в каком-то неловком молчании. Высоцкий, казалось, обдумывал что-то важное. Он был галантен со мной, но не более… Что-то похожее на обиду кольнуло меня в сердце. Я встала.
— Ну, пойду. Благодарю за чай. Я рада, что вы с Димой… дружите. И что вам понравилось его творчество.
Высоцкий проводил меня до дверей. А когда я уже переступала порог, вдруг услышала:
— Аня… Не хотите ли сходить со мной сегодня на танцы?
Я замерла, даже не сразу сообразив, что он неожиданно перешел на «Вы». Очень интересно… Потом медленно обернулась к нему.
— На танцы?
— Ну да. Я вас приглашаю. Не поверите — я так и не сходил на танцплощадку. Ну я не Бог весть какой танцор, но когда вас вижу, мне хочется кружить вас в вальсе… Да… — Он смущенно покашлял. — Я давно хотел вас куда-нибудь пригласить, но, черт возьми, не решался. Когда человек по-настоящему нравится, робеешь как-то… Ну а теперь вот осмелился. Вот так… Ну, что скажете?
Я помедлила с ответом, потом величаво кивнула.
— Что ж, давайте сходим. Я тоже давно не танцевала…
3 января 1992 года, 16:05 мск. Белград, особняк Добрицы Чосича, оппозиционера и интеллектуала.
День третьего января, пятницы выдался на Балканах и томным, и ярким. В десять часов утра по местному времени на центр хорватской столицы Загреба из звенящего поднебесья буквально обрушились клиновидные аппараты властелина Галактики, уже знакомые мировому сообществу по событиям в Грузии, Прибалтике, Молдавии и некоторых других местах. Высадившиеся из десантных транспортов футуристически обмундированные невежливые незнакомцы (несколько «дежурных» когорт из армии Велизария), подавляя любое сопротивление выстрелами из ручных парализаторов, схватили депутатов Сабора, президента Туджмана и высших правительственных чиновников, попавшихся под руку*, пинками, затрещинами и латино-германскими матюгами загнали внутрь летательных аппаратов, и были таковы. При этом никто не был убит, и, более того, осталось превеликое множество весьма разговорчивых свидетелей, которые сразу подняли руки, а потому все видели, слышали, и были готовы делиться впечатлениями с каждым встречным, и особенно с прессой.
Примечание авторов:* На самое начало 1992 года, правительство Хорватии с президентом обитало по одну сторону площади Святого Марка в так называемых Банских дворах, а Сабор (парламент) — по другую сторону той же площади. И все это располагалось на территории прямоугольной формы сто восемьдесят метров с востока на запад и восемьдесят метров с севера на юг. Ну а вообще весь правительственный квартал — это неровный треугольник на вершине господствующей над городом возвышенности со сторонами 400–600 метров. Идеальная крысоловка.
Первыми к месту событий, раньше полицейских и военизированных подразделений, примчались иностранные журналисты, и среди них — съемочная группа вездесущего CNN. Недаром в Основном Потоке Билл Клинтон говорил, что об основных событиях в мире узнавал не из брифингов ЦРУ, а просто включив телевизор. Однако ничего кровавого и леденящего кровь охотники за сенсациями не обнаружили, пара десятков парализованных, но живых солдат почетного караула и полицейских не в счет. Седьмого октября, когда по этому месту ракетами ударили части югославской народной армии, все выглядело не в пример страшнее. Однако нашлось огромное количество тех, кто, перебивая друг друга, взахлеб рассказал, как, заломив за спину руки, штурмовики императора Галактики выводили прочь депутатов с министрами и даже самого президента Туджмана, а следом на парящих носилках переправляли тех высокопоставленных деятелей, кто вздумал сопротивляться и даже просто возражать невежливым пришельцам.
Так, из последовавших репортажей и интервью, весь мир узнал, что потусторонний пришелец, ранее орудовавший только на территории бывшего Советского Союза, теперь заинтересовался разгорающимся конфликтом на Балканах. Президент Буш узнает о случившемся чуть позже, когда проснется, а вот вся Европа встала на уши почти сразу. И хоть понимали умные люди, что после событий на одной шестой части суши нельзя исключать ничего и ни для кого, но все равно набег галактического космодесанта на Загреб для многих и многих случился как гром среди ясного неба. Мол, где Москва, а где Балканы. Однако у некоторых пятки зачесались сразу. Бежать куда глаза глядят (главное, подальше) и спрятаться понадежнее. А то будет все потом как в Исламабаде-Равалпинди — то есть в мелкое крошево и вонючий дым.
И не меньше произошедшее взбудоражило сербских деятелей, которые тоже знали про себя, что они немало грешны, хоть и не в такой степени, как их хорватские оппоненты. Душная атмосфера умирающего титоистского режима толкала людей в объятия националистических и либеральных идей, при этом идеология неприсоединения с югославской стороны и политика мирного сосуществования с буржуазным миром, практикуемая Советским Союзом, делали для бывших* югославских коммунистов переход на темную (то есть западную) сторону силы вполне допустимым и даже желательным.
Примечание авторов:* после того, как Иосип Броз Тито вильнул «налево», отколовшись от Советского Союза первым из красных национальных вождей, поддержавшие его члены югославской компартии коммунистами по определению быть перестали, а те, что не поддержали, были исключены из партии, превратившись в заключенных концентрационных лагерей.
Вот и Добрица Чосич, начавший карьеру как политработник в Расинском партизанском отряде, после войны поддержал Тито в стремлении создать из Югославии обособленный коммунистический анклав, и до середины шестидесятых был верным сторонником балканского Наполеончика. Потом, еще до того, как в опалу попал его покровитель Александр Ранкович*, товарищ Чосич неожиданно вышел из состава ЦК Союза Коммунистов Югославии, сохранив пост в ЦК компартии Сербии.
Историческая справка:* Александр Ранкович, он же Лека Марко — в годы германской оккупации известный партизанский командир, соратник Тито и руководитель первой коммунистической спецслужбы «Отделение Защиты Народа». Последовательно руководил репрессиями против прогерманских и проитальянских коллаборационистов, националистов, монархистов и сталинистов, и ему было все равно, кого именно в данный момент нужно убивать из-за угла, арестовывать, расстреливать и гноить в концлагерях. На момент своей опалы занимал должности вице-президента члена ЦК и куратора спецслужб, и при этом находился в оппозиции к Тито по ключевым вопросам внутренней и внешней политики. Ранкович и его единомышленники настаивали на централизации и усилении роли Сербии и СФРЮ, ограничении албанской автономии в Косове, настороженно относились к экономической политике, разработанной Эдвардом Карделем, противились демократизации и дальнейшей федерализации Югославии. Естественным образом Ранкович и его фракция были популярны в Союзе коммунистов Сербии и среди косовских сербов. Так же Ранкович как вице-президент СФРЮ стал высказываться за сближение с СССР, в то время как его шеф считал нужным продолжать политику нейтралитета и балансирования между Западом и Востоком. Положение Тито становится неустойчивым, ибо на тот момент в Советском Союзе Никитка Кукурузвельт уже слетел с поста генсека решением Пленума партии за бонапартизм и волюнтаризм. И тут, трах-тибидох, балканский Наполеон неожиданно обнаруживает в своей резиденции подслушивающие устройства и обвиняет во всем службу государственной безопасности и ее куратора Александра Ранковича. Поскольку следствие по этому вопросу не нашло никаких концов, не исключено, что этот маленький «уотергейт» был чистейшей воды инсценировкой, необходимой для разгрома оппозиции режиму. В результате Александр Ранкович и его сторонники лишились всех постов и ушли из политики, главный идеолог децентрализации и конфедерализации Югославии словенец Эдвард Кардель, некритически следовавший марксистской установке на неизбежное отмирание государства, поделался вторым человеком после Тито, а политический конструктор «Лего» под названием «Югославия» сделал еще один шаг к грядущей национальной катастрофе.
Окончательное прозрение и размежевание с режимом титоизма у Добрицы Чосича случились двумя годами позднее, на Пленуме ЦК Союза коммунистов Сербии в мае тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года. В своём докладе «Задачи коммуниста в осуществление равноправия народов Союзной республики Сербия» он поднял проблему неравноправия сербов в составе союзной Югославии, которая нашла выражение в остром недовольстве «своим положением и развитием, чувством покорности судьбе, ощущением нарушения национального и исторического достоинства, неким всеобщим гневом, направленным против широких кругов сербского народа». Далее в докладе следовало указание на рост антисербских настроений в Хорватии и Словении, а также было отмечено тяжелое положение сербов в Косово и Метохии выражающееся в: «ощущении опасности у сербов и черногорцев, давлении на них с целью заставить эмигрировать, систематическом вытеснении их с руководящих постов, неравноправии перед судом, несоблюдении законов».
Реакция Тито на это выступление была истеричной по существу и категоричной по содержанию, ибо иначе вести политические дискуссии этот самовлюбленный нарцисс никогда не умел. Доклад Чосича был назван идеологической диверсией, а его самого заклеймили националистом и последышем потерпевших поражение бюрократических сил. В результате главного докладчика исключили из партии, а его соавтора, декана философского факультета Белградского университета Марьяновича, выгнали с работы. Именно после этого события гражданин Чосич окончательно соскальзывает на позиции национализма, основанного на «сербском вопросе» и становится центром притяжения для оппозиционной сербской интеллигенции и белградских интеллектуалов, принудительно исключенных из политики в шестидесятых и семидесятых годах.
Однако положение Добрицы Чосича при Тито резко отличалось от положения других оппозиционеров, в отличие от которых он не подвергался репрессиям. Ему оставили элитный особняк в Белграде, книги его авторства по-прежнему выходили большими тиражами в Югославии и за границей, в семидесятом году этого человека приняли в Сербскую академию наук и искусств, а еще он имел возможность принимать иностранных гостей. И чем хуже шли дела в Югославии (и в Советском Союзе, где с середины восьмидесятых забушевала Перестройка), тем сильнее становилось влияние возглавляемых им сербских националистов. Вершиной славы для этого человека должна была стать должность президента Союзной республики Югославия (обрубок былой роскоши в составе Сербии и Черногории, к тому же не являющийся членом ООН, ибо тому воспротивились страны коллективного Запада). Однако в этом мире еще ничего не предрешено, ибо Бич Божий уже вышел на тропу войны с обуревшим от безнаказанности мировым злом. И при этом, несмотря на весьма извилистую историю жизни господина Чосича и его неоднозначный общий анамнез, именно его Специальный Исполнительный Агент наметил для первого контакта. В данный момент Аннушка уже пролила масло, то есть челноки с имперской делегацией и силами прикрытия уже приближаются к Белграду, на гиперзвуковых скоростях пробивая верхние слои земной атмосферы.
Четверть часа спустя, там же
Пробив облачный слой, тормозящие имперские десантные челноки на мгновение стали видны всему честному народу (но не радарам ПВО). Потом один «Святогор» выпустил в воздух эскадрон «Шершней» прикрытия, второй высадил батальон штурмовой пехоты в полной экипировке, который тут же оцепил резиденцию Добрицы Чосича, и только после этого на посадку пошел представительский челнок с имперской делегацией. Не ко всем людям можно ходить в гости запросто и по-свойски, иногда вооруженный эскорт необходим хотя бы в качестве замены верительных грамот. Вот посмотрел хозяин особняка в окно, увидел воителей и воительниц, вставших вокруг его логова, а также барражирующие в небе «Шершни» — и ему сразу стало ясно, кто пришел к нему с визитом и даже зачем, потому что утреннее происшествие в Загребе не оставляло простора для сомнений.
Поэтому, не успели Серегин и сопровождавшие его лица подойти к парадному входу, а господин Чосич, писатель, мыслитель, бывший партийный функционер и будущий государственный деятель, единый во всех лицах, уже тут как тут, с дежурной улыбкой на лице. И сразу же этого прожженного деятеля постиг первый шок: для образованного серба невозможно не узнать королевича Джорджи во всех четырех его инкарнациях — от самой юной до самой старшей.
Однако первым заговорил все же император Четвертой Галактической империи, ибо именно эта компонента в данный момент доминировала в господине Серегине.
— Добрый день, господин Чосич, — сказал он. — Для вас он добрый и сейчас, и в дальнейшем, а насчет остальных мы еще поглядим.
— Добрый день, господин Серегин, — вежливо ответил хозяин дома, окинув главного визитера внимательным взглядом. — Вас я узнал сразу, но скажите, кто это рядом с вами — неужели королевичи Джорджи Карагеоргиевичи из разных пройденных вами миров? С двумя старшими из них я даже был шапочно знаком.
Серегин подумал, что приятно иметь дело с человеком, который сам все понимает, так что не надо ничего объяснять, и ответил:
— Да, это королевичи Джорджи из пятнадцатого, девятнадцатого, сорок второго и пятьдесят третьего годов. Они сербы, и вы тоже серб, люди друг другу не чужие, а значит, вполне способные сработаться.
— А в чем мы, по вашему мнению, должны сработаться? — несколько настороженно спросил Добрица Чосич. — И хоть нам приятно то, как вы поступили с безумными хорватскими деятелями, возникают сомнения, не случиться ли нечто подобное и в Белграде…
— В Белграде подобного случиться не может, по крайней мере, до тех пор, пока вы не выплывете за очерченные мною края бассейна, — ответил Серегин. — А о действительно серьезных вещах разговаривать, стоя на пороге, просто неприлично.
— Ах да, господин Серегин, — спохватился гостеприимный хозяин, — прошу вас и ваших спутников пройти в дом. Я всегда рад гостям, даже таким неожиданным, как вы…
Пять минут спустя, там же, гостиная
И вот, когда все расселись за длинным столом (бывали в этом доме и большие делегации, а не только одиночные визитеры) Добрица Чосич сказал:
— Господин Серегин, прежде, чем мы начнем обещанный серьезный разговор, прошу вас сначала представить мне остальных ваших спутников, особенно даму с острыми ушами, изрядно напоминающую мифическую эльфийку.
— Всегда пожалуйста, господин Чосич, — ответил Специальный Исполнительный Агент Творца Всего Сущего. — Дама с острыми ушами — никакая не эльфийка, а светлая эйджел старший социоинженер Риоле Лан, и в ее основные обязанности входит проверять своей алгеброй придуманные нами политические комбинации. Если она скажет, что данная конструкция работать не будет, значит, следует прекратить толочь в ступе воду и перейти к выработке иного решения. Социоинженеры не командуют, а только рекомендуют, однако ценой игнорирования их советов может стать очень большая кровь. Данный постулат проверен историей Первой Русской Галактической империи, и не нуждается в доказательствах. Рядом с госпожой Риоле Лан стоит мой министр иностранных дел Нина Викторовна Антонова. Не смотрите на ее внешнюю молодость, на самом деле суммарный возраст этой женщины, прожившей четыре насыщенных и очень бурных жизни, превышает пару сотен лет. Рядом с госпожой Антоновой сидит командующий корпусом штурмовой пехоты генерал-полковник Вячеслав Николаевич Бережной, имеющий схожую историю существования. В других мирах его подчиненные вертели на штыках и наматывали на танковые гусеницы Османскую, Японскую, Британскую и Австро-Венгерскую империи, Североамериканские Соединенные Штаты и Третий Рейх. Если что-то пойдет не так, то именно штурмовой пехоте точечными десантными операциями придется приводить в чувство обуревший от безнаказанности коллективный Запад, в то время как со своими внутренними балканскими делами вы, сербы, должны будете справляться сами. И, наконец, командир авиакрыла моего линкора маршал Александр Иванович Покрышкин, родом из мира тысяча девятьсот семьдесят шестого года, чьи злобные девочки надежно прикроют сербские территории с воздуха и обеспечат египетские казни вашим и нашим врагам. Они это умеют.
— Вы считаете, что это вооруженное вмешательство будет необходимо, и никак не получится решить вопрос мирным путем? — спросил Добрица Чосич.
— Мирным путем вопрос можно решить только через капитуляцию, — с мрачным видом сказала товарищ Антонова. — Вы, сербы, сдадитесь на милость победителей, а они будут решать, убивать вас прямо сейчас или немного позже. Места компактного проживания вашего народа в Хорватии уже горят синим пламенем, и совсем скоро к этому пожару присоединится Босния и Герцеговина. В то время как сербы желают жить в единой Югославии, бошняки жаждут независимости, а хорваты стремятся присоединиться к своему национальному государству. Положение осложняется наличием значительного количества районов с национальной чересполосицей и настойчивым влиянием стран Запада, стремящихся довести ситуацию до кровавой резни. Также в боснийских делах со счетов нельзя сбрасывать фактор Турции и монархий Персидского Залива. Для турок, которые ничего не забыли и не простили, эта война должна стать реваншем за целую серию поражений, выкинувших с Балкан Османскую империю, а для арабских шейхов — продолжением войны за Афганистан. Но Босния для вас — это еще цветочки, потому что через некоторое время прямо на территории Сербии загорится Косовский край. Вот тут будет все по-взрослому, и так называемое «мировое сообщество», вставшее на сторону мятежных албанцев, подвергнет вас не только экономическим санкциям и дипломатическому остракизму, но и ковровым бомбежкам по городским кварталам.
— Вы меня пугаете? — спросил гостеприимный хозяин, слегка изменившись в лице.
— Нет, я предупреждаю, — ответила Нина Антонова. — Вашу Югославию приговорили к уничтожению ровно в тот момент, когда отпала надобность в существовании якобы социалистического государства-спойлера, а вам, сербам, была уготована участь плохих парней, которые будут виновны даже в том, чего они не совершали. За последний месяц обстановка поменялась в корне, но запущенные в прошлой реальности процессы всеобщего распада и озверения уже не остановить, можно только их возглавить и направить в правильное русло, чтобы потом, когда все закончится, все земли, населенные сербами, вошли в состав Сербии, а ничего лишнего вам просто не надо.
— Именно так господин Серегин решил сербский вопрос во все остальных переделанных им мирах, где все сербское стало Сербией, а остальное было от лукавого, — сказал самый младший из королевичей Джорджи. — Тут у вас все уже сильно запущено, однако нет ничего такого, с чем вы не смогли бы справиться сами, при том, что господин Бережной и господин Покрышкин возьмут на себя тех, кто попытается вмешаться в ваши дела со стороны.
— Да, это так, — сказал Серегин. — Если мы договоримся, то вся мощь моих вооруженных сил окажется на вашей стороне, и нам потребуется думать не о победе, а о том, как бы не надробить лишнего щебня.
— А почему это предложение вы делаете мне, а не господину Бранко Костичу? — спросил Добрица Чосич.
— А потому, — ответил Специальный Исполнительный Агент, — что на данный момент Бранко Костич прошлое, а вы, как самый вменяемый и умеренный из югославских политиков, будущее союза Сербии и Черногории. А еще вы не склонны к компромиссам и даже капитуляции по ключевым вопросам существования вашей нации, что тоже очень важно. Бессмысленно помогать тому, кто однажды от испуга или из-за ложного расчета сам начнет сдавать врагу одну позицию за другой. Был в Основном Потоке такой деятель, как Слободан Милошевич, начавший свою деятельность как радикальный лидер сербской нации и через такие мелкие компромиссы и капитуляции проигравший все, включая собственную жизнь.
— Да, — сказала Нина Антонова, — решайтесь. Второго шанса вытащить вашу нацию из трясины вам никто не даст.
— Ну хорошо, предположим, я согласен, тем более, что сделать все сербское сербским — это и моя цель, — произнес господин Чосич. — Но вот как быть с тем, что я пока что беспартийное частное лицо, а не президент и не Председатель Президиума*?
Примечание авторов:* после кончины Иосипа Броз Тито пост президента Югославии был аннулирован, и страной управлял президиум, состоявший из представителей союзных республик. Обязанности Председателя эти деятели исполняли по очереди, что делало это форму организации верховной власти крайним случаем так любимого классическими марксистами коллегиального управления, когда за руль держатся все, а за столкновение с суровой действительностью не отвечает никто.
— После того, как из состава Югославии вывалится Босния, что случится в самое ближайшее время, ибо господин Изетбегович уже закусил удила, старая форма правления изживет себя естественным путем, так как Президиум из двух членов — это нонсенс, — ответила товарищ Антонова. — И вот тогда встанет вопрос об учреждении, то есть восстановлении, поста президента Югославии. И упаси вас Всевышний учреждать при этом новое государство — все должно быть проделано в рамках существующих структур, да так, чтобы комар носа не подточил.
— А почему? — спросил Добрица Чосич.
Серегин вздохнул и ответил:
— А потому, что новому государству потребуется заново вступать в ООН, ибо правопреемство к прежней Югославии за ним признает только Вторая Империя, а весь коллективный Запад разом встанет против, как триста спартанцев. Нет, мол, такой страны ни в каком виде, и точка. И что мне тогда, раньше времени разгонять ссаными тряпками эту дурацкую международную говорильню, или лучше все сделать так, чтобы потом не заносило на поворотах?
— Но ведь признали же вашу Вторую Империю правопреемницей и Советского Союза, и Российской империи сразу? — удивился любезный хозяин.
— Не сравнивайте свою маленькую балканскую недоимперию и одну шестую часть суши, ощетинившуюся межконтинентальными ядерными ракетами, — ответил Серегин. — Даже без моего вмешательства ситуация там была настолько неустойчивой, что при малейшем жесте хамского пренебрежения мог случиться всенародно поддержанный военный переворот, после которого у власти могли оказаться люди, для запада предельно неприятные и даже опасные. Но даже при уже случившейся перемене власти коллективный Запад хорошо помнил, что Советский Союз являлся участником большого количества договоров об ограничении вооружений и был должен очень много денег. При этом кое-кто до сих пор надеется взыскать с России царские долги. Отказаться от первого, второго и третьего Запад, в первую очередь, Вашингтон, никак не мог, поэтому ни полсловом не возразил против замены красного флага перед зданием ООН на имперский триколор. Но у вас положение совсем другое — вас Запад рассчитывает стоптать своей массой и растерзать на куски, так что не капризничайте, а делайте то, что вам говорят.
— Хорошо, мы сделаем так, как вы советуете, — кивнул Добрица Чосич и тут же спросил: — А вы не боитесь, что царские долги вашим протеже предъявят к оплате сразу в полном объеме? С учетом набежавших за семьдесят лет процентов должна получиться очень круглая сумма…
— Нет, — хмыкнул Серегин, — такого я не боюсь. Едва только подобные требования будут предъявлены, я тут же безвозмездно выделю господину Варенникову финансовые ресурсы, необходимые для их погашения.
— Вы⁈ — удивился Добрица Чосич.
— Да, я, — подтвердил Серегин. — Для цивилизации пятого уровня золото уже не является универсальным мерилом всех ценностей, потому что добывать его ничуть не сложнее, чем любые другие металлы. Подобной «валюты» в слитках я по первому требованию могу предоставить ровно столько, сколько понадобится. Надо сто тонн — будет сто тонн, надо двести — будет двести, надо тысячу или две — будет ровно столько, сколько потребовалось. Обычно я прибегаю к подобным методам, когда пользующаяся спросом товарная масса в дружественной мне стране имеется, а вот средства платежа, к которым население испытывало бы доверие, попросту отсутствуют. И тогда вброшенное мной золото, перештампованное на золотые монеты, заново запускает товарно-денежные отношения. А иногда я вбрасываю золотую ликвидность параллельно с соответствующей товарной массой, чтобы народ, достойный лучшей жизни, наконец-то вздохнул с облегчением. И вам в случае необходимости может быть оказана такая же безвозмездная финансово-товарная помощь, чтобы все сербы на собственном примере ощутили, что, на зависть соседям, их жизнь становится лучше и веселее. А если страны НАТО и примкнувшие к ним подхалимы вздумают объявить вам блокаду, то, сразу отмечу, что в этом мире мне никто не указ. Размечу клочки по закоулочкам, и скажу, что так и было. Мистер Джордж Буш о таких моих намерениях в известность уже поставлен, а дальше будем поглядеть.
Сказав это, Специальный Исполнительный Агент внимательно посмотрел на Добрицу Чосича Истинным Взглядом, и, убедившись, что изложенный материал усвоился в полном объеме, продолжил:
— А теперь о царских долгах. Под золото, выданное для их погашения, никакого товарного обеспечения не будет, зато на той стороне мира несколько сотен тонн желтого металла, внезапно вброшенных в оборот, вызовут неслабую финансовую встряску. По крайней мере, так считают мои финансовые эксперты: казначей линкора Аврелий Карр и министр финансов мисс Мэри Смитсон. Утратившие всякую ценность номинированные в золоте царские облигации по большей части находятся в руках бизнесменов нижесреднего уровня, эквивалентом которых в животном мире является шакал обыкновенный. Получив искомое на руки, они не станут его хранить, а выбросят на биржу, чтобы обратить нежданное богатство в загородные виллы, городские особняки, яхты и надежные, с их точки зрения, ценные бумаги. За дальнейшим лучше будет наблюдать откуда-нибудь со стороны, потому что эффект будет такой же, как от кирпича, с высоты упавшего в переполненную выгребную яму. Подобное явление в человеческой истории, кстати, уже было после франко-прусской войны, когда, обожравшись взысканной с Франции трехмиллиардной контрибуцией, Германская империя, как поезд по рельсам, влетела в финансовый кризис. Древние греки были неглупые люди, и миф про царя Мидаса, превратившего все в золото и умиравшего от голода, придумали не просто так. А вообще, если потребуется для усугубления хаоса на противной стороне, я готов разом выплатить в той же «валюте» долги Советского Союза и даже Югославии. Одну сторону я, таким образом, освобожу от финансового бремени, а другую заставлю плясать босиком на горячих углях. Вот такая у меня прогрессивная программа на тот случай, если оппоненты захотят поиграть в футбол на финансовом поле.
— Да, господин Серегин, суровый вы человек, — покачал головой Добрица Чосич. — Впрочем, как мне кажется, к нашим текущим делам финансовая тема пока имеет весьма опосредованное отношение, потому что в первую очередь необходимо разрешить национально-территориальный вопрос сербского народа.
— В ближайшее время боснийско-хорватское большинство в президиуме Боснии и Герцеговины, несмотря на протесты сербской фракции, должно объявить о проведении референдума по вопросу государственной независимости, — сказала Нина Антонова. — В Основном Потоке, то есть в мирах, не подвергшихся влиянию извне, это произошло девятого января, а сам референдум состоялся двадцать пятого числа того же месяца, и с того момента гражданская война в этой бывшей югославской республике стала неизбежной. К такому решению господина Изетбеговича подталкивают не только западные интересанты, но и Турция с монархиями Персидского залива, воодушевленные изгнанием советских войск из Афганистана. Еще до того, как это произойдет, нам необходимо встретиться с предводителями сербской общины и решить все предварительные вопросы, а то без чуткого руководства свыше вы, горячие сербские парни, способны нечаянно наломать столько дров, что потом сто лет печь топить хватит.
— Да, это так, — подтвердил Серегин, положив на стол свой «портрет». — Созвонитесь с господами Караджичем, Плавшич, а также иными прочими вашими протеже, и, как только они будут готовы к встрече, выходите со мной на связь. А мы пока разберемся с тем, откуда растут ноги у хорватских безобразий. Одно дело было объявить независимость, если уж так хочется, и совсем другое — с полпинка разжечь гражданскую войну. Например, македонцы ушли от вас не только без кровопролития, но так, что никто и не заметил, тихо, почти что на цыпочках, а хорваты превратили свою независимость в сербское национальное унижение, вызвавшее кровопролитие. Причины этого явления должны быть выявлены и приняты к сведению, ведь, если их не устранить, этот банкет будет повторяться снова и снова.
— Совершенно с вами согласен, — сказал Добрица Чосич, вертя в руках связной «портрет» Серегина, — конфликт между сербами и хорватами, тяжкое наследие австро-венгерской империи, тоже должен быть разрешен раз и навсегда. И, кстати, как пользоваться этой штукой?
— Пользоваться этой штукой очень просто, — ответил Серегин, — как только вы проведете пальцем по изображению, я сразу выйду с вами на связь, даже если в это время буду находиться в другом мире. Ну а потом — кто не спрятался, я не виноват.
3 января 1992 года, 17:45 мск. Околоземное космическое пространство , линкор планетарного подавления «Неумолимый», императорские апартаменты
Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский, император Четвертой Галактической Империи
Вернувшись из вояжа в Белград, наша команда в полном составе снова собралась на совещание по югославскому вопросу. И хоть, на первый взгляд, операция прошла вполне успешно, все, а в особенности братья Джорджи, были предельно серьезны и даже мрачны.
— А мне этот господин Чосич не понравился, — категорично заявил самый младший из королевичей Джорджи. — Какой-то он скользкий, и даже склизкий, в глаза не смотрит, и вообще.
— При таком начальнике, как Тито, прямые и честные люди в руководстве государства не выживали, — сказала Нана Антонова. — Малейшее возражение влекло за собой исключение из партии, отставку со всех постов, тюремное заключение или даже физическое уничтожение, и это при том, что каждое решение самоуверенного вождя все больше приближало страну к неизбежной катастрофе. Ну а потом, когда балканский наполеончик помер, его рептильные последователи не придумали ничего лучше, кроме как учредить в Югославии так любимую чистопородными марксистами коллегиальную форму правления, истинное воплощение басни господина Крылова про лебедя, рака и щуку.
— И именно за это вы его того… — хмыкнул самый старший Джорджи, изобразив руками сворачивание цыплячьей шеи.
— Не только за это, — ответил я. — В первую очередь причинами летального исхода для господина Тито стали военная целесообразность и желание выручить из заточения людей, которые мной распознавались как свои. В момент, когда две системы пошли друг на друга стенка на стенку, на европейском континенте не могло быть никаких неприсоединившихся стран, желающих на этом празднике жизни отсидеться за печкой. Это маленький югославский султан думал, что он нейтрален, а командование НАТО, а на самом деле американцы, чтобы наглядно показать всем, кто в мире хозяин, заготовили для вашей страны шестьдесят пять ядерных и термоядерных бомб. Вы из всех ваших братьев человек в этом отношении самый знающий, так что дальнейшее можете представить себе сами.
— Да, могу, — с мрачным видом ответил Джорджи Караджоржевич из мира пятьдесят третьего года. — Если верить вашим словам, господин Тито оказался ничуть не лучше нашего брата Александра.
— Ты только не сомневайся, брат, — произнес самый младший Джорджи. — Если господин Серегин что-то сказал, то верить этому можно точно так же, как Божьему гласу с Небес. Этот человек может оторвать тебе голову, но никогда не станет лгать даже в самой малости. Таким, как он, Специальным Исполнительным Агентам самого Господа, по должности положено говорить только правду, зато обуянные злобой и алчностью слуги Врага Рода Человеческого напропалую врут направо и налево.
— Аминь! — сказал генерал Бережной. — Мы все тут такие — сами не врем и другим не даем. Но, кажется, наш разговор отклонился от главной темы. То, что творится там, внизу, в бывшей Югославии, вызывает у меня желание рвать и метать, причем по обе стороны фронта. Воспрянувшие из-под гнета титоизма сербы уже готовы влезть в кровавую грязь, от которой им будет не отмыться уже никогда. Одни артиллерийские обстрелы жилых кварталов и рынков Сараева стоят реального международного трибунала, да и лагеря смерти для военнопленных и гражданских лиц «неправильных» национальностей имелись не только у бошняков и хорват, но и у сербов. Мочить за такое следует безоглядно, не обращая внимания на то, что сербы в этой войне сторона страдающая и подвергнутая остракизму, а за хорватами и бошняками горой стоит так называемое «мировое сообщество». Есть вещи, прощать которые нельзя никому и ни при каких обстоятельствах.
— Да, это так, — подтвердила товарищ Антонова, — вот только карать за такое следует исключительно ополоумевших вождей и лишь иногда непосредственных исполнителей, если те превысили данные им полномочия.
— Вы, Нина Викторовна, — сказал я, — своими глазами не наблюдали трагедию восставшего Донбасса, когда при полной индифферентности нашей российской власти и одобрении украинских народных масс тяжелая необандеровская артиллерия с превеликим удовольствием била по жилым кварталам Донецка, Горловки и Луганска. И всем тогда все нравилось, и украинский президент пан Порошенко, который на самом деле Вальцман, вещал с высокой трибуны, обращаясь к своим согражданам: «Наши дети будут ходить в школу, а их дети будут сидеть в подвалах». Преступные приказы, отданные безумными вождями, их подчиненные на местах могут исполнять с неподдельным энтузиазмом и радостью, ибо полностью разделяют человеконенавистнические идеи своих лидеров. Наглядный пример вам из прошлого: Адольф и его белокурые бестии, возомнившие себя расой господ. Проходить мимо подобной мерзости нельзя ни в коем случае, кто бы ни был палачом, а кто жертвой.
— Но мы, сербы, совсем не такие, как бошняки, хорваты или германцы! — воскликнул самый старший из братьев Джорджи.
— Да, в чем-то вы не такие, а в чем-то еще хуже, — ответил я. — Иногда вы способны на то, что нормальному человеку просто не может прийти в голову. Король Александр Обренович и королева Драга, затыканные саблями, раздетые догола и выпотрошенные, а потом брошенные валяться подобно обыкновенной падали — тому непосредственные свидетели. Там, где было достаточно двух револьверных выстрелов с последующими тихими похоронами, ваши патриотические офицеры из «Черной Руки» устроили кровавое ритуальное жертвоприношение в стиле секты безумных сексуальных маньяков.
— Я не понимаю, к чему вообще этот разговор? — недовольным тоном спросил самый старший из братьев, как-то незаметно выдвинувшийся в качестве лидера.
Я посмотрел на собеседника прямым взглядом и, чеканя слова, ответил:
— Этот разговор нужен потому, что для того, чтобы жить долго и счастливо, хоть отдельному человеку, хоть целой нации, следует знать свои недостатки и уметь их преодолевать. Сербский национализм, хоть и кажется сейчас вашим местным братьям спасением от идейного вакуума, никогда не приведет их ни к чему хорошему, а только к очередным страданиям, горю и слезам, и именно поэтому избавляться от него требуется как можно скорее. Других рецептов для вашего народа в моей поваренной книге просто нет.
— Я снова не понимаю, что вы имеете в виду, говоря о сербском национализме… — проворчал Джорджи-старший, в то время как другие его братья опустили глаза в стол.
— Сербы, и в первую очередь их политики, — с нажимом сказал я, — должны перестать видеть в албанцах двуногих обезьян, а в других балканских славянах: хорватах, болгарах и бошняках — свою испорченную разновидность. Недопустимы позывы к геноциду, этническим чисткам или даже простое пренебрежение согражданами других национальностей. Я понимаю, что во времена правления господина Тито интересами сербов жестоко пренебрегали, а сами они вместо положения государствообразующей нации были принижены и оскорблены, но это не значит, что следует кидаться из одной крайности в другую. Господин Чосич — это еще вполне умеренный вариант превращения убежденного коммуниста в не менее убежденного националиста; другие персонажи, с которыми мы встретимся в самое ближайшее время, окажутся гораздо хуже. И это особенно страшно, потому что в результате сложной балканской истории за последние пятьсот лет образовалась такая межнациональная чересполосица, отчего в той же Боснии невозможно найти город или сельский округ с этнически монолитным населением. Малейшая наша ошибка — и крови прольется ничуть не меньше, чем в Основном Потоке. Разнимать драку всех со всеми — это та еще адова работа.
— Сергей Сергеевич, — сказала товарищ Антонова, — а мне кажется, что вы сильно перебарщиваете. Сейчас эти люди еще не так страшны, как будет на следующем нашем задании в середине девяностых годов. И Запад в своей травле сербов еще не зашел слишком далеко, и они сами еще не успели совершить ничего ужасного. Тот же Караджич, психиатр по профессии, должен все понимать не хуже нас с вами, но и он, в условиях полной блокады враждебным окружением, когда помощи боснийским сербам не окажет ни Белград, ни Москва, тоже способен сорваться с катушек и натворить дел, которые потом не перепрыгнуть даже с разбегу. А если найдется сила неодолимой мощи, которая, обнажив меч, встанет рядом с униженными и оскорбленными сербами, тогда Караджич и его соратники тоже будут вести себя гораздо спокойнее и вменяемее.
— Туше, Нина Викторовна, — ответил я. — Вы правы, а я и вправду перегнул палку. В планировании операции мы будем исходить именно из вашей установки, а действовать так, чтобы потушить пожар межнациональной вражды, а не разжигать его пламя до небес. Однако это правило не распространяется на вождей противной стороны. Едва только Боснийский парламент с подачи господина Изетбеговича примет решение провести референдум о независимости, всю эту кодлу сразу же надо будет брать за жабры и трясти как грушу.
— Постойте, Сергей Сергеевич, — сказала товарищ Антонова, — вы опять забегаете вперед. Если не допустить объявления независимости Боснии, то господин Чосич не сможет стать президентом Югославии. И вообще, зачем в православном сербо-черногорском государстве в значительном количестве нужен бошняцкий и хорватский элемент? Хотят бошняки независимости — скатертью дорога, но только без территорий компактного расселения сербов, которые должны воссоединиться с Сербией. А вот в случае отказа в этом вполне законном требовании и начала репрессий против сербского меньшинства в районах компактного проживания бошняков и хорват можно начинать бить всех виновных наотмашь прямо по головам, ведь главного это уже не изменит. Если Западу не получится взять Сербию в блокаду, то править наш друг Добрица будет долго и счастливо, ибо он как раз таки много умнее и человечнее, чем покойник Тито, побольше углей ему под сковородку.
— Однако, — хмыкнул генерал Бережной, — на территории Хорватии, где война уже идет, необходимо от созерцания перейти к самым активным действиям. Усташество — это мерзость ничуть не лучше германского нацизма, и любому, кто пошел по этому пути, не может быть никого прощения.
— Согласен с вами, Вячеслав Николаевич! — кивнул я. — Локации хорватских лагерей для интернированных гражданских лиц сербской национальности и военнопленных солдат и офицеров югославской народной армии у вас уже имеются, так что поднимайте своих орлов в ружье, и вперед, на врага. Желательно, чтобы все было сделано одномоментно, сил для этого у вас достаточно. Охрана и надзиратели должны умереть, предпочтительно самым неприятным для них способом, а заключенных следует переместить в безопасное место, и там уже разбираться, кто есть кто. И с вами, Нина Викторовна, я тоже согласен. С вождями боснийских сербов встретиться требуется как можно скорее, а вот со всем остальным в Боснии лучше пока притормозить. Посмотрим, как поведут себя Изетбегович и его присные после того, как Вячеслав Николаевич начнет буянить в Хорватии. Возможно, удастся договориться с ним о полюбовном сербско-боснийском разводе, ну не совсем же он там обезумел. А если договориться не удастся, пусть пеняет на себя. С нами шутки плохи, и никакое НАТО нам не указ. Вертели мы его уже на одном интересном месте, причем не раз и не два. Однако конкретные планы операции и на тот, и на другой случай мы начнем составлять только после разговора с господином Караджичем и его присными. На этом, пожалуй, все. Друзья мои, Джорджи, у вас есть какие-нибудь вопросы?
— Вопросов нет, господин Серегин, — сказал Джорджи-старший. — Удивительно только, что освобождение пленных сербов вы поставили на первое место, а все остальное отодвинули на потом.
— Сначала требуется спасти людей, которых я поклялся оберегать как защитник русских, сербов и болгар, и только потом можно заняться всем остальным, — ответил я. — На территории России мои дела в общих чертах уже сделаны, болгарам прямо сейчас ничего не угрожает, а вот проблемами сербов приходится заниматься всерьез. Нина Викторовна права — дальше на Балканах будет только хуже, и потренироваться решать сербские проблемы в относительно простых условиях мне велел сам Бог. Не исключено, что в следующем мире, спасая сербов от поражения и унижения, мне придется бросать свои войска в бой сразу после прибытия. Мой Патрон уже не раз ставил мне такие задачи, когда, едва завидев врага, я сразу должен был бить его наотмашь, не заморачиваясь предварительными реверансами. Поэтому лучше осмотреться, где что лежит и кто чего стоит, еще в этом мире, чтобы потом, там, где будет тяжелее, действовать более уверенно. И вот на этом действительно все. В следующий раз мы увидимся после того, как господин Чосич выйдет на связь и сообщит, что договорился о встрече с Радованом Караджичем.
3 января 1992 года, 14:25 (22:25 мск). Вашингтон, Белый дом, Овальный кабинет
— Ну вот мы и дождались, джентльмены, — оглядев своих миньонов внимательным взглядом, сказал президент Буш. — Закончив все свои дела на территории бывших Советов и укрепив, насколько это возможно, власть господина Варенникова, император Галактики начал оглядываться по сторонам, и тут же обнаружил еще одно распавшееся славянское государство, на обломках которого уже стал разгораться огонь гражданской войны. Всего одна его вылазка в Загреб весьма ограниченными силами — и вот уже независимое хорватское государство бьется в предсмертных судорогах, будто глупая курица, обезглавленная опытным поваром на разделочной доске. Спасибо съемочной группе CNN, на весь мир расписавшей эти события в цветах и красках еще до того, как мистер Гейтс успел сделать мне соответствующий доклад. Не так ли, мой дорогой Роберт?
— Все так, мистер президент, — сказал директор ЦРУ, — но к этой информации есть небольшое дополнение. Через некоторое время после набега на Загреб, около четырех часов дня по местному времени, господин Серегин в сопровождении вооруженного до зубов эскорта посетил Белград, где имел приватную беседу с сербским диссидентом либерального толка Добрицей Чосичем. При этом сербские власти сделали вид, что такого визита просто не было, и господин Серегин оказал им ответную любезность тем, что ничего не сломал и никого не убил…
— А что, разве в Загребе были жертвы и разрушения? — деланно удивился Джордж Буш. — Как следует из репортажей CNN, люди императора Галактики применяли исключительно парализующее оружие, поэтому солдаты и полицейские, охранявшие резиденцию хорватского правительства, пришли в себя примерно через восемь часов после атаки и принялись напропалую давать интервью американским и местным корреспондентам. Если бы подобную работу поручили нашим джи-ай, то на месте событий осталась бы гора трупов, а окрестные городские кварталы превратились в руины. Так что в варварской жестокости господина Серегина обвинить невозможно. Только по пакистанским военным и афганским моджахедам он бил изо всей силы, поскольку видел в этих людях только кровожадных дикарей, а во всех остальных местах старался соблюдать правила гуманности. Впрочем, все это вы и сами знаете не хуже меня. Лучше скажите, стало ли вам известно, о чем господин Серегин разговаривал с этим сербским либералом и диссидентом?
— Нет, мистер президент, мы этого не знаем, — ответил Роберт Гейтс, — Этот Добрица Чосич считался настолько незначительным лицом, что мы не сочли нужным размещать у него в доме подслушивающую аппаратуру. Сейчас нам ясно только то, что акции этого господина на Белградской политической бирже после доброжелательного визита императора Галактики взлетели до небес, ибо хорват, в местной терминологии усташей, сербы ненавидят лишь немногим меньше, чем мистера Сатану.
— Вот, — сказал президент Буш, — во время революционных событий, что сейчас и происходит в бывшей Югославии, любое незначительное лицо может стать значительным, и наоборот. Проблема в том, что господину Серегину все перспективные кандидатуры известны заранее, а нам нет.
— А я предполагаю, что господин Чосич получил предложение стать клиентом императора Галактики, и не смог отказаться, — сказал Дик Чейни. — Если это и в самом деле так, то в самое ближайшее время хорваты получат впечатляющую взбучку от имперских вооруженных сил, по сравнению с которой набег на Загреб покажется чем-то вроде скаутского парада в честь Дня Независимости. В противном случае господин Серегин просто не стал бы тратить на эту встречу ни минуты своего драгоценного времени.
— Все может быть, — пожал плечами президент Буш. — Не зря же император Галактики сразу предупредил меня, что в его намерения входит изгнать нас из Восточного полушария, потому что нам там не место. А еще он сказал, что занимается здесь делами своей родни, чтобы все у нее было хорошо, и если посмотреть на вопрос шире, то сербы тоже являются родней русским, и, следовательно, господину Серегину. Так что, закончив с устройством дел ближней родни, этот господин занялся проблемами дальних родственников, и результат его усилий ожидаемо будет разрушительным для наших интересов в Старом Свете. Еще Черчилль называл Балканы мягким подбрюшьем Европы, и в настоящий момент это высказывание верно как никогда. Мы сами вспахали и унавозили тамошнюю почву, так что теперь императору Галактики осталось только бросить в нее свои семена. Как это может быть, мы наблюдали на территории бывших Советов, которая отдалась ему полностью и без остатка, и даже население стран Балтии не пытается оказывать сопротивление его жестоким сатрапам.
— Должен вам сказать, мистер президент, — вкрадчиво произнес Роберт Гейтс, — что в самое ближайшее время о своей независимости от Югославии объявит Босния и Герцеговина. Сербы в этой республике составляют весьма значительное меньшинство, около сорока процентов*, поэтому предотвратить сецессию путем демократического голосования они будут не в силах, зато обязательно восстанут против мусульманского правительства в Сараево с оружием в руках, и тогда господин Изетбегович обратится за помощью к мировому сообществу… Эта операция планировалась еще до того, как господин Серегин проявил себя во всей красе, так что остановить ее столь же невозможно, как и предотвратить сход горной лавины. Идея независимости уже овладела боснийскими массами**, и выбить ее теперь оттуда сможет только удар превосходящей внешней силы.
Примечания авторов:
* Роберт Гейтс считает сербов вместе с теми кто идентифицирует себя как югославы
** в те былинные для нас времена в американских университетах еще преподавались такие предметы, как советология и кремленология, поэтому об идеях овладевающих массами тогдашние западные политики имели вполне определенное представление и использовали его в своих интересах.
— Превосходящая внешняя сила уже наготове, стоит за спиной у сербов, поигрывая дубиной галактического линкора, — проворчал Джордж Буш. — Я не сомневаюсь, что господину Серегину уже известны ваши планы в отношении Боснии и Герцеговины, и вполне возможно, что его встреча с господином Чосичем имела целью каким-то образом предотвратить еще не состоявшиеся события или отреагировать на них неожиданным для нас образом.
— А что, если мы позаботимся об этом Добрице Чосиче? — спросил директор ЦРУ. — Как говорится, нет человека — нет проблемы.
— Даже не вздумайте делать ничего подобного! — отрезал президент Буш. — Удастся вам эта акция или нет, в любом случае наше положение из плохого может стать просто ужасным. Не думаю, что господин Серегин простит нам покушение на человека, которого он решил сделать своим партнером, а в перспективе и правителем всех сербских территорий. Есть у меня такое подозрение по аналогии с господином Варенниковым, который до встречи с императором Галактики тоже был известен только в узких кругах советских военных. Положение у нас, надо сказать, незавидное. И уйти из Европы нельзя, потому что это вызовет бурю во всех кругах американского общества, и попытка сохранить свое военное присутствие может привести к тому, что господин Серегин вытолкает нас оттуда взашей, не выбирая средств.
После этих слов в Овальном кабинете наступила тишина, та самая, что с эпитетом «гробовая», и тут Дик Чейни, чтобы сменить тему, как бы в шутку спросил:
— Интересно, а в Германии у господина Серегина какой-нибудь родни не имеется?
— Не знаю насчет родни, — ответил Роберт Гейтс, — а вот если верить донесениям наших агентов из Киева, новые порядки там вместе с советскими войсками устанавливало германоязычное подразделение имперской армии, и команды солдатам и офицерам господин Серегин отдавал на чистом немецком языке… А еще до нас окольными путями дошли сведения, что в других мирах в вассалах господина Серегина ходят две версии кайзеррейха образца пятнадцатого и девятнадцатого годов, а также Третий Рейх образца сорок второго года, после внезапной смерти Гитлера отбросивший нацистскую идеологию и примирившийся с господином Сталиным с принесением извинений за вероломное нападение. Сначала вроде бы император Галактики с этими государствами смертельно враждовал, а потом все повернулось так, что они стали его вассалами — без того, чтобы победоносный имперский солдат ступил своей ногой на развалины Берлина.
— Вассалитет — это серьезно, — вздохнул Дик Чейни. — По первому требованию сюзерена вассал должен выставить укомплектованное, обученное и снаряженное войско. Делайте выводы, джентльмены: совсем не исключено, что после Балкан император Галактики примется переставлять мебель в общем немецком доме, где вместо обещанного Советам объединения двух Германий случилась аннексия восточных земель демократическим западногерманским государством.
— Ну вот видите, Роберт, как все неоднозначно, — хмыкнул президент Буш, — а вы еще собирались подергать этого бешеного тигра за усы. Срань могла получиться просто эпических размеров. И вот что еще, джентльмены. Как бы дела ни обернулись дальше, в грядущей кровавой заварушке американские войска должны лишь аплодировать сражающимся с галерки, а в первые ряды битвы за мировую демократию следует выдвинуть наших так называемых союзников по НАТО. При этом мы окажем им помощь поставками оружия и снаряжения, если, конечно, успеем. Надеюсь, большинство в Конгрессе не будет настолько безумным, чтобы бросить наших парней в огонь заранее безнадежно проигранной войны. Все, что можно сказать в таком случае: «Боже, храни Америку». На этом все, идите и не грешите, то есть будь осторожны и постарайтесь не сделать ничего такого, за что император Галактики обрушил бы на нас всю свою мощь.
Выпроводив подельников из Овального кабинета, президент Буш обернулся, и увидел на рабочем столе пухлый пакет из плотной бумаги. А ведь еще секунду назад там ничего не было…
5 января 1992 года, 12:25 мск. Босния и Герцеговина, дальний пригород Сараева населенный пункт Пале (десять километров юго-восточнее столицы БиГ), потенциальная столица Республики Сербской
Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский, император Четвертой Галактической Империи
На то, чтобы организовать практическую конференцию радикальных* сербских политиков, у Добрицы Чосича ушло меньше двух суток. Сербию в этом собрании представляет лидер сербской радикальной партии Воислав Шешель (его и Чосича мы подхватили в Белграде). От Сербской Краины в Хорватии присутствует президент этого непризнанного образования Милан Бабич. От лица боснийских сербов будут говорить лидер (будущий президент) Радован Караджич, его пока еще соратница Биляна Плавшич (еще один будущий президент), а также спикер парламента Момчило Краишник. Я с собой взял только Кобру и четырех братьев Джорджи: генералу Бережному и маршалу Покрышкину сейчас не до дипломатических визитов, ибо в Хорватии еще сутки назад с большим шумом и фейерверками началась операция «Большая Такатумба». После того, как были ликвидированы лагеря для военнопленных и интернированных сербов, а их узники перемещены в Тридесятое царство, на территории Хорватии началось примерно то же, что и во время оно в Афганистане, с поправкой на то, что в населенных пунктах моя штурмовая пехота орудовала после депрессионно-парализующих, а не бомбоштурмовых ударов. Все вооруженные люди на той стороне, неважно в какую форму они одеты или носят гражданское, повинны немедленной смерти через отделение безумных голов от бренных тел. За все надо платить, и возрождение усташеской человеконенавистнической идеологии тоже.
Примечание авторов:* на начало 1992 года политическая обстановка на территории бывшей Югославии радикализировалась до предела. Политическое поле между собой делили хорватские и албанские националисты, радикальные боснийские исламисты и не менее радикальные сербские политики, при том, что популярность наследников коммунистов и югославских реформистов колебалась примерно на уровне пять-семь процентов.
Все дело в том, что после допросов моей Службой Безопасности депутатов Сабора и чиновников правительства Франьо Туджмана выяснилось, что причинами вызывающего поведения хорватских властей, спровоцировавших гражданскую войну, были и реставрация националистической усташеской идеологии, и прямое подстрекательство руководства НАТО и Европейского экономического сообщества, прототипа ЕС нашего времени. Югославия не представляла угрозы коллективному Западу и не мешала его доминированию, но тот все равно постарался не просто разобрать это синтетическое государственное образование на составляющие элементы, но и разжечь на Балканах войну без правил всех со всеми.
При этом хорваты с боснийцами откликнулись на призыв «цивилизованных» наций к всеобщему кровопролитию с воистину людоедским энтузиазмом, и только македонцы со словенцами тихо слились с этого праздника смерти. Протесты сербов против их национального унижения поначалу были мирными, но после первых акций силового подавления и убийств гражданского населения и они взялись за оружие. При этом сербских жертв западная пропаганда просто не замечает, а вот потери хорват раздувает до небес. Однако после того, как мы вмешались в местную историю, истеричный накал антисербской, а заодно и антиимперской пропаганды, поднялся буквально до небес. Такое впечатление, что с голубых экранов и страниц газет летит слюна от заходящихся в истошном лае цепных псов. Украли у Запада прямо из-под носа вкусное и сунули взамен железный кукиш, кусать который будет себе дороже, и теперь такие же события начинаются и на Балканах. Моя реакция на весь этот лай еще воспоследует, ибо в ипостаси Божьего Бича я человек злой, руки у меня длинные, а память крепкая, но прямо сейчас следует заняться проблемами несчастных сербских братушек. Обижать их я никому не дам, но и совершать мерзости и жестокости тоже не позволю.
И вот они, сербские политики, сидят на другой стороне стола, но, за исключением Добрицы Чосича и Воислава Шешеля (у которых этот шок уже позади), по большей части смотрят не на нас с Коброй, а на четырех королевичей Джорджи. Все присутствующие тут люди — не просто грамотные, а закончившие университеты, и поэтому знающие в лицо героев и антигероев собственной истории. Мой друг Джорджи в любой ипостаси — кровь от крови и плоть от плоти сидящих напротив меня людей. Он такой же серб, как они, и этим все сказано.
— Итак, господа, — сказал Добрица Чосич, когда взбаламученные умы наконец немного успокоились, — в первую очередь позвольте представить вам Сергея Сергеевича Серегина, императора Четвертой Галактической империи, средневекового самовластного Великого князя Артанского, Специального Исполнительного Агента Творца Всего Сущего, Адепта Силы и Порядка, бога-полководца священной оборонительной войны, защитника русских, сербов и болгар и Божьего Бича, который, следуя своим принципам, решил вступиться за наш несчастный страдающий народ. Исходя из всего вышесказанного, у сербов отныне все будет хорошо, а у наших врагов, наоборот, плохо. Рядом с господином Серегиным сидит имперская графиня госпожа Кобра, Адепт Хаоса и магиня Огня, вместе со своим Командиром составляющая нераздельно единую пару противоположностей, которые не борются между собой, а сотрудничают во имя общей цели. Рядом с госпожой Коброй, как вы уже догадались, сидят родные братья-близнецы королевичи Джорджи Караджорджевичи, происходящие из миров пятнадцатого, девятнадцатого, сорок второго и пятьдесят третьего годов. Во всех этих мирах господин Серегин прямо или косвенно силой оружия вставал на сторону Сербии и сербов, и решал наш вопрос исходя из принципа, чтобы все сербские земли стали Сербией, не меньше, но и не больше…
И тут не выдержала душа у Радована Караджича:
— Э-э-э, господа, простите, а как это можно косвенно встать на сторону Сербии с оружием в руках?
— Все очень просто, — с жесткой усмешкой сказала Кобра. — Каждый раз во время большого европейского рубилова наш Батя не забывал и о коренных сербских интересах. Ведь вы же наши младшие братья, а потому вас положено защищать и… вразумлять, если вы творите то, что не налезает на голову нормальному человеку.
— Да, это так, — подтвердил я. — Сербия на направлении главного удара у меня находилась только в четырнадцатом году, где с помощью присутствующего тут королевича Георгия удалось в полном объеме предотвратить вашу первую национальную катастрофу. Однако во всех остальных мирах я действовал через своих местных партнеров: кайзера Вильгельма в восемнадцатом году, а также товарищей Сталиных в сорок первом и пятьдесят третьем годах. И все устроилось самым лучшим образом: все сербское в тех мирах стало сербским, и ни одним квадратным километром больше.
— Но почему так⁈ — воскликнул Воислав Шешель, главный, надо сказать, смутьян в этой компании радикальных сербских политиков, идейный наследник господина Димитриевича.
— А потому, что стремление к землям с чужим для вас населением всегда приводит сербов к большим несчастьям, которые вы сейчас и расхлебываете большой ложкой, — ответил я. — С одной стороны, вас слишком мало даже для построения карманной балканской империи, с другой, ваш менталитет не приспособлен к сосуществованию с другими нациями. И, что хуже всего, сами эти народы несовместимы с вами в силу исповедуемой ими религии и наличия источников притяжения за пределами вашего государства. Албанцы хотят жить в Албании. Бошняки с ностальгической тоской вспоминают о временах османского владычества. Хорватов и словенцев в силу исторической традиции политически тянет к Европе, то есть к Германии, а как католики они тяготеют к Риму. Вот и получается, что в составе Югославии вы либо жестокие угнетатели, пытающиеся превратить в свое подобие остальные балканские народы, либо безответные жертвы тирана, вроде незабвенного Иосипа Броз Тито. Третьего при этом не дано. Поэтому правильно устроенное сербское государство должно иметь в своем составе подавляющее большинство титульного населения. Вот…
Я выложил перед господами сербскими политиками карту Балкан, на которой жирным красным контуром были нанесены границы будущего государства с семидесятипроцентным сербским населением. Остальные тридцать процентов по большей части были бошняками и косовскими албанцами, при совсем незначительном хорватском компоненте, там, где без него нельзя было обойтись в силу имеющейся на местности национальной чересполосицы.
— Но это неприемлемо! — воскликнул Радован Караджич, рассмотрев карту. — Мы хотим большего…
— А мне неважно, чего вы там хотите, а чего нет, — жестко ответил я, ощущая щекотку в темени и между лопаток. — Самое главное, что сербский народ хочет жить среди родных ему людей, и не желает класть свои головы во имя чуждых завиральных фантазий. Моя обязанность — защитить сербский народ от убийств, этнических чисток и национального унижения, но я ни в коем случае не буду потворствовать чему-нибудь подобному в отношении других наций бывшей Югославии. Хорватские, боснийские, албанские религиозные фанатики и экстремисты-националисты ответят за свои прегрешения, но, так сказать, в индивидуальном порядке. Любой, кто взял в руки оружие, чтобы убивать сербов, умрет в самое ближайшее время, и пощады не будет никому, ибо эти люди сами выбрали свою судьбу. В Хорватии операция по истреблению националистических вооруженных формирований идет уже второй день. Так что в самом ближайшем будущем у наследников усташей не останется ни одного вооруженного боевика. Полицейских формирований это касается в первую очередь, ибо как раз они и начали истребительную войну против мирного сербского населения. Но я заранее предупреждаю, что любой сербский отряд, который выдвинется на зачищенную территорию для того, чтобы выместить зло на невооруженных гражданских хорватах, получит от меня почти тем же самым и по тому же месту. Убивать не глядя я таких людей не буду, ибо не настолько вы, сербы, и прокляты, но вот по домам никто из ослушавшихся моего слова не вернется никогда. Надеюсь, все меня поняли?
Радован Караджич с опаской посмотрел на разгорающееся сияние нимба и со смесью наглости и осторожности спросил:
— А если мы вас не поняли?
— Тогда пеняйте на себя, — ответил я под оглушительные раскаты грома. — Любому из вас я могу найти адекватную замену, а вот сербский народ в целом мне заменить некем и незачем. А ведь именно его вы, так или иначе, делаете заложником своих дурацких политических игр, ставя под удар даже тех сербов, кто не желает вас знать.
— Да, это так, — с жесткой усмешкой подтвердил самый младший из королевичей Джорджи. — Примерно то же господин Серегин говорил умникам из нашей «Черной Руки», когда вынес им условный смертный приговор. С тех пор прошло почти восемьдесят лет, но в сознании радикальных сербских политиков ничего не изменилось. Вы по-прежнему глупы и слепы, бойко говорите от имени сербского народа, но не желаете знать об его истинных нуждах и заботах.
Ну вот, в этом весь Джорджи: ни секунды не задумываясь, резанул правду-матку в глаза самодовольным засранцам, отчего те (за исключением Добрицы Чосича) тут же вскочили с мест и возмущенно загалдели. Ну точно как их далекие предки на собрании родовичей в те времена, когда каждый славянский вой мнил себя великим стратегом.
Порядок восстановила Кобра: она зажгла на ладони плазменный шар размером с хороший грейпфрут и низким угрожающим голосом рыкнула:
— Тихо, клоуны! Быстренько сели на свои попы ровно и закрыли рты, а то как бы чего не вышло. Джорджи Караджоржевич настоящий герой, не жалевший ради сербского народа своей крови и самой жизни, а потому он наш любимый младший брат, а вы, бабуины, никто и звать вас никак. Если будете и дальше выкобениваться в том же стиле, то останетесь тут горстками пепла, сухого и горячего, а мы на ваше место подберем более вменяемых кандидатов. Понятно, я вас спрашиваю?
Кобра, когда хочет, бывает очень убедительна, поэтому «клоуны» сразу все поняли, и тихо расселись на свои места, кося взглядами на пышущий жаром плазменный шар.
— Ну вот, так-то лучше, — сказала наша Гроза Драконов, втянув энергию обратно в себя и потерев ладонь о ладонь. — Господин Чосич, мы вас слушаем. Говорите что хотели, но только без глупостей.
— Глупостей не будет, — заверил тот. — Я и сам сторонник решения сербского вопроса тем путем, который только что предложил господин Серегин. Если мы прямо сейчас попытаемся взять чужое, то потом, по уже указанным причинам, нам с кровью и болью придется расстаться уже со своим. И это факт. Другой факт заключается в том, что мирно разойтись с нашими оппонентами никак не получится. И тут я имею в виду не только насквозь пропитанную усташеством хорватскую нацию, но и мусульман-бошняков, которые и в самом деле есть сербы, сами испортившие себя переходом в магометанство ради более легкой жизни в Османской Империи. Еще в семидесятом году их будущий лидер Алия Изетбегович заявил: «Не может быть ни мира, ни сосуществования между исламским вероисповеданием и неисламскими политическими институтами власти. Исламское обновление не может начаться без религиозной революции, но оно не может успешно продолжаться и претворяться в жизнь без революции политической. Наш путь начинается не с захвата власти, а с завоевания людей». Людей он в итоге завоевал: на последних выборах большинство боснийских мусульман отдали голоса его партии Демократического Действия, составившей большинство в Президиуме Боснии и Герцеговины. А еще у нас есть сведения, что этому господину покровительствуют американские политики, имеющие на него особенное влияние. В силу всего вышесказанного, господин Изетбегович и его единомышленники всеми силами воспротивятся вычленению из состава республики земель с сербским населением, и тем самым разожгут так ненужную сербам междоусобную войну.
Я тут же проконсультировался у энергооболочки, насколько соответствуют истине утверждения господина Чосича, и получил ответ, что все это святая истинная правда. Более того, этот персонаж может быть агентом не только турецкого, но и саудовского влияния, на что как раз и указывает озвученная декларация. И роль американцев как закулисных кукловодов тут тоже как лыко в строку, ведь до знаменитого одиннадцатого сентября ЦРУ предпочитало сотрудничать именно с саудовскими ваххабитами, как с самыми-самыми-самыми непримиримыми врагами любой светской власти. Бумеранг по голове им прилетит только через десять лет, а сейчас янки с радостью жахаются в десны с самыми отъявленными людоедами. Скорее всего, где-то уже наготове отряды арабских боевиков, ждущие только того, чтобы контроль Сараевского аэропорта от Югославской Народной Армии перешел к мусульманским вооруженным формированием. С момента вывода советских войск из Афганистана эта территория утратила приоритетное значение для разного рода борцов за веру, следующими у них на очереди были Чечня, Босния и Косовский край. При этом резать без всякой пощады тут, в Боснии, они будут не только сербов-православных, но и хорватов-католиков, и как раз такой исход нам следует предотвратить в первую очередь.
— Значит, так, господа, — произнес я вслух, — господину Изетбеговичу я сделаю только одно предложение разойтись по-хорошему, и в случае ожидаемого отказа ему останется только пенять на себя. Оторванную голову потом обратно не приставишь. Однако даже при худшем исходе не должно быть никаких репрессий по национальному или религиозному принципу. Разведывательной информацией о том, где у сербов добрые соседи, а где затаившиеся враги, я вас обеспечу, и также гарантирую невмешательство в ваши дела стран НАТО. А если где-то на территориях компактного проживания боснийского и хорватского большинства сербов начнут унижать, гнать из своих домов или, не дай Бог, убивать, мои вооруженные силы тут же вмешаются в эти события и приведут всех виновных к общему знаменателю. Мои люди такое умеют. На этом пока давайте закончим наш разговор; я сказал вам все, что хотел, и теперь только вам решать, с вами будет построено единой сербское государство или без вас. Одного господина Чосича для начала будет достаточно.
После этих слов присутствующие сербские политики переглянулись. Истинный Взгляд показывал, что хоть им их хочется прокукарекать прямо сейчас, и пусть потом не рассветет, никто из них не собирается класть свою голову на плаху. Личным примером поднимать в атаку полки — не их случай.
И вот, наконец, за всех высказалась Биляна Плавшич:
— Хорошо, господин Серегин… Если вы сами будете мстить за всех убитых и замученных сербов, то мы согласны на ваше предложение. А теперь скажите, что мы должны делать дальше.
— Дальше, госпожа Плавшич, — сказал я, — необходимо дождаться момента, когда господин Изетбегович объявит референдум о независимости. Это и будет тот Момент Истины, после которого все придет в движение. При всех отрицательных особенностях этого человека я все же не исключаю, что, устрашенный событиями в Хорватии, он примет благоразумное решение. А если нет, то тут и суда нет, а есть Особое Совещание и моя ипостась Божьего Бича. Еще за это время вы, боснийские сербы, должны закончить оформление своего государства, чтобы оно заняло место Боснии и Герцеговины в составе Федеративной Республики Югославия. И то же самое касается Хорватской Сербской Краины. Одновременно Скупщина в Белграде должна принять решение о восстановлении постоянного поста президента, на должность которого следует избрать присутствующего тут Добрицу Чосича, с передачей ему всей полноты исполнительной власти. Едва только станут ясны ответы на заданные сегодня вопросы, мы перейдем к следующей фигуре марлезонского балета, и тогда горе будет тем, кто встанет у нас на пути, пусть даже это будет весь коллективный Запад вместе взятый.
— О, да, господа, — сказал самый старший из Джорджи Карагеоргиевичей. — С коллективным Западом господин Серегин умеет управляться так, что только пух и перья летят. Имел, знаете ли, возможность наблюдать за событиями в своем мире почти из первых рядов партера. Так что не извольте беспокоиться: защищать вас его вооруженная сила будет по самым лучшим стандартам.
— А мы и не сомневались, — ответил Милан Бабич, — ибо от Хорватии, нашего злейшего врага, пух и перья во все стороны летят уже второй день. Нам просто хотелось определенности в некоторых довольно скользких вопросах, и в ходе сегодняшнего разговора мы ее получили.
— Да это так, — подтвердил Радован Караджич, — после всех сделанных уточнений условия господина Серегина нас вполне устроили. На этом действительно лучше закончить сегодняшний разговор, а все остальные вопросы и в самом деле можно решить и после того, как станет ясна реакция господа Изетбеговича на самое главное предложение. Раньше этого времени детально планировать хоть что-то просто бессмысленно.
— Согласен, — сказал я, окинув собравшихся Истинным Взглядом. — Пусть будет так!
ТЕЛЕГРАМКанал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками
Книжный Вестник
Бот для удобного поиска и скачивания книг
Книжный Бот
Свежие любовные романы в удобных форматах
Любовные романы
О психологии, саморазвитии и личностном росте
Саморазвитие
Детективы и триллеры, все новинки
Детективы
Фантастика и фэнтези, все новинки
Фантастика
ВКОНТАКТЕ