ЖИЗНЬ ЖЕ...

КЛЮЧ К СЮЖЕТУ

В озере водились ерши. Это выяснила сначала Улька, которая на обыкновенную муху выловила первого ёршика. За ним второго, третьего и четвёртого. Были они скользкие и сопливые и, как в сказке о золотой рыбке, обещали безголосыми ртами выполнить любое желание, лишь бы им вернули свободу.

Улька освободила их всех, не попросив ничего взамен.

- Улька, - сказал Коровин, - с тобой точно пропадёшь с голоду.

- Макаронами питайся, если голодный, - равнодушно сказала Улька.

«Ладно, люди на земле разные, - молча согласился Коровин, - зачем спорить из-за разницы во взглядах на жизнь».

Он отошёл от Ульки и стал высматривать в прибрежном песке блёстки драгоценных металлов.

В кустах раздался медвежий треск, на берегу появился Пашка,

- Видел бабку, - сообщил он.

Коровин оторвался от поисков и посмотрел на Пашку, как на калеку.

- Видел бабку? Остолбенеть можно! В посёлке этих бабок каждая первая.

Пашка его будто не слышал.

- Я её в лесу видел. Она закапывала что-то под ёлкой.

- Клад небось. - подмигнул Коровин.

- Я не знаю, может, и клад. Она всё время озиралась, пока закапывала.

- Место помнишь? - Коровин заволновался и стал пяткой рыть прибрежный песок.

Коровина понять было просто.

Третий день они скучают на даче - солнце, воздух, молоко и так далее, - и до сих пор ни одного приключения. Неужели наконец клюнуло? Приключение, как ёршик на муху.

- Место помню, - ответил Пашка. - Три пенька, две кочки и эта ёлка. В трёх шагах от высоковольтной линии.

Разговор перебила Улька.

- Мальчики, - сказала она, - надоели мне эти ёршики, пойдёмте лучше на болото ловить лягушек.

- Чего удумала! - сказал ей Коровин. - У нас есть дела поважнее твоих лягушек. Да ведь, Пашка? - Он посмотрел на Пашку и загадочно ему подмигнул.

- Да ведь, Мишка, - ответил Пашка и сурово взглянул на Ульку. - Ты давай беги домой, отнеси удочку, а мы ещё тут задержимся ненадолго.

- Ишь чего! - ответила Улька. - Я домой одна не пойду. И вообще, расскажу родителям, что вы меня хотели одну отправить.

Пашка и Коровин переглянулись.

«Брать? Не брать?» - означал их взгляд.

- Знаешь, Улька, такое дело... - начал Пашка на правах родственника.

- Знаю, клад пойдёте копать. В трёх шагах от высоковольтной линии. - Улька равнодушно зевнула, мол, такой ерундой, как клад, интересуются одни неудачники. - Ладно, так и быть, пойду с вами.

Она сунула удилище брату и зашагала к высоковольтной линии.

Июньский лес не тот, что сентябрьский или хотя бы августовский. Если в нём случайно и наткнёшься на гриб, то в лучшем случае это будет сморчок, в худшем - какая-нибудь свинушка. Конечно, год на год не приходится, в прошлом году Мишка с отцом в июне закормили грибами всех своих городских родственников и соседей по дому. В этом были долгие холода, потом жара, дождей почти не было, поэтому и с грибами неурожай.

Но сейчас ребятам и Ульке, Пашкиной сестре-третьекласснице, примкнувшей к ним по природной вредности, было не до грибов. В воздухе пахло кладом. Пиастрами, алмазами индийской Голконды, сокровищами Медной горы - или что там обычно закапывают под ёлкой деревенские бабки? Не свои же вставные зубы!

- Клад отроем, куплю себе горный велосипед «Трек», такой, как у Ваньки Квасова. - мечтал Пашка по дороге к высоковольтной линии.

- Ванькин велосипед - труха! - охладил его пыл Коровин. - Если уж выбирать велик, то лучше покупать «Штерн» с тридцатискоростной трансмиссией. Лично я куплю себе макбук последней модели.

- А я куплю себе волшебную палочку и сестрёнку Лёлю, как у Маринки Зотовой, - вставила своё слово Улька.

- Вот ещё! - ответил ей Пашка. - С одной тобой живёшь, как в микроволновке, а тут ещё довесочек в виде Лёли. Нет уж, обойдёшься только волшебной палкой. На батарейках. Закажем по Интернету.

- Нет, дополнительно хочу Лёлю, - стояла на своём Улька.

- Ладно, Пашка, не жадничай, - принял её сторону Мишка. - Сам вон себе целый горный велосипед оттяпал, а сестре родной пожалел живую сестрёнку.

- Скажи быстро-быстро десять раз «Карл Брюллов», тогда, может, и разрешу Лёлю, - предложил сестре хитроумный Пашка.

- Карлбу... Калру... - резво начала Улька, но быстро выдохлась. - Сам говори своего дурацкого «краболова», у меня уже язык стёрся.

Чем ближе подходили к посёлку, тем больше попадаюсь в лесу всякого мусора. Остов древнего «запорожца» соседствовал с рассохшейся бочкой, в таких, наверное, сажали царевичей и бросали их в бездну вод, как это описывал Пушкин. Груды битых оконных стёкол пускали в лица надоедливых зайчиков. Приходилось обходить мусор и внимательно смотреть под ноги, чтобы не угодить в капкан из ржавых пружин матраса или случайно не напороться на опасную консервную банку.

- Клад отроем, - сказах Коровин, обходя очередную помойку, - куплю себе дирижабль с большой всасывающей трубой. Зависает он над замусоренным участком, опускается вниз труба и всасывает в себя всю дрянь, которая по лесу разбросана. А потом - фьюить! - и в переработку.

За деревьями засветлела просека.

Воздух над ней дрожал, в нём гудело высоковольтное электричество.

Крепкие металлические опоры утопали в юном осиннике, зарослях колючей малины, боярышника и барбариса обыкновенного.

- Здесь, - объявил вдруг Пашка, сшибая удочкой с рябиновой ветки какого-то мохнатого паучка.

Он стал бегать между пнями и кочками, то и дело отмеривая три шага от края просеки.

- Точно, здесь, - повторял он каждые полминуты, внимательно осматривал пни и кочки, затем перебегал дальше.

Коровин и Улька, как привязанные, следовали за ним.

Так прошло с четверть часа. Нужное место не находилось. Там, где были три пенька и две кочки, почему-то не было ёлки. Там, где ёлка была, не было этих дурацких пеньков и кочек.

- Слушай, Пашка, а может, это была не ёлка? - спросил Коровин. - Может, это была сосна?

- Очумел? Какая сосна? - отмахнулся от него Пашка.

- Ну, хотя бы вон эта, рыжая, - показал Коровин на небольшую сосенку, что росла между рыжим камнем и муравейником, тоже рыжим.

Пашка посмотрел на сосну. Мысленно отмерил глазами расстояние от неё до просеки. Пересчитал пеньки. Пересчитал кочки. Потом отбросил в сторону удочку, бухнулся коленками в мох и пополз к обманщице «ёлке».

- Три пенька, две кочки, тютелька в тютельку! - говорил он, смешно похрюкивая. - Ну, Ульянка, включай свой плеер, сейчас будешь плясать от счастья. Бабкин клад - это ого-го-го какая удача. Бабки в землю ерунду не закапывают.

Пашка уже рылся под сосенкой, разгребая палую хвою, мягким слоем устилавшую почву. Коровин с Улькой стояли рядом и наблюдали.

- Есть! - заорал Пашка и вытащил из рыхлой земли железную коробочку из-под чая.

- И это клад? - спросил Коровин с сомнением. - Так нечестно, копай внимательнее. Не может быть, чтобы ничего больше не было.

Пашка покопался ещё. Под сосной другого клада не оказалось.

- Жадная какая-то твоя бабка. Нет чтобы сундук закопать. - Коровин посмотрел на находку. - Ладно, открывай, чего тянешь. Может, там и правда сокровище.

Пашка, перед тем как открыть, повертел коробочку возле уха. Внутри что-то приятно звякало. Пашка даже облизнулся от предвкушения. Наконец он отколупнул крышку, и все трое ткнулись носами внутрь.

- Фи-и-и! - сказал Коровин разочарованно.

На дне коробочки лежал ключ. Просто ключ, самый обыкновенный - не золотой, не бронзовый даже. Металлическая головка в форме кольца, сточенная зубчатая бородка. Стоило ради такой ерунды телепаться сюда по кочкам!

Коровин собрался махнуть рукой, мол, катись это все в болото, но не успел.

- Интересный ключик, - раздался голос за спинами у ребят. - Извиняюсь за любопытство, вы его уже откопали или только ещё закапываете?

Голос принадлежал незнакомцу в зелёных домашних тапочках, ярко-жёлтой панаме и клетчатой рубашке навыпуск. Человек был не похож на разбойника, потому что держал в руке не топор и не бейсбольную биту, а видавший виды старенький ноутбук в прозрачном пластиковом мешке. Да и тапочки на его ногах были явно не из злодейского гардероба. Не говоря уже о телосложении.

- Это клад, - строго сказала Улька. - Мы его уже откопали. Это Павел Ямбиков, можно Пашка, это я, а это Мишка Коровин. - Улька поочередно показала пальцем на каждого в их компании.

- Рад, рад, очень рад. - Незнакомец стащил с головы панаму и прочертил ею в воздухе сложную волнистую линию. - Писатель-сказочник Лев Горбушкин, - в свою очередь представился он.

- Настоящий писатель-сказочник? - сразу заулыбалась Улька. - Это вы сочинили сказку о волчьем ухе?

- Нет, о волчьем ухе не я, - ответах писатель-сказочник. - «Кот в штанах» - это моё, а о волчьем ухе я вообще первый раз слышу. А вот ключик - вам он зачем?

- Это бабкин, - сказала Ульяна честно. - Пашка видел, как бабка его закапывала под ёлкой, только ёлка оказалась сосной.

- «Елка оказалась сосной...» Интересно. А зачем закапывала, бабка не говорила?

- Я не спрашивал, - признался Пашка писателю. - Я вообще вон за той берёзой стоял.

- Интересно: «за той берёзой...» - Лев Горбушкин посмотрел на берёзу, перебросах взгляд на сосну, потом задумчиво посмотри на Пашку. - А что, хороший сюжет для сказки. - Он вытащил из мешка компьютер, поставил его на пенёк, сам сел на соседний, открыл экран и включил питание. Пока экран оживал, Горбушкин бормотал вслух: - Бабка - ведьма. Ключ - от темницы, в ней злая ведьма держит бедняжку внучку. Для чего держит? Чтобы внучка не убежала, не рассказала людям бабкину страшную тайну. Какую? А такую: заколдовала бабка своего старика, превратила его в козла.

Писатель стремительно забарабанил по клавишам, занося сюжет в услужливую память компьютера.

- Непонятно, - спросил Коровин, - зачем ведьме ключ в лесу прятать? Держала бы его у себя в кармане или на шею на цепочке повесила.

- Что же здесь непонятного, всё понятно, - объяснил писатель Горбушкин непонятливому Коровину. - Дед же может ключ у нее украсть и освободить внучку. Вот она и унесла его в лес, чтобы у деда соблазна не было. Сам-то он в лес не сунется, в лесу волки.

- Непонятно, - снова сказал Коровин. - Как он этот ключ украдет, у него ж вместо рук копыта? И ему ж ещё дверь потом открывать в темницу. Чем он будет ключ в замке поворачивать?

- Ртом, конечно, - ответил писатель-сказочник. - Как козлы ключом открывают двери - конечно, ртом. Зажимают ключ зубами и поворачивают.

- Ну чего ты всё непонятно да непонятно, - напала на Коровина Улька. - Ведьма держит в темнице внучку, а ему непонятно, видите ли. Ой, мальчики, я придумала. Ключ у нас, так пойдёмте её спасём. Она ж, бедняжка, небось не кормлена, И дедушку освободим тоже. А эту ведьму сдадим в милицию. Правильно, дядя сказочник?

Коровин с Пашкой посмотрели на неё, как на пугало.

Пашка постучал бабкиным ключом себе по лбу, это означало: брат за глупость сестры не отвечает.

Один писатель довольно хмыкнул: вот, мол, как действует на людей волшебная сила его таланта.

- В сказке должен быть добрый молодец. У меня это будешь ты. - Писатель, не убирая пальцев с клавиатуры, кивнул на Пашку.

- А мы? - спросили Улька и Коровин одновременно.

- А вы? - Писатель на секунду задумался, ровно на секунду, не больше. - Для вас тоже найдётся дело. Ты, - он показал на Коровина, - будешь у добра молодца верный конь. Когда ему, добру молодцу, по сюжету отрубят голову, ты, его верный конь, поскачешь за одолень-травой...

- Никуда я не поскачу, ни за какой одолень-травой, - угрюмо сказал Коровин. - Сами себя в своей сказке кем хотите изображайте, а меня не трогайте. И тебе, Пашка, не советую ходить с отрубленной головой, даже в сказке.

- Правильно, - согласился Пашка. - Сочиняйте вашу сказку без нас. Пойдём, Улька. Не будем мешать писателю.

Горбушкин даже головы не поднял. Он сидел на своём пеньке, скрючившись, как рыболовный крючок, и бешено колотил по клавишам. На него нашло вдохновение.

Белый солнечный дым наполнял сосновый лесок, уместившийся между забором и огородом, и в нём плавали прозрачные насекомые. За соснами, за ветхим забором по улице прогуливались дачники. В железной бочке на огороде, наполненной до краёв водой, отражался кусочек солнца. Возле бочки стояла Улька и ловила солнце собачьей миской. Когда это у неё получалось, она макала в солнце мизинец и аккуратно его облизывала, пробовала солнце на вкус.

- Считай уже третьеклассница, а всё в сказки верит, - ворчал на Ульяну Пашка, дрессируя на клеёнке жука. - Хайтек на дворе, высокие технологии - айфоны, айпады, гаджеты всякие, а ей бы только про Бабу-ягу небылицы слушать.

- Гаджеты - это в городе, - успокоил Пашку Коровин, - здесь, в посёлке, первобытнообщинный строй. Вот скажи, этот вчерашний сказочник, который голову тебе оттяпать хотел, чем он лучше твоей Ульяны? Я всё думаю, почему он ходит по лесу в домашних тапочках? Или лес для него дом родной?

Они сидели у Коровиных на веранде. В стёкла бились мелкие мотыльки и мошки, паучок в углу мастерил для них паутину. Пашкин жук на столе упорно не желал выполнять команды, норовя то и дело сбежать от своего дрессировщика. В общем, день был обычный, летний, не предвещавший никаких приключений. Время приближалось к полуденному.

- Что-то с этим ключом не то, - рассуждал Пашка. - Вот так просто человек в лесу ключ не зароет. Обязательно должна быть причина. И чтобы найти причину...

- Надо отыскать эту бабку, - закончил Коровин мысль.

- Мальчики! - послышалось с огорода. На веранду, прыгая через грядки, бежала Ухька. - Ведьма! Я её видела, она по нашей улице шла...

Улька с вылезшим от возбуждения языком уже топала по ступенькам крыльца. Она громко хлопнула дверью и наконец ввалилась к ребятам.

- Ведьма, - повторила Ульяна. - По нашей улице шла. Та самая, с козлом на верёвочке.

- Уф-ф! - выдохнул Пашка. - Ведьма! С козлом! Приехали! А козёл у неё откуда?

- Как откуда? - Улька посмотрела на брата, как на деревенского дурачка. - Он же заколдованный дед. Пойдёмте, мальчики, не то она сведёт его в лес, а в лесу во-о-олки!

- Улька, - сказал Пашка сердито, - видишь, я жука дрессирую? Вали давай со своим козлом!

- Погоди, - вмешался Коровин. - Улька видела на улице бабку, правильно?

- Ведьму, - поправила его Улька.

- Ладно, ведьму, - кивнул Коровин, потом вновь обратился к другу: - Раз ты хочешь разыскать бабку, которая закопала ключ, значит, надо с какой-нибудь начинать, верно? Так давай с этой, Улькиной, и начнём, пусть она у нас будет первая. Пока бабка не ушла далеко.

- Ведьма, - опять поправила Коровина Улька.

- Хорошо, пускай будет ведьма, - сказал Коровин.

Пашка нехотя поднялся со стула.

- Всё, свободен, - объявил он жуку, и тот бодро засеменил к краю, пока Пашка не передумал.

Они дошли почти до самого водоёма, в который упиралась их улица, - небольшого пятна воды, окружённого лесом и тростниками. На горбушке чистого берега с вылинявшей смятой травой Улькина «ведьма» и отыскалась. Был при ней и «козёл», он стоял, привязанный к палке, торчавшей из бугристой земли, и смотрел, как в тихой воде отражаются текучие облака. Из-под брюха «ведьминого» «козла» свисало худосочное вымя.

- Хорош козёл, - сказал Пашка, выглядывая из-за куста калины, нависающего над проволочным забором, в тени которого они спрятались. - Вот уж действительно заколдованный, если отрастил себе вымя.

- И что? Подумаешь, вымя, - обиделась на брата Ульяна. - В сказке про волчье ухо, там даже корова с хоботом.

- В сказке, в сказке... Что ты всё со своими сказками? Оп-па... - Пашка вдруг замолчал. - Это же та самая бабка. Ну, Ульяна, ну, молодец, первый выстрел, и сразу в яблочко.

Коровин высунул нос из тени и принялся разглядывать бабку.

Бабка была тощая, как осинка, из-под драной вязаной кофты, подпоясанной бельевой верёвкой, на спине её выпирал горб, а тоненькие бабкины ножки утопали в резиновых сапожищах, взятых явно из великанского гардероба. Голова её была спрятана в шапку, напоминавшую гриб-колпак.

- Интересная какая бабуля, - сказал Коровин, вернувшись в тень. - Сколько лет на даче живу, а никогда такую не видел. Вот уж точно первобытнообщинный строй. Полное козловодство и куроедство.

- Я не понял: она не местная? - уставился на него Пашка. - А козёл, тьфу ты, коза, её ты тоже раньше не видел?

- Козу, кажется, где-то видел. - Лоб Коровина пошёл ходуном. Его лоб всегда ходил ходуном, когда хозяин лба о чём-нибудь думал. - Не она ли в прошлом году забодала собаку Жучку нашего соседа Андрущенко?

Он опять высунул нос из тени и принялся изучать животное.

- Кажется, у той рог был обломан. И бороды не было. Хотя бороду можно сбрить... Нет, не та, - уверенно заключил Коровин. - Та, которая забодала Жучку, была корова... Слушай, а зачем ты про козу спрашиваешь? Разве бабка была с козой, когда ключ в лесу зарывала?

- Нет, одна, - сказал Пашка. - Это я просто интересуюсь.

- Ладно, бабку мы нашли. И что дальше? - спросил Коровин.

- Дальше? - Пашка пожал плечами. - Ну... можно проследить, где она живет, кто такая, предложить ей дров наколоть или забор покрасить, как в старинных фильмах про пионеров. Короче, войти в доверие.

- И потом она расскажет тебе про ключ. За то, что ты ей забор покрасил. Может, у неё и забора-то никакого нет, может, она баню в огороде снимает, как Брюквины у нашего соседа Андрущенко, может, она вообще к нам приехала из Сиверской козу попасти, может, у неё в Сиверской вся трава уже съедена...

- Хорошо, - остановил его Пашка. - Что предлагаешь ты?

- Я? - Коровин почесал нос. - Я бы подошёл к ней прямо сейчас и...

- Мальчики, - вмешалась в их разговор Ульяна, - ну пожалуйста, ну не надо. Она ж колдунья, она посадит тебя в землю, как семечко, дождь пойдёт, и ты станешь дубом. Ну, как в сказке про волчье ухо.

- Ты ж козла собрались идти спасать, чтобы его волки в лесу не съели, - напомнил Коровин Ульке.

- Вас жальче. - Улька едва не плакала. - Вас двое. И что я нашей маме скажу, когда она узнает, что вас ведьма заколдовала? А твоему папе, Коровин?

- Всё, достала. - Пашка вышел из тени и направился прямиком к берегу, туда, где бабка пасла козу. - Лучше дубом быть заколдованным, чем твою ахинею слушать.

Коза была как коза, жевала мелкую травку, тёрлась неухоженной шерстью о палку, к которой была привязана, пялилась глазами на мир - словом, занималась делами, обычными для козьего племени.

Бабка же вела себя странно. Когда Пашка подошёл к ней почти вплотную, та даже не обернулась - как скрипела литой резиной богатырских своих сапог, сидя на насиженном чурбачке, так и продолжала скрипеть, а на Пашку не обращала внимания. Могла хотя бы поинтересоваться, не покушаются ли на её животное, так ведь нет, сидела и в ус не дула, несмотря на посторонние звуки.

«Глухонемая?» - подумал Пашка, пытаясь заглянуть ей в лицо.

Это у него тоже не получилось. Шапка, как опущенное забрало, надежно закрывала физиономию.

Тогда Пашка, забыв про вежливость, гаркнул ей в то место забрала, под которым должно прятаться ухо:

- Вы, случайно, здесь мобильник не находили? Гакой чёрненький.

Для чего он приплёл мобильник, Пашка и сам не знал, спросил первое, что пришло в голову, для того, чтобы начать разговор.

Дальше произошло непонятное. Бабка вдруг подпрыгнула как ужаленная, мигом оседлала козу и, пришпоривая её каблуками, поскакала к опушке леса. Палка на верёвочной привязи освободилась при рывке от земли и весело скакала за ними, подпрыгивая на пнях и кочках. В такт ей так же бодро и весело подпрыгивал бабкин горб.

Пашка обалдело молчал, наблюдая, как проворная всадница с лёгкостью петляет между стволами. Рядом с ним уже был Коровин, и Улька стеклянным голосом говорила что-то про волчье ухо.

- Спугнул бабку, - сказал Коровин. - Теперь неизвестно, когда мы её снова найдём. Аккуратнее надо было, вежливее: «Ах, какая у вашей козочки приятная мордочка. Сю-сю-сю, пу-сю-сю, бабуленька». Бабка на радостях бы раскисла и рассказала, от чего этот ключ. Ну а ты гав-гав сразу в ухо. Так любого человека уродом сделаешь, тем более если человек бабка.

- Сам же предлагал подойти к ней прямо сейчас.

- Я ж не думал, что ты так грубо. Надо было...

- Хватит, отстань. Кто же знал, что она с приветом и сразу дунет на козе в лес.

- Слушай, Пашка, а мне понравилось. Бабка на козе - это круто!

Ульке, шедшей впритирочку за мальчишками, надоело слушать их болтовню.

- Пашка, я есть хочу, - сказала она сердито. - Мальчики, пойдёмте обедать.

- А ты скатерть-самобранку достань и попроси у неё чего-нибудь вкусненького, - ответил ей Пашка. - Ладно, ладно, - добавил он, увидев её сморщенный нос, - часик подождёшь, не умрёшь.

- Вчера вы тоже говорили про часик, а обедали перед самой ночью.

- Вчера мы пололи огород, выполняли приказ Мишкиного отца. Ты что, забыла про обещание? Пока живём у Мишкиного отца на даче, подчиняемся его правилам. А первое правило какое? «Кто не работает, тот не ест». Вот когда будет у тебя своя дача, на ней и будешь есть не работая,

- Я работала, я... - Улька судорожно пыталась вспомнить, чем она занималась вчера, когда мальчишки пололи. Наконец лицо её осветилось. - Сначала я играла с Глиттер, принцессой фей, в «Девчонки-очаровашки-3», потом учила стишок про дождик, его нам на лето задали, потом сама сочиняла другой стишок, ну, тот, про кузнечика, потом...

- Ладно, хватит, - остановил её Пашка. - Будем считать, что на обед ты заработала. А что за стишок-то?

- Говорю тебе, про кузнечика:

- Бил, значит, - сказал Коровин. - Очень-очень. Оригинально. Кстати, - добавил он, - дома пусто, только макароны и чай. Отец приедет, тоже будет кого-то бить. Очень-очень. За три дня мы съели недельный запас продуктов.

- Вроде и не ели почти, - удивился Пашка. - Ну, завтрак там, обед, ужин. Я в городе больше ем. - Он покопался в кармане джинсов и выгреб оттуда несколько помятых мелких купюр. - Сгоняю в магазин, куплю супа в пакетах.

- Супа и лапши «Доширак», - поправил его Коровин. - Пошли вместе, а то что-нибудь не то купишь.

По дороге к магазину завернули на Кошкин пруд, в него, говорили местные, кто-то выпустил рыбу пиранью, и та уже успела сожрать двух гусей и карликового терьера, сдуру сунувшегося в пруд освежиться, пока хозяйка разговаривала по сотовому. Пруд был пуст, следов пираньи ребята не обнаружили, лишь на середине, в проплешине среди ряски, плавал одинокий пузырь, похожий на бычий глаз.

После пруда заглянули в лесок на углу Тупиковой и Генеральской - посмотреть, отцвели ли ландыши, они росли в траве у забора. Ландышей не нашли, зато заметили в канаве на Генеральской знакомого цыганёнка Гришку, тот был острижен наголо, а голова выкрашена зелёнкой, её специально вымазывали зелёнкой, чтобы Гришка выглядел жальче и люди больше давали денег, когда он с родственниками попрошайничает на станции.

Когда вышли на пятачок перед магазином, солнце уже было над клубом и не жарило, как в африканской пустыне, а просто припекало по-доброму.

Купили супа, хлеба и «Доширак». Ульке, чтобы поменьше ныла, купили жвачку со вкусом полярной свежести. Постояли на крыльце магазина, понаблюдали, как собачатся две собаки...

- Ой, шмотрите, - сказала Улька, благоухая полярной свежестью, - пишатель-шкашошник, вон там, у штолба.

Коровин с Пашкой посмотрели туда, куда указывал Улькин палец. Там, на асфальтированной площадке, возле бетонного обелиска, непонятно для чего предназначенного, переминался, постоянно оглядываясь, их вчерашний лесной знакомец, писатель-сказочник Лев Горбушкин.

Одет он был сегодня не по-вчерашнему. Вместо домашних тапочек на нём были лакированные штиблеты, клетчатую рубашку навыпуск сменил строгий пиджак, панама на голове исчезла, её заменила шляпа. Ноутбук в прозрачном мешке стоял у него в ногах.

В руках писатель держал листок, пытаясь его приладить к бетонному столбу-обелиску. Он плевал на листок с изнанки и нашлёпывал его на бетон, но листок не желал нашлёпываться.

Улька спрыгнула с крыльца магазина и потопала к писателю-сказочнику.

Коровин пожал плечами и направился вслед за ней.

Пашка недовольно поморщился и нехотя поковылял за Коровиным.

- Здрасьте, - сказал писатель, обернувшись к подошедшей компании.

Пашка и Коровин кивнули, Улька протянула ладонь, и писатель её пожал.

- Вот, вешаю объявление, - сказал писатель, вытирая ладонь о шляпу. - Козу, понимаете ли, украли. Хорошую такую, с рогами. А объявление никак не вешается.

- Козу? - переспросил Пашка.

- Козу. - подтвердил писатель. - Завёл вот, молочко, знаете ли. Ну и там носки из козьей шерсти связать, зиму обещают холодную.

Писатель показал объявление. В нём печатными буквами сообщалось о пропаже козы. Текст был такой: «Пропала коза. Класс: млекопитающие. Отряд: парнокопытные. Семейство: полорогие. Подсемейство: козлы. Рост средний. Рога прямые. Особые приметы: отсутствуют. Просьба вернуть по адресу: ул. Дачная, Писательская слободка, д. 15, от розовой беседки налево».

Пашка и Коровин переглянулись.

- Пропала, говорите? - спросил Коровин. - Класс млекопитающие, подсемейство козлы? Похоже, мы вашу козочку сегодня уже встречали.

- Как? - заволновался писатель. - Где? Когда? Почему?

- На водоеме. Часа полтора назад.

- Ах, вы меня травмируете. - Писатель обтёр свой лоб своим же ненаклеенным объявлением. - Надеюсь, она жива?

- На ней ведьма в лес ускакала, - сообщила ему Укьяна.

- Вперёд! - сказал сказочник, встрепенувшись. - Пока от моей козули не остались рожки да ножки. Покажите мне дорогу туда, в этот заколдованный лес.

Коровин посмотри на продукты. Сильно хотелось есть, плюс к тому еду надо было ещё сготовить, но писатель выглядел так убито, что Коровин сказал: «Идёмте», - и они двинулись к опушке за водоёмом.

Едва участники погони за похитительницей ступили под зелёные своды, писатель-сказочник сел на корточки и внимательно принюхался к почве. После этого поднял палец и погрозил кому-то невидимому.

- Пусть она хоть трижды колдунья, но я ей покажу, как чужих коз воровать! - Горбушкин встал, поправил на голове шляпу и попёр боевым шагом через заросшее кустарником мелколесье.

Трое голодных проводников с трудом за ним поспевали.

- Какая у вашей козы фамилия? - спросил его на ходу Коровин.

- Фамилия у нее хорошая, - не оборачиваясь, ответил ему Горбушкин. - Козюлькина у неё фамилия. В честь моей троюродной тети.

- Козюлькина? Очень длинно. А как короче? - спросил неугомонный Коровин.

- Можно Ирка, а можно Машка, она на всякие имена откликается. Но больше всего ей нравится, когда её называют Джульетта. Она же у меня итальянка, порода итальянская, «коза ностра».

Скоро лес загустел, и передвигаться по нему стало трудно. Писатель, однако, не унывал, резво прыгал через канавы, резал полями шляпы натянутую в ветвях паутину, сшибал штиблетами головки цветов, не успевших вовремя отскочить в сторону; сбивал мешком с ноутбуком шишки - в общем, шёл по следу уверенно, как и положено владельцу козы, переживающему за своё животное.

За старой просекой начиналась чаща. Из-за деревьев веяло холодком и попахивало болотным духом. Перед тем как нырнуть в чащу, писатель-сказочник присел на пенёк и вынул из мешка ноутбук.

- Вдохновение, - сообщил он ребятам. - Никогда не знаешь, когда оно вдруг придёт. Вот, пришло...

Он уже колотил по клавишам и притопывал в такт ногой. Через пять минут писатель поставил точку и тихим взглядом посмотрел на ребят.

- Ушло? - спросил его Пашка. - Это .. как его... вдохновение.

- Успел, - ответил писатель-сказочник. - Вот, слушайте.

И он принялся читать вслух с экрана.

Сказка, слава богу, была короткая, поэтому никто из слушателей не успех заскучать.

- Ну что? - спросил писатель, выключая компьютер. - Кто теперь скажет, что я не гений?

Коровин с Пашкой неуверенно пожали плечами. Улька только тупо хихикнула.

Горбушкин, не дождавшись ответа, уже спружинил с пенька на землю и нацелился штурмовать чащу.

- Чует моё сердце, что Козюлькина где-то рядом, - сказал он тревожным шёпотом. - Поэтому предлагаю план. Видите вон ту ёлку? - Он показал на дерево с обломанной тупоконечной верхушкой, растущее на краю чащи метрах в пятидесяти от них. - Вы доходите до неё и все вместе углубляетесь в лес. Я зайду в лес оттуда. - Он показал левее, в противоположную сторону. - Ровно тринадцать минут тринадцать секунд, ни секундой больше, следуем параллельным курсом, потом резко идём навстречу друг другу. Такой манёвр.

- Зачем? - не понял смысла манёвра Пашка.

- Взять похитительницу в зажим. - Писатель-сказочник показал руками, как это делается: провёл ладонями в воздухе две короткие параллели, сблизил ладони вместе и сцепил пальцы. - Поняли? Ну, вперёд. Если что, звоните мне на мобильный.

Лев Горбушкин припустил к чаще, размахивая мешком с компьютером.

- На мобильный... А номер? - крикнул Пашка ему вдогонку.

Но писатель уже скрылся среди деревьев.

Тринадцать минут тринадцать секунд, точно как договаривались, ребята продирались сквозь чащу. Особенно доставалось Ульке, ноги её были в царапинах, волосы цеплялись за ветки и путались в еловой хвое. Но Пашкина сестрёнка не жаловалась.

По истечении последней секунды ребята повернули налево, навстречу отделившемуся Горбушкину.

- Глядите, домик, - сказала Улька, тыча пальцем в полумглу впереди.

Действительно, за частоколом стволов чернела маленькая лесная хижина, почти невидимая в путанице подлеска.

- Век хожу по этому лесу, а никаких домиков здесь не видел, - удивился увиденному Коровин. - Интересно, кому он нужен в такой чащобе?

Лес вокруг и так-то был не очень приветлив, а тут в воздухе совсем потемнело, должно быть, солнце, скрытое от ребят деревьями, съел прожорливый летающий крокодил.

Стало зябко, налетел ветер, ели закачались и заскрипели.

Улька сразу прижалась к брату, Пашке тоже стало не по себе. Один Коровин держался храбро, как и положено современному человеку, не боящемуся ни ведьм, ни чертей.

- Куда-то наш сказочник подевался. Обещал идти нам навстречу, ну и где он? - спросил Коровин, обращаясь неизвестно к кому. - Может, там? - Коровин показал на домишко, прячущийся в скрипучей тени. - Пойдём проверим, кто в том теремочке живёт?

- Я боюсь, - сказала Ульяна. - Вдруг там ведьма, которая на козе скакала?

Только она это сказала, как со стороны хижины донёсся тоскливый звук, напоминающий козий голос. Не ясно было, то ли он плакал, то ли смеялся, - из-за шума, наполнявшего лес, определить это было трудно.

Коровин посмотрел на Ульяну.

- Не знаю, как насчёт ведьмы, но, похоже, наша козочка там. Если это не обман слуха.

Он поднял увесистый сук и негромко сказал:

- Вперёд!

Вблизи строение выглядело совсем не страшно. Ни курьих ножек, ни забора из кольев, украшенных человечьими черепами, ни жирного дымка над трубой, ни самой трубы. Просто грубо сколоченная халупа, не халупа даже, а так, сарай, непонятно для чего предназначенный. Хотя строение имело дверь, на которой был железный засов и большущий замок из тех, что называют амбарными. Зачем он нужен был здесь, на этом низеньком сараюшке, кого держал под запором и для чего, известно было только тому, кто этот замок повесил.

Осторожно подойдя к двери, ребята прислушались. Изнутри не доносилось ни звука. Тогда Улька сделала губы трубочкой и тихонько позвала в щель: «Ирка, Машка, Джульетта, Козюлькина, тю-тю-тю». За дверью кто-то вяло зашевелился, но голоса не подал.

Пашка дёрнул замок. Дужка, вдетая в проушину двери, держалась крепко, без ключа такой замок не откроешь. Пашка сунул руку в карман и нащупал там коробочку из-под чая. Почему, он и сам не понял - может быть, подумав про ключ. Пожал плечами, достал коробочку и вытащил лесную находку. Ключ вошёл в замочную скважину, как в родную. Пашка повернул его раз, другой и обалдело уставился на замок. Тот висел теперь на одной дужке, проблема с дверью чудесным образом разрешилась.

- Бред какой-то, - сказал Коровин. - Быть такого не может, не понимаю.

- Бред не бред, но ключик-то подошёл. Сейчас увидим, кого держат в этой темнице.

Пашка освободил засов. Дверь со скрипом пошла наружу.

Ребята заглянули в проём. Из мутной темноты за порогом на них глядели два козьих глаза.

Они переступили порог, шаря взглядом по внутренностям сарайчика, не прячется ли здесь кто ещё. Но, кроме козы Козюлькиной, в сарае никого не было.

- Тю-тю-тю, - повторила Улька единственное, что знала по-козьи.

Коза чавкнула, весело потрясла бородкой и подмигнула девочке, видимо, признав за свою.

- Ой, - удивилась Улька, когда подошла к козе. - У неё на рогу бумажка.

И правда, на козий рог был наколот листок бумаги, исписанный корявыми буковками.

Пашка сорвал листок и попробовал его прочитать, но в сарае было слишком темно. Он вышел из темноты на свет, благо солнышко появилось снова, приставил листок к лицу, и глаза его полезли на лоб.

- Что за дурь? - сказал он упавшим голосом. - Писал явно какой-нибудь сумасшедший.

Коровин выхватил у него листок, прочитал и подавился от смеха.

- Что, что, что? - зачтокала Улька и запрыгала на месте от нетерпения. - Почитайте, что там написано.

Коровин просмеялся и стал читать.

«Я не коза, - написано было в записке. - Я - козёл. Проверьте моё вымя, оно пристяжное, для маскировки. В козла меня превратила моя старуха, она у меня злая колдунья и кого угодно может превратить хоть в жабу, хоть в рака, хоть в попугая. Меня она превратила в козла. Люди добрые, Христом Богом прошу, расколдуйте меня обратно в честного человека».

В конце была подпись: «Дед Ешпей».

Улька стала возиться с выменем, оно и вправду оказалось пристёгнутым к козьему брюху почти незаметными ремешками.

- Чего смотрите? - говорила она при этом. - Надо срочно дедушку Ешпея расколдовать, видите, человек мучается.

- Интересно, а кто писал-то? - ехидно поинтересовался Коровин. - Эй, дедушка, скажите, пожалуйста, вы каким копытом писали? Уж больно у вас почерк красивый.

- Погоди, - остановил его Пашка. - Смех смехом, но кто-то весь этот бред придумал. Ключ, сарай, эта бабка, какое-то пристяжное вымя... Не нравится мне всё это. И писатель-сказочник куда-то пропал. Где его черти носят?

Не успел он это произнести, как в чаще затрещало, заухало, и на чистую проплешину меж деревьев вылезло двуногое чудо.

- Улюлю! - проулюлюкало чудо. - Пятки вместе, шутки в сторону! - кричало оно. - Вы раскрыли мою страшную тайну! - угрожающе возмущалось чудо, чавкая во мху сапогами. - Запеку! - пугало чудо ребят. - Засахарю! Пущу на подливу!

Чудо сделало передышку и поправило за плечами горб, сместившийся почему-то набок. Потом снова завело свою музыку: «Запеку... Засахарю... Улюлю...»

Пашка сперва молчал, потом, дождавшись очередной паузы, лениво поаплодировал. Коровин не сказал ничего, он просто стоял, зевая.

Конечно, это была она, глухонемая всадница с водоёма, та, что оседлала козу и дала от них дёру в лес. Шапка, украшавшая её голову, была опущена низко, по подбородок, и угрозы проходили сквозь шапку, а поэтому не казались страшными.

Испугалась одна лишь Улька. Не за себя, за ведьмину внучку, о которой сейчас подумала. Она сделала рот корытом и давай кричать что есть силы:

- Вы куда вашу внучку дели, злая старушка ведьма? Деда превратили в козла, а её небось запекли, засахарили? Да? Нет? Отвечайте честно!

Бабка на секунду задумалась, сапоги её перестали чавкать.

- Внучку, - повторила она. - Да, сначала внучка была. Это так же верно, как верно то, что штаны бывают брюки, а бывают просто штаны. Ой, о чём это я? Ах да. - Бабка снова приняла грозный вид, уперев руки в бока и выставив вперёд сапожище. В голос её вернулась сталь. - Дети, а дети, а едите ли вы сырую репу? Ой, тьфу ты, опять не то. Сбила ты меня с этой внучкой. Запечь, видите ли, засахарить.

- Вы не нервничайте, - успокоил её Коровин. - Скажите лучше, зачем вы замаскировали козла в козу? Вообще прикольно, только зачем?

- Зачем, зачем... - Бабка поскребла себе темечко, не снимая с головы шапку. - Надо было, вот и замаскировала. По сюжету, - добавила она неуверенно.

- По какому ещё сюжету? - не понял её Коровин.

- По такому, по которому он козёл, - бабка ткнула мыском сапога в животное, мирно чешущее рог о берёзу, - Пашка, приятель твой, - добрый молодец, а ты его верный конь.

- Я, кажется, начинаю чувствовать, что становлюсь злодеем. - Здесь уже не выдержал Пашка. - Это же всё придумал писатель-сказочник, при чём тут вы! Кстати, где он, не подскажете ли?

Улька выкатила глаза.

- 3-з-знаю, - сказала она, заикаясь. - Она его, как дедушку Ешпея, заколдовала. Превратила в попугая или лягушку.

- Нет, серьёзно, - повторил Пашка, - Лев Горбушкин, писатель-сказочник, ваш знакомый?

- Не знаю я Льва Горбушкина, писателя-сказочника, - замотала головой бабка. - Братьев Гримм знаю, Шахерезаду знаю, про Горбушкина ничего не знаю.

- И то не знаете, что мне, раз я добрый молодец, по сюжету отрубят голову? - ехидно продолжил Пашка.

- А я, его верный конь, поскачу куда-то за одолень-травой, - поддержал Пашку Коровин.

- Ну и отрубят, ну и поскачешь, - пообещала бабка обоим. - Это ж сказка, - проговорила она со вздохом, - а в сказках чего не бывает. И голова прирастёт, и козёл опять превратится в деда. Помните, в «Сивке-бурке»? «Влез Иван коню в правое ухо, а в левое вылез и сделался таким молодцом, что ни вздумать, ни взгадать, ни пером написать». Вот и у меня в сказке тоже. Только вместо коня козёл. - Бабка пнула сапожищем по кочке. - Да, тяжелое это дело быть автором и героем одновременно!

Она ещё раз пнула по кочке и сунула руку за спину.

Вот тут-то и произошло чудо. Настоящее, без «улюлю» и «засахарю».

Бабка вынула руку из-за спины, в руке был просвечивающий мешок, а в мешке лежал ноутбук. Тот самый, хорошо всем знакомый, принадлежавший писателю-сказочнику. Горб за бабкиными плечами исчез, будто его и не было.

- Мамочки! - воскликнула Улька. - Она его по-настоящему съела. Бедненький писатель Горбушкин!

- Бросьте, - сказала бабка. - Никого я не ела и даже не собираюсь есть.

И прямо на глазах у ребят сотворилось другое чудо. Бабка сдёрнула с головы колпак. Оп-ля-ля! Перед ребятами стоял и улыбался невесело писатель-сказочник Лев Горбушкин.

- Ну вообще-то я давно догадался, - сказал Коровин. - Ещё тогда, когда вы объявление клеили.

- Неужели? - спросил писатель. - И в чём же была моя непростительная ошибка?

- В том, что вы неправильно клеили, без клея и вверх ногами. Да, кстати, где ваша шляпа и лакированные ботинки?..

- Шляпа, ботинки... - перебил Коровина Пашка. - Ну что ты придираешься к пустякам? Пусть лучше писатель Горбушкин скажет, зачем козлу пристяжное вымя? Какой в нём смысл?

- Это просто, - сказал писатель. - Купил козу, а оказалось, она козёл. Мне его цыгане продали. Гришку знаете, который зелёнкой мажется? Его родственники мне его и продали. Я подумал, почему не использовать? Почему не вставить в сюжет? Всё не так обидно, что обманули.

Тут писатель схватился рукой за сердце. Козёл, жевавший кору берёзы, оторвался от своего занятия и посмотрел на него участливо: если, мол, нужна помощь, сердце там, инфаркт, то да сё, обращайтесь, домчу, как «скорая».

Но писатель не это имел в виду. Схватись за сердце, писатель хотел сказать: «Но вы ж поверили? Хоть на секунду, но вы ж поверили? Ну скажите, что вам стоит сказать? Я писатель-сказочник, я хочу, чтобы люди жили, как в сказке, а не по тому сюжету, который предлагает им жизнь. В жизни мало остроты, приключений, и я для вас всё это придумываю, как умею. Клад, колдунья, домик в лесу, заколдованный козел и так далее».

Ничего такого, конечно, он не сказал. Потому что не пристало писателю жаловаться на своего читателя. Ну, хотел сделать сказку былью, не получилось. Не унывай, продолжай эксперимент дальше.

Словно угадав эти мысли, Пашка вытащил из кармана ключ.

- Вот, возьмите, - протянул он его писателю. - Нам он больше не нужен, а вам, я думаю, пригодится.

Лев Горбушкин принял от Пашки ключ.

- Ключ возьму, - сказал он, пряча его в карман. - Он в Писательской слободке запирал сарай со старыми книгами. Сказки, подвиги, приключения... В общем, то, что сейчас не пользуется читательским спросом...

Мальчики, пойдемте домой, - перебила его Ульяна. - Есть так хочется, что весь живот ссохся. Суп в пакетах, лапша «Доширак» - ведь когда они ещё сварятся. Так и с голоду помереть можно.

- Суп? Лапша? - удивился писатель-сказочник. - А вы едите сырую репу? Нет? Так непременно попробуйте. Думаю, что если вы в неё вникнете, то узнаете много чего полезного.

НЕБЕСНЫЙ САМОКАТ

Решил Валька покататься по небу, взял небесный самокат и - покатил.

Ехал долго, многие километры, и всё тучками, облаками, остроугольными гусиными клиньями. Осень была, гуси на юг летели.

Самокат был не то что новенький, но вполне ничего, годный. Шины, правда, были неменянные - зимние, с позапрошлой ещё зимы.

Катит Валька, посвистывает, смотрит сверху вниз на планету. Вон знакомый третьеклассник Серёга вяжет чей-то хвост собачий морским узлом.

- Эй, Серёга, ты чего животное мучаешь?

Тот не слышит, продолжает вязать свой узел.

Ладно, думает Валька грозно, вернусь обратно, поговорю с ним как мужчина с мужчиной.

Смотрит Валька, крыши внизу, а по крышам воробьи скачут. Видит Валька - за трубой кот, хочет воробьятинкой поживиться.

- Ну-ка, брысь! - кричит он коту.

Кот не слышит, подкрадывается, облизывается.

Сунул Валька руку в карман, вынул из кармана монету, бряк её с размаху о кровлю. Воробьи, как один, фьюить - перелетели на соседнюю крышу. Кот с досады сверкнул зубами, ну а что ему ещё остается, кроме как зубами сверкать.

Едет Валька по небу дальше. Проезжает над красным лесом, это клёны в лесу краснеют. Проезжает над жёлтым лесом, здесь уже не клёны, а ясени. Вот леса вечнозелёные, хвойные, тычут в небо колючим пальцем.

Едет он над Африкой, над слонами, над Антарктидой, над трещинами во льду. Машет сверху тюленям и тюленятам, белым мишкам левым глазом подмигивает. Видит - ух ты! - в океане корабль, а на палубе матросы танцуют. Флаг российский, привет своим!

Глянул Валька на соседнее облако, а там Бог на табуретке сидит. Курит трубку; пока ангелы не застукали. Пых - колечко, пых - другое, пых - третье. Увидел Вальку, закашлялся, засмущался. Спрятал трубку куда-то за табуретку, взгляд отвёл, сопит, как котёнок.

Уже солнышко зевает на западе, значит, скоро ему, красному, баиньки.

Уже первый гусиный клин сложил крылья в тростниках Нила.

Уже холод забирается под рубашку.

Валька бросил последний взгляд на вертящийся под ногами глобус.

- Хорошо-то как, - сказал он.

- Хорошо-то хорошо, - сказал папа, - только завтра тяжёлый день, завтра у тебя сочинение. Ты хоть тему придумал, о чём писать?

- Ну конечно, - ответил Валька и направил самокат к дому. - Про гусей, про Африку, про тюленей. Как на палубе матросы танцуют. Про планету, на которой живём. Я придумал, папа, не беспокойся.

ВОЛШЕБНИКА ВЫЗЫВАЛИ?

В прихожей промурлыкал звонок.

- Волшебника вызывали? - раздался голос из-за железной двери.

Мама посмотрела на папу. Тот вздохнул обречённо:

- Вызывали, - и загремел замком.

Волшебник был худосочный, в редких островках бороды, окаймлённых прыщеватой трясиной, и лицо имел с кулачок. Плюс на это сморщенное лицо он напялил почему-то очки. Бухгалтер какой-то, а не волшебник, прости господи, вернее, черт побери.

- На что жалуетесь? - спросил бухгалтер... то есть, извините, волшебник, вешая на лосиный рог видавшую виды шапку.

- Вот... - Папа виновато переминался. - С Толиком нашим что-то случилось, не ест ничего, не пьёт, двойки в четверти.

- Понятно, - сказал волшебник. - Где тут руки можно у вас помыть?

- Это в ванной, - сказала мама. - Полотенце жёлтенькое в горошек.

Толик сидел, находившись, на палубе вытертого дивана. С люстры свисало чучело белого картонного крокодила.

Волшебник понюхал воздух.

- Фактус, кактус, крокус, - сказах он, обведя комнату взглядом.

Картонный крокодил вздрогнул и из белого превратился в розового. Нарисованный на картоне глаз опасливо смотрел на волшебника.

- Фостер, хвостер, - сказал волшебник и показал пресмыкающемуся язык.

Крокодил натянул на глаз слабое подобие века и больше на волшебника не смотрел.

- Ну-с, молодой человек, - спросил волшебник, даже не повернувшись к Толику, - и давно это с вами?

- С осени, - ответил за сына папа.

- С осени, - повторных волшебник. - И молчит с осени?

- Нет, он иногда разговаривает. Слова вот только всё какие-то одинаковые, - сказала мама.

- Однокоренные, - поправил папа. - «Прикольно», «прикол», «прикалываюсь»...

- Угу, понятно, - кивнул волшебник. - Ваши окна куда выходят? На запад? На восток? Только точно.

- Если точно, то на помойку, - ответил папа. - А если в смысле «стороны света»... Маша, где у нас компас? - Это папа спросил у мамы.

- Не надо компас, - сказал волшебник. - Солнце садится где?

- За магазином «Полушка». Вот он, напротив дома.

- Ага, на запад, - улыбнулся волшебник.

- Да, действительно, - сказал папа. - Сразу как-то в голову не пришло. А это важно?

- Когда речь идёт о жизни ребёнка, важно всё, всякая мелочь.

- Как? - побледнела мама. - Я... - Она схватилась за сердце. - Вы... - Она вжалась в дверной косяк. - Мы... - Она немножко осела.

- Да, - кивнул волшебник серьёзно. -А обои вы давно переклеивали?

- Нет, то есть да, то есть... в общем-то, когда въехали, - сказал папа.

- Почём брали? Сколько стоит рулон?

Это спросил волшебник.

- Я прикалываюсь.

Мама и папа вздрогнули. Волшебник взглянул на палубу накренившегося дивана. Толик выдернул из ушей музыкальные провода плеера. Из наушников, как из дырявой бочки, брызнул в уши угрюмый рэп.

- Интересно, - сказал волшебник. - И над чем же, юноша, вы прикрываетесь?

Толик ничего не ответил.

Волшебник снова кивнул и опять серьёзно. Потом взглянул на крокодила под люстрой.

- Сегодня у нас что, понедельник?

- Да, - ответил крокодил, - понедельник. - И добавил: - Тринадцатое число.

- Значит, так, - сказал волшебник папе и маме. - Ручка есть? Берите ручку, записывайте. Пункт первый: уберите этого крокодила. Повесьте лучше что-нибудь ненавязчивое. Сову, медведя, что-то простое. Чтобы без африканских ассоциаций. Пункт второй: срочно переклейте обои. Далее... Когда у нас ближайший дождь на неделе? Ага, в четверг синоптики обещали. Вот после дождичка ваш юноша и поправится. С вас сто долларов.

- Как? - побагровел папа.

- А в рублях? - сурово переспросила мама.

- Я прикалываюсь, - усмехнулся Толик, вставляя в уши затычки плеера.

- Так, - сказал волшебник, глядя на папу. -Три тысячи на сегодняшнее число, - он уже повернулся к маме, - по курсу Центробанка, естественно. - Потом посмотрел на Толика и, тоже усмехнувшись, сказал: - Рэп - отстой.

С люстры под потолком закапало. Это плакал обиженный крокодил. Стены комнаты вздохнули и зашуршали, это свёртывались, слезая, обои. В небе за окном, ещё светлом, уже бегали противные тучки - наверное, готовились к четвергу.

Папа постоял, постоял, потом вздохнул и отправился в ванную, где в коробке из-под туалетного мыла было спрятано семейное достояние - триста долларов в мелких купюрах, двести евро одной банкнотой и мамино кольцо с бирюзой.

ПЛЫЛ ПО НЕБУ САМОЛЁТИК

- Ты, дачник, погляди, какое у нас здесь небо! А солнце! А травка у нас какая! В городе-то небось асфальт. Да эти, как их, троллейбусы.

Небо было белое, солнце - круглое, трава - обыкновенная, золотая. По траве гуляли толстые коровы с рогами и маленькие божьи коровки.

Пастух дядя Миша сосал пустой стебелёк и жмурился от круглого солнца.

- И коровы у вас не водятся. Гляди, та вон, это Марья Ивановна, она у нас мать-героиня.

Марья Ивановна сложила губы гармошкой и сыграла на губах: «Му-у».

- Ты, Марья Ивановна, гуляй, это я так, для примера.

Самолётик вынырнул из-за тёмной горбушки леса и жужжа полетел к нам.

- Паша летит, кум мой, Павел Семёнович.

Дядя Миша вытащил из кармана похожую на ежа кепку, радостно ткнул ею в небо и снова убрал в карман - чтобы не выгорала.

- Эй, на бомбардировщике! Смотри усы на пропеллер не намотай, не то девки любить не будут! - крикнул он далёкому летчику и подмигнул мне: - Паша летит, кум. Он у меня мужик серьёзный, с высшим образованием.

Самолёт стал громче и толще, тень от него прыгала по тихой траве и по мягким шарикам одуванчиков.

- Это он Кольку в Васильково повёз - зуб рвать. Сын у него, звать Колька. Зуб у Кольки не выпадает - молочный, а не выпадает, хоть тресни. А зубной врач работает в Васильково, вот они в Васильково и едут, это отсюда километров десять, а может, и все двенадцать.

Самолёт был похож на стручок гороха, если к нему приделать самолётные крылышки, - весёлый длинный стручок, - и я вспомнил, что с утра ничего не ел.

И тут самолёт чихнул и будто бы обо что-то споткнулся.

У меня внутри даже ёкнуло.

Дядя Миша всё ещё улыбался, но уже, скорее, по привычке. Через секунду от улыбки остались только трещинки в уголках губ.

Он вынул свою ежовую кепку и хлопнул кепкою по земле. С испуганных стебельков травы посыпались божьи коровки.

- Это что ж...- Он натянул кепку на голову и глазами уткнулся в небо. - Это ж Паша, кум мой, и Колька... Па-а-ша! Вы ж в Васильково, зуб же у Кольки... Па-а-аша!

Самолёт молчал; на борту его было написано: «Посевная»; узкая восьмёрка пропеллера висела у него на носу, как сбившиеся очки. Он медленно падал вниз.

Расталкивая толстых коров, дядя Миша вприпрыжку сиганул по траве. Я тоже оседлал свой велосипед и закрутил педалями за ним следом.

Трава была густая и хлёсткая; толстые коровьи лепёшки росли на ней, как грибы; они дымились на солнце, и воздух был волнистый и тёплый. Колёса застревали в траве, трава набивалась в спицы и прорастала сквозь дырочки моих новых красных сандалий. Тогда я схватил в охапку велосипед и припустил бегом.

- Не имеешь такого права! - кричал дядя Миша вверх. - А ещё лётчик. У тебя ж Колька, ему зуб в Васильково драть. Тяни, тяни, там болото, за лугом, где камыши. Давай, Паша, болото мягкое, тяни, родимый, не подводи.

Луг был длинный, а тень самолёта делалась всё чернее и гуще. За лугом, куда показывал дядя Миша, за низкими ольховыми островками дремало во мху болото. В августе на нём собирали клюкву и делали из неё кисель. Сейчас был июль, клюква ещё не поспела, и, кроме комаров и лягушек, ничего живого там не было.

Самолёт, наверное, понял, наверное, послушался дядю Мишу, потому что, хоть и с трудом, повернулся лицом в ту сторону.

Я бросил велосипед в траву, бежать сразу стало легче. Я быстренько догнал дядю Мишу, но он на меня даже не посмотрел.

- Ветра бы, - сказал дядя Миша, выщипывая из кепки колючки. - Без ветра может не долететь. Па-а-ша! Тяни, только не останавливайся, кум ты мне или не кум?

Я тоже замахал руками, как мельница, и по траве побежали волны. Я замахал сильнее - на волнах выросли буруны.

- Молодец! - кричал дядя Миша - не мне, а в тугие крылья, которым помогал ветер. - Теперь дотянет. Паша - лётчик геройский. Кум мой, с высшим образованием.

В самолете открылась форточка, и из неё вылетел нам навстречу белый острогрудый кораблик. Я первым выхватил его из прозрачной реки.

- Записка, - сказал я на бегу дяде Мише.

- Что пишут? - сказал он на бегу мне.

- Непонятно, - ответил я дяде Мише.

- Это Колька, у него почерк такой. Ему в школу только на будущий год. Дай мне.

Я передал исписанный каракулями кораблик.

Лицо у дяди Миши стало серьёзным, он медленно шевелил губами и морщил лоб:

- «Зубуженеболит». Ага. Зуб уже не болит. «Нехочукзубному». Ну Колька, ну паразит. Не иначе он какую-нибудь гайку в самолёте свинтил, чтобы зуб не рвать. Ну я ему покажу, пускай только сядут.

Мы побежали дальше, следом за тихой тенью от самолета. Дядя Миша бежал и то и дело покрикивал, поддерживая подъёмную силу и боевой дух.

- Паша! Как ты, справляешься? Рули в болото! И помягче, помягче, не то клюкву всю передавишь.

Всё-таки мы прибежали вторыми. Самолётик уже дрожал на кочках, и из дверцы в гладком боку свешивались босые ноги.

- Утопил, - сказал лётчик Паша, тоскливо почёсывая усы. - Тоська ругаться будет.

- Ты об чем? - подозрительно спросил дядя Миша. - Кого утопил? Не Кольку?

- Колька здесь, вон он за кочкой прячется. Ботинок я утопил, левый. Тоська на Новый год мне купила, а я его в болото - с концами.

- Как же, помню я твой ботинок. Облупленный ещё, вот такой. - Он показал на мой нос, потом вспомнил, что мы не знакомы, и представил: - Знакомься, Паша, это Сашка, он у нас дачник, они у Васильевны живут, Петьки Пономарёва сватьи.

- Паша, - сказал мне Паша и протянул шершавую лётчицкую ладонь.

Из-за кочки торчала рыжая стриженая макушка и слышался мелкий треск. Это Колька, лётчиков сын, затаился и лузгал семечки.

Дядя Миша захлюпал туда.

- Ты чего это? - строго спросил он Кольку.

- А чего? Я - ничего, - сказал он туго набитым ртом. - Зуб у меня уже не болит.

- А ухо у тебя не болит? Вон папка твой ботинок из-за тебя утопил. Знаешь, что ему теперь от твоей мамки будет?

- И самолёт жалко. - Паша невесело оглядел машину. - Трактор нужен.

- Трактор - это мы враз. У нас свой трактор, с копытами. - Дядя Миша вынул милицейский свисток и свистнул.

Ждали мы минут пять. Ольха и тощий осинник задрожали и полегли в стороны. Зачавкала болотная жижа. Заходили ходуном камыши. Губастое рогатое войско выстроилось перед своим командиром.

- Тащи трос, - сказал дядя Миша куму.

Тот ловко нырнул в кабину и вынырнул с тяжёлым мотком. Дядя Миша выбрал тройку коров покрепче и набросил им на рога железные петли. Другим концом лётчик Паша прицепил трос к самолёту.

Командовал дядя Миша.

- Ты, Паша, сиди в кабине, будешь рулить. Сашка, ты дуй к хвосту, толкай самолёт в хвост. Я буду руководить скотиной.

- А я? - обиженно спросил Колька.

- Ты? - Дядя Миша задумался. - Ты давай с Сашкой, будешь ему помогать. Заодно познакомитесь, Сашка парень хороший.

Колька тоже оказался парень хороший, с Колькой мы потом подружились.

Самолёт мы вытащили, дяди Мишин трактор на копытном ходу вытащил, наверное б, и слона. Да, и самое главное - отыскался Пашин ботинок. Знаете, где он был? У Марьи Ивановны, коровьей матери-героини, на левом заднем копыте.

РОЗОВЫЙ ПОРОСЁНОК В КОРЗИНЕ

Чайки захлёбывались от счастья.

По реке плыл теплоход.

Мы с Юркой сидели на тёплой палубе и грелись на тёплом солнышке.

Сухона - река медленная, и вода в ней медленная и тихая, и берега медленные и зелёные.

Теплоход был старенький и скрипучий, и назывался «Вологодский речник». Он гудел прокуренным басом, и маленькие коровы на берегу отвечали ему влюблёнными голосами.

На пристани возле деревни Дно теплоход принял на борт местного жителя с багажом.

Местный житель был длинный парень в сандалетах на босу ногу и с улыбкой во все лило. Багаж его состоял из красного потёртого чемоданчика и розового поросёнка в корзине.

Так он и поднялся на палубу: в одной руке - чемоданчик, в другой - корзина и поросёнок.

Народ на палубе был в основном весёлый. Скучных было не много - только семейство дачников, расположившееся на корме в тенёчке.

Глава семейства молчал и всю дорогу читал газету. Угрюмая мамаша в панаме сторожила вещи и чемоданы. Посерёдке, между родителями и вещами, прятался мальчишка, их сын, в тёплом, не по сезону, пальто и в не по-летнему зимней шапке. Наверное, его провожали на Северный полюс.

Длинный парень присмотрелся к народу и выбрал меня и Юрку. Мы ему, должно быть, понравились.

- Толя, - сказал он, ставя возле нас корзину и чемодан.

Розовый поросёнок в корзине посмотрел на нас маленькими глазами, хрюкнул и улыбнулся.

- Толя - это он, а я - Зуев Павел Степанович. - Парень подмигнул поросёнку. - Вообще-то для знакомых я просто Паша.

Он протянул нам руку и по очереди пожал - сперва Юрику, потом мне.

- Он у вас что, ручной? - спросил Юрик про поросёнка.

- Он у меня учёный. - Паша, Павел Степанович, отщёлкнул на чемодане замок и достал бутылочку с молоком. - Я его в Тотьму везу, знакомому показать. В Тотьме у меня дядька, он на лето веранду сдаёт одному дрессировщику из Ленинграда. Я и думаю, может, моему Толику на артиста выучиться? Будет с гастролями по стране ездить, может, за границу когда отпустят. Ведь интересно - Америка, Африка, негры, американцы.

- Здорово, - сказал Юрка. - У нас негр в квартире через площадку живёт. Он каждую зиму к себе в Африку ездит. Потому что здесь у нас ему холодно, а в Африке и зимой жарко.

- Ага, - сказал Паша, - к нам в деревню студенты на практику приезжали. Там тоже был один негр, Патрик. Мы его Петькой звали. Хороший был негр, весёлый. На аккордеоне играл.

- В Африке поросята чёрненькие, - сказала девочка с синим бантом.

Она присела рядом с нами на корточки и почмокала поросёнку губами.

- Глупости, - сказал Юрка. - Поросята везде одинаковые.

- Сам ты глупости, - ответила девочка и показала Юрке язык. Язык у девочки был розовый, как поросёнок.

- Нюрка! - прилетах с кормы громкий голос. - Где тебя черти носят? Нам сходить, пристань уже.

- Пойду я, - вздохнула Нюрка. - Сходить мне, пристань уже.

- Славная у тебя свинка, - сказал мужчина в трениках и тельняшке. Он дымил «Беломором» и улыбался. - Ты, главное, корми его правильно. Картофель, отрубя, молоко. Она у тебя хряк или мамка?

- Она у меня учёная, - с гордостью сказал Паша.

- Это как это? - спросил мужчина в тельняшке.

- Я её в Тотьму везу, в Тотьме у меня дядька, а у дядьки дрессировщик из Ленинграда на веранде живёт.

- А-а. - Мужчина выпустил хвостик дыма. - И по какой специальности она у тебя учёная?

- По арифметике, - сказал Паша. - По сложению и вычитанию.

- У нас на флоте, - сказал мужчина в тельняшке, - у боцмана Петухова был говорящий кот. Так он из «Мурки» знал полкуплета.

- Это что, - сказал древний дед, пристраиваясь к нашей компании с брезентовой раскладной скамеечкой, - вот у кума моего Митьки огурцы градом побило.

Скоро вокруг Паши и поросёнка собралось почти всё пассажирское население палубы. Говорили о погоде, об огурцах и о каком-то товарище Николюкине из райцентра.

Дядька в парусиновом пиджаке показывал фокус с картами - прятал в рукав туза, а вынимал девятку крестей.

Древний дед дремал на своей скамеечке.

День был длинный, медленный и весёлый.

По реке плыл теплоход.

БУДЬТЕ СЧАСТЛИВЫ, ЖУКИ И ПИРАТЫ

Днём был ветер, добрый и глуповатый - как папа, когда приходит домой с получки. Он играл с соседским бельём, чистил пёрышки воробьям и курам, а к вечеру улетел за речку и спрятался в дремлем лесу.

Потом наступила ночь, но я её не видел, я спал.

А утром пришла весна.

Наш дом стоял на самом краю посёлка, и весна пришла к нам в первую очередь.

Солнце перелезло забор и нагрело мёрзлые стекла.

Кошка Дуся заёрзала спросонья на подоконнике, и по комнате, как живая, запрыгала золотая пыль.

Я подскочил к окну и глазам своим не поверил: за окном было шумно и весело от капели и весеннего воздуха.

На улице я увидел Пирата. Он стоял, раскрашенный ранним солнцем в какой-то немыслимый, нечеловечески пёстрый цвет, и пил из блестящей лужи. Заметив в окне меня, он сделал мне хвостом «здрасьте». Потом обтёр морду лапой и громко, по-собачьи, чихнул.

Я намазал два бутерброда и пошёл смотреть на весну.

Пока я их делал и одевался, на улице народу прибавилось. У забора рядом с Пиратом сидел на корточках Иван Иванович Костыльков, управляющий поселковой баней. На нём был розовый новый ватник и безразмерные болотные сапоги.

- Пей, боец, поправляйся, - ласково говорил он псу. - Пей, пей, ты у нас сегодня герой.

Я протянул Пирату самый большой бутерброд и поздоровался с Иваном Ивановичем.

Пират посмотрел на хлеб, слизнул с него каплю масла и вежливо отказался.

Иван Иванович крякнул от удовольствия и потрепал собачий загривок.

- Это он после войны такой сытый. Он же у нас герой - всю ночь с крысами воевал. Теперь народ в бане может мыться спокойно. А то что получается. В субботу, считай, всё женское отделение на мороз вывалило. Орут, визжат - крысы, понимаешь, совсем озверели. В раздевалке по шкафам шарят, в белье роются, даже в парилке, заразы, и то два веника сгрызли.

Пират скромно сопел - мол, подумаешь, какие-то крысы.

- Так что, Санёк, теперь приходи мыться. Крысы тебя больше не тронут. И мамке своей передай.

Он сощурился, глядя как весеннее солнце отражается в собачьих глазах.

Вдоль забора бежал ручей. Снег шуршал, превращаясь в рыхлую кашу. Иголочки прошлогодней хвои пробуждались от зимней спячки и пускались в кругосветное плавание. Пахло воздухом и землей.

Пират легонько тронул лапой асфальт. По тёплой серой дорожке полз сонный весенний жук. Он сиял на солнце, как маленькая солдатская пуговица.

- Загадывай желание, Санёк, - сказал Иван Иванович Костыльков, тыча пальцем в живую пуговицу.

Я отдал ему бутерброд и загадал первое, что пришло в голову:

«Будьте счастливы, жуки и Пираты...»

ЗОЛОТЫЕ НАШИ МЕЧТЫ

Жил в городе Ленинграде мальчик Миша.

Во дворе, когда собирались мальчишки и спорили, кто кем будет, Колька говорил: «Моряком», Васька говорил: «Лётчиком», а Димка из соседнего дома собирался пойти в танкисты.

Мишка мечтал быть дворником.

Он так всем и говорил:

- Хочу быть дворником.

Но самое интересное в этом рассказе другое.

Васька, который хотел стать лётчиком, торгует вениками на Сытном рынке.

Колька, мечтавший о морях-океанах, принимает на Лиговке вторсырье.

Димка играет по электричкам на аккордеоне.

Один Мишка стал, кем хотел, - дворником.

Ведь должны же мечты хоть у кого-то сбываться.

Иначе ради чего жить?