Железо. Том 1

Глава 11 Обманутый Отец. Часть 2

Поу-Воу стучал в дверь, но отец ему не открывал. Из глубины хогана в ответ на стук доносились недовольные выкрики, но стены, щедро пропитанные глиной, заглушали их.

— Па, это я!.. — кричал Поу-Воу и снова бил кулаком в дверь. Та была из редкого в племени дерева, с чугунным засовом — таким могли похвастаться лишь единицы, ведь редко кому преподносит дар сам Говорящий с Отцом. Но сейчас эта дверь была лишь досадной помехой. Мальчик прижался к ней ухом.

— В окно лезь, говорю, — невнятно донеслось изнутри. Поу-Воу просунулся в отверстие в стене, больше походившее на амбразуру, и скатился на земляной пол. В углу за занавешанными шкурами лежал его отец, Поук. Герой карьера.

Чтобы стать героем карьера, нужно было отбыть там безукоризненных тринадцать зим. А их племя освобождало Отца уже целых пятнадцать. Но героев были единицы. А все потому что дотягивали до конца срока в этом аду лишь счастливчики, а по возвращению, эти счастливчики были хоть и моложе стариков, но чувствовали себя, откровенно говоря, хуже самого дряхлого деда.

Вот и Поук, со своими пятнадцатью белесыми шрамами и тринадцатью угольно-черными отметинами на плече, растянулся на слежавшихся шкурах и вымученно улыбался своему сыну. Колени его при ходьбе сильно тряслись, суставы распухли и раскраснелись, как спелые фрукты из садов Материнского Дара. Спина не сгибалась. Глядя на него, Поу-Воу с яростью подавлял в себе неизвестно откуда взявшиеся слезы, и молча радовался, что из костей его отца выпарена вся гниль.

— Что с носом? Чихнул с раскрытыми глазами? — спросил отец и зашелся надорванным смехом. Веселье оборвал тяжелый кашель. — Мать еще в полях работает, а я сегодня что-то разленился совсем… Не хочу идти к Кормящей Ладони!.. Давай-ка ты, сынок…

— Я не герой карьера, я не смею там появляться, — возразил Поу-Воу.

— А я дам тебе мою серьгу, — отец протянул немощную руку к уху и вынул из мочки свой заслуженный знак отличия. — Скажи им, что ты сын Поука, и пусть передадут через тебя мою сегодняшнюю долю…

Поу-Воу сжал в ладони серьгу чуть не изо всех сил, боясь, что та случайно выпадет, затеряется, выкрадется прямо из его пальцев…

— Но ведь чтобы получить дар, нужно поклониться железным мощам, — вспомнил мальчик.

— Иди, говорю, не трясись, — успокоил отец. — Я не какой-то старик, я герой карьера… Просто покажи им эту клятую серьгу, и они не смогут устоять… Я уже вдоволь накланялся Отцу, видишь, как спина теперь не гнется, ха-ха… Они не посмеют отказать!.. И горшок с собой не забудь…

Поу-Воу плелся к Кормящей Ладони, захлестнутый мрачными думами. В детстве он заглядывался на других детей с их отцами, на то, как те их учат ставить силки для соек или разводить костер вращением палочек над трутом или просто катали их на своих шеях, на что Воунана, его дурная мать, сердилась и кричала ему, что это не повод теперь садиться на шею ей, вместо отцовской. На шее его отца каталось железо, и сын не должен был ревновать Поука к своему Богу.

Прошло время, и зависть обернулась презрением, которое ко всему прочему одобрял сам Говорящий с Отцом. К моменту, когда Поук вернулся к удивлению всех остальных с карьера, Поу-Воу уже затесался чуть ли не главным топтуном в кожевенной яме. Топтал он усерднее и выносливее остальных мальчишек, представляя, как под его ногами расплющиваются лица этих маленьких девчонок, называющих себя мужчинами, что избрали вместо карьера гончарное ремесло, ткацкий промысел или вообще какую-нибудь резьбу по кости. К возвращению своего отца он и сам уже был все равно что отец для целой оравы мальчишек. Он цитировал наизусть наставления Матаньяна-Юло и закреплял их самым непонятливым ударом кулака по лбу. Впрочем, удары по лбу в их шайке происходили и по менее значительному поводу. Мальчики обожали проверять на прочность кости друг друга, устраивая бесконечные драки, с целью выяснить, в ком же из них шлака осталось меньше. Но, к сожалению, в голове одного из них шлака оказалось слишком много, и при ударе тот навсегда застрял в его глазах — от неудачного пинка по затылку ребенок ослеп. После этого племя жужжало, словно рой оголодавшей саранчи. Почти всех друзей из шайки Поу-Воу позабирали их родители, и настрого запретили с ним водиться. Остались только самые верные друзья, ну или, точнее, те, у кого семьи толком и не было, чтобы им хоть что-то запретить.

Отец, когда впервые увидел Поу-Воу, схватил его мать за волосы и как следует приложил ее головой о стенку — вмятину замазали глиной, но при желании там все еще можно было разглядеть и даже прощупать пальцем слепок, оставшийся от лица несчастной женщины. Это поступок вписывался в то, к чему духовный наставник склонял мальчишек в отношении к дщерям, поэтому поначалу Поу-Воу даже распирало от улыбки, что его отец с порога учит сына, как надо себя вести. Но чуть позже выяснилось, что, таким образом, Поук усомнился, что Поу-Воу ему сын.

Мальчик готов был броситься на Прощающие Холмы, но мудрый Матаньян-Юло успел вмешаться. Разговор с Отцом позволил выяснить, что Поук заблуждается. Сын принадлежал ему, просто Поуку еще необходимо было его заслужить у Отца, чего он и сделал, проявив рвение на карьере в первые три лета.

И в качестве закрепления союза двух повздоривших сердец, не прекративших биться в унисон по прошествии стольких одиноких зим, их сына переименовали в честь родительских имен — Поу-Воу.

Прежнее имя мальчика, с которым он бегал в племени уже девятое лето, было дружно забыто. Старое имя в обмен на отца? Поу-Воу обеими руками ухватился за такую неслыханную сделку.

Проснулась его старая мечта — прокатиться на отцовских плечах. Но плечи Поука не держали уже даже сами себя — они опали и скрючились. Земля тянула и влекла к себе его героические кости, жаждая вновь залить в их поры шлак.

Поу-Воу приближался к Кормящей Ладони. Та располагалась достаточно далеко от жилого массива племени — в тесном ущелье, к которому еще нужно было взойти по отлогому склону. Длиннющая вереница старых мужчин и женщин стояли в узком коридоре между скал и ежились от сыплющегося сверху песка и мелкого камня — вместо камешка вполне мог свалиться на голову древесный скорпион. Встречались и помоложе — они сжимали в пальцах поводья от волокуш, на которых скрючились их престарелые родные. Железные мощи требовали личного поклонения от каждого, кто только жаловал к ним за дармовой едой. За прилавком сварливо щурился кухарь, помешивая толстой ручищей тягучее варево в здоровенном бочонке. Прилавок был пристроен к амбару с кукурузным зерном — советники почему-то решили, что зерну лучше храниться в тени ущелья, а не под солнцем, как неоднократно рекомендовал им кравчий Котори, дабы избежать излишней влаги и размножения мелких вредителей. Но в совете решили, что амбар на видном месте станет легкой мишенью для Пожирающих Печень.

— Но ведь Пожирающие Печень пожирают печень, а не зерно, — недоумевали люди. Но советники только поднимали их на смех и отмахивались, предлагая не лезть в стратегию ведения войны.

Поу-Воу, к слову, знал, как залезть в этот амбар — однажды они пробрались с друзьями в брешь под свесом кровли и вдоволь насытили свои животы. Однако в последующие дни их мучила неукротимая рвота — съеденная кукуруза оказалась заплесневевшей.

Мальчик встал в конец очереди и начал сконфуженно кривиться под любопытствующими взглядами оборачивающихся к нему стариков.

— А ты что здесь делаешь? Ты же вон какой молодой, — продребезжал ему один из них. Сморщенный, как черепаха, он был облачен в неряшливый пончо из кукурузных листьев, что вдевался и закреплялся на плече в пустой черепаший панцирь. Второе плечо было оголено и на нем почти не осталось живого места — дряблая кожа была исполосована рубежами избыточной мудрости.

— Мой отец — герой карьера!.. — с вызовом ответил Поу-Воу. — Я пришел за его долей.

Старики уважительно закивали, а некоторые даже посторонились, приглашая мальчика пройти вне очереди. Но Поу-Воу твердо отказал.

— Это я должен уступать вам, а не вы — мне.

— Ух ты, какой!.. — одобрительно протянул старик с черепашьим панцирем. — Вот бы все молодые так рассуждали, эх…

— Да все молодые уже на карьере!.. Только мы, старые телеги, все скрипим и скрипим потихоньку себе… Никого больше в племени не осталось. Что ж наш вождь творит то?..

— Таких, как я, много, — возразил им Поу-Воу. — Мои друзья тоже уважают старых и наших предков. А те, кто не уважают, мы выколачиваем из них шлак, вот так, — он потряс своим кулачком со сбитыми и вечно содранными костяшками. Очередь заулыбалась ему беззубыми ртами.

— Парень, тут и половины наших нет, — прошамкал дедушка, лежащий в волокуше. — Мы еле добираемся досюда. Но скоро и мы не сможем. Простаиваем в очереди за тех, кто уже не способен встать на свои две и выйти за порог вигвама самостоятельно… Но эта сволочь не дает, кланяться ей, видите ли, нужно… Вот и приходится своей порцией делиться со слабыми, хоть так… Глядишь, протянем…

— Чего это ты так про Приручившего Грома? Если бы не он, наши печени бы уже сожрали… Война идет!.. Кланяйся Отцу усерднее, что хотя бы так кормят, задаром…

— Точно, не надо так про вождя!.. — поддержал пожилой мужчина, опиравшийся на костыль из двух скрепленных бедренных костей и ступни. — Не ему же кланяемся!.. Он сам из простого народа… Видели же его недавно, как он компост сам вез? Помните, ну?..

Старики в очереди заспорили. Поу-Воу отчетливо помнил эту картину. Вождь шел в своем пышном роуче и длинной меховой накидкой на плечах, а его живот вываливался за ремень шерстяных леггин. Его руки тянули за собой волокушу отборного компоста, что скопился за целую луну под общим нужником вперемешку с ботвой и торфом. По бокам от волокуши медленно вышагивали его верные гвардейцы, внимательно косясь на случайных зрителей из прорезей своих страшных железных шлемов и напрягаясь от каждого их резкого движения в сторону пыхтящего от натуги вождя.

— Да не существует никаких Пожирающих Печень, дурачье!.. — воскликнул согбенный дедушка в длинной робе земледельщицы. Кто-то из очереди от него отмахнулся.

— Нигляд опять сейчас наворотит брехни, лучше закройте уши…

— Я уже говорил, — продолжал Нигляд, — за границей нет людоедов. Там растет настолько вкусная еда, что пересекшие границу сразу наедаются до смерти, и их внутренности взрываются от сытости. А наша Путеводная Искра, зная, к чему может привести чревоугодие, кормит нас байками про Пожирающих Печень… Но это он любя. Чтоб хоть как-то сдержать нас от неминуемой смерти. А Смотрящие в Ночь выкопали ров, чтобы пища валилась туда, если надумает сама настичь наше племя… Голодание — это единственный способ выжить!.. Мы должны прятаться от избытка пищи и влечения к ней, вождь то об этом знает, но как убедить такой глупый и нетерпеливый народ, как у нас? Жрать то хочется, попробуй сам себе запрети… Так что только и остается, что врать про людоедов…

— Нигляд, — покачала головой чья-то бабушка в волокуше, — у тебя в голове шлак… Замолкни лучше, тут ведь дети…

— Дети? — оживился Нигляд, и его вытаращенные глаза нащупали Поу-Воу. — Мальчик!.. А ты знаешь, что Говорящий с Отцом вам на просвещениях врет, и на самом деле чары Танцующих на Костях реальны?..

— Я уважаю тех, у кого старые кости, — сдержанно процедил мальчик. — И не посмею их тронуть. Но не вздумай больше оскорблять при мне Говорящего с Отцом… Он никогда не врет!..

— Глупый мальчишка, — фыркнул Нигляд и оглянулся на крики у прилавка. Один старик орал на другого.

— Ты уже уходил отсюда с кашей сегодня, я тебя видел!..

Кухарь щурил свои заплывшие глазки.

— Пришел за кашей во второй раз? Самый умный здесь нашелся?

— Да не приходил я!..

— Я точно его видел, — заверил возмущенный старик кухаря. Обвиняемый к нему злобно развернулся.

— Ну да, был! А тебе то что? Он бы меня не узнал, мы ведь для него все на одно лицо!.. У них там еда в амбаре пропадает зря!.. Тебе жалко?..

— Ах ты, старая гнида… — прогремел кухарь. — Дулбадан!..

Из-за амбара вышел нескладный мужчина в неухоженной кирасе, растерявшей половину железных пластин, с шишковатыми руками, сложением больше смахивающими на ноги, и темными дырками на лысой голове, вместо ушей. Кухарь кивнул на пройдоху.

— Этот пытался обмануть железные мощи!.. Веди его к алтарю, там пусть решают, куда его упечь…

Воин без лишних слов схватил старого соплеменника под локоть и потащил за собой. Сосед по очереди, что его узнал, провожал пройдоху отчаянным и немного виноватым взглядом.

— Мне не жалко. Но ты ничем не лучше нас, — поучающе прокряхтел он ему вслед. — Мы тоже хотим есть!.. Каждый брал бы сейчас себе больше порций, но мы ведь терпим…

— А зачем вы терпите?.. — донеслось от пройдохи, за что Дулбадан тряхнул его за плечо так, что едва не вывихнул.

Когда очередь дошла до Поу-Воу, он уже успел и сам проголодаться. Вытянув руку, мальчик раскрыл запотевшую ладонь, приковывая всеобщее внимание к серьге. Кухарь насмешливо щурился.

— Что это?

— Отличительный знак героя карьера, моего отца!..

— А сам он где?

— Он не смог прийти за своей порцией, поэтому послал меня, своего сына…

— А когда ему приспичит помочиться, он на нужник тоже тебя отправляет вместо себя?

Поу-Воу рассвирепел.

— Мой отец — герой карьера!.. Ему должны приносить еду домой!..

— Железные мощи никому ничего не должны, — ухмыльнулся кухарь. — Пусть приходит, и кланяется им… Тогда все и будет.

— Но у него ноги болят!.. Он таскал на них железо на карьере!.. Он отдал долг Отцу!..

— Мой поклон ему передавай, — зевнул кухарь, звучно щелкнув челюстями. — А каши не дам, пусть сам за ней приходит…

Поу-Воу хотел было броситься на эту толстую, раскормленную тварь, ни разу не державшей на плечах железо, но оставшиеся в очереди старики заблаговременно повлекли его назад.

— Тише, парень. Подожди, пока мы получим свои порции. Мы ведь поделимся с ним, каждый понемногу, да?

Другие согласно закивали. Даже кухарь был не против. Преклонившие колени перед мощами получали свою дневную кормежку, а дальше могли уже делать с ней что заблагорассудится, хоть соек ей подкармливать. Горшок Поу-Воу наполнился быстро, и он уже хотел было возвращаться, но старики расчувствовались, и дружно навалили ему еще один котелок остывшего варева. Мальчик горячо пообещал передать своему отцу, что его заслуженное геройство помнят и ценят все почтенные старцы их племени.

Поук ждал его уже вместе с матерью. Та сидела у его лежака и массировала его больные ступни.

— Чего ты так долго? Я уж собирался сам идти… Поди бегал по девчонкам, хвастался им моей серьгой? — зашелся смехом отец, но не надолго. Смех причинял ему страдания.

— Я ее не заслужил, — сказал Поу-Воу и вернул ему серьгу. — Пока что. А у Кормящей Ладони была очень длинная очередь… Когда услышали, что я от тебя, то захотели пропустить вперед, но я…

— Ладно-ладно, — отмахнулся Поук. — А зря не бегал по девчонкам… Козырнул бы серьгой, пока была на руках, эх ты… Ты хоть присмотрел себе уже кого?

Сын, помедлив, нерешительно кивнул. Воунана заинтересованно повернулась, отвлекшись от ног отца. Но тот толкнул ее ступней, велев не прекращать.

— И кто она?

— Дура Андра, — выпалил Поу-Воу.

Отец посмеялся.

— Это которая дочь Доша? Это ведь ее мать уже не раз приходила к нам с просьбой, чтобы ты перестал колотить ее дщерь на просвещениях, да? Она ж старше тебя на несколько зим…

— В ней слишком много от земли, — оправдался мальчик. — Но она красивая. Я выбью из нее весь шлак и сделаю своей женщиной!..

— Что ж, это я одобряю, сынок, — усмехнулся отец. — Только не прозевай девицу… А то пока ты ее колотишь, другие могут уже и…

Воунана сжала ногу Поука, заставив того воскликнуть от боли.

— Что творишь, женщина⁈ Как вмажу сейчас!..

— Не надо ему знать, что там могут другие, Поук… Не надо.

Отец рассерженно поглядел на свою благоверную, но спорить не стал. Вместо этого он велел сыну тащить горшок с кашей.

— Целых два теперь дают? — довольно присвистнул он, заглядываясь на второй котелок с кашей. — Новое распоряжение вождя?

Поу-Воу покачал головой и мрачно поведал отцу, как кухарь высмеял его серьгу и отказался выполнить свой единственный долг — передать положенный паек для героя. Но очередь из стариков сжалилась над ним, и каждый отсыпал в его горшок от своей порции, да так щедро, что вышло аж целых два. От услышанного отец будто состарился еще сильнее.

— Это они нас должны кормить. Не старики должны с нами делиться, а эти скоты из Скального дворца обязаны отдавать то, что так всем нам обещали… — огорошено пробормотал он. — Мать, неси сюда обеденные чашки…

Воунана принесла три глиняных миски и навалила в них выстраданной каши. Поу-Воу разложил вокруг три лопаточных кости для хлебания.

Семья взяла по лопаточной кости и принялась хлебать варево. То было клейким и пропитанным какой-то слизью. Поук брезгливо сплюнул и демонстративно отбросил свою миску, забрызгав всю стену.

— Провались они в жерло матери! — зло проревел он. — Кукурузы в племени навалом, но почему же выходит так, что половину мы отдаем соседям, а нам остается разве что эта тухлятина?..

Поу-Воу не знал, что на это ответить. Он мужественно подавлял в себе рвотные позывы и продолжал пихать кашу себе в рот. Отец с горечью наблюдал за ним.

— Не будь мной, — вдруг выдохнул он. — В жерло этот карьер, в жерло Отца… Нам пообещали славу и почести взамен на наши жизни… Я выжил, но все равно что уже мертв… Да, мертв!.. — рявкнул он Воунане, и та расстроено пошла собирать осколки разбитой чашки. — Теперь лежу здесь, как мертвец, а мне даже пожрать не могут дать… Не стоит оно того, сынок!.. Не будь мной… Выброси из головы этого Отца — он со мной так ни разу и не заговорил, хотя я заслужил как никто другой услышать от него хоть какую-то благодарность… Иди в кожевники, к Магону, там тебя уже хорошо знают, бери эту Андру в охапку и живи… Просто живи!.. В жерло Отца, карьер и это сраное железо…

Поу-Воу швырнул свою миску в стену, последовав примеру отца, и издал протяжный, яростный вопль. Прежде чем мать успела схватить его за ухо, он стремглав покинул хоган.

— Вот такая у него штука между ног, — похвастался Дирлек, выведя угольком на камне фигурку человечка.

Ратари хрюкнул от смешка.

— У моего отца она больше.

— И что⁈ А у моего она зато острее и заточеннее, — разозлился Дирлек. — Он не забывает ее точить перед каждым сном!.. Так что он легко проткнет ей твоего отца и все!.. И убьет…

— Эта штука — не акинак, — промолвил Поу-Воу. — И она не отнимает жизнь, а вдыхает ее.

Мальчишки недоуменно уставились на него.

— Говорящий с Отцом мне по секрету все рассказал про эту штуку…

Ребята торчали у Прощающих Холмов, на самом краю уступа. Это было их излюбленным местом, а все потому что взрослые строго запрещали им приближаться к муравейникам.

— Годди? — мальчик протянул другому уголек, но тот покачал головой. — Чего ты боишься? Что Танцующие на Костях спляшут на лежаке твоей мамаши?

Годди с размаху заехал шутнику в лоб, но тот успел частично увернуться, потому кулак протаранил его щеку. Между ними завязалась схватка.

— Бей его, бей!.. — болели за них другие мальчишки, выпучивая в азарте глаза. Поу-Воу с мрачным удовлетворением наблюдал за катающимися на песке драчунами.

Годди ловко подвернул ногу и сумел столкнуть с себя Дирлека, отчего тот сорвался с уступа и покатился к муравейникам. Ребята в ужасе и в предвкушении застыли — никто из них еще не осмеливался спрыгивать во впадину, где провожали мертвых. Ратари помянул жерло матери и кинулся разматывать цепь с колышка, чтобы сбросить ее другу, но Поу-Воу его остановил.

— Тащи сюда муравьев! — велел он. Дирлек вылупился на него, как на ужаленного в голову.

— Ты рехнулся? — крикнул он, пытаясь взобраться на уступ, но ему недоставало роста, чтобы ухватиться за край. Поу-Воу держал в руках цепь. — Бросай ее уже!..

— Я не дам тебе подняться, пока ты не прихватишь муравьев, — раздельно повторил Поу-Воу. Другие мальчики переглядывались, но будто вросли в песок — никто не понимал, чего добивается их заводила.

Дирлек сыпал ругательствами, уже почти срываясь на визг, пока наконец Поу-Воу не кинул ему цепь. Мальчик вскарабкался на уступ и, быстро дыша, завалился на спину.

— Наши младшие братья, — возвестил Поу-Воу, наклонившись к ногам лежащего друга, и выцепив пальцами толстого черного муравья. — Говорящий с Отцом как-то сказал мне, что избавляя нас от плоти, они оставляют в человеке больше от мужчины, чем от женщины… Я заклинаю каждого, — он угрожающе навел зажатого в пальцах муравья на побледневших мальчишек, — вытянуть мне руку и дать младшему брату укусить вас.

Подав пример, Поу-Воу поднес насекомое к своему плечу и то, к ужасу друзей, вцепилось своими жвалами в смуглую кожу. Юный проповедник даже не поморщился. Сжав ногти добела, он оторвал туловище муравьишки, оставив его черную головку торчать в плече.

— На ноге Дирлека еще есть… Берите! — властно произнес он.

Никто не хотел прослыть трусом. Ребята окружили лежачего Дирлека, выискивая в его худых ногах младших братьев. Сам Дирлек тоже закопался в полотнище, что обвязывало его пояс.

— Ау! — воскликнул он. На его щеке уже красовалась большая припухлость. — Поу!.. Один уже впился мне прямо в зад!..

— Этот не в счет, — отрезал Поу-Воу. — Младший брат должен укусить тебя не по своей воле, а по твоей. Только так Отец оценит твой поступок…

Дирлек грязно выругался и нащупал между ног нового муравья. Тот кровожадно впился в его плечо. Кто жмурился, а кто с любопытством — друзья проходили инициацию один за другим. Остался только Годди.

— Я не буду. Муравьи кусают только мертвых.

— А ты, значит, считаешь себя живым? — спросил Поу-Воу с нехорошей ухмылкой. Прежде чем Годди сострил в ответ, в его подбородок снизу прилетел локоть. Мальчик оглушительно лязгнул зубами и прикусил себе язык.

— У меня кровь! — душераздирающе прокричал Годди, стоя на четвереньках и глядя на струйку красной слизи, что стекала с его полураскрытого рта на песок.

— Это не кровь, а шлак, — поправил Поу-Воу, добавив ему сильного пинка по ребрам. Мальчик скрючился, стараясь защитить живот. Поу-Воу остервенело запинывал его, свирепея с каждым новым жалобным вскриком Годди.

— Почему вы стоите? — вдруг зло повернулся Поу-Воу к оцепеневшим ребятам. — Если вы не помогаете железу очищаться от шлака, значит, и вы тоже не мужчины!..

Друзья неохотно подтянулись к избиению Годди. Бедолага сжимался и сворачивался от пинков и оплеух, но тех было слишком много и они сыпались на него неумолимым градом. Каким-то чудом мальчик выкарабкался из круга сомкнувшихся над ним ребят и, глотая слезы, он захромал от уже бывших друзей, что есть прыти, обратно в племя.