Фарфор Ее Величества

Глава 36

Ларец с короной нёс Барн.

— Вы бы хоть одели его в человеческое… — с омерзением сказал Преподобный с жандармским голосом. — Камергер. В прибережской шинельке, ещё и с поганым черепом…

— Я так хочу, Преподобный отец, — возразил Рэдерик абсолютно безмятежно. Закрылся наглухо. — Мне нравится, что он в шинели, а он так привык.

— Посмешище, — фыркнул «бровки».

— Кому что нравится, — сказал Индар. — По-моему, символ недурён, святые отцы. Мирный символ. Нашего союза с бывшими врагами. Красиво.

Химель слушал эту перепалку и улыбался. Благостно.

А я думал, что не попрощался с Карлой. Но увидел её напоследок — уже очень славно.

Кроме нас с Индаром Рэдерика сопровождали Норфин и Тарл… которые обозначали защиту и порядок, видимо. Они, по крайней мере, смотрелись внушительно и помпезно — в парадных мундирах, золотых ветвях и звёздах. Общую кошмарность свиты условно разбавляли Лорина с букетом — и, внезапно, Олия.

Пришла в лиловом шёлковом платье, с букетом белых роз, с детьми, одетыми в пажеские костюмчики, и остановилась в дверях. Дети смотрели на Рэдерика восхищёнными и перепуганными глазами, а малыш даже рот приоткрыл — и бархатный берет сполз ему на лоб.

— Простите, ваше высочество, — сказала Олия, запинаясь. — Я лишь подумала… что при сложившихся обстоятельствах…

— Вы хотите мне помочь, леди Олия? — спросил Рэдерик, подходя. — Вы ведь правда поможете… но знаете… ведь опасно может быть.

— На коронации? — удивилась Олия. — Рэдерик, дорогой, это всё… ах, это глупости. Но вот поверьте, будет хорошо, если среди военных и фарфоровых будет дама. И дети. Люди так легче поймут.

И у неё в тоне появились нотки «даже не думай возражать».

Рэдерик улыбнулся.

— Хорошо, леди Олия, сопровождайте меня, пожалуйста, — сказал он. — Но можно вы всё-таки оставите детей в Резиденции? С Эстерой? Малыш ведь ещё совсем крохотный… Ангвар, простите меня… просто, знаете, я боюсь.

— Чего боитесь? — спросил Ангвар, надувая губы.

— Всё это пустяки, — елейно улыбаясь, сказал Иерарх. — Пусть ваши товарищи по играм сопровождают вас, дитя моё.

Хана детям, подумал я. Он уже решил.

— Никакие они мне не товарищи! — вдруг капризно заявил Рэдерик. — Ангвар спрятал мой ножик с резной ручкой и не сказал куда. Я не хочу!

— Я спрятал?! — возмутился Ангвар.

— Вы! — выпалил Рэдерик.

— Это вы врёте!

— Вы меня оскорбить хотите?!

— Дети! — тут же завопила Олия. — Вы меня с ума сведёте!

— Так, — сказал я, чувствуя к Рэдерику жаркую любовь. — Эстера, братья останутся с вами. Ещё не годится мессиру Ангвару устроить с принцем потасовку перед храмом.

— Но я… — начал Ангвар. Робко.

Со мной спорить — не с мамой и даже не с принцем.

— Всё, — я чуть повысил голос. — Мы решили.

И Эстера забрала хмурого Ангвара и ревущего малыша, а у меня немного отлегло от сердца. И мы вышли в летний вечер, в его густое солнечное золото.

Маленький же он был, наш принц. Крохотная светлая фигурка, за которой трусит щенок, — на красной дорожке, разрезающей огромную толпу. И все глазеют на него… с любопытством, умилённо, с надеждой, хмуро, недоброжелательно, мрачно… дамочка прослезилась… по губам мужика я прочёл «ублюдок».

Я шёл в шаге от Рэдерика и был готов закрыть его собой при малейшей опасности, но, пока мы шли к храму, прямой опасности не было. Дар жёг меня, как расплавленный металл, мне было душно от сухого жара, но это всё было штатно, это означало, я чувствовал, что мы идём буквально под Богом, под Роком, нас судьба ведёт, мы идём в сплошную беду. А вот резкой жаркой боли мгновенной угрозы — не чувствовал. И, судя по тому, как держался Индар, он тоже не чувствовал.

Между нами Барн тащил ларец, дико древний и освящённый ларец из зеленоватого дерева, украшенного врезанными золотыми нитями. Тяжеленный.

Прочие шли за нами. И я чувствовал горящей спиной взгляды замыкающих шествие Химеля с клиром. Меня внутренне потряхивало, как иногда вибрирует механизм, который вот-вот пойдёт вразнос. Но голова была настолько ясная, что я удивлялся.

А ещё я удивлялся тому, как оно всё пока спокойно идёт.

Команда Гурда постаралась на славу: помост для коронации утопал в цветах, цветочная арка выглядела очень нежно и свежо, напоминала о детстве и весёлой юности. И площадь мы прошли под чудесный хорал: музыканты тоже старались изо всех сил.

А газетёры сделали, по-моему, с десяток светокарточек — маленького мальчика в солнечных лучах. И они оба поднялись на помост — Рэдерик и щенок, вызвав в толпе смешки.

Мы. Барн. И клир поднялся за нами, остановился напротив, в партере этого спектакля.

Индар развернул бумаги Рандольфа.

— Добрый перелесский народ! — сказал он, и ни единой шутовской нотки не прозвучало в его голосе. — Сим покойный государь Рандольф из дома Золотого Сокола изъявляет волю и передаёт права своему законному сыну, Рэдерику, воспитанному в доме Рассветных Роз…

Химель не дал ему договорить. Он трубно гаркнул на всю площать:

— Замолчи, мертвец! Я чую зло!

Площадь ахнула в тысячу глоток — и наступила мёртвая тишина.

— Нет здесь зла, кроме того, что ты принёс с собой, — сказал Индар негромко.

Но я почти уверен, что услышали все.

— Таких, как вы, врагов светлой веры и людей божьих, на этой земле не будет! — возгласил Химель и воздел руки тем жестом, каким жрецы взывают к небесам, а некроманты открывают себя перед вызываемой сущностью.

Кошмарный жест, запретный для любого из нас. «Приди и возьми». Приглашение ада в себя.

Барн сунул ларец в руки Лорине и закрыл принца собой. Щенок яростно залаял на Химеля и заскакал.

И тут помост содрогнулся от удара снизу. И ещё одного.

Но звезда держала. Только тонкие дымные щупальца полезли из стыков, дёргаясь и трясясь, упираясь — но вотще. Толпа шарахнулась назад, кто-то истерически завопил.

— Люди! — крикнул я изо всех сил. — Только не толпитесь! Не торопитесь! Не давите друг друга, успокойтесь! Мы справимся.

Но люди устремились прочь, как перепуганное стадо. И я в страшной тоске понял, что — вот. Всё.

Но тут вперёд выскочил Норфин и гаркнул маршальским парадным голосом, покрыв всю площадь и все крики:

— Сограждане! Остановитесь! Держите себя в руках, всё под контролем!

И сработало! Сограждане остановились, заоглядывались. Притихли.

— Уважайте себя! — сурово и раскатисто скомандовал Норфин. — Всё будет хорошо, мы работаем! Там защита, она держится!

Тварь дёрнулась снова. Из толпы следили за ней глазами широкими, как блюдца.

От удара на Барна и принца посыпались розы, но звезда всё ещё держала. И тогда «бровки» решил помочь хозяину и тихонько поманил снизу — и тут уж мне ничего не оставалось, я схватился за нож и крикнул:

— Барн, кровь!

Но Рэдерик отстранил его, протянул мне руку и крикнул в небеса:

— Отец, спаси моих людей! Пожалуйста!

Его крик поразил толпу. Люди дружно посмотрели на него и вверх. Кровь Рэдерика полыхнула на ноже, как тогда, в ночь Хоурта, — и розы из корзин и с арки вдруг хлынули цветочным водопадом.

Они пришили помост к земле корнями — и под землёй всё, наверное, было заплетено ими. И мы все чувствовали, как под помостом бьётся огромное, сильное, — но эта сеть из корней не давала твари освободиться надёжнее, чем любая звезда.

Уже никто не порывался бежать. Горожане завороженно смотрели на это цветочное безумие — и, видимо, тоже ощущали, как отчаянно, но тщетно пытается вырваться адская тварь. Дымные щупальца пытались пропихнуться между колючими прядями, но их тут же скрывали новые побеги.

— Спасибо, — сказал Рэдерик в небо.

Алая кровь из его ладони сияла на белом костюме так, что видели, наверное, и самые дальние. Барн обнял его за плечи сзади.

— Так я дочитаю? — спросил Индар Химеля, который так и замер в позе призыва.

— Ты подохнешь, — прошипел Химель, уже не пытаясь держать лицо.

То, что было в нём, теперь рвалось наружу из этого тела.

Индар справится, мелькнула мысль, и я прикрыл принца и Барна самым надёжным щитом, какой смог создать. Глаза Химеля вспыхнули кровавым огнём глубокого транса.

— Ах ты, гад! — поражённо воскликнул Норфин и вскинул пистолет.

— Нет! — только и успел сказать я.

Больше ничего.

Химель отмахнулся от него, как от комара, швырнул смертью, почти не глядя, и наш маршал без единого звука рухнул навзничь. Индар едва успел остановить волну — и поэтому уцелели белый, как бумага, Тарл и Олия, которая тоже грохнулась, но, кажется, в обморок. Лорина едва успела её подхватить.

Тварь под помостом задёргалась, как в припадке.

— Маршал! — закричал Рэдерик.

— Ты следующий, гадёныш, — прошелестел Химель уже совсем не своим голосом.

Индар отчаянно взглянул на меня. Мы с ним прикрывали принца, но не могли ударить в ответ: волна смерти прокатилась бы по людям у Химеля за спиной. И тут Рэдерик скомандовал:

— Дружок, взять их!

И мы все, горожане и клир увидели, как маленький смешной щенок на глазах вырастает в огромную серую тень, вернее, в клуб дыма или тумана с горящими зелёными глазами и ощеренной пастью. Чудовище прыгнуло на Химеля, прежде чем кто-то успел ахнуть.

«Бровки» и жандармистый Преподобный попытались справиться с псом своими силами, «бровки» вскрыл запястье, брызнула кровь — и разлетелась чёрным, как смола. Кто-то вскрикнул, кто-то заорал в голос, я попытался раздвинуть щит, насколько можно, чтобы прикрыть хоть часть толпы — и в этот момент пёс сбил Химеля с ног и принялся страшно рвать.

— Убери его! — завизжал жандармистый пронзительно.

Забыл прикрываться толпой, подставился — и Индар прикончил его одним точным коротким уколом Дара. У Индара в руке сиял окровавленный нож, я не заметил, чья это была кровь. «Бровки» в ужасе сам подсунулся под второй укол — Индар сработал как фехтовальщик. Аккуратно.

Против меня оказался жёлчный — и я двинул его Даром, как локтем, так, что он отлетел и врезался в толпу. Люди инстинктивно расступились, жёлчный упал навзничь — и я добил его прицельно, уже точно видя, что ни по кому не срикошетит.

Мне даже кровь не понадобилась: крови вокруг хватало.

В это время пёс рвал Химеля, а из Химеля лезло. Из него лезло такое, что замутило бы и привычных. Меня поразило, что горожане смотрели, будто зачарованные, но уже не пытались бежать. Пёс прикусывал, что успевал, а остальных пришлось добивать нам с Барном.

Всё вместе произошло гораздо быстрее, чем о этом можно рассказать. Через пару минут под помостом на трясущейся земле остались трупы клира — они не дышали, они посинели, но они ожидаемо шевелились. Перелесцы смотрели на их содрогания с каким-то странным жадным любопытством.

— Люди! — заорал я. — Вы все молодцы! Ради Бога не толпитесь, мы сейчас тут всё почистим и продолжим!

Кто-то в толпе истерически заржал — и смех подхватили, хоть кто-то рыдал на заднем плане картины. А мы втроём — я, Индар и Барн — уже спокойно почистили трупы. Без особых эмоций. Как на войне.

Я отлично видел эту троицу, призраки Преподобных. Они стояли и смотрели, цепляясь друг за друга. Духа Химеля между ними не было. То ли он ещё раньше лишился человеческой души, то ли ад её тишком забрал, а я не заметил, то ли пёс сожрал — я не понял. Но вот эти трое — они ждали, а за ними не пришли сверху.

Зато тянули щупальца снизу.

— Забирай и уходи, — устало сказал Индар, приоткрыв щёлку из цветочной клетки.

Преподобные ещё были людьми. Но на их вопли и сопли не среагировал никто из нас. Мы просто стояли и смотрели, как щупальца из дыма опутывают их и тянут вниз, под купу нежных цветов. Наверное, мы страшно смотрелись со стороны — чудовищно вымотанные, в кровище, как мясники, в адской слизи и копоти. И на краю помоста в розах сидел наш драгоценный принц в красно-белом, прижимая к себе маленького щенка.

И когда последнее щупальце мрака изчезло под зарослями роз, земля перестала содрогаться. Что бы там ни было — оно ушло в ад.

И тихий, невообразимо нежный свет разлился над цветочной аркой.

В толпе заорали: «Да здравствует король!» — и ещё: «Да здравствует король!»

Рэдерик встал. Он обнимал щенка, по его лицу текли слёзы, он даже не пытался их вытирать.

Мы с Индаром переглянулись. Индар развёл руками:

— Бумаги Рандольфа где-то… уронил я.

— Да здравствует король! — изо всех сил вопили горожане.

Вспыхнули Белые Звёзды светописцев. Кажется, газетёры снимали и ещё что-то до этого, но это мой разум тогда не оценил толком — я только что вспомнил о них.

— Ларец-то где? — спросил Барн Лорину.

Она пожала плечами, страшно смутилась.

И тут подошёл Тарл с ларцом и тестаментом Рандольфа, на котором красовался отчётливый след армейского ботинка. Обветренное лицо Тарла, бледное и в одночасье осунувщееся, выражало дикую душевную боль и надежду.

— Давай, ваше превосходительство, — сказал Барн.

Тарл открыл ларец.

Корона просияла в вечерних лучах, как кусок живого огня. Барн вынул её и осторожно надел на голову Рэдерика. Сияние короны каким-то странным образом высветило принца целиком, Рэдерик стоял среди роз в этом сиянии, обнимая собачку, толпа орала, а мы все уселись у его ног.

Потому что наши собственные ноги нас не держали.