Фарфор Ее Величества

Глава 35

В детстве я думал, что король ходит в короне всегда. На то он и король же.

А на самом деле — нет.

Наша государыня, конечно, носит тоненькие диадемы, которые вплетаются в причёску, но это как гребень или шпилька, просто дамские побрякушки. А корону, настоящую корону Прибережья, я ни разу на ней и не видел. Корона где-то там хранится, в сокровищнице Дворца — и её оттуда вынимают в очень особые дни.

А короли и подавно в коронах не ходят. Они ходят в шляпах, как все люди. Ну а потаскай-ка на себе этот тяжеленный золотой обруч в бриллиантовых огнях, с громадным сияющим камнем, ограненным в виде сердца, вставленным в оправу в виде золотой розы! Голова отвалится.

Не говоря уж о том, что от этой штуки тянуло таким… Я даже в руках её долго держать не смог, положил назад в ларец. И даже на расстоянии она поднимала Дар во мне — этим кошмарным грузом власти, смертей во имя её, бед, разными способами связанных с ней, ответственностью перед Небесами…

Я смотрел — и не понимал людей, готовых убивать или умереть, лишь бы примерить эту сияющую цацку. Барн смотрел — и хмурился. По-моему, он чувствовал что-то подобное. Но Индар, кажется, смотрел на корону по-другому — иначе с чего бы ему оглаживать кончиками пальцев сложный и точный узор на золотых лепестках.

И уж совсем иначе смотрел Рэдерик.

Без вожделения. С какой-то печальной гордостью.

Ну да, я тут чужой, и корона эта мне чужая. А Рэдерик — истинный король будет, и Индар — будущий правитель, вассал этой короны. Странная власть у этой штуки… своеобразный дар, явно Божий, но точно не светлый…

— Большая, — сказал Рэдерик. И нервно хихикнул. — А если она съедет на уши?

— Обычно корону подгоняют перед коронацией, — сказал Индар. — Но что-то мне подсказывает, будущий государь, что — нет, не съедет.

— А я вот думаю, — проговорил Барн медленно, — как же заболотцы-то обойдутся? Когда они то к Междугорью примыкали, то к Перелесью… и короля у них своего и не было, и короны у них нету… выбрали какого-то — а что он может понимать? Тут ведь и не знаешь… пока не увидишь… пока не потрогаешь…

— Да, ягнёночек, — сказал Индар несколько даже торжественно. — У того, кто её надевает, образуется очень много связей… самых разнообразных. Тяжёлая вещица. Как говорилось в одной древней летописи, дурная слава… тяжёлая память… Вы ведь понимаете, не так ли, прекраснейший принц?

— Что я получу вместе с короной? — Рэдерик печально усмехнулся, как совсем взрослый. — Головную боль. И преемственность — правильно? Это ведь корона Ричарда Золотого Сокола? И я за них всех получу? За всех королей до меня?

— К сожалению, тут ничего не поделаешь, — сказал Индар. — Она даст вам силы и власть, а к ним — преемственность и ответственность, Хоурт объяснял вам правильно. И всю нашу историю — нашу долгую, грязную и кровавую историю, ягнёночек… Простите, мой принц. Я благодарен вам. Думаю, большая часть элиты Перелесья вскоре будет благодарна тоже. Потому что… порой королей и королевства ждут страшные испытания, но куда страшней, если корона оказалась утеряна или уничтожена — и королевства больше нет. Старые связи рвутся с чудовищной кровью.

— Мессир Индар, — окликнул от дверей кабинета принца лакей. — С вами желает побеседовать мессир Кайлас. Он понимает, что вы чрезвычайно заняты, но очень просил уделить ему хотя бы пару минут.

— Хм… — Индар закрыл ларец. — Продолжайте одеваться. Клай, я сейчас приду, на площадь без меня не уходи. Мне тоже надо взглянуть.

— Думаешь, важное? — спросил я.

— Думаю, всё — важное, — ответил Индар и свалил.

— Корону Иерарху отдавать — прямо душа не лежит, — вздохнул Барн.

Рэдерик улыбнулся ему:

— Неужели думаешь, что он попробует её украсть?

— Знаете, принц, — сказал я, — лично я уже подозреваю Химеля во всех смертных грехах. Надо было искать того деда, который венчал ваших отца и мать, пусть бы он вас и короновал, так было бы вернее…

Рэдерик задумался, рассеянно глядя на себя в зеркало. Он выглядел невероятно мило: очень хорошенький ребёнок с совершенно медовой мордашкой, громадными глазищами и вороными кудряшками, в сливочно-белом костюме… совсем игрушка… Только лицо чересчур серьёзное.

— Волосы отросли, — сказал он так же рассеянно.

— Вы на средневековую миниатюру похожи, — сказал я. — На Золотого Сокола в детстве.

— Это хорошо, — сказал Рэдерик. — Людям понравится. А короновать меня почему-то должен Химель. Простите, мессир Клай, почему-то так надо. Я тоже не хочу… я бы вообще с ними не связывался… но меня…

— Ведёт? — спросил я.

Рэдерик вздохнул.

— Или мы всё сделаем правильно, или меня сегодня убьют, — сказал он. — Сегодня последний день. Если я доживу до полуночи, завтра уже всё… завтра будет… безопаснее.

— Завтра тебя корона будет защищать, ваше высочество? — спросил Барн. — А вот знаете, ваш-бродь, мне ведь тоже ровно так и кажется. Нам бы до полуночи дожить… Может, нам охрану удвоить, ваш-бродь, а?

— Если на нас нападут, охрана не поможет, Барн, — сказал я. — Ты же понимаешь…

— Понимаю, понимаю, — согласился он мрачно. — Галстук завяжем — и всё, готов ты, ваше высочество. Как картинка…

В кабинет впорхнула Лорина. В вишнёвом платье с кружевными вставками, с шёлковыми цветами в волосах… У нас на побережье уже не носят кринолины, а на Лорину надели кринолин — и она выглядела чуть старомодной… довоенной… странной.

Фарфоровая фельдшер-техник — это нормально.

А фарфоровая барышня… почему-то… больно.

— Леди Олия очень милая, — сказала Лорина, крутясь перед зеркалом. — Только слишком суетится и шумная. Я думала, она мне даст платье горничной, а она — прям своё… Знаете, мальчики, по-моему, она меня пожалела.

— Ты уже совсем леди, — сказал Барн. — Просто не поняла ещё. А так ты уже придворная дама. Вот мессиры тебе ещё должность придумают.

— А я, честно говоря, думал, что Олия — ещё та змея, — сказал я.

Лорина отрицательно махнула кудряшками:

— Она просто всё время напуганная. И несчастная. Ей страшно и деваться некуда. И вы её напугали, дорогой капитан! Думаете, у всех дам фарфоровые офицеры есть знакомые?

Вошёл Индар и прикрыл за собой дверь.

— Быстренько переговорили, — сказал я. — Парой слов перекинулись?

— Да, но каких… — Индар вздохнул. Вздыхал он нечасто. В особых случаях только. — Прелестно выглядите, очаровательница. К вам очень идёт вишнёвый цвет.

Лорина смущённо хихикнула:

— Вот не верю я вам, прекраснейший мессир! Сразу видно, что дамский кавалер!

— О нет! Меня сражает ваша прелесть, — возразил Индар с печальным смешком.

Совсем мне не нравился.

— Неужели этот Кайлас тебя предупредил? — спросил я. — По старой дружбе?

— Представляешь меня в друзьях у святоземельца? — удивился Индар. — Я его когда-то консультировал по финансам, помог кое-что заработать на вкладах… он надеется повторить. Поэтому позвал меня с собой. Он уезжает. Прямо сейчас.

Барн присвистнул.

— Струсил! — восхищённо воскликнул Рэдерик. — Мессиры, он ведь струсил, коронации боится!

— Да, бесценный принц, — поклонился Индар. — Просто удрал. У него недурное чутьё на опасность. А перед тем, как удрать, решил прихватить из Перелесья полезный актив — мою голову. «Мы найдём, как вывести из этой гиблой дыры ваши деньги, Индар, — сказал мне этот милый человек, — и не глупите. Если вдруг вы решите остаться, за вашу жизнь никто гнутого медяка не даст. Вряд ли хоть кто-то уцелеет из вашего игрушечного двора. Химель никогда не простит вам насмешек».

Тут уже присвистнул я, а Лорина закрыла рот ладонью.

— Он не простит, поди-ка, какой важный барин! — фыркнул Барн.

— «Удивляюсь, Индар, — говорил он, — как вы посмели так держаться в присутствии хозяина мира!» — Индар закатил глаза, и выпятил челюсть, и теперь ему не хватало наморщенного носа. Он даже потёр переносицу пальцами. — «Очевидно, вы считаете, что эта жалкая поделка из фарфора и косточек защитит вашу душонку от гнева Иерарха? Или вам уже опротивело жалкое существование лича?» О, мои дорогие, он декламировал, как в театре.

— А вы? — спросил Рэдерик. Слушал, как захватывающую сказку.

— Ты же спросил, что этот гад задумал, а, ваша светлость? — спросил Барн.

— Думаю, он не знает, ягнёночек, — хмыкнул Индар. — Я представляю это лучше Кайласа… и я всего лишь напомнил, что он говорит без пяти минут с правителем этой гиблой дыры. И посоветовал ему убраться из гиблой дыры в адскую, пока ему тут не подпалили манжеты.

— А вы храбрый! — восхищённо сказал Рэдерик.

— И хвастаюсь этим, — я услышал в голосе Индара неожиданно тёплую улыбку. — Мы с вами вытянем Перелесье, мой принц… или сегодня умрём оба. Таков уговор.

— Останься с принцем, — сказал я. — Здесь останься. А на площадь я сам схожу.

— Нет, — сказал Индар. — Сейчас никому ничто не грозит. Нас будут карать прилюдно, мы должны выйти на площадь живыми. Не дёргайся, солдат. Ты просто не справишься один. Химель не некромант. Он чернокнижник и демонолог, я уверен. И не исключено, что одержимый.

— Ты сможешь? — спросил я.

Индар снова хмыкнул или фыркнул, как сердитый кот:

— Я должен, лич. И ты должен… влип же ты, капитан Клай, везунчик, бездна! Надо же было уцелеть в Синелесье, чтобы огрести здесь сперва замок Норфина, а потом эту адову коронацию… Ладно, пойдём. Вы разрешите нам удалиться, мой принц?

— Конечно, — сказал Рэдерик и постучал по своему креслу ладонью, щенка позвал.

— Норфин проверяет караулы, — сказал Индар. — В вашей приёмной Тарл и его лучшие люди. Ещё и к твоему сведению, Барн. Всё.

Мы вышли.

Дворец плотно контролировали люди Норфина. Изображали караульных гвардейцев, а территорию секли, будто заняли объект, только что отбитый у врага, где всё что угодно может быть. И меня немного отпустило.

Понимаю, что это глупо. Понимаю, что простецы Норфина, в случае чего, могли бы только умереть за короля. Но фишка в том, что в них читалась готовность умереть за короля, — и вот это меня на плаву держало.

Наша команда их всех убедила, что мы впрямь, по-честному, без скидок и вранья, готовы драться с адом. И они были готовы драться с адом вместе с нами.

Для парней Норфина Рэдерик потихоньку становился символом битвы с адом, как это ни странно.

А за стенами Резиденции Владык потихоньку угасал золотой день конца лета. Вечер ещё и не думал начинаться, только становились длиннее тени… и было так пронзительно красиво… Эти пёрышки прозрачных облаков, и солнечные блики на листве, и вспыхивающие стёкла…

Люди уже собирались — и площадь у Резиденции была полна народу, и короткая улица, соединяющая её с Храмовой площадью, тоже. Радостная и тревожная надежда витала над толпой — и мрачные ожидания заодно. И на нас поглядывали с опасливым любопытством, с неприязнью, но без явного ужаса.

Ликстон и его команда отработали отлично. Лучше и ожидать было нельзя.

По толпе сновали газетчики. Весёлый голос лихо распевал:

На него шикали, слышались взрывы хохота. Вот же обожают здесь дурацкие песенки — и сочиняют их на ходу, по любому поводу… Девчонка в шляпке с маками прыснула. Пожилой мужик говорил приятелям:

— Да пусть только корону наденет на него… А дальше обойдёмся без святоземельцев, сами справимся.

Мы шли, а за нами шушукались в толпе:

— Фарфоровый мертвяк, слышь, в регентах… Вон, вон, смотри, смотри!

— Гы-ы, а карлик-то был лучше! Говорят, вызывал демонов — и собственную дочь живьём спалил…

— Молчи, Бог знает, что будет…

— Было бы маршала короновать… этот хоть живой человек, без выкрутасов, Господи прости…

— В какое время живём… скоро миру конец, помяните моё слово!

— Ничего, Иерарх здесь, Господь Вседержитель не попустит, защити, спаси и помилуй нас, грешных…

— В газетах писали, Иерарх на принца наорал…

— Да принц… кто говорит, что законный, кто — что незаконный… не адово ли отродье…

Мы прошли по раскатанной красной дорожке. И по всей площади работяги, которых нашёл Гурд, раскатали дорожку, мимо крепостной стены, в сторону — и на Храмовую площадь. За порядком на площади присматривали люди Норфина, даже не пытающиеся притворяться гвардейцами, в мундирах перелесской пехоты, с ними болтали горожане, приносили им кавойе, грушевую воду и молоко. А у храма Сердца Мира и Святой Розы, напротив парадного входа, стояла странная конструкция.

Каркас ворот из тонких реек на закрытом коврами невысоком помосте. И девушки-цветочницы под руководством высокого тощего парня ловко оплетали эту штуковину розами, мальвами и лентами. Целыми охапками живых цветов. Каркас на глазах превращался в райские врата.

С двух сторон от помоста наши друзья-газетёры любовно устраивали свои светописцы, кто-то, ожидая действа, снимал на карточки ожидающую толпу. Хорошая идея.

Гурд возник рядом из солнечной пыли.

— Музыканты готовятся, — сказал он. — За цветами мы посылали в предместье. Не экзотика, но всё-таки розы. За пару часов всё будет готово в самом лучшем виде!

— Молодцы, — сказал Индар. — Выглядит, в общем, неплохо для такого поспешного рукоделия.

— Сколько денег ты на это дал, Индар? — спросил я.

Гурд, хихикнув, сделал жест «сверх границ». Индар усмехнулся:

— Нормально. Как следует. На это нельзя скупиться, мессир армейский нищеброд, мы должны произвести впечатление… хотя бы напоследок. Однако займёмся делом.

— Отдаёшь себе отчёт в том, что вся наша возня с защитками будет воспринята как чернокнижие, случись что? — спросил я.

— Этого не избежать, — сказал Индар. — Но меры мы обязаны принять… Кстати, дорогой Гурд, а где храмовый причт?

— А демон их знает! — отмахнулся Гурд легкомысленно. — Сначала крутились тут, а потом расползлись по толпе. Служить же будет Иерарх?

— А мне здешний святой наставник говорил какой-то вздор, — сказала хорошенькая цветочница, ловко обматывая золотистой лентой стебли роз. Её товарки прислушивались к разговору, но боялись и дичились. — Что тут, на этой площади, чернокнижники собираются устроить страшное жертвоприношение — и чтобы мы все убирались, потому что мы пойдём в ад за эти розы, — и хихикнула. — Это про вас, мессиры фарфор.

— А вы не боитесь, леди? — спросил Индар.

— Ой, мессир! — девушка махнула рукой. — Я же в столице живу, я такого насмотрелась… И мне вон мессир с чубчиком три золотых пообещал, когда мы закончим. А один уже дал! Знаете, сколько это по нынешним временам? На старые королевские бумажки ничего не купишь, да и их нет. Мы с мамой, когда беспорядки были, неделю питались сухарями… А брат как ушёл на войну — так и вестей нет…

— Будет легче, — сказал я, ужасно смущаясь. — Война кончилась, ад потихоньку отступает…

— А вы за Куклу воевали? — спросил простоватый парень, укрепляющий конструкцию обойными гвоздиками. — Вас, значит, убили и в эту штуку засунули?

— Она — государыня Виллемина, — сказал я. — В неё чернокнижник стрелял. Она заключила мир, а меня отправила сюда на помощь маршалу Норфину. Как союзника. И убили меня ваши милые сограждане, которые города на побережье жгли.

Парень недоверчиво мотнул головой, но на цветочниц я произвёл впечатление.

— Хоть бы чуть-чуть спокойно пожить, — еле слышно пробормотала другая цветочница, связывающая ленту роскошными бантами. — Не то что там богато или даже сытно… просто спокойно… по ночам не вздрагивать… И чтоб не было войны…

— Молчи! — шикнула на неё пожилая дама и зыркнула на меня.

— Говорите, милая леди, — сказал я. — Мы вам точно никакого вреда не причиним. И за помощь благодарны.

— Клай, — окликнул Индар, — довольно болтать. Помогай.

И защитки у всех на глазах нам рисовать пришлось. Двойные — освящённым воском и демоновой кровью. Хоть какой-то шанс…

На нас смотрели неодобрительно, шептались и подталкивали друг друга кулаками.

— Это для вызова демона звезда? — спросил тот самый простоватый с гвоздиками.

— Не для вызова, а для изгнания, — сказал я.

Не уверен, что они поверили.

— Мы сюда ещё ковёр принесли, — сказал Гурд, подходя. — Прикрыть доски.

За ним несколько весёлых работяг тащили свёрнутый ковёр и большие корзины с цветами.

— Погодите, — сказал им Гурд. — Сейчас постелим ковёр, и поставите сюда и вот сюда.

— Стелите, ничего, — сказал Индар. — Ковёр не помешает, ничего.

Работяги принялись драпировать помост ковром, стараясь не наступать на наши чертежи. Их радость погасла, будто кто свечи задул.

— Придёт отец Святейший наш, и адские твари провалятся в бездну! — рявкнул неожиданный наставник с мордой сидельца в трактире. — Малюйте-малюйте ваши поганые звёзды! Иерарх-то принца очистит от адской скверны!

— Его бы кто очистил, — хмуро огрызнулся Индар. — Гуляй, гуляй, святой отче, пока в неприятности не влез.

— Нестерпимо слушать истину, мертвяк? — злобно спросил наставник и запел: — Внемли нам, Небо, как обратим свои души ввысь!

Ах так, подумал я — и подхватил:

— Отец Небесный, спаси от скверны, яви и благость, и милосердие Твоё!

— Слава Тебе, Вседержитель, слава Тебе! — подтянул Индар, и я даже скептических ноток не расслышал. — С грешной земли взываем и уповаем, Господи!

Наставник так заткнулся, будто ему в глотку сапог засунули, даже закашлялся. А мы с Индаром под взглядами толпы, как под беглым огнём, допели молитву до конца. И Гурд к нам присоединился, потом цветочницы, потом кто-то из работяг подтянул, фальшиво, но искренне… Я просто Даром чувствовал, как вокруг спадает напряжение.

Ну не молятся чернокнижники! И Индар не молился, и Творца они стараются не поминать — видимо, просто на всякий случай. Только и слышишь от них, что «бездна», или «тринадцатый круг», или ещё что похуже. И перелесцы это, судя по всему, замечали — потому что смотреть на нас как на гнусных выходцев с того света перестали.

Удивились.

А мы закончили молитву, и Индар как ни в чём не бывало принялся вырисовывать на всякий случай значки от крадущегося зла и от адского пламени на рейках ворот, на тех местах, где ещё не закрепили цветы. Наставник сплюнул под ноги и принялся проталкиваться сквозь толпу прочь.

— Вы же мёртвые! — не выдержал ближайший работяга.

— Это, ягнёночек, спорный вопрос, — не прерывая работы, заметил Индар. — Вот представь себе человека на деревянной ноге. С философской точки зрения — есть у него нога или нет ноги, а?

Цветочницы прыснули. Работяга сконфузился и задумался.

— Но деревянная же ж! — возразил простоватый парень, который теперь прибивал пышные буфы из лент.

— А если из его собственных костей? — спросил Индар невозмутимо.

— Ну… как-то нехорошо…

— Почему? Если костяная — механическая и удобнее деревянной? Лучше такая или никакой?

Тут уже хихикали и в толпе: «Отбрил!»

— Да что там! — вмешался я. — Протез есть протез. Хоть деревянный, хоть костяной, хоть из фарфора или бронзы — всё протез. Что такого страшного в протезе?

Я уже давно отвык от таких разговоров. Мне казалось, что эти разговоры остались где-то в предвоенном прошлом Прибережья. Если мне случалось общаться с толпой гражданских дома, то «ну, фарфоровые пришли, теперь наши победят, слава Господу» и «фарфор, бей демонов!» — нас слишком любили. Не просто как своих солдат — как своих абсолютных солдат, как стражей добра.

У нас уже слишком хорошо знали, что фарфор — в чём-то служение. И что если уж ты остался — значит, тебе разрешили с небес, то есть не последний ты человек на этом свете, нужен ты ещё этому свету. Война унесла так много жизней, заявления о посмертной службе написало так много солдат, что все знали, всех зацепило, хоть стороной, все видели, слышали и поняли.

А здесь были наши вчерашние враги, по уши залитые пропагандой.

Замученные страхом, ожиданием и надеждами.

Я понимал перелесцев. Именно поэтому начал пережёвывать те самые очевидные вещи, которые писали в газетах ещё год назад. Такие беседы мой старый друг Трикс, убитый в Синелесье, насмешливо называл «политпросветом», но деваться было некуда. Меня слушали, недоверчиво ухмыляясь.

Слова, слова… В Перелесье не было нашего опыта.

И я был — вчерашний враг. Жуткий фарфоровый мертвяк Куклы. И за десять минут это было не изменить.

Когда мы с Индаром уже заканчивали, к помосту пробились газетёры во главе с Ликстоном. Ликстон заглянул мне в лицо восхищённо и преданно, я подал ему руку и трепанул по плечу — и в толпе тут же случился раскол. Кто-то сделал вывод, что я всё ж человек, только фарфор, кто-то — что щелкопёры перед кем угодно будут хвостиком вилять, продажные твари…

Теперь уже «политпросветом» занялись газетёры — просто за свою честь. Гурд остался присмотреть за окончанием работ, а мы с Индаром пошли в Резиденцию Владык.

Сквозь гудящую толпу, которая даже сама с собой не могла решить, как относиться к происходящему. Люди собирались, чтобы что-то для себя решить. Они хотели увидеть собственными глазами.

Вот в том числе и нас увидеть собственными глазами.

— Слишком многолюдно, — тихо и мрачно сказал Индар. — Случись давка — и кровищи будет…

— Что ж делать? — спросил я ему в тон.

— С Норфином разговаривать, бездна… пусть он думает. Не знаю. Боюсь, что любое оцепление сомнут… сам видишь, как они настроены.

В общем, в Резиденцию Владык мы вернулись в довольно скверном расположении духа. У меня перед глазами стояли они все, — девчонки-цветочницы, работяги, горожане, пришедшие что-то для себя выяснить, перелесские солдатики — и я всё время думал, что не только собой мы рискуем на этой поганой коронации. И что-то поменять не было времени, а отменить не было ни малейшей возможности.

— Умрём мы сегодня, — сказал я, когда мы входили в главный холл.

— Не впервой, — хмыкнул Индар. — Лишь бы выжил принц.

— Он останется один.

Индар остановился и закрыл глаза, обхватив голову руками.

— Не каркай, лич, — сказал он глухо. — Отдай себя… своему Богу. А я — своему себя. И всё.

В покоях принца мы застали белобрысого дипломата. Рэдерик воодушевлённо и весело рассказывал ему какую-то ерунду — о солдатских песенках с побережья, об охотничьих собаках, о том, какая удивительная штука — лошадка-костяшка, а дипломат его рассеянно слушал, и взгляд у него был отчаянный.

На коленях Рэдерика опять лежал Дружок. Барн и Норфин стояли у трона, как стражи. Лорина что-то перебирала в фельдшерской укладке на маленьком столе. В воздухе висело предгрозовое удушье — Рэдерик совершенно безнадёжно пытался сделать атмосферу хоть немного посвежее.

Зато все обрадовались нам — даже щенок и дипломат.

Впервые я видел, как живая собака, встречая меня, виляет хвостом. Радость принца псёнку передалась, не иначе…

— А Святейший отец не пришёл со мной молиться, — сказал Рэдерик, подходя к нам. — И Преподобные отцы — тоже. Велели мессиру Вэрику передать, что придут перед самой коронацией. Не хотят ни молиться со мной, ни беседовать.

— Но короновать вас Химель не отказывается, мой принц? — усмехнулся Индар. — Ну-ну…

— Меня убийцей обозвал походя, — сказал Норфин. — И тут же ляпнул, что лучше б мне короноваться.

— Логично, — сказал Индар. — Маршал, что можно сделать, чтобы не было давки?

— Ну… — Норфин задумался. — Площадь-то лучше, чем храм… Она большая, отход на четыре улицы… Но всё, конечно, может случиться. Вот тоже ещё головная боль… Так-то я велел солдатам из оцепления народу говорить, чтоб кучно не становились… да только — вы ж понимаете, Индар…

— Да, — кивнул Индар и бросил дипломату: — А ты что тут околачиваешься, Вэрик? Делать нечего?

— Ждал вас, — сказал Вэрик мёртвым голосом. — Кайлас-то сбежал… нигде его нет. Лоторк сидит у отца Святейшего, как на угольях… ему приказано сопровождать клир.

— А ты чего?

— Боюсь! — вдруг искренне и отчаянно выдохнул Вэрик и слеза скользнула по его щеке. — У меня жена родила неделю назад.

— Так беги, — холодно посоветовал Индар.

— Куда?! Мне не простят. Вы тут свободные… а нам там с ними жить… со Святейшим и его…

— Упырями?

— Не кощунствуйте, Индар, — сказал Вэрик безнадёжно.

— А правда смешно, мессиры? — с шальной улыбочкой спросил Рэдерик. — Сами же собираются нас убивать — и сами же нас боятся!

Барн улыбнулся, присел на подлокотник трона — Рэдерик немедленно к нему привалился и взял за руку.

— Спасибо, Барн, — сказал он. — Знаешь, мне очень помогает. Мне важно.

— Да уж знаю, — сказал Барн. — Ты, ваше высочество, не по годам у нас храбрый и умный, держись. Уж скоро всё решится.

Уж скоро всё решится. Прав он.