Кирилл Малышев Сказание о Радонии. Книга 2. Два князя


Вера – это огонь, что тлеет в душе любого, даже самого слабого из нас. Стоит этому пламени разгореться, как оно превращает немощь в силу, а страх – в решимость. Вера способна вознести на самую вершину презреннейшего из людей. Она дарует голос безмолвному и ведёт вперёд, когда путь кажется непреодолимым. Именно вера делает людей теми, кем они ещё вчера боялись стать, – сильными.



Часть 1. Второй сын.

Глава 1. Туман над Радоградом.

Густой туман, окутавший Радоград, наполнил предрассветный воздух сырой влагой.

По безмолвным, ещё спящим улицам посада брёл случайный прохожий. Вдыхая студёную сырость, он чувствовал, как холод пробирается внутрь через ноздри, заставляя его зябко ёжиться под тонким плащом.

Конец осени в окрестностях столицы Радонского княжества всегда сопровождался утренними туманами, поднимающимися над рекой – белыми и плотными, словно и́зборовская сметана. В это время года на улицах и площадях с утра особенно безлюдно: укрывшие землю клубы́ сгущались настолько, что человек мог пройти мимо собственного дома, не разглядев его в мутном мареве.

Прохожий знал это, поэтому звук, донёсшийся издалека, показался ему странным и неожиданным для столь раннего часа. Казалось, кто-то кричал или горланил песню.


Не ве-е-ерю я-я-я…


Остановившись, путник прислушался. Непривычный для предрассветной тишины шум раздавался всё ближе. Вскоре он понял: да, это было пение.


Что ро-о-одна ма-а-ать мо-я-я-я…


Теперь, кроме разудалого баса, он различил ещё кое-что – стук колёс телеги, быстро катившейся по мощёной булыжником улице. Вглядываясь в плотную мглу, он подался вперёд, пытаясь понять, кто именно нарушает утренний покой города.

И едва успел отпрыгнуть, когда с грохотом мимо него пронеслась повозка, запряжённая тройкой лошадей.

– А ну, пшёл, псина! – пророкотал с неё явно очень пьяный человек. – Не видишь, кто едет? Посадник едет! Ростислав, а ну-ка, быстрее! Прибавь ходу!

Сидящий на козлах возница хмуро покосился на лежащего раскинув руки, пьяного в стельку Тимофея Игоревича.

– Куда уж быстрее? – покачав головой, буркнул он.

– Да я тебя! На куски… этими вот руками… – посадник замахнулся пустой бутылкой. – Кому сказал – гони!

Голова городской стражи невольно сжался. Брошенный в его сторону стеклянный сосуд пролетел мимо. Ударившись о стену ближайшего дома, он разлетелся вдребезги, осыпав мостовую градом острых осколков.

Сегодня ночью Ростислава, решившего в кои-то веки немного отдохнуть, разбудил старший городского дозора. Пока глава столичной стражи одевался, тот сообщил, что в одном из посадских кабаков Тимофей Игоревич перебрал и разошёлся не на шутку. Впал в неистовство и перевернул заведение вверх дном.

Испуганный хозяин позвал на помощь патруль, обходивший улицы неподалёку. Но когда стражники вошли и вежливо предложили уважаемому посаднику проследовать домой, он избил одного из них так, что непонятно – выживет ли. А второму велел бежать к Ростиславу и передать, что поедет только с ним.

Почему именно так – было неизвестно.

Причуды влиятельного человека.

Но вскоре сам начальник стражи, в сопровождении пятерых здоровых мужиков, заталкивал еле державшегося на ногах главу города на повозку. Самостоятельно идти или ехать верхом он уже не мог.

– Всё тут моё! Всё! – кричал Тимофей Игоревич, сотрясая белёсую пелену тумана. – Всех, блядь, к ногтю прижму! Всех!

Что вызвало его гнев, Ростислав не знал. Однако Тимофей далеко не в первый раз нарушал ночное спокойствие вверенного ему города. Выпить он любил, причём всегда в одиночку.

А как захмелеет – превращается в зверя.

Неделю назад он поколотил девку в борделе на Торговой улице. Избил так, что та умерла на месте. Проломил бедняжке голову пудовым кулаком. Пришлось тайком сбросить тело со стены в Радонь, чтобы никто не заметил. А Тимофею – хоть бы что! Даже не вспомнил наутро. Проснувшись, отправил в тот бордель слугу с деньгами – заплатить. Хозяин заведения, не будь дураком, деньги взял, да ещё и поблагодарил посадника за внимание к его скромному заведению. Его тяжело винить. В мире дельца практичность часто перевешивает честность, ведь успех его дел измеряется полученной выгодой, а не чистотой совести.

А месяц назад очередная разудалая попойка закончилась тем, что городской страже пришлось тушить трактир. Тимофей, схватив факел, зачем-то забросил его на крышу. Хвала Владыке – удалось избежать большой беды.

Трактирщики и содержатели публичных домов и рады бы не пускать такого посетителя, но разве его остановишь? Посадник всё-таки! Второй – а многие думали, что и первый – человек в Радонском княжестве. Да и мужик он здоровенный, страшный. Запрёшь перед ним дверь – выбьет напрочь!

Страже оставалось только терпеть и разбираться с последствиями. Наказать ведь его никак не накажешь.

Городской голова. Начальник.

– Где мы? – проклокотал Тимофей. – Отвечай, пёсий сын!

– К воротам детинца подъехали, – отозвался Ростислав. – Скоро будем.

– Ну и холод же! Сучья зима!

Посадник, бурча что-то себе в бороду, недовольно поёжился.

"Холодно ему стало. Видать, трезвеет потихоньку", – подумал про себя глава столичной стражи, направляя лошадей ко въезду во внутреннюю крепость.

– Кто едет? А ну, стой! – раздался сонный голос караульного.

– Пшёл вон! – прокричал в ответ хозяин города.

Новая бутыль вылетела из телеги и, описав в воздухе дугу, ударилась прямо о голову стражника, со звоном разбившись о железный шлем. Не испытывая больше желания что-либо спрашивать, он тут же посторонился, дав повозке проехать.

Ростислав подогнал лошадей. Несколько минут – и всё было кончено. Тройка лошадей наискось пронеслась по безлюдной Храмовой площади. Натянув поводья, глава городской стражи плавно сбавил ход и остановился прямо перед чёрным крыльцом посадного терема.

– Приехали, Тимофей Игоревич!

Тот в ответ пробормотал что-то невнятное и, с трудом сев, неуклюже подобрался к борту телеги. Затем, склонившись, попытался спуститься, но могучее тело его не слушалось. Если бы не подоспевшие стражники, дежурившие у входа в здание, он бы рухнул на землю, как мешок с мукой. Охрана успела подхватить хозяина и, придерживая, помогла аккуратно спуститься вниз.

– А ну, пошли прочь! – вскричал посадник, расталкивая стражников. – Как смеете прикасаться ко мне, псы безродные?! Руки убрали! Забыли, кто перед вами?!

Освободившись от поддержки, он, едва держась на ногах, зигзагами направился ко входу в жилище.

Стражники растерянно переглянулись, ожидая от Ростислава указаний. Но тот лишь пожал плечами, махнул рукой и, тронув поводья, направил повозку в сторону Храмовой площади. Вскоре фигура начальника стражи растворилась в густом тумане.

Обменявшись взглядами, охранники, зевая, вернулись на свои посты.

С трудом взойдя по лестнице, посадник остановился, тяжело дыша. Одной рукой он упёрся в стену, другой вытер обильно выступивший на низком лбу пот.

– Ирина! – прокричал он. – Почему жена не встречает меня?!

Тяжело стуча каблуками по дощатому полу, Тимофей направился в глубь терема. Он петлял по коридору, то опираясь на одну стену, то отшатывался к другой, когда ноги подводили.

– Ирина!

Оставляя за собой шлейф густого перегарного смрада, он медленно двигался вперёд, в скрытую мраком часть дома. Там, в дальней половине жилища, находилась его цель – покои молодой жены.

Кое-как добравшись до закрытой двери, посадник не стал обременять себя стуком. Ухватившись обеими руками за резной наличник, украшавший проём, он отклонился назад и изо всей силы ударил ногой в запертую створку. Дверь не выдержала, распахнувшись с жалобным лязгом металлических петель.

Ирина, мгновение назад спавшая, вскрикнула, подскакивая на постели. Грудь её, укрытая белоснежной ночной рубашкой, судорожно вздымалась. Не до конца отойдя ото сна, она быстро огляделась. Осознав, что происходит, девушка задрожала от ужаса.

– Ирина! – пробасил, брызжа слюной, Тимофей. – Мужа нет дома, а ты спишь?! Что ты, блядь, за жена? Дерьмо ты, а не жена!

Тяжело ввалившись в опочивальню, мужчина шагнул к кровати, на ходу стягивая с себя широкий пояс с массивной пряжкой в форме щучьей головы – герба его рода.

– Ничего… – теперь он уже не кричал, а скорее рычал, глядя на вжавшуюся в стену Ирину налитыми кровью глазами. – Я тебя, блядь, перевоспитаю. Будешь у меня как шёлковая!

Пояс с глухим стуком упал на пол.

Догадавшись, что сейчас произойдёт, девушка вскочила на ноги. Плача, она еще мгновение стояла перед мужем, а затем, резко подавшись в сторону, попыталась прошмыгнуть между ним и стеной.

Но Тимофей, раскинув мощные руки, перегородил ей путь. Изловчившись, он сгреб жену в охапку. От него густо несло по́том и хмельным духом.

Ирина пронзительно закричала, пытаясь вырваться.

– Ишь ты! Кричать вздумала, сука!

Тыльной стороной ладони посадник ударил её по лицу.

Хрупкая девушка потеряла равновесие и рухнула на кровать, где всего минуту назад мирно спала. Простыни тут же покрылись алыми каплями, брызнувшими из разбитого носа.

– Кричит она! – громко возмутился Тимофей, рывками стягивая с себя портки. – Кого зовёшь? Милого своего? Не придёт он! Никогда не придёт!

Оголив крепкий, покрытый чёрными волосами зад, он навалился на рыдающую супругу.

Ирина пыталась сопротивляться, но противостоять хоть и пьяному, но всё же могучему мужу не могла.

– Всё моё будет! – рычал ей на ухо Тимофей, обдавая тошнотворным перегаром. – Всё! Всё, что было их, станет моим! И ты моя! Коли не поняла ещё – поймёшь!

Закончив, посадник захрипел.

Будто в подтверждение свершившегося, он ударил трепещущую жену тяжёлым кулаком по спине и откинулся назад, перевернувшись на спину.

Тимофей тяжело дышал.

Ирина, периодически покашливая, тихо плакала, сжавшись в комок на смятой простыне.

– Да заткнись ты уже! Не хватало ещё твой вой слушать! – презрительно бросил ей муж. – Замолчи сейчас же, а не то изобью!

Девушка зажала рот дрожащей ладонью. Она знала: это не пустая угроза.

Мужчина медленно поднялся. Облокотившись о стоявший рядом стул, он наклонился и поднял с пола штаны. Не надевая их, тяжело зашагал к выходу. Его опочивальня находилась рядом – утруждаться, одеваясь, смысла не было.

Внезапно в коридоре раздались быстрые шаги.

– Кого там нелёгкая принесла ни свет ни заря? – прокричал в темноту терема Тимофей.

В дверном проёме показалась голова Глеба. Увидев посадника, стоящего без исподнего, юный служка смутился. На мгновение оцепенев, он тут же отвернулся, залившись румянцем.

– Прости, Тимофей Игоревич… – залепетал он виновато.

Посадник прищурился, пытаясь вспомнить, кто перед ним. Узнав мальчишку, он кряхтя вытер пот со лба и недовольно осведомился:

– Ты какого беса приперся в такую рань?

– Князь…

– Что "князь"? – гневно переспросил посадник.

– Князь Юрий… – Глеб попытался взять себя в руки, но голос его дрожал.

– Ну?! – топнул ногой Тимофей. – Говори же, пёсий сын!

– Князь умер! – выпалил служка, дрожа всем телом.

– Что?.. Что ты сказал?

Посадник не поверил своим ушам. Следы злости и раздражения тут же исчезли с его лица.

– Князь умер, – повторил Глеб. – Сегодня ночью. Прислали тебя оповестить.

Сквозь похмельную пелену, окутавшую разум, наконец пробился смысл сказанных слов. Постепенно осознавая услышанное, посадник расплылся в улыбке.

Глава 2. Запах смерти.

Солнце ещё не успело окончательно развеять утренний туман, когда Тимофей Игоревич переступил порог сияющих в рассветных лучах княжеских палат, выстроенных из того же седого дерева, что и Великий храм Радограда.

Стража у входа, привыкшая видеть посадника ежедневно, не задала ни единого вопроса, когда он быстро, как ветер, пронёсся по ступеням крыльца.

Тимофей был окрылён.

С трудом скрывая улыбку, он шагал широко и стремительно. Одному Владыке известно, как ему это удалось, но мужчина был почти трезв. С момента получения новости о смерти князя прошёл всего час, а на его лице не осталось ни следа ночного кутежа. Лишь резкий винный запах мог сообщить внимательному собеседнику, что прошлую ночь он провёл вовсе не в тёплой постели.

Внутри главу Радограда встретил Захар. На сморщенном лице старого тиуна застыло скорбное выражение.

– Пришёл… Пусть Зарог узрит твою доброту, Тимофей Игоревич…

– Да-да! – оборвал его посадник, оглядываясь по сторонам. – Где все?

– В княжеских покоях, – ответил управляющий. – И княгиня, и княжич. Лекарь тоже там.

– Кому-то ещё сообщали о случившемся?

Тиун пожал плечами.

– Нет, – скрипучим, словно старая дверь, голосом отозвался он. – Кроме княгини и лекаря, только тебя оповестили.

– Хорошо! – одобрил посадник, тряхнув густой бородой. – Никому ничего не говорить! Такие новости народу надо подавать мягко, с пониманием. А то, неровен час, можно и беду на государство накликать.

Захар тяжело кивнул. Старик с трудом стоял на ногах – похоже, этой ночью он не сомкнул глаз. Бросив на его сгорбленную фигуру безразличный взгляд, Тимофей направился к лестнице.

Поднявшись, он быстро преодолел коридор и через минуту оказался у дверей княжеской опочивальни.

Резкий смрад ударил в нос. Запах был настолько сильным и острым, что даже не отличавшийся брезгливостью Тимофей вынужден был поднести рукав к лицу, пытаясь ослабить зловоние.

– Пошли прочь! – рявкнул он стоявшим у двери стражникам.

В помещении, помимо мёртвого князя, находились трое.

Матвей, княжеский лекарь, которого Тимофей поставил на место трагически погибшего Василия, стоял у стены, сложив руки.

Дмитрий, третий сын Юрия, сидел на лавке неподалёку от кровати, с отсутствующим видом глядя на бездыханное тело отца.

Внутри царила тишина. Казалось, даже время замерло в этих стенах, прекратив свой бег. Лишь Рогнеда нарушала молчание – княгиня стояла на коленях у смертного ложа, сжимая иссушенную руку покойного.

Из всех присутствующих только Матвей обратил внимание на появление в комнате нового человека. Он повернулся, всем своим худым, высоким телом, облачённым в простое холщовое одеяние, и почтительно склонил голову.

Тимофей остановился рядом, осматриваясь.

– Ну и вонь! – недовольно пробурчал он. – Того и гляди – с ним рядом слягу. Интересно, будет ли тогда Рогнеда так же плакать и по мне?

Он задорно подмигнул врачевателю.

– По всему видно, князь почил ещё вечером, – негромко отозвался Матвей. – Обнаружили только утром. Тело Юрия и при жизни… хм… – он старательно подбирал слова. – Имело особый аромат. Но после смерти запах значительно усилился.

– Аромат! Словцо-то какое подобрал! – хмыкнул посадник. – Вонял он страх как! Хуже дворового пса!

Матвей пожал плечами, никак не комментируя услышанное.

– Кто его нашёл?

– Слуги, – развёл руками лекарь. – И то не сразу поняли. Утром начали очаг топить, и только через час заметили, что государь не дышит. Позвали меня. Я осмотрел тело и велел Захару оповестить тебя. Княгине тоже сообщили. Вот и весь сказ.

– Хороша девица лицом, а сказ концом! – усмехнулся Тимофей, несильно хлопнув его по спине. – Ладно. Послезавтра, на закате, проведём ильд.

И без того выпуклые глаза Матвея ещё сильнее округлились. Он недоумённо посмотрел на посадника.

– Позволь, Тимофей Игоревич… Тело в очень плохом состоянии! Плоть князя разлагается стремительно. Послезавтра на закате – это почти через три дня! От него мало что останется! Сегодняшний смрад покажется приятным благоуханием! Народ будет в смятении! Лучше бы нам поторопиться…

Глава столицы прервал его, положив тяжёлую руку на плечо. Под её весом худощавая фигура врачевателя заметно качнулась.

– Послушай, – тихо, будто заговорщик, произнёс Тимофей, заглядывая в бесцветные глаза собеседника. – Ты ведь не о каком-нибудь рыбаке говоришь… Как-никак князь умер. Тут спешить не нужно! Сначала требуется все подготовить. Кое-как такие дела делать нельзя!

– Но…

– Всё, хватит! – посадник резко махнул рукой. – Вон, гляди! – он ткнул пальцем в сидящего с отсутствующим видом Дмитрия. – Княжич горем убит. Что, вырвешь тело отца из его трепетных сыновних рук? Не дашь проститься с родителем?

Матвей перевёл недоумённый взгляд на юношу, каменное лицо которого не выражало ни единого чувства.

"Трепетные сыновьи руки?" – растерянно подумал он.

– Ладно, – бодро подытожил глава Радограда, хлопнув лекаря по плечу. – Ты погоди пока, а я к княгине подойду.

Тихо, почти крадучись, Тимофей подошёл к сидящей на коленях у тела мужа вдове. Здесь, рядом с покойным, вонь была почти невыносимой.

Посадник мельком взглянул на сизо-багряное лицо князя. Что-то неприятно зашевелилось в желудке, и он тут же отвернулся, опасаясь, что его стошнит прямо на неподвижно лежащего государя.

"Хвала Владыке, что не лето… Весь терем кишел бы мухами," – с отвращением отметил про себя Тимофей.

Опустившись на одно колено, он мягко тронул узкую спину Рогнеды, осторожно обняв её.

– Горе-то какое, матушка! – вкрадчиво произнёс мужчина. – Все мы осиротели сегодня… Воистину, чёрный день для Радонии.

Рогнеда подняла заплаканное лицо. Её и без того ярко-зелёные глаза, наполненные слезами, будто светились изнутри – словно два безупречных изумруда, подёрнутых влажной пеленой.

"Красивая всё-таки баба…" – отметил Тимофей, рассматривая её.

Но вслух сказал:

– Как ты, матушка? Вижу, горем убита…

– Тимофей, дорогой ты мой… – начала было вдова, но подкативший к горлу ком не дал ей закончить.

Посадник крепче прижал её дрожащее тело к себе.

– Понимаю, всё понимаю, не говори ничего, – шмыгнул он крупным носом, будто вот-вот и сам заплачет. – Утешься, Владыка с нами. Всё будет хорошо!

– Я… Я так молилась… – прерывисто запричитала женщина. – Но… Но Зарог всё равно забрал его…

Тимофей скорбно покачал головой.

– Замысел Владыки нам не понять… Всегда забирает лучших из нас!

Рогнеда вскрикнула и уткнулась лицом в грудь мужчины. Тело её била мелкая дрожь. Посадник, на мгновение растерявшись, принялся осторожно гладить её по волосам, заплетённым в тугую косу с изумрудной, в цвет глаз, лентой.

– Ну, полно тебе, матушка. У тебя остались сыновья, жизнь продолжается, всё в руках Зарога…

Посадник аккуратно взял её лицо в ладони и приподнял.

– Ты, Рогнедушка, ни о чём не переживай, – вкрадчиво произнёс он. – Я всё организую, всё сделаю. Тебе беспокоиться не о чем! Более того, лучше простись с супругом здесь. Не стоит тебе идти на ильд. Это очень тяжёлое зрелище. Без тебя сожжём.

– Но… Но это долг жены – проводить мужа в последний путь…

Тимофей задумался и кивнул.

– Это, конечно, да. Но ты посмотри на себя. Лица на тебе нет! Совсем плоха. Сколько уже не спала? День? Два? – он покачал головой. – Тебе нужны силы, ибо когда вернётся Олег, ты должна быть ему опорой.

Посадник вздохнул и ласково улыбнулся.

– Давай так: я пришлю лекаря с настойкой. Выпьешь – сразу приободришься. Это пойдёт тебе на пользу. Обещаешь пить?

– Но я…

– Обещай! – повторил Тимофей, чуть сильнее сжав её плечи.

Рогнеда молча кивнула.

– Ну вот и хорошо! – толстые губы мужчины растянулись в улыбке.

В помещение, шаркая, медленно зашёл тиун. Завидев его, Тимофей Игоревич поднялся, сделал несколько широких шагов и снова оказался у входа.

– Захар, хорошо, что пришёл. Ты давай – Глеба пошли всех бояр, кто в Думу входит, оповестить. Шлёнова, Залу́цкого, Стеглови́того… ну кого следует, в общем. Пусть передаст, что на закате я их собираю в Думском зале. И пусть парнишка по дороге ни с кем не болтает! Нам слухи ни к чему!

Старик несколько раз молча кивнул.

– Дальше. Нужно ильд готовить. Подбери и́льдеров. Четверых парней – тело нести. Я сам им расскажу, что и как, а ты просто найди.

– Четверых? – переспросил управляющий. – Шестеро ведь обычно несут…

– Не надо нам шестеро, – махнул рукой Тимофей. – Юрий так высох, что и вчетвером справятся. Да и тебе работы меньше! Четверых-то легче найти, чем шестерых.

Немного подумав, посадник подвёл итог:

– Ну, вроде, всё. Остальное я сам сделаю. Да, тем, кто князя утром нашёл, не забудь сказать, чтобы язык за зубами держали!

Захар повернулся к выходу, собираясь покинуть опочивальню.

– И вот ещё что, – проговорил глава столицы ему в спину. – Распорядись, чтобы очаг в покоях пожарче топили. Холодно тут. Не хватало нам ещё, чтобы княгиня заболела.

Тиун непонимающе пожал плечами.

– Но тело гниёт…

– Вот что ты за человек, – посадник недовольно покачал головой. – Что ни скажешь тебе – всё поперёк говоришь! Делай, как велено. Давай, ступай, ступай!

Он махнул рукой, давая понять, что разговор окончен. Захар молча вышел.

– Вижу, Тимофей Игоревич, у тебя свои мысли по случаю ильда имеются, – тихо заметил стоявший рядом Матвей. – Уж больно интересные распоряжения даёшь.

Посадник искоса посмотрел на лекаря.

– Больно много ты видишь, – отрезал он. – Лучше иди и распорядись принести княгине сонного зелья. Несколько дней уже не спала. Пусть выпьет. Да только чтоб ей не говорили, что это за снадобье. Пускай думает, что просто настойка для поднятия духа.

– Сколько же княгиня должна спать? – кивнув, спросил Матвей. – Думаю, несколько часов хватит, чтобы восстановить силы…

– Сегодня какой день? Третейник? – посадник поднял глаза к сводчатому потолку, будто подсчитывая что-то в уме. – Вот до вечера пятницы пусть и спит.

– Как до вечера пятницы? – не понял врачеватель. – Три дня?

– До вечера пятницы должна спать!

Он бросил на Матвея тяжёлый взгляд чёрных, непроницаемых глаз и вышел из покоев.

Глава 3. Как велит закон.

Радоградская Дума, совещательный орган при князе, была основана сыном Изяслава Завоевателя – Ярославом, ещё при жизни прозванным Хитрым.

К моменту смерти первого владыки Радонии новое, недавно образованное государство ещё не успело окрепнуть. Его сотрясали распри и беспорядки всех возможных видов – военные, политические, религиозные. Чтобы упрочить княжескую власть и направить бурлящие в землях мысли, взгляды и верования в угодное правителю русло, наследнику пришлось принимать множество непопулярных решений.

Любая власть – это, прежде всего, способность влиять на жизни людей. Чем большее число судеб зависит от воли князя, тем больше у него власти. Пользуясь ею, хороший государь ведёт подданных к лучшей жизни.

Но каким бы мудрым он ни был, угодить всем невозможно. Трудные решения неизбежно ведут к недовольству, а народный гнев – вещь опасная. Ярослав это понимал и потому учредил Думу – совет высшего боярства, формально отвечавший за все принимаемые в стране законы.

Разобрать капища Матери-Земли к северу от Средня? Дума постановила.


Запретить торговлю в городах тем, кто не принял святую веру? Таков указ Думы.


Ввести новый налог, разоряющий хозяйства, но позволяющий правителю собрать так нужные ему деньги? Это не княжеская воля, а постановление Думы – на неё и гневайтесь!

Любое из этих решений могло привести к бунту. Если бы их принимал сам князь, со временем его возненавидели бы и крестьяне, и знать. Такой государь не удержался бы на Речном престоле долго.

Но Ярослав позаботился о том, чтобы всем было ясно: это не он. Это Дума.

Люди, способные видеть суть вещей, неспроста прозвали князя Хитрым. Боярский совет был лишь прослойкой, принимающей на себя удар народного недовольства. Этот ход позволил Ярославу направлять гнев подданных на знать, а самому править без оглядки на поддержку простых радонцев. И, одновременно с этим, он смягчил представителей древних родов, дав им иллюзию обладания властью, пригласив в совет.

Действительно, хитро.

Дружина присягала князю. Посадники городов правили по его воле. Он никогда не выпускал поводьев из рук, но в сознании обывателей над всем довлела Дума – и именно она была во всём виновата.

Если в княжестве объявляли празднество или какую-то милость, глашатаи кричали, что это случилось по милости князя. Если наступали времена тягот и лишений – ответственными за это оказывались бояре.

Ярослав Хитрый получил своё прозвище заслуженно.

При правлении почившего Юрия Изяславовича боярский сход окреп и не отказывал себе в самостоятельности. Князь мало интересовался политикой и за все годы на Речном престоле посетил заседания Думы всего несколько раз. Однако, совет не остался без надзора.

Обязанности государя добросовестно исполнял его Первый наместник и посадник Радограда – Тимофей Игоревич.

Он лично выбрал главу столичной стражи и, заручившись одобрением князя, поставил совет перед фактом. По своему усмотрению подобрал глав нескольких наместов – Торгового и Зодчего, хотя, по традиции, такие назначения утверждала Дума. Не таким человеком был Тимофей Игоревич. Ему не требовалось ничьё одобрение.

Подобная вольность была возможна только благодаря поразительному нежеланию государя управлять собственным государством.

Однако теперь Юрий умер, и некому было поддерживать любое решение, принятое Первым наместником.

В отсутствие венчанного князя значение боярского совета возросло, и все его члены это ясно осознавали. Представители древних родов, входивших в Думу – Залуцкие, Шленовы, Стегловитые – могли выкинуть что угодно, пользуясь моментом.

Поэтому вечером того же дня Тимофей Игоревич, сидя во главе стола, был напряжён. Он внимательно вглядывался в лица людей, прибывших по его зову в Думскую палату, пытаясь понять, что на уме у этих знатных и богатых мужчин.

Совет заседал в просторном зале круглой формы.

В помещение вели две двери, расположенные в противоположных сторонах помещения. Одна – большая, двустворчатая – для бояр. Другая, неприметная, – княжеская, находилась сразу за спинкой отведённого для него кресла.

По всей окружности стен, от деревянного пола до сводчатого потолка, тянулись узкие стрельчатые окна, в дневное время наполнявшие помещение ярким светом.

Палата была богато украшена резьбой по седому дереву. Сверху, над стоявшим в центре столом, висели гербы семи знатных фамилий Радонии, входящих в боярский совет.

Первым среди них было знамя зелёного цвета с вытканным на нём золотым солнцем – герб Шлёновых, одного из старейших семейств страны. Предок нынешнего главы рода, Афанасия Шленова, прибыл на Берег надежды вместе с Изяславом, будучи его тысячником. Ныне за Шлёновыми был Дозволительный намест – прибыльное место. Все разрешения, будь то на рыбную ловлю, торговлю в пределах городских стен или открытие трактиров, были в его ведении.

Афанасий Шлёнов, старейший из думских бояр, был высок и седовлас, словно лунь. Хмурый и горделивый, он всегда держался прямо, без малейшего намёка на сутулость, столь привычную людям его возраста. Презрительно поджатые тонкие губы, язвительный тон и надменный взгляд – вот что сразу бросалось в глаза при встрече с ним.

Следующим знаменем, висевшим над думским столом, было рыжее с вытканным на нём раскидистым седым деревом. Оно принадлежало роду Стеглови́тых. Тоже очень древний род. Под этим полотнищем находилось место Матвея Стегловитого. Его предок, Алексей Стегловитый, был возвышен самим Ярославом Хитрым, сыном Изяслава Завоевателя.

Согласно летописям, во время его княжения случилась Долгая Зима – год, когда морозы держались вплоть до червеня. Благочестивый правитель решил, что столь страшный холод вызван гневом Владыки, и чтобы умилостивить семиликого бога, отправил Алексея Стегловитого, тысячника княжеской дружины, на север Радонии, дабы очистить отдалённые уделы от язычников, что упорно не желали принимать святое заревитство.

Приведя войско к Каменецким отрогам, воевода проявил похвальное рвение. Сколько почитателей Матери-Земли пало под секирами его воинов – неизвестно. Но когда он вернулся в Радоград, началось потепление. Ярослав воспринял это как знак: верный воин вернул княжеству милость Владыки. Конечно, такая услуга не осталась без соответствующей награды.

Ныне Матвей Стегловитый был главой Законного наместа. Он ведал всеми светскими законами княжества. Именно Законный намест определял, что в государстве совершается по праву, а что является преступлением.

Матвей был крепким, рослым мужчиной в летах и, единственный из всех бояр, не носил бороды. Свой пост он унаследовал от отца, почившего несколько лет назад. Прямолинейный и зачастую грубый, он неизменно становился участником всех склок, вспыхивавших на заседаниях совета.

Следующим за рыжим полотнищем висело белое знамя с вытканным на нём чёрным вепрем – герб рода Залу́цких.

Залуцкие получили место в Думе благодаря случаю, произошедшему с Великим князем Станиславом Добрым, внуком Ярослава Хитрого, во время охоты.

Осенью, выслеживая зверя в лесах на берегу Древлянки, близ Ярдума, государь со свитой столкнулся с разъярённым диким кабаном. По преданию, зверь был столь огромен, что легко бы растерзал владыку Радонии, если бы не стражник из его свиты – Юрий Залуцкий. Поразив чудовищного вепря копьём, он спас правителя и заслужил для своего рода место в совете.

Иван Залуцкий, широкий, как бочка, был толст и носат. Его густые, тёмные брови низко нависали над глубоко посаженными карими глазами. Он возглавлял Речной намест – одну из важнейших должностей Радонского княжества. Иван решал, когда разрешена рыбная ловля, собирал подати с прибрежных деревень, жители которых вели промысел на реке. Намест был богатый, уважаемый.

Эти трое – Залуцкий, Шленов и Стегловитый – всегда держались вместе. На заседаниях они поддерживали друг друга во всех спорных вопросах. И каждый раз были против Тимофея. Их дружба, особенно в текущих обстоятельствах, представлялась посаднику особенно опасной.

Уравновешивать троицу были призваны Остап Туманский и Борис Трогунов – главы Торгового и Зодчего наместов, введённые в совет самим Тимофеем Игоревичем. Оба, помня, кому обязаны столь высокой честью, были слепо преданы ему.

В гербе Туманских – чёрном, с тремя вышитыми на нём белыми волнами – читалась память о прошлом славной фамилии. В былые времена его предки владели целой флотилией и хорошо зарабатывали, торгуя с землями за Белым морем. Однако, когда главой семьи стал Остап, род принялся стремительно беднеть. А с началом разбойничьего разгула и остановкой торгового пути по Радони Туманские быстро пришли в упадок.

Когда Тимофей Игоревич предложил Остапу, человеку мягкому, слабому, большому охотнику до вина, отдать единственную дочь, Ирину, за него замуж в обмен на Торговый намест, тот не раздумывая согласился. Предложение посадника стало настоящим спасением для него.

Последнее из знамён, не считая тех, что принадлежали князю и посаднику, относилось к роду Трогуновых. Золотое, с серебряным орлом.

Борис Трогунов не являлся представителем древнего боярства, но был очень богат. Добрая треть посадских трактиров принадлежала ему. Ещё два года назад у него и герба-то не было. Придуманный наспех, он был вопиюще пошлым: золото и серебро, орёл, раскрывший хищный клюв в беззвучном крике. Он выглядел так, словно выскочка-кабатчик пытался повторить княжеский символ, только богаче, солиднее. Всё в нём кричало о невежественной, ростовщической натуре Бориса.

Появление такого человека в совете вызвало бурный протест среди родовитых вельмож. При иных князьях подобное было бы немыслимо, но Юрий, как всегда, уступил доводам своего Первого наместника и утвердил подобранного им человека.

Первым в зал вошёл Трогунов.

– Да обратит на тебя свой благодатный взор Владыка, Тимофей Игоревич! – с порога произнёс он, широко улыбаясь. – Как здоровьечко? Дела государственные предстоит решать? Конечно, решим! Кому ж как не нам?

Посадник искоса поглядел на него и буркнул:

– Садись.

Борис послушно занял своё место за столом.

Следом за Трогуновым прибыл Туманский.

– З-здравствуй, свет Тимофей Игоревич! – склонив голову, поприветствовал он посадника. – Прибыл, как ты и велел!

Судя по красному лицу, тесть, как всегда, был пьян.

Тимофей не наградил его ни единым словом, лишь махнул рукой, приказывая опуститься на кресло. Остап, втянув голову в плечи, поспешил к своему месту.

Из ведущего в зал коридора послышался шум. Шаги нескольких человек.

Тимофей напрягся.

Через мгновение в палату вошли трое – Залуцкий, Стегловитый и, идущий впереди, Шлёнов.

"Вот суки, встретились заранее… Уже успели пошептаться," – с раздражением подумал посадник, исподлобья глядя на них.

Коротко кивнув собравшимся, бояре заняли свои места, сев рядом, аккурат напротив Тимофея.

Все переглянулись. На мгновение в помещении повисла тишина.

Нарушить молчание решил Первый наместник:

– Я собрал вас сегодня по печальному поводу, – сдвинув брови, произнёс он. – С прискорбием сообщаю: князь Юрий почил сегодня ночью.

Туманский охнул.

– Как?.. – растерянно пробормотал Борис Трогунов, оглядев присутствующих. – Прямо так и почил? Ох, не выдержал наш князь бремени власти… Конечно, не каждый способен такой-то груз нести! Я и сам иногда чувствую что утомился сверх всякой меры!

Тимофей не обратил внимания на его слова. Его взгляд был прикован к Шлёнову. Боярин, услышав о смерти государя, даже не повёл бровью.

– Ты, уважаемый Афанасий Иванович, гляжу, не удивлён, – прищурившись, бросил посадник.

Тот поджал губы. По очереди посмотрев на Стегловитого и Залуцкого, он ответил высоким, надменным голосом:

– Нет, не удивлён. Дума не заседала с рюена, а тут – такой спешный сбор… Мы все, – глава Дозволительного наместа обвёл рукой сидящих за столом, – знали о длительной болезни князя. Только дурак мог не понять, в чём дело.

Он задержал взгляд на Трогунове. Тот стыдливо опустил глаза в стол.

– Причина созыва Думы ясна, – вступил в разговор Матвей Стегловитый. – Князь, прими его Владыка, умер. Этого все ожидали, и с этим ничего не поделать. Вопрос в том, что делать дальше.

Голос его был низким, глубоким, заполняющим собой всё помещение.

– Что делать? – развёл руками Борис Трогунов. – Ильд, конечно же, проводить!

Все сидящие за столом недоумённо посмотрели на голову Зодчего посада. Шлёнов презрительно усмехнулся. Борис был непроходимо глуп, все собравшиеся знали об этом.

– Матвей Алексеевич имеет в виду, – спокойно, мягким голосом пояснил молчавший до этого Залуцкий, – что нам, Радоградской Думе, следует понять, кого с сегодняшнего дня считать князем.

Он на мгновение замолчал, а затем продолжил:

– Но тут, кажется, ответ столь же очевиден, как и причина нашего сбора. Князь Юрий, хвала Владыке, не был обделён наследниками. Старший из них и должен занять место отца. Верно, Матвей Алексеевич?

– Да, Иван Антонович, – кивнул Стегловитый. – В соответствии с законами княжества, Олег Изяславович должен занять Речной престол. Следует незамедлительно вызвать его в Радоград для венчания на княжение.

Туманский с Трогуновым одновременно посмотрели на посадника.

Тимофей Игоревич внимательно выслушал бояр, погладил широкой ладонью бороду и с сомнением произнёс:

– Всё так. Вот только есть одна неувязка…

– Что за неувязка?

– Олег уже был вызван из похода.

– Как вызван? Кем? – резко спросил Стегловитый.

– И где он сейчас? – добавил Залуцкий.

Тимофей Игоревич мягко улыбнулся, подняв ладонь вверх, призывая к молчанию.

– Мной был вызван. Ныне он в Ханатаре.

Шлёнов усмехнулся, откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди.

– В столице Степи? Но зачем? По чьему повелению?

– По воле князя, – отрезал посадник.

– И как же государь, который не приходил в себя последние два месяца, умудрился что-то повелеть? – подавшись вперёд, с ядовитой усмешкой осведомился Шлёнов. – Уж не во сне ли он к тебе пришёл?

Тимофей Игоревич покачал головой.

– Нет, конечно. Не во сне. Я вообще, знаешь ли, сны редко вижу. Некоторое время назад у Юрия было… Как бы это выразиться… – посадник поднял глаза вверх, подыскивая подходящее слово. – Просветление. Он вызвал меня и сообщил, что чувствует свой близкий конец. Ради сохранения мира в державе попросил отправить Олега к хану за ярлыком, чтобы, вернувшись, он смог править и по нашему, и по ханатскому законам.

Тимофей выдержал паузу и посмотрел на Стегловитого.

– Всё ведь так, уважаемый Матвей Алексеевич? Я верно говорю, что для правления требуется дозволение хана?

Все взгляды обратились к голове Законного наместа.

– Так-то оно так. Дозволение требуется. Но было бы лучше, если бы сначала он венчался, а уж потом отбыл в Ханатар. Тогда у нас был бы князь. А сейчас Речной престол пуст.

– Такова воля Юрия, – развёл руками Тимофей. – Что поделать! Ты считаешь, что лучше так, а он думал иначе: сперва заручиться одобрением Угулдая, а уж затем венчаться на княжение. Так спокойнее для государства!

– Спокойнее… Но закон гласит, что на престоле всегда должен сидеть… – начал закипать Стегловитый.

– Когда этот закон писался, над Радонией не властвовал Ханат, – жёстко перебил его посадник. – Хватит уже об этом! Вы не дети и хорошо знаете, что степняки обязали нас просить дозволения. Всё было сделано верно, просто Юрий почил раньше, чем ожидалось!

Над столом вновь повисла тишина.

За высокими узкими окнами стало совсем темно – наступила ночь.

В палату, склонив головы, вошли несколько слуг. Быстро обойдя помещение, они зажгли свечи. Дрожащий красноватый свет наполнил зал, чёрные тени легли на лица сидящих за столом мужчин.

Поклонившись, слуги вышли.

Проводив их взглядом, Шлёнов заговорил:

– И когда же прибудет наследник?

Тимофей пожал плечами.

– Должен вот-вот вернуться. Не со дня на день, но с недели на неделю. В Степи зима наступает рано, возможны затруднения в дороге.

– Раз наследника нет, кто будет княжить в это время? – спокойно осведомился Залуцкий. – Что говорит об этом закон?

– Закон говорит, – ответил Матвей Алексеевич, – что в подобных обстоятельствах княгиня должна принять на себя бремя власти до момента венчания сына.

– К несчастью, Рогнеда не может… – печально произнёс глава столицы. – Смерть супруга стала тяжёлым ударом для неё.

– Что же с ней такого, что мешает ей на несколько недель принять бразды правления страной? – прищурился Шлёнов. – Слёзы помешают разглядеть, куда нужно поместить свой зад, когда она захочет сесть на Речной престол?

Тимофей Игоревич скорбно свёл кустистые брови.

– Что ты, Афанасий Иванович! Бросил бы ты свои шутки! Княгиня с горя лишилась чувств. Впала в такое глубокое беспамятство, что никто не может добудиться. Даже страшно за неё. Каждый день молю Владыку о милости, чтобы он оставил государыню с нами!

– Хм… – Стегловитый почесал подбородок. – Тогда, если княгиня не в силах, власть временно должна перейти по старшинству. Владимиру, Дмитрию или Ярополку.

– И тут есть проблема. Все мы знаем, что Дмитрий, скажем так, не от мира сего. Многие называют его юродивым, но я предпочитаю не употреблять это слово. Отдать власть ему – всё равно что бросить её по ветру. Он не способен не то что принять бразды правления, а даже понять, что ему их вручили!

Тимофей сделал паузу, оглядев собравшихся и продолжил:

– А что касается Владимира – он в походе. Пока гонец прибудет к нему, пока он соберётся, пока достигнет Радограда… Пройдёт не меньше месяца! Есть ли смысл лишать войско командующего, если к тому времени уже вернётся сам Олег? Думаю, нет.

– Тогда Ярополк.

– Мальчика нет в столице. Рогнеда по неведомой мне причине отпустила младшего княжича в Ханатар вместе со старшим братом.

"Повезло, что отпустила. Иначе пришлось бы и его, сучёнка, сбросить в Радонь. Хорошо, что все знали о его непоседливом нраве," – про себя отметил посадник.

– Как интересно всё сложилось! – усмехнулся Афанасий Иванович Шлёнов. – Я так понимаю, у тебя, уважаемый Первый наместник, есть свои мысли о том, кто должен принять власть на время отсутствия наследника?

Чёрные тени дрогнули на лице Тимофея Игоревича.

Он встал из-за стола и медленно подошёл к окну, отвернувшись от остальных.

– Мы все знаем, как опасно безвластие, – начал он. – В сложившихся обстоятельствах я считаю, что кто-то из нас должен принять сию ношу. И, будучи правой рукой князя и посадником столицы, думаю, что тяжесть правления должна лечь на мои плечи.

За его спиной послышался ехидный смешок.

"Шлёнов, старая мразь," – зло подумал Тимофей.

Но, не поворачиваясь, мужчина продолжил:

– Мой род – один из самых древних в Радонии. Мы были знатными еще в Северных землях. Мои предки прибыли сюда вместе с Изяславом, ступив на Берег Надежды одновременно с ним…

– Твой род не старше моего, – ядовитым голосом перебил посадника Афанасий Иванович. – И если уж на то пошло, наши прадеды вместе ступили на радонскую землю. Да и родич Матвея Алексеевича, кстати, был там в тот день. Уж не стоит ли выбрать меня или его? Прав у нас не меньше. Верно, Матвей?

– Я считаю, что негоже подменять правящий род на престоле, – отозвался глава Законного наместа.

– Не хочу даже думать о таком, – мягко заметил Залуцкий, – но кому-то может показаться, что ты, Тимофей Игоревич, хочешь прибрать княжество к рукам. А это переворот! Такие решения – это всегда война и разруха. Никто из нас не желает подобного.

Посадник резко обернулся.

– Да о чём ты говоришь?! – вспылил он. – Считаешь, что лучше безвластие? Как тело не живёт без головы, так и государство не может существовать без правителя!

– Почему же? – вставил шпильку Шлёнов. – Трогунов как-то ведь существует без головы и ничего. Жив-здоров. Даже румян!

– Если уж ты спросил… – по-прежнему спокойно продолжил Залуцкий. – Я считаю, что в отсутствие наследника все решения должны принимать члены Думы. Вместе. Так мы будем уверены, что род Изяславовичей сохранит престол за собой, а Радонское княжество без потрясений получит нового владыку.

Он повернулся к Стегловитому.

– Что думаешь, Матвей Алексеевич?

Глава Законного наместа задумался.

– Подобный случай уже был… Князь Иван Высокий умер, когда его единственный сын, Владимир, впоследствии прозванный Благостным, находился в паломничестве в святом Зелатаре. Тогда совет принял власть на себя и, по возвращении наследника, возложил Речной венец на его голову.

– Ну вот вам и ответ, – подытожил Залуцкий, разводя руками. – Так и поступим.

– Нет! – прогремел Тимофей. – Раз мы совет – давайте голосовать!

– Полно, Тимофей Игоревич…

– Нет! – упрямо повторил посадник. – Поднимайте руки, кто за моё предложение!

Горящими от злобы глазами он обвёл сидящих за столом мужчин.

Трогунов мгновенно поднял ладонь вверх. Вслед за ним в воздух взметнулась рука Остапа Туманского. Тяжело дыша, глава Радограда поднял и свою.

– Трое, Тимофей Игоревич. Не привык ещё, что князь умер и четвёртого голоса у тебя больше нет? – с язвительной усмешкой заметил Шлёнов, наблюдая за перекошенным лицом Первого наместника. – Что ж, мы трое за предложение Ивана Антоновича – до возвращения Олега все решения будем принимать совместно. А там, глядишь, и княгиня оправится. Верно?

Залуцкий со Стегловитым закивали.

– Коли постановление Думы не может быть принято голосованием, следует поступать так, как предписывает закон. Посему считаю заседание оконченным, – подвёл итог Шлёнов.

Встав, он окинул взглядом присутствующих.

– Иван Антонович, Матвей Алексеевич, предлагаю вернуться к нашим делам.

Все трое поднялись и направились к дверям.

– До скорой встречи, Тимофей Игоревич, – с лёгким кивком произнёс Залуцкий.

Посадник, скрежеща зубами, проводил троицу глазами.

– Мы, получается, тоже можем идти? – осторожно спросил Трогунов.

Чернее тучи, Первый наместник опустился на своё место. Коротко выругавшись, он презрительно покосился на сидящих рядом Остапа и Бориса. Под тяжестью его взгляда оба вжались в спинки стульев.

– Проваливайте!

Не говоря ни слова, бояре поднялись и, опустив головы, покинули помещение, оставив Тимофея Игоревича наедине со своими мыслями.

Глава 4. Огни и тени.

– Радоградская Дума сообщает, что Юрий Изяславович, Владыка Радонского княжества, по воле Зарога преставился намедни! До возвращения законного наследника, княжича Олега, власть в городе находится в руках боярского совета! Ильд князя Юрия пройдёт сегодня на закате!

На Большой рыночной площади столичного посада глашатай надрывался второй день подряд.

Вокруг него неизменно собиралась многочисленная толпа. Люди шептались, охали, переговаривались между собой. Горожане подходили, слушали новости, обсуждали их с окружающими и расходились, чтобы рассказать о случившемся друзьям и знакомым.

Глашатаи стояли в разных частях посада: на Торговой улице, Малой рыночной площади и у Всеславова колодца – во всех многолюдных местах столицы. Они были одеты в багряные кафтаны и привлекали внимание не только яркой одеждой, но и зычными голосами.

Простые радоградцы, слушая их речи, испытывали тревогу.

Юрия не считали удачливым князем. За годы его правления произошло два события, нанёсших страшный вред Радонии: ханатское нашествие, разорившее государство и сделавшее его вассалом у степняков, и разбойничья вольница, разрушившая торговлю и превратившая в бедняков многих горожан.

Однако большинство из них прожили под его властью долгие годы. Многие не знали других правителей. Люди радовались праздникам в честь рождения княжеских сыновей, грустили, когда его первенец отправился в далёкий и опасный поход. Они привыкли к этому невезучему государю, как привыкают к непутёвому родственнику – не ждут от него ничего хорошего, но и потерять всё же не хотят.

И вот теперь, в начале зимы, стоя на промозглых улицах и площадях, жители столицы роптали, не ведая, что принесёт им будущее.

Но не все из них чувствовали растерянность. Кое-кто был собран, как никогда.


***


В полдень пятничного дня посадник направлялся в Престольную палату.

В руках у него была массивная металлическая трость с серебряным набалдашником в виде щучьей головы. Он весело семенил по коридору, легко постукивая жезлом по полу в такт своим шагам. Казалось, что для него это не тяжелый кусок металла, а невесомая соломинка.

С грохотом распахнув створки дверей, Тимофей Игоревич вошёл в просторное вытянутое помещение, занимающее почти весь первый этаж княжеского жилища. Он тут же сморщился от резкого, гнилостного запаха. В зале висел невыносимый, тошнотворный смрад.

Быстро нащупав в кармане платок, мужчина поднёс его к лицу.

"О, Владыка, не дай мне задохнуться," – с отвращением подумал он.

Внутри царила полная тишина. Палата была пустой: слуги, закончив свою работу, ушли, оставив за собой идеальный порядок.

Пройдя вглубь зала, он остановился перед ложем, служившим источником зловония. На нём покоилось тело Юрия, полностью завернутое в бирюзовую ткань.

Болезнь настолько изуродовала князя, что глиняная посмертная маска, покрывавшая его лицо, выглядела не как дань традиции, а как попытка скрыть страшные следы разложения.

Брезгливо морщась, Тимофей обошёл неподвижное тело, внимательно его разглядывая. В некоторых местах саван потемнел, пропитавшись влагой, сочившейся из гниющей плоти.

"Как слуги вообще смогли его завернуть? Наверное, после такой работы ещё с неделю кусок не полезет в горло," – отметил он про себя, крепче прижимая платок к носу.

На ложе, под правой рукой покойного, лежал меч – символ военной мощи государя. Лезвие холодно поблёскивало в лучах полуденного солнца, струящихся сквозь высокие узкие окна.

Тимофей Игоревич усмехнулся.

Ничто не было так чуждо Поскользнувшемуся князю, как оружие. Но ритуал требовал, чтобы он отправился в последний путь с клинком. Ведь кто знает, с чем ему предстоит встретиться после того, как он предстанет перед Зарогом?

Посадник поднял взгляд, оторвав его от покрытого пятнами савана.

В глубине палаты, у дальней стены, довлея над окружающими предметами, располагался Речной престол.

Не сводя с него глаз, Тимофей прислонил тяжёлую трость к смертному ложу. В полной тишине он мягко, будто крадучись, подошел к каменной громадине.

Величественный, гораздо выше человеческого роста, престол был массивен и широк. Высеченный из цельной скалы, он казался нерушимым. Грубые, остро очерченные грани подлокотников, прямого, лишённого даже намёка на изящество сиденья и высокой спинки были призваны подчёркивать могучую силу того, кто восседал здесь.

Речной престол выглядел чем-то нерукотворным, созданным самой природой. Таким же естественным и вечным, как Радоградский остров или сама Радонь.

Сколько князей принимали этот трон за свою собственность? Где все они теперь? Их посмертные маски украшают стены Скорбной палаты.

Последний из этих самоуверенных правителей прямо сейчас лежит в нескольких десятках шагов отсюда – мёртвый и разлагающийся. А величественный каменный престол, обладанием которого все они так упивались, остался таким же, каким был сотни лет назад. Стоит и, словно насмехаясь, приглашает нового властителя занять его, чтобы затем так же бесстрастно проводить в последний путь. Сколько еще властолюбивых государей воссядут на него? Тех, кто считает, что управляет чем-то? Речной престол проводит их всех.

Тени и свет играли на его шершавой поверхности, придавая трону колдовской вид. Тимофей, не отводя взгляда, медленно обошёл его, остановившись у обратной стороны. Что-то привлекло его внимание. Прищурившись, посадник вслух прочитал вырезанную в камне надпись:

– Ире мириннериме амессиме.

В тишине зала собственный голос показался ему чужим. Слова, высеченные у самого основания, были на норде – старинном языке предков, на котором говорили за Штормовым проливом. Норд давно исчез из обихода, и в Радонии его не использовали. Даже высокородные бояре, ведущие свой род от северных ярлов, знали его лишь поверхностно.

Тимофей Игоревич тоже изучал северное наречие в детстве. Отец настаивал на этом. Забытый язык был нужен не для общения – говорить на нём было не с кем. Он служил доказательством древности и исключительности их рода.

– «И, погибая, победим», – брезгливо поджав губы, перевёл он надпись.

Тимофей знал из уроков истории, что эти слова повелел высечь Великий князь Борис около полутора сотен лет назад. Он прославился своими странностями и, хотя в хроники вошёл с прозвищем Вещий, многие считали его скорее юродивым.

Борис мнил себя сновидцем, но его грёзы нередко оказывались дурными советниками.

Однажды, по его приказу, был подожжён радоградский посад. Во сне государю привиделось, будто город заполонили бесы, и уничтожить их можно лишь огнём. Пламя быстро охватило сотни домов, поглотив большую часть столицы. Неизвестно, избавил ли этот пожар город от нечисти, но тысячи жителей заплатили за княжеское виде́ние своими жизнями.

Высеченная в камне фраза показалась мужчине бессмысленной. Он усмехнулся, поражаясь нелепости изречения. Победить, погибая? Что за чушь! Победит лишь тот, кто заставит погибнуть своего врага! Иначе и быть не может. Очередной бред правителя, страдающего болезненными видениями.

Погружённый в мысли, Тимофей коснулся ладонями холодной поверхности престола. Обогнув его, бесшумно поднялся по ступеням, ведущим к сиденью. Семь шагов, семь ступеней. Окинув взглядом зал, посадник осторожно сел. Поёрзав, положил руки на подлокотники, откинулся и коснулся затылком твёрдого камня.

Холод скальной породы пробирал даже сквозь одежду. Сидеть было неуютно – казалось, поверхность мгновенно вытягивала из тела всё тепло. Но Тимофей не обращал на это внимания. Он посмотрел с высоты трона на бездыханное тело Юрия, усмехнулся и закрыл глаза.

Звук шагов заставил главу Радограда вернуться к реальности. Открыв глаза, он увидел Захара, входящего в Престольную палату сквозь распахнутые створки дверей. Тиун остановился, заметив восседающего на месте князя посадника.

– Чего смотришь? – буркнул Тимофей, поймав холодный взгляд старика.

– Тело Юрия ещё не вынесли, а ты уже на престол забрался. Постыдился бы! – недовольно произнёс управляющий.

Первый наместник нехотя поднялся.

– Да брось, – картинно вскинул он руки. – Притомился я, решил присесть. Дел с ильдом невпроворот! Всё сделай, всем сообщи! Дух перевести некогда.

– Престол – не стул, чтоб на нём отдыхать!

Тимофей усмехнулся и шагнул ближе.

– Ну полно тебе. Говорю же – без задней мысли сел. Ты лучше скажи, ильдеров нашёл? Кто князя понесёт? Или думаешь, мы с тобой вдвоём справимся? Ты-то мужик здоровый, а вот я, боюсь, не сдюжу!

Высохший, скрюченный Захар лишь покачал головой, посмотрев на могучую фигуру собеседника. Шутки, произнесённые над его бездыханным телом князя, казались ему неуместными.

– Нашёл. Как же не найти?

Тиун дважды громко хлопнул в ладоши. Из коридора один за другим вошли четверо мужчин и выстроились перед ним.

– Как ты и велел – четверо.

Тимофей одобрительно кивнул, разглядывая вошедших. Все подобраны со знанием дела – одного роста, крепкие, плечистые.

– Ильдеры, как правило, из родни берутся, – негромко заметил Захар. – Да только наш бедный князь один остался. Брат в Каменце, дети разъехались кто куда. Один Дмитрий здесь, да разве его поставишь…

– А эти кто? – осведомился Тимофей. – Обычные горожане?

– Нет, конечно, – старик удивлённо поднял брови. – Стража городская. Ростислав, да узрит Владыка его доброту, помог. Облачатся в парадные плащи и понесут. Всё будет выглядеть торжественно, достойно княжеского ильда.

– Хорошо. Решили уже, кто где пойдёт?

– Да, я назначил. Ерофей и Агашка, – тиун ткнул пальцем в двоих стоящих справа. – Сзади. Пимен и Трофим – спереди.

– Справитесь? – Тимофей посмотрел на четвёрку. – Из палат понесём государя до самых Бирюзовых ворот, через весь город. А потом вниз, по лестнице, на Нижний пятак. Выдюжите?

– Выдюжим, батюшка Тимофей Игоревич! – бойко отозвался Пимен. – Ни тебя, ни князя не посрамим!

Посадник хлопнул его по плечу.

– Молодец! – И, обернувшись к Захару, добавил: – Давайте, идите готовиться. Умойтесь, плащи почистите. Чтобы сверкали! Через два часа начнём. Коли всё пройдёт как надо – каждого награжу. Ступайте.

Тиун повернулся и, шаркая ногами, направился к выходу. Жестом велел ильдерам следовать за собой. Тимофей проводил их взглядом, затем взял стоявшую у ложа трость, опёрся на неё и, когда мужчины уже были у самых дверей, окликнул одного из них:

– Пимен! Поди-ка сюда.

Стражник мгновенно отделился от процессии и быстрым шагом подошёл к посаднику. Тимофей ещё раз окинул его взглядом. Мужик и впрямь был крепким.

– Пимен, верно?

– Верно, батюшка посадник!

– Хорошо. – столичный глава пристально посмотрел в его голубые глаза. – Скажи мне, Пимен, понимаешь ли ты, что дело, вам доверенное, имеет государственную важность?

– Понимаю, батюшка посадник!

– Отлично. Ты, я вижу, малый неглупый и надёжный. А вот твои товарищи – Агашка и остальные – они как? – нахмурившись, серьёзно спросил посадник. – Слабину не дадут?

– Нет, батюшка, не дадут! Агашка – из крестьян, с малолетства привык к тяжёлому труду. Ерофей – сын зодчего, тяжести таскать не впервой. А уж про Трофима…

Тимофей, не отрывая внимательного взгляда от лица стражника, резко взмахнул тростью и с размаху ударил Пимена серебряным набалдашником по левому колену. Мужчина осёкся, громко вскрикнул и, не удержавшись, рухнул на пол.

– Прости, ради Владыки, – со скорбным видом произнёс посадник, разглядывая трость, будто видел её впервые. – Как неловко вышло-то! Хотел опереться, сам не знаю, как такое случилось!

Лицо Пимена исказилось от боли, покраснело. На высоком лбу выступила испарина. С трудом подняв голову, он выдавил сквозь сжатые зубы:

– Ничего, батюшка…

Тимофей протянул ему руку.

– Ну, вставай-вставай, – участливо пролепетал он. – Как ты? Не больно?

Мужчина, опираясь на протянутую ладонь, с трудом поднялся. Его била крупная дрожь. Он покачнулся, касаясь земли лишь носком сапога. Было ясно, что стоять полноценно ильдер не может – удар оказался сильным, возможно, колено было сломано.

– Батюшка… – глухо произнёс он, глядя на посадника. – Может, стоит заменить меня? Колено…

– Ну что ты! – всплеснул руками Тимофей. – Чтобы из-за моей неловкости ты лишился такой чести? Я себе этого не прощу!

Он положил руку на плечо стражника. Тот снова покачнулся, едва не рухнув на дощатый пол.

– Ты, Пимен, меня успокоил. Вижу, можно быть уверенным и в тебе, и в твоих товарищах. Коли будет угодно Владыке – всё пройдёт как положено. А теперь ступай, готовься.

– Но…

– Ступай-ступай, – ласково повторил Тимофей, подгоняя стражника взмахом ладони. – Потом поблагодаришь!

Мужчина замешкался, но, скрипнув зубами, повернулся и, волоча ногу, кое-как двинулся к выходу. Тимофей молча, с лёгкой улыбкой проводил его взглядом – чёрные, непроницаемые глаза поблёскивали в полумраке.


***


Зимнее солнце уже клонилось к закату, когда процессия показалась из ворот детинца. Спустившись по широкой лестнице, вереница пеших и конных людей, сопровождавших тело Юрия, вышла на посадские улицы.

Впереди, держа на длинных древках заревитские хоругви, украшенные вышитыми на них седмечиями, шествовали юные екзерики во главе с архиезистом Панкратием. Одетые в лёгкие белые одежды, что развевались на студёном ветру, они ёжились от холода, морща свои детские лица. Напевая хоралы, шли медленно и чинно, задавая темп тем, кто следовал позади.

За ними, с бирюзовыми княжескими знамёнами, следовала первая сотня городской стражи. Одежда высоких, стройных воинов была тщательно вымыта, а латы – начищены до блеска. Плащи с серебряной вышивкой мягко шуршали, касаясь брусчатки посадских мостовых. В их окружении шагали ильдеры, несущие на плечах бездыханное тело государя.

Ровные ряды, движущиеся в унисон, вызывали трепет у тысяч зевак, собравшихся посмотреть на шествие.

Позади стражников, без всякого строя, толпой брели бояре. Многие привели с собой семьи.

Впереди, ближе к мёртвому Юрию, шли самые знатные и влиятельные. Афанасий Иванович Шлёнов явился на ильд с тремя дочерьми и внуками, теми, что постарше.

Матвей Алексеевич Стегловитый с двумя взрослыми сыновьями – такими же крепкими и румяными, как он сам.

Иван Антонович Залуцкий прибыл с наследником. Отец и сын двигались плечом к плечу, понуро опустив головы.

Аккуратно, стараясь не привлекать к себе внимания, Залуцкий приблизился к Шлёнову и тихо, едва слышно, проговорил:

– Что ж, Афанасий Иванович, вот и всё. Нету больше нашего кроткого Юрия.

– Да… – едва шевеля губами, отозвался тот. – Смрад будет над посадом ещё месяц стоять. Все чайки передохнут. Скорее бы всё это закончилось. – Мрачно согласился он и, сдвинув брови, серьёзно добавил: – Надеюсь, наследник окажется так же мягок, как его покойный отец. Не хотелось бы осложнений.

Залуцкий шумно втянул ноздрями холодный воздух и пожал плечами.

– Дождаться бы сперва этого наследника. – Он с опаской огляделся, желая убедиться, что никто не подслушивает. – Первый наместник, судя по последнему собранию Думы, свои виды на престол имеет.

Шлёнов сосредоточенно кивнул, соглашаясь.

– Да. От него чего хочешь можно ожидать. Весь род у них такой. Интриганы. Всегда воду баламутят. Думаю, нужно брать ситуацию в свои руки.

– Что ты имеешь в виду, Афанасий Иванович?

– У тебя личной стражи, той, что Ростиславу не подчиняется, сколько?

Залуцкий прищурился, прикидывая в уме.

– Полтора десятка человек.

– У меня два десятка. У Стегловитого ещё столько же. Думаю, стоит обсудить, как мы можем такими силами Тимофея обезвредить. Мы, конечно, давече его здорово осадили. Но коли ожидание Олега затянется – нужно быть готовым к тому, что посадник может взбрыкнуть. А так, глядишь, и себя обезопасим, и перед новым князем зачтётся.

Залуцкий с сомнением поджал губы.

– Маловато людей. У Ростислава куда больше.

– С ним я поговорю. Момента только подходящего дождусь. Он парень смышлёный, с самых низов поднялся. Умеет нос по ветру держать – Шлёнов, мерно переступая с ноги на ногу, покосился по сторонам. – А что до людей… Есть у меня один знакомый. Так скажем, искатель удачи. Под его началом пять десятков молодцев. На днях отправлю ему весточку и за разумную плату приглашу в столицу. Ты как, готов вложиться? – Он вопросительно посмотрел на Залуцкого.

– Готов! – уверенно ответил тот. – Думаю, и Матвей Алексеевич присоединится. Тимофей человек опасный. Лучше перестраховаться, чем потом локти кусать.

Оба одновременно посмотрели на массивную фигуру главы города в мохнатой медвежьей шубе, покачивающуюся впереди.

Тимофей Игоревич, следовавший сразу за ильдерами, прибыл с женой. Ирина, укрыв голову чёрным платком, издали напоминала навью – тонкая, худая, бледная. Она будто плыла над землёй по левую руку от мужа, не поднимая глаз. За её спиной плёлся краснолицый отец, Остап Туманский.

Первый наместник выглядел внушительно. Выше большинства бояр, он шагал уверенно, словно военный начальник во главе верной дружины. Вид у него был безутешный. Мужчина то и дело он подносил руку к лицу, вытирая слёзы, чем вызывал умиление у наблюдавших за траурной процессией горожан.

Однако не все радоградцы разделяли его скорбь. Многие, скорее, испытывали смущение. Тому было несколько причин.

Во-первых, люди не могли понять, откуда исходил тошнотворный запах, густым облаком окутавший шествие.

Во-вторых, среди провожающих не было княгини Рогнеды и её сыновей – Дмитрия и Ярополка.

Наконец, горожан тревожил сам вид тела – оно было полностью скрыто странными, покрытыми тёмными пятнами лоскутами материи.

Стоя вдоль улиц, люди шептались, зажимая носы. Переговариваясь короткими фразами, они пытались объяснить себе и другим замеченные странности. Единого мнения не сложилось, но все разговоры крутились вокруг гнева Владыки, якобы вызванного проступками покойного князя. Будто бы он был окутан зловонием в назидание праведным людям. А его жена, видя, что происходит, просто-напросто отказалась идти на ильд, опасаясь позора.

Под пение хоралов и тревожный шёпот толпы вереница двигалась по улицам посада ровно и степенно. Однако не всем её участникам этот путь давался легко.

Пимен, один из четырёх ильдеров, несущих тело, заметно хромал.

Добравшись перед началом шествия до дружинной избы – большой хаты, где жили стражники, – он внимательно осмотрел колено. Насколько мог понять, перелома не было, но ушиб оказался сильным. Сустав опух и посинел, а вскоре вовсе перестал сгибаться. Наступать на ногу было невыносимо, поэтому Пимен туго стянул её лоскутами ткани, сжав колено настолько крепко, насколько это было возможно. Чувствительность почти пропала, но и боль немного утихла.

Однако этой меры хватило лишь на часть пути.

Уже спустившись с лестницы, ведущей из внутренней крепости в посад, он ощутил, что неприятные ощущения возвращаются. Вскоре повязка ослабла, и наступать на повреждённую ногу снова стало мучительно больно. Пимен старался не подавать вида, но каждый новый шаг приносил всё большие страдания.

Остановить процессию было немыслимо. Потому, несмотря на неодобрительные взгляды других ильдеров, он продолжал шагать, прихрамывая и нарушая плавность движения носильщиков.

Лицо его покрылось испариной, ладони, сжимающие ношу, стали влажными и скользкими. Дыхание сбилось, он пыхтел, со страхом думая о том, что впереди его ждёт самый сложный участок пути.

Прошло немало времени. Небо над Радоградом уже окрасилось в багряные оттенки, когда шествие, наконец, пересекло посад и, двигаясь по Торговой улице, вышло к Бирюзовым воротам.

Небольшая ровная площадка за главными воротами столицы – Бирюзовый пятак – была единственным местом у городских стен, способным вместить значительное количество людей. В остальных местах каменная кладка стен прямо переходила в отвесные скалы острова, образовывая обрыв в десятки саженей высотой.

С Бирюзового пятака можно было спуститься на подъёмных платформах. Однако обычай требовал пронести тело князя по узкой, извилистой лестнице, высеченной прямо в камне. Внизу, на тёмных водах Радони, уже покачивался челн, подготовленный к свершению обряда.

Вечер догорал.

Ещё час – и тьма накроет столицу. По традиции, ильд происходил на закате, когда последние лучи солнца освещали небо. Нужно было спешить.

Екзерики и сопровождающая их стража расступились, пропуская ильдеров вперёд. За ними, плечом к плечу – ширина ступеней не позволяла идти более чем по двое в ряд, – на грубую каменную лестницу вышли бояре.

Сотни зевак собрались на Бирюзовом пятаке, наблюдая за происходящим сверху.

Пимен и Трофим первыми направились вниз. Катафалк с лежащим на нём телом накренился, сильнее давя на плечи. Преодолев несколько ступеней, Пимен задышал тяжело и прерывисто.

– Ты как, нормально? – не поворачивая головы, спросил Трофим. – Держишься?

– Колено болит, – сжав зубы, выдавил тот. – До смерти болит!

Трофим скосил взгляд, поглядев на товарища. Даже в неярком свете заката было видно, как по его лицу, искажённому гримасой боли, ручьями струился пот.

– Держите ровнее! – раздался сзади раздражённый голос Ерофея. – Носилки шатаются!

Пимен не ответил.

С трудом перемещаясь со ступени на ступень, он пытался не думать о боли, но её резкие вспышки в суставе не давали отвлечься.

Пройдя треть пути, ильдеры остановились. В этом месте лестница делала крутой поворот, и, чтобы продолжить спуск, носильщикам требовалось развернуть катафалк. Агашка с Ерофеем, шедшие позади, замерли.

– Пимен, Трофим – обходите! Поворачивайте аккуратно! – скомандовал Ерофей, крепче сжав рукоять.

Пимен, перехватив ношу влажными ладонями, принялся разворачивать катафалк, стараясь удержать равновесие.

Ледяной ветер бил в лицо.

Сверху, с пятака за ними следили сотни глаз.

– Хорошо! – подбодрил Ерофей. – Ещё немного!

Манёвр почти удался, когда Пимен сделал шаг – и колено пронзила такая острая боль, что он невольно согнул ногу, стараясь снять с неё нагрузку.

Тело его качнулось.

Стараясь удержать равновесие, он подался в сторону.

– Пимен, стой! – округлив глаза, закричал Трофим.

Но было поздно. Рукоять уже выскользнула из мокрых, скользких ладоней. С пятака донёсся встревоженный ропот. Пимен судорожно попытался перехватить драгоценный груз, но неловким движением лишь дальше оттолкнул его.

Катафалк резко накренился.

Тело Юрия, соскользнув, тяжело упало на ступени и, перевернувшись, с чавкающим звуком покатилось вниз.

Над головами оцепеневших от ужаса носильщиков раздались крики. Люди не верили своим глазам. Такого позора при совершении княжеского ильда ещё не знала история Радонии.

Тело, кувыркаясь, неслось по лестнице, с каждой секундой набирая скорость. Десятки ступеней пролетали под ним. Бирюзовая материя, покрывавшая тело, размоталась, шлейфом следуя за несущимся вниз Юрием. Наконец, почти у самого подножия скалы, там, где узкий спуск делал еще один крутой изгиб, падение остановили массивные перила.

Разогнавшееся, практически обнажённое тело с громким хрустом ударилось о камень, оставив на нём широкий тёмный след. Глиняная посмертная маска, скрывавшая лицо князя, с глухим звуком упала, расколовшись надвое.

Над онемевшей процессией повисла зловещая тишина.

Люди, разинув рты, взирали на произошедшее, не в силах отвести взгляд от изломанного, сгнившего тела своего владыки, который теперь, нагой и в неестественной позе, валялся на ступенях.

Один лишь Тимофей Игоревич не выглядел поражённым. В густой окладистой бороде посадника пряталась лёгкая, едва заметная улыбка.

Первым нарушил молчание Матвей Алексеевич Стегловитый, следовавший сразу за ильдерами.

– Вы что натворили?! – взревел он, обрушиваясь на носильщиков. – Да я вас голыми руками разорву! А ну поднять! Бегом!

Переглянувшись, трое мужчин поспешили вниз, спотыкаясь на ступенях. Оглушённый случившимся, Пимен плёлся позади, опираясь на холодные каменные перила.

Добежав, Трофим и Ерофей подхватили останки правителя и кое-как уложили их обратно. Собрав осколки маски, наспех примяли их и водрузили на прежнее место. Уродливые трещины изуродовали глиняное лицо Юрия.

– Иди сзади! – резко бросил Пимену Ерофей. – Давай, Агашка, хватай вместо него!

Снова взявшись за рукояти, ильдеры продолжили путь.

Вскоре процессия, наконец, спустилась вниз.

У Нижнего пятака – небольшого плоского участка скалы, возвышающегося над водой, – ждал украшенный лентами челн. Он был наполнен смоченными в соке Жар-Дерева поленьями.

Рядом, в нескольких шагах, находилась металлическая жаровня с пылающим в ней красным пламенем. Возле неё, как часовой на посту, застыл юный екзерик в белоснежных одеждах, в свете заката казавшихся розовыми. В руках мальчик сжимал незажжённый факел.

Когда тело князя уложили на дно лодки, все расступились.

На нижний пятак, легко раздвигая толпу широкими плечами, протиснулся Тимофей Игоревич. С брезгливой гримассой он снял осколки глиняной маски с лица князя и передал их юноше.

Затем, взяв у подошедшего екзерика факел, поднёс его к огню.

– Да примет тебя Владыка! – прогремел посадник. – Да найдётся у тебя ответ на каждый его вопрос!

Его голос разнёсся над Радонью. Подойдя к челну, мужчина взмахнул рукой и бросил зажжённый факел на поленья. В ту же секунду лодка вспыхнула жарким, ало-оранжевым огнём.

Подоспевшие ильдеры оттолкнули судно от пятака и, влекомое течением, оно медленно поплыло вниз по реке. Яркое пламя озарило Радонь, красиво отражаясь от поверхности воды и окрашивая в красный цвет лица замерших в молчании наблюдателей.

Люди с облегчением вдохнули чистый, лишённый смрада воздух.

Ильд свершился.


***


На Радоград опустилась ночь.

Ежась от пронизывающего ветра, княжич Дмитрий стоял на стене детинца. Юноша прищурился, всматриваясь в темноту, пытаясь не потерять из виду угасающий огонёк – челн, на котором покидал этот мир его отец. Но пламя, слабевшее с каждой минутой, постепенно угасало.

Наконец, Радонская ночь поглотила его.

Ни единого чувства не отразилось на лице княжича. Молча, в полной тишине, он отвернулся, собираясь спуститься с крепостных укреплений.

Но вдруг замер. Что-то привлекло его внимание.

Подняв глаза, он внимательно поглядел на металлические маковки башен детинца. Вокруг них разливалось бледное зелёное сияние.

Что-то екнуло в груди Дмитрия. Он метнулся к внешнему краю стены и поглядел на окутанный ночной тьмой далёкий берег Радони.

Сердце мальчика замерло.

С востока, по Степному тракту к Радограду текла огненная река. Тысячи факелов, которые несли тысячи воинов.

Огромное войско приближалось к столице.

Сглотнув, юноша поспешил обратно в палаты.

Глава 5. Князь мёртв, да здравствует князь.

До самого утра Радоград был охвачен необыкновенным волнением. Весть о том, что к городу подошла большая дружина, распространилась среди жителей, как лесной пожар в жарком липене. В ту морозную ночь никто не сомкнул глаз, пытаясь понять, кто именно прибыл к столице и с какой целью.

Стража наблюдала со стен, как река огней, достигнув Радони, разливалась по её восточному берегу. Войско раскинулось лагерем – огромным, простиравшимся на север и юг, насколько хватало глаз.

Хотя представить, что кто-то осмелится взять Радоград с помощью силы было невозможно, дозорные нервничали. Боялись не штурма – все знали, что стены столицы неприступны, – больше тревожила неизвестность. С такого расстояния невозможно было разглядеть знамёна даже днём, не говоря уже о ночной тьме.

Ясно было одно: рать чужая.

Под началом княжича Олега, а затем его брата Владимира, было гораздо меньше людей.

Ростислав распорядился усилить охрану стен и запретил опускать подъёмные платформы. Основная сила Радограда – столичная стража – находилась под его началом, и её голова был не на шутку встревожен. Однако, когда он прискакал в посадный терем, чтобы доложить Тимофею Игоревичу о случившемся ночью, тот встретил его с поразительным спокойствием.

С загадочной улыбкой Первый наместник сообщил, что беспокоиться не о чем и нужно просто ждать. Глава стражи был удивлён таким поведением, но, повинуясь воле начальника, удвоил количество людей у Бирюзовых ворот и больше ничего не предпринял.

Посадник оказался прав. Утром ситуация прояснилась.

Едва солнце поднялось над студёными, готовыми покрыться льдом водами Радони, от восточного берега реки отошёл челн. Стража тут же доложила об этом Ростиславу, который до рассвета, вместо сна, проверял посты и находился неподалёку.

Прибыв к Бирюзовым воротам, он распорядился не обстреливать лодку. Было очевидно, что одна посудина не представляла никакой опасности. Скорее всего, на ней в город направлялось посольство.

Так и оказалось.

Через час после отправления судно пристало к Нижнему пятаку. Из него вышли трое мужчин, облачённых в чёрные, расшитые золотом одежды. Увидев лестницу, ведущую вверх, они переглянулись и медленно начали восхождение.

У главных ворот посланников встречал сам Ростислав. В сопровождении десятка стражников он вышел на пятак, велел закрыть за собой ворота и, скрестив руки на груди, стал ждать.

Время текло медленно.

Здесь, наверху, ледяной ветер пробирал до костей. Ночная стужа не спешила отступать, и холодное утреннее солнце не могло согреть город, погружённый в напряжённое ожидание.

Послы, тяжело дыша и негромко чертыхаясь, наконец достигли Бирюзового пятака. Все трое были радонской внешности.

«Хвала Владыке, не ханаты», – с облегчением отметил про себя Ростислав, но вслух грозно спросил:

– Кто вы такие?

Стража за его спиной обнажила мечи. Воины на стенах натянули тетиву луков. Незнакомцы выпрямились, поправили на себе одежды и переглянулись.

Вперёд шагнул рослый, худощавый мужчина в чёрных каменецких латах с высоким воротником-стойкой, подпирающим подбородок. Бледное, неподвижное лицо его казалось каменным.

– Мы, – он указал рукой на спутников, – посланники князя Роговолда, владыки Каменецкого княжества. Я – Роман, воевода дружины и ближайший помощник государя.

«Ну и ну! Каменецкая рать.»

– Что князю Роговолду надобно в Радограде? – нахмурившись, спросил он.

Бледный усмехнулся.

– Я отвечу на твои вопросы, воин. Но и ты представься. Хочу знать, с кем говорю.

– Я Ростислав. Голова Радоградской стражи.

– Где посадник? Где бояре? – металлическим голосом осведомился Роман. – С кем мне говорить о деле?

– Со мной, – отрезал Ростислав. – Больше тут никого нет. А я передам, кому надо, слово в слово.

Воевода бросил взгляд на спутников, затем пожал плечами и заговорил громко, чтобы его слышали не только стоящие рядом, но и воины на стенах:

– Сообщаю вам, жители Радограда, что Роговолд Изяславович получил от степного владыки, хана Угулдая, ярлык на княжение в Радонском княжестве! Ханское дозволение в Радонии – закон! Потому отныне и княжество, и его столица – под Роговолдом!

Ростислав не поверил своим ушам. Он растерянно повёл глазами по сторонам. Роговолд – правитель Радонского княжества?

Стараясь не показывать охватившего его смятения, мужчина осторожно посмотрел на сопровождавших его стражников. Суровым молчанием встретили они слова посла. Нахмурившись, воины исподлобья взирали на бесстрастного Романа.

– Князь обещает, что не станет чинить никаких притеснений ни горожанам, ни боярскому сословию! – продолжал тот. – Жизнь в Радограде останется прежней! Откройте ворота и впустите Роговолда с войском до следующего утра – и никто не пострадает!

Закончив, посол замолчал. Над Бирюзовым пятаком повисла звенящая тишина.

Каждый, кто стоял здесь, обдумывал услышанное.

Наконец Ростислав подал голос:

– По нашему закону князем будет Олег, сын Юрия. Мы ждём его возвращения из Ханатара для венчания на престол!

– Олег не вернётся в Радоград! – холодно сообщил Роман. – Он нанёс оскорбление хану и более не претендует на Речной престол. Отныне Роговолд – законный правитель, и он требует впустить его в город!

– Твои слова чудны, посол. Тяжело в них поверить, – покачал головой Ростислав.

– Тем не менее это правда. Веришь ты или нет – не важно. К делу это не относится. Нам известно, что князь Юрий мёртв. Потому передай мои слова тем, кто властвует в городе.

Ростислав пристально посмотрел в бесцветные глаза каменецкого воеводы. Затем резко развернулся, подал сигнал дозору и быстрым шагом направился за стены.

– Князь будет ожидать! – бросил ему в спину Роман. – Советую не затягивать с ответом!

Не произнеся ни слова, голова радоградской стражи скрылся в проёме между приоткрывшихся створок. Бирюзовые ворота с грохотом захлопнулись за его спиной.


***


– Погодите. Верно ли я понял, что Олега нет в живых? – подытожил Залуцкий. – И ждать его не стоит?

Тимофей Игоревич кивнул.

– Да, Иван Антонович. Вот, – посадник указал на стоявшего за его спиной, у княжеской двери, Ростислава, – он передал слова посла. Вы все их слышали. Если нужно, голова стражи всё повторит ещё раз.

Сидящие за думским столом бояре переглянулись. Новость о смерти наследника погрузила их в оцепенение. Некоторое время никто не решался произнести ни звука.

– Княжич убит? – наконец заговорил Трогунов. – Нам следует ответить! Нужно вызвать войско с северных границ! Что мы за государство такое, коли не дадим сдачи?!

Голос его креп, набирая силу. Речь свою он закончил звонким шлепком ладони по столешнице.

Шлёнов поглядел на голову Зодчего наместа полным презрения взором.

– Вот гляжу я на тебя, Борис Ярофеевич, и понять не могу – в уме ли ты? Как скажешь что, так все мы, – Афанасий Иванович обвёл ладонью зал, – диву даёмся! Ты на кого напасть собрался? На Степь? Выйди, коль ума хватило такое сказать, да по Великому тракту проедь, погляди, что с сёлами да деревнями стало! В Слевск заедь… точнее, в место, где он стоял!

– Да я… – Трогунов растерялся.

– Молчал бы ты лучше, – грубо перебил его Стегловитый. – Коль сказать нечего.

В зале снова стало тихо.

Багряный свет заката струился сквозь высокие, узкие окна, окрашивая всё внутри в оранжево-красные оттенки.

– И всё же давайте разберёмся, – вновь раздался спокойный голос Залуцкого. – Хан, по какой-то причине, видимо, из-за нанесённого оскорбления, казнил старшего сына Юрия. Это ясно. Но почему он отдал ярлык Роговолду?

– Этого я не знаю, – пожал плечами Ростислав, единственный из находящихся в помещении, кто не сидел, а стоял. – Посол не сказал.

– Да какая разница? – раздражённо проговорил Тимофей. – Видно, надоело Угулдаю, что наш князь третий год не может собрать дань как положено. А может, ещё что! Нам о том уже не узнать! Дал Роговолду дозволение – и дело с концом.

– Дал, это ясно, – невозмутимо продолжил Залуцкий. – И на этом основании Роговолд требует Речной престол? Но ведь это противоречит нашим законам! У Юрия остались сыновья. Наследник должен быть выбран из них.

Тимофей хмыкнул.

– Не забыл ли ты, свет Иван Антонович, что у нас последние три десятка лет закон – ханская воля? Коли Угулдай повелел так, нам остаётся только подчиниться.

Обсуждение длилось уже не один час, и Первый наместник начал уставать. Утром, как только Ростислав передал ему слова Романа, тут же была созвана Дума. Сам Тимофей прибыл в зал первым в сопровождении головы стражи и нескольких воинов.

Войдя через княжескую дверь, он встречал прибывающих бояр, каждому поочерёдно рассказывая о произошедшем на Бирюзовом пятаке. Зимний день короток, и небо, как и лицо столичного главы, начинало чернеть.

– Послушайте, надоело переливать из пустого в порожнее! – нетерпеливо продолжил он. – У нас выбор только один – открыть ворота. Откажемся выполнить волю хана – прогневаем его. Тогда всем нам несдобровать. Нового нашествия Радония не переживёт! А Роговолд обещал ничего не менять, все останутся при своих местах.

Тимофей достал из кармана свёрнутую бумагу.

– Вот грамота. В ней приказ городской страже открыть ворота каменецкому войску. Раз на прошлом совете мы решили, что вся власть теперь у Думы, значит, подписать его должны все мы!

– Ого, а ты подготовился, – прищурившись, произнёс Шленов.

– Да, подготовился! – повысил голос посадник. – Кто-то же должен был! Иди погляди со стен детинца – у наших берегов войско стоит! А за спиной Роговолда – степная орда! Возьмите же вы в толк: выбора у нас нет!

– Выбор есть всегда, – подал голос Стегловитый. – Радоград не взять приступом. Пусть стоят на берегу сколько угодно, задницы морозят. Толку от этого не будет!

Тимофей выругался и резко встал из-за стола.

– Через неделю-другую Радонь встанет, пойми ты наконец! – Посадник ткнул пальцем в гладко выбритое лицо Стегловитого. – Выйдет Роговолд с войском на лёд, окружит город, и не будет у нас ни еды, ни воды! Вся зима впереди, а Радоград к осаде не готов!

Он поднял лежащую на столе грамоту.

– Вот единственное решение без крови и проблем! Подписывайте!

Тимофей положил бумагу прямо перед красным носом Остапа Туманского. Тот растерянно поглядел на неё, затем перевёл взгляд на главу города.

– Подписывай, чего смотришь?! – почти прокричал посадник.

Оглядев всех, кто сидел за столом, Остап дрожащей рукой вынул перо из чернильницы и поставил подпись.

– Молодец! – прогремел Тимофей. – Хоть у кого-то сегодня хватило ума на что-то, кроме пустой болтовни. Теперь ты!

Он двумя пальцами подвинул документ к Трогунову. Тот молча, не поднимая глаз, подмахнул его.

– Ну вот, и я присоединюсь. – С этими словами посадник размашисто вывел свою подпись. – В этом деле считаю, что Думе следует учесть мнение головы стражи и допустить его к голосованию. Ростислав, говори, что ты думаешь?

– Я согласен с доводами посадника. Город не готов к осаде, – глядя себе под ноги, отчеканил тот, словно ответ был заранее заготовлен.

– Тогда и ты распишись, – кивнул Тимофей на грамоту. – Как-никак твои люди у ворот, тебе и приказ им давать.

Ростислав на мгновение замешкался, затем шагнул вперёд и, склонившись над бумагой, оставил на ней витиеватый росчерк.

Стегловитый, Шлёнов и Залуцкий переглянулись.

– Дело за вами, – обратился к ним Первый наместник.

Он аккуратно поднял бумагу двумя пальцами и, обойдя стол, бережно положил перед тремя боярами. Залуцкий недоверчиво посмотрел на неё.

– А не слишком ли мы спешим, уважаемый посадник? – мягко спросил он.

– О, Владыка, дай мне терпения! – Тимофей начал откровенно злиться. – Здесь уже четыре подписи! Это большинство!

– Ростислав – не член Думы, – ядовито парировал Шлёнов. – Его голос не имеет никакой силы.

Глава Радограда снова зло выругался.

– Да поймите же вы, если откажемся, Роговолд всё равно войдёт в город! Но не тихо-мирно, как сейчас предлагает, а после осады, по телам умерших от голода горожан! Нет у нас иного выхода!

– На самом деле, есть один, – тихо, в своей манере проговорил Залуцкий. – Хоть наш дорогой, не обременённый лишним умом Борис Ярофеевич сам того и не понял, в его словах был здравый смысл. Мы можем послать гонца к Владимиру, сообщить ему о сложившейся ситуации. Теперь он законный наследник, и у него есть войско. Пусть не такое большое, но всё же значительное. Он может занять другой берег, создав трудности при осаде. Тогда Радоград не удастся взять в кольцо, и дело может повернуться иначе.

Тимофей опешил.

– Да это же чушь! – выпалил он. – А что до Владимира ехать не одну неделю, а потом ему с войском возвращаться и того дольше – это ты не учёл?! Радонь вот-вот встанет! Он не успеет!

Залуцкий пожал плечами.

– Может, встанет, а может, и нет. Какой будет погода – неизвестно. Это одному лишь Владыке ведомо. Впустить Роговолда в город – значит нарушить все наши законы. А вина за это ляжет на нас. Я на себя её брать не хочу. Если есть хоть малейшая возможность этого избежать – я попытаюсь.

Посадник сжал побелевшие от ярости губы.

– Значит, не подпишешь? – прошипел он, указывая на грамоту.

– Нет, Тимофей Игоревич, не подпишу, – развёл руками Иван Антонович.

– А вы? Оставите подписи? – сверкая чёрными глазами, мужчина посмотрел на Шлёнова и Стегловитого.

– Нет, и мы не станем, – произнёс голова Законного наместа. – Прав Иван Антонович, негоже закон нарушать.

Тяжело вздохнув, посадник опустил голову.

– Видит Зарог всеми своими лицами, я старался этого избежать, но иначе, видимо, с вами не договориться. Может, оно и к лучшему.

Он кивнул Ростиславу.

Тот тут же развернулся и, подойдя к княжеской двери, резко открыл её. Из темноты узкого проёма послышались шаги, и трое стражников, громко стуча сапогами, стремительно вошли в думский зал.

Командующий молча, по очереди указал на каждого из несогласных членов совета.

– Что происходит?! – воскликнул Шлёнов. – Тимофей Игоревич, потрудись объяснить!

Ответа не последовало. Солдаты обошли стол, на ходу выхватывая из ножен короткие мечи.

Всё произошло мгновенно.

Став за спинами бояр, они схватили их за волосы и, практически одновременно, перерезали им горло.

Туманский с Трогуновым побледнели, вжавшись в стулья.

– Убий… – булькнул Стегловитый, но не смог закончить фразу.

Попытавшись встать, он зажал руками рану, но тут же с грохотом рухнул под стол.

Хрипя, схватился за полы плаща стражника, мгновение назад нанесшего ему смертельную рану.

Шлёнов, глядя в равнодушные глаза убийцы, медленно сползал со стула, заваливаясь набок.

Залуцкий, хрипя, рухнул лицом вниз прямо на столешницу. Из его перерезанного горла бурным потоком текла кровь, образуя тёмную лужу, в которой быстро намокала лежащая перед ним грамота.

Тимофей едва успел поднять бумагу со стола, пока её окончательно не залило.

– Ну вот! – удовлетворённо произнёс он, разглядывая документ. – Теперь можно сказать, что тут есть подписи всех имеющихся членов Думы. Значит, хвала Владыке, решение принято единогласно!

Плохое настроение посадника как рукой сняло. Кое-как вытерев документ о спину хрипящего Залуцкого, он бодро обогнул стол и подошёл к отцу своей жены, Ирины.

– Тебе, Остапка, как первому подписавшему, поручаю честь отнести сию грамоту к воротам и обеспечить новому князю проход в Радоград. Ступай!

Туманский подрагивающими руками взял испачканный кровью приказ. Он медленно, со скрипом отодвинул стул, поднялся и, шаркая ногами, направился к выходу, в тишине, нарушаемой лишь последними стонами умирающих бояр.

– Давай, Бориска, и ты иди, – хлопнул по плечу Трогунова посадник. – В тебе нужды пока нету.

Дождавшись, когда оставшиеся в живых члены совета покинут зал, Тимофей повернулся к Ростиславу и, улыбнувшись, сказал:

– Ну, дело сделано! Знаю-знаю, тебе такое не по душе. Но ты молодец, всё чётко сказал, без запинки!

Командующий стражей опустил глаза, ничего не ответив.

Посадник покачал головой, глядя на тела бояр, лежащие в лужах крови.

– Надоели, спасу нет! Что ни предложи – всё им не так! – посетовал он. – А выбрали бы меня на прошлом заседании – были бы живы! За свою же строптивость и поплатились! К тому, кто стропти́в, Зарог не милости́в! – поучительно добавил он, подняв вверх указательный палец.

Хрипов больше не было слышно. Думский зал погрузился в гнетущее безмолвие.

– Убери это отсюда. Да пусть надёжный человек всё тут вымоет. И за Трогуновым с Туманским ночью приглядите – чтобы не выкинули чего. Люди они слабые, суетливые… Мало ли что с испугу в голову взбредёт.

Ростислав молча кивнул.

Уже покидая зал, Тимофей обернулся и, не скрывая удовлетворённой усмешки, добавил:

– Новое время начинается. Наше время! Больше мы с тобой ничтожным правителям подчиняться не будем.


***


Остап Туманский галопом мчался по тёмным улицам посада. Подкованные копыта его лошади выбивали искры из каменной брусчатки. Поздние прохожие едва успевали отпрыгнуть в сторону, спасаясь от несущегося во весь опор всадника.

Голова Торгового наместа спешил к Бирюзовым воротам.

Морозный ветер хлестал по раскрасневшимся щекам. В горле стоял ком. Перед глазами застыла жуткая картина: бояре, корчащиеся в лужах собственной крови.

Единственное, чего сейчас хотел Остап, – снова напиться. Надраться так крепко, чтобы забыть обо всём, если не навсегда, то хотя бы до утра.

Но ослушаться Тимофея было немыслимо, потому – дело вперёд.

Наконец, Туманский свернул на Торговую улицу, ведущую к главным воротам Радограда. Несколько минут – и он, стараясь унять дрожь в руках, протягивал свиток старшему дозора, мужчине в летах с длинными и густыми, висящими вниз усами.

– Я Остап Михайлович Туманский, – выдавил он, стараясь не показывать волнения. – Глава Торгового наместа и член радоградской Думы.

Старший склонил голову в знак уважения.

– Доброй ночи, Остап Михайлович. Я Сергей, сотник городской стражи, – хрипло представился он. – Чем могу помочь? Если собираетесь покинуть город – не велено пущать.

– Я принёс приказ. Боярская Дума Радограда велит открыть ворота и впустить Роговолда в город!

Сергей молча взял свиток из рук Остапа, шагнул ближе к факелу, прикреплённому к стене, и пробежал глазами по строчкам. Завидев пятна крови на документе, нахмурился.

Подняв взгляд, мужчина сурово посмотрел на Туманского.

Напряжение, густое и обволакивающее, разлилось у ворот.

Другие дозорные, заметив, что происходит что-то неладное, начали медленно сходиться к сотнику. Некоторые, положив руки на рукояти мечей, осторожно зашли за спину Остапа.

По спине Туманского пробежал холодок.

"Он понял. Понял, что произошло в думском зале!"

В груди боярина разгорался пожар паники. Сергей, будто окаменев, продолжал хмуро смотреть ему в глаза.

"Нужно взять себя в руки! Нужно что-то сказать!"

– Открыть ворота! – повторил Туманский дрогнувшим голосом. – Это приказ совета!

Сотник медленно поднял документ за уголок двумя пальцами, словно опасаясь испачкаться.

– Приказ совета? – проговорил он, всматриваясь в лицо Остапа. – Всего ли совета?

Теперь руки на эфесы положили все стоящие рядом стражники.

Губы Туманского задрожали. Он беспомощно оглянулся по сторонам и, срываясь на крик, судорожно тыча пальцем в бумагу, которую Сергей держал в руках, выпалил:

– Погляди, на ней подпись Первого наместника и твоего начальника, Ростислава! Тебе уже этого должно быть достаточно!

Глава дозора хмыкнул. Подойдя вплотную к перепуганному боярину, он с силой толкнул его в грудь рукой, с зажатым в ней свитком. Остап покачнулся, бумага выпала прямо в подставленные им ладони.

– Вижу, что были среди вас люди, верные князю и Владыке, – с отвращением бросил сотник в его побелевшее лицо. – Были… да нету боле! Не открыл бы, коли не было бы на писульке твоей подписи командира.

И, повернувшись к воротам, громко скомандовал:

– Открыть ворота! Пусть заходят!

Обессилевший Туманский, спрятав измятую грамоту за пазуху, на ватных ногах поплёлся обратно к лошади.

Ни о чём, кроме выпивки, он думать не мог.

Глава 6. Законный наследник.

– Разом! Разом!

Тысячи голосов сливались в единый, подобный грому рёв, который разносился над промёрзшим полем, покрытым кровью и пеплом. В воздухе витал тяжёлый запах гари, жжёной плоти и раскалённого железа. Густые клубы сизого дыма, пропитанные смолянистым ароматом жар-дерева, стелились по земле, словно туман прохладным осенним утром.

Сильный ледяной ветер хлестал по раскрасневшимся, покрытым по́том лицам воинов. Сражение только что закончилось.

– Разом! – хрипло ответил дружине Владимир, подняв Синее Пламя – подаренный братом меч.

Отдав дань памяти павшим, княжич устало прислонился к шершавому стволу сосны. Голова слегка кружилась. Битва была жестокой, возможно, самой тяжёлой за весь поход.

Не спеша сняв шлем, он убрал рукой прилипшие к лицу мокрые пряди русых волос. Взглянув на пальцы, увидел на них кровь. Увесистый удар палицей пришёлся прямо в голову. Хвала Владыке, шлем выдержал – и вместо раскроенного черепа осталась лишь неглубокая царапина на лбу.

"Просто ссадина", – подумал мужчина, тяжело дыша.

Холодный воздух приятно ласкал разгорячённую кожу. Руки дрожали от напряжения и усталости. Спина и плечи ныли от бесчисленных взмахов меча.

Владимир опустил глаза, внимательно осматривая себя. В пылу сражения легко не заметить ранения, но, похоже, сегодня Зарог оберегал его. Серебристая кольчуга была целой.

Княжич удовлетворённо поднял голову.

– Илья! – окликнул он приближающегося тысячника. – Поди-ка сюда!

Молодой воин, ровесник Владимира, был высоким и крепко сложенным. В Изборове, откуда он был родом, девушки не оставляли его без внимания, считая очень красивым.

Длинные светло-русые волосы, убранные назад, открывали высокий лоб. Короткая, но густая борода, такая же светлая, как и шевелюра, была аккуратно подстрижена клинышком. Прямой нос, брови цвета тёмного гречишного мёда и серые глаза завершали образ чистокровного радонца.

Прибыв в войско вместе с Владимиром, Илья долго оставался его правой рукой. После отъезда старшего брата княжич назначил его тысячником, одним из трёх в дружине.

Услышав своё имя, Илья тут же быстрым шагом подошёл и почтительно склонил голову.

– Я разве тебе не говорил? – недовольно проговорил Владимир. – Если в следующий раз метатели пустят ядра так же, как сегодня, они упадут прямо нам на головы! Это не шутки!

С тех пор как княжич принял командование войском, метательные орудия перешли под управление Ильи. Владимиру не хотелось расставаться с привычным делом, но он понимал, что его долг – вести дружину в бой и идти впереди, подавая пример остальным.

– Да, княжич, прости, – опустил глаза тысячник. – Я поднял их, но, видимо, недостаточно.

Владимир смерил его строгим взглядом.

– Гляди, впредь не допускай такого! Метательные орудия ума требуют! Не просто так ты над ними поставлен, дураку там не место. Понял?

– Да, больше такого не повторится! – кивнул Илья.

– Ну хорошо. – Командующий сменил гнев на милость и, сделав шаг вперёд, положил руку на плечо своего военачальника. – Ты как, цел?

– Да, Владимир. Цел. Тяжёлая была битва.

Тысячник огляделся. После сражения сотни воинов были заняты привычными для них делами. Одни помогали раненым, другие собирали тела павших и укладывали их на телеги.

Над полем воцарилось зловещее безмолвие. Дружинникам, только что побывавшим в смертельной схватке, нужно было время, чтобы прийти в себя.

– Такой банды нам ещё не встречалось, – согласился княжич, вытирая меч пучком травы. – Думается, самая большая за весь поход. Город такими силами, конечно, не взять, но с дюжину деревень держать в страхе – запросто!

– Да, судя по добру, что было при них, этим они и занимались, – кивнул Илья и, тут же вспомнив, добавил: – Мы захватили несколько пленных. Что будем с ними делать?

– Ясно что, – жёстко ответил Владимир, на мгновение задумавшись. – Вершить правосудие! Мы ведь для этого здесь. Где они?

– Никита распорядился отвести их в лагерь.

По полю, переступая через алые лужицы, быстро шёл Святослав.

Юный рында был бледен. Поджав губы, он смотрел прямо перед собой, стараясь не замечать окровавленные тела, валявшиеся вокруг без счёта. В руках мальчик нёс тёплый плащ, оставленный ему княжичем перед битвой.

Владимир, заметив его побелевшее лицо, усмехнулся.

– Хорошо, Илья. Как здесь закончат, собери войско в лагере. Хочу произнести речь, – распорядился он и, спрятав меч в ножны, двинулся навстречу оруженосцу, устало глядя на свинцовое небо, нависшее над замёрзшим, припорошенным снегом полем.


***


– Поспешай! Становись!

Ветер тугими струями хлестал по лицам воинов, медленно, под хриплые крики сотников плетущихся в строй.

Многие выражали недовольство. Обычно после битвы дружине давали отдохнуть. Олег, в отличие от нового главы воинства, никогда не нарушал этой традиции.

Княжич, окружённый помощниками, хмуро наблюдал за неспешным сбором ратников.

– Они не особо торопятся, Илья, – процедил он.

Тот нервно взглянул на Никиту, второго из трёх тысячников в войске – худощавого, жилистого мужчину в лёгком кожаном доспехе.

Никита, хоть и был лишь немногим старше Ильи, уже имел большие округлые залысины. Его волосы, цвета потускневшей бронзы, коротко подстриженные, на висках плавно переходили в редкую бороду. Лицо тысячника всегда выражало суровую сосредоточенность, а высокий, покатый лоб пересекали глубокие морщины, словно следы от когтей неведомого зверя. Он внимательно следил за дружинниками, напоминая коршуна, высматривающего добычу. Тёмные вразлёт брови над глубоко посаженными голубыми глазами и длинный, острый нос ещё больше усиливали это сходство.

Поймав взгляд Ильи, он потупил глаза и коротко покачал головой.

– Что, хотите мне что-то сказать? – заметив выражение лиц приближённых, спросил Владимир.

– Нет, – тут же отозвался Илья. – Дружина просто устала, вот и плетутся еле-еле.

– Да, – глухо подтвердил Никита. – Так и есть.

Княжич промолчал.

Он знал, что военачальникам есть что сообщить, но они предпочли хранить молчание. Войско до сих пор не вполне привыкло к нему. Его брат, Олег, был слишком уважаем ратниками, чтобы они так быстро приняли нового командующего.

"Будь это приказ Олега, они бы босиком по снегу бежали, что есть мочи", – хмуро подумал он, наблюдая, как неровный строй постепенно заполняется людьми.

– Ладно, пленных допросили?

Он перевёл взгляд на троих разбойников, стоявших неподалёку, в двух десятках шагов от него. Худые, сгорбленные фигуры, облачённые в черно-коричневые лохмотья, напоминали остовы деревьев, опалённых лесным пожаром и безжизненно торчащих из земли. Они молчали, окружённые стражей, со связанными за спиной руками, опустив глаза и не шевелясь, словно заледенев на пронизывающем ветру.

Княжич невольно нахмурился.

При виде этих жалких, истощённых людей – вчерашних крестьян, – он не мог понять, как они отважились на грабёж и убийство таких же, как они сами: рыбаков, охотников, земледельцев.

– Допросили, – негромко ответил Никита. – Ничего нового. Вёл их какой-то Ерась. Перед битвой свои же и зарезали его. Напились и принялись делить добычу. Мишки-разбойника с ними не было. По их словам, это последняя крупная банда по эту сторону Зыти. Остальные отправились в Ротинец на зимовку.

Владимир коротко кивнул.

Действительно, ничего нового. В его дружине именно Никита отвечал за сбор сведений о противнике. Пленных тоже обычно допрашивал он. Княжич знал, что методы тысячника были действенными, а потому не сомневался в сказанном им.

Как источник знаний, пойманные разбойники были бесполезны. Однако Владимир собирался извлечь из них иную, не менее важную пользу.

– Хорошо, – сказал он, глядя, как под крики сотников дружина завершила построение. – Пора начинать.

Стремительным шагом командующий направился к пленным, стоявшим перед строем. Остановившись чуть впереди, между разбойниками и войском, княжич окинул преступников холодным взглядом, затем громко произнёс, обращаясь к замершим ратникам:

– Мы хорошо бились сегодня! Многие из наших друзей пали, защищая княжество и святую веру!

Дружинники угрюмо смотрели на Владимира, прищуриваясь от студёного ветра.

– Который раз мы уже встречаемся с врагом лицом к лицу? Не сосчитать! – Голос княжича гулко разносился над заледеневшей равниной. – Но я собрал вас не для того, чтобы вместе считать наши битвы. Нет! Я сделал это, чтобы напомнить вам о важном!

Он шагнул к одному из разбойников и, указав на него, продолжил:

– Всех этих сражений могло бы не быть! Все наши павшие братья могли бы стоять сейчас рядом с нами, если бы не такие, как они! Из-за этой своры, без веры и чести, мы уже который год вынуждены замерзать в этих полях. Свора, забывшая, кто она! Предавшая своего бога и своего князя!

Начался лёгкий снегопад. Снежинки, подхваченные ветром, оседали на окладистых бородах воинов, внимавших каждому слову командующего.

– Знаю, многие из вас недовольны тем, что мы вынуждены убивать своих! – Он вещал всё громче, всё яростнее. – Радонцев, таких же, как мы сами! Знаю я и то, что среди дружины есть воины, рождённые в этих, – княжич провёл ладонью, указывая на окрестные луга, – местах! Возможно, кто-то из вас встретился в бою с теми, кого знал до похода! До меня доходит ропот. Недовольство тем, что мы бьёмся не с вражескими ордами, посягнувшими на нашу землю, а проливаем кровь единоверцев!

Владимир сделал шаг вперёд и грозно обвёл свою рать взглядом.

– Так знайте же! Эти люди перестали быть нашими братьями в тот миг, когда переступили через божий и людской законы! В миг, когда попрали устои нашего государства! Когда, подобно лесным зверям, они выбрали себе в жертву беззащитных женщин и детей, живущих в наших деревнях! – Теперь он почти кричал. – Не собратья они нам! Они – преступники! А мы здесь не для того, чтобы орошать почву кровью радонцев! А для того, чтобы восстановить закон и порядок на нашей земле!

Владимир обернулся, посмотрел на разбойников, притихших за его спиной. Те, чувствуя, что речь идёт о них, опасливо косились по сторонам, не поднимая голов.

– Пусть вас не смущает их вид! Сейчас они выглядят жалко. Но ещё несколько дней назад они жгли сёла, забирая у крестьян последнее! Убивали и насиловали! Глядя на них, вы должны видеть только одно – зверей, руки которых по локоть покрыты кровью радонцев!

Глаза мужчины горели праведным гневом. Его голос лился ровным, мощным потоком, как полноводная река. Никто, от простого воина до сотника, не мог оторвать взгляда от его лица.

– Мы – праведное воинство! Над нами простирается закон, который мы несём в эти края, погружённые в пучину зла! Посему, как княжич Радонского государства и глава войска, я выношу приговор этим трём бандитам, а в их лице – всем, кто осмелился творить беззаконие на нашей земле! И пусть никто из вас более не усомнится в том, что наша цель праведна!

Командующий окинул взглядом поле и, найдя глазами Святослава, молча кивнул ему. Юноша подошёл, держа в руках Синее Пламя в кожаных ножнах. Почтительно склонив голову, рында протянул оружие.

Владимир, слегка подрагивающей рукой, осторожно коснулся холодной рукояти. С коротким вздохом он решительно извлёк меч из ножен. Клинок, начищенный до блеска, переливался в блеклом зимнем мареве. Взгляд мужчины скользнул по буквам, выгравированным на металле.

– Гордость. Вера. Верность, – прошептал он, ощущая, как каждое слово находит отклик в его сердце.

Вырезанные по велению старшего брата, они служили ему наставлением.

– Властью, данной мне, я приговариваю этих троих разбойников, а в их лице – всех, кто творит беззаконие на нашей земле, к смерти!

Стража схватила первого пленника, протащила его несколько шагов и поставила перед командующим, лицом к дружине. Тот, оглядываясь с испугом, затрясся всем телом.

– Развязать ему руки! – коротко скомандовал Владимир.

– Но, командующий… – попытался возразить один из дружинников.

– Потомок Изяслава не опустится до того, чтобы казнить связанного, – отрезал княжич. – Развязать!

Мгновение стражник колебался, но затем послушно перерезал верёвки.

– Хочешь ли ты что-то сказать перед смертью? – холодно осведомился Владимир.

– Я всего лишь хотел есть! – истошно завопил пленник, брызжа слюной из почти беззубого рта. – У нас не было еды! Не было выбора!

Владимир не стал дослушивать.

Клинок сверкнул, описал дугу и встретился с шеей приговорённого. Голова, отсечённая от туловища, с глухим стуком упала на припорошенную снегом землю. Святослав, стоявший позади, содрогнулся, глядя, как алая кровь хлынула к ногам княжича.

– Следующий!

Стражники подхватили второго пленника. Тот отчаянно извивался, пронзительно визжал, но их хватка была железной. Его грубо поставили на то же место, предварительно оттащив в сторону безжизненное тело товарища, чья кровь ещё не успела впитаться в мёрзлую почву.

Не в силах справиться с ужасом, преступник издал душераздирающий вопль. В отчаянии он рухнул на бок, пытаясь затруднить для Владимира удар.

– Хочешь ли ты что-то сказать перед смертью? – повторил тот же вопрос княжич, с отвращением глядя на извивающегося у его ног мужчину.

Тот не ответил. Страх лишил его дара речи.

Владимир коротко кивнул. Дружинники подоспели и, несмотря на отчаянное сопротивление, подняли приговорённого, заставив его встать на колени.

– Моё… Моё имя Фёдор, – вдруг донеслось до княжича еле слышное лепетание сквозь слёзы. – Запомните меня. Я г-гончар…

– Жаль, что ты им не остался, – бесстрастно заметил командующий. – Прими тебя Владыка, Фёдор. Надеюсь, ты найдёшь, что ответить на его вопросы.

Свист рассекающего воздух меча пронзил тишину, и тело бывшего гончара, тяжёлое, словно мешок с зерном, рухнуло к ногам вынесшего приговор. От потока горячей крови, пролившейся на мёрзлую почву, в воздух поднялось облако пара.

Стражники деловито оттащили мёртвого за ноги, оставляя на земле тёмный влажный след.

Дружина, погружённая в мрачное, вязкое молчание, наблюдала за тем, как командующий вершит правосудие.

В одно мгновение последний разбойник оказался на коленях перед Владимиром.

Он, черноволосый и черноглазый, вёл себя иначе. Не плакал и не рыдал. Сам сделал несколько шагов вперёд, стражникам не пришлось его тащить. Спокойно встав на колени прямо в алую лужицу, он с лёгкой полуулыбкой посмотрел на палача снизу вверх, словно совершенно не боялся удара.

Приговорённому развязали руки.

– Есть ли тебе что сказать перед смертью?

– Да, мне есть что сказать, – ответил тот, улыбаясь. – Я хочу перед твоим лицом, о княжич, попросить прощения у всех добрых людей, вынужденных мерзнуть тут, на ветру, по моей вине! Я знаю, как это неприятно! Надеюсь, Зарог узрит ваши мучения и воздаст каждому за его терпение!

Святослав, стоявший позади, насторожился.

"Извиняется перед княжичем, который вот-вот отсечёт ему голову?" – с удивлением подумал он.

– Ваша доблесть и вера – это то, что нужно этим землям! То, чего ждут люди! – громко продолжал разбойник.

"Тянет время," – пронеслось в голове рынды. "Но зачем?"

Командующий и стража рассеянно слушали приговорённого, ожидая, когда он закончит.

Внезапно Святослав похолодел.

Он увидел, как пленник, не прекращая говорить, едва заметным движением достал что-то из-за голенища сапога. Холодный металл блеснул между его грязных пальцев.

Будто молния ударила в рынду.

"Нож! У него нож!"

Мгновенно приняв решение, мальчик бросился к Владимиру, предчувствуя беду.

– Княжич! – вскрикнул он.

Разбойник взмахнул рукой.

Кинжал, брошенный умелой рукой, со свистом рассёк воздух и вонзился в тело.

Дружина, застывшая в строю, охнула.

Тысячники, стоявшие поодаль, закричали и, путаясь в полах тёплых плащей, устремились к месту казни. Охрана навалилась сверху и скрутила руки продолжающему улыбаться бандиту.

Княжич, будто во сне, опустил глаза.

У его ног, прижимая худую руку к кровоточащей ране, лежал побелевший Святослав.

Владимир медленно опустился на корточки перед рындой.

– Ты спас мне жизнь, – тихо проговорил он, приходя в себя. – Спасибо.

Командующий поднял мальчика на руки и, обращаясь к строю, прокричал:

– Вы все видели, что произошло! Глядите, с каким подлым врагом мы бьёмся! Никто, кроме нас, не очистит нашу страну от этой падали! Проявим разобщённость – окажемся слабыми перед ними. Разом!

– Разом! Разом! – хором ответили ошеломлённые воины.

Владимир с отвращением взглянул на скрученного стражниками убийцу.

– Этот недостоин смерти от моего меча. Отведите его в овраг и перережьте горло. Пусть звери поживятся.

Княжич брезгливо отвернулся и, под ропот дружины, держа юного оруженосца на руках, направился в сторону шатров.


***


– Как ты, Святослав?

На топчане, установленном в центре шатра, лежал мальчик. Несколько минут назад лекарь осторожно извлёк лезвие, вонзившееся ему в плечо. Рана оказалась неопасной. Юный оруженосец, бледный как снег, больше испугался, чем пострадал.

Владимир сидел рядом, вертя в руках нож, предназначенный ему. На удивление, это было добротное оружие, выкованное из хорошего каменецкого железа. Клинок был дорогим – даже в его дружине таких не водилось. Откуда у разбойника такая вещь, оставалось загадкой.

– Как ты решился на этот поступок, Свтослав? – отвлёкшись от размышлений, спросил он у мальчика. – Ты ведь мог погибнуть!

Оруженосец с трудом повернул голову. Повреждённое плечо ныло, и любое движение причиняло ему неудобство.

– Это долг рынды. Твой брат, княжич Олег, учил меня, что верность – это всё, – тяжело дыша, ответил он. – Теперь я служу тебе и потому должен защищать. Владимир, улыбнувшись, потрепал юного оруженосца по золотистым волосам. Парнишка, сквозь гримасу боли, улыбнулся ему в ответ.

– Сегодня ты спас мне жизнь, – мягко проговорил княжич. – За это я вечно буду тебе благодарен.

Снаружи послышался шум – будто кто-то хотел войти, но не решался.

– Кто там? – крикнул мужчина.

– Это я, Илья, – последовал ответ. – Со мной Никита и Ярослав.

Княжич нахмурился.

– По что пожаловали? – холодно спросил он.

– В лагерь прибыл гонец. Принёс вести из Радограда.

– Вот как? Что ж это за тяжкие вести такие, что для того, чтобы донести их до моего шатра, понадобились аж три тысячника? – прищурившись, будто заговорщик, шепнул Владимир Святославу.

Искорки веселья зажглись в глазах рынды. Он весело хмыкнул.

– Ну заходите, раз пришли!

Трое военачальников шагнули внутрь, тихо шелестя жёсткой матерчатой занавеской, служившей дверью.

Последним показался Ярослав. Он уступал в росте своим спутникам, но широкие плечи выдавали недюжинную силу. Чёрные волосы и короткая, редкая борода обрамляли его выразительное лицо с карими глазами под густыми изогнутыми бровями. Высокие скулы придавали мужчине восточный облик. Возможно, среди его предков был кто-то из кочевых племён, но сам он об этом не говорил. Назначение его, лихого наездника, командующим всеми конниками вместо уехавшего Весемира лишь подтверждало эти слухи.

– Княжич, – первым, едва успев войти, виновато заговорил Никита тихим, глухим голосом. – Прости, ради Владыки! Сам не знаю, как так вышло! Пленных обыскивали…

– Ну, хватит, – перебил его Владимир, подняв ладонь. – Благодаря Святославу пронесло. Но в следующий раз его может не быть рядом.

– Да, княжич, я понимаю, – потупил взгляд тысячник. – Впредь буду лично проверять каждого, кто приближается к тебе.

– Пойми, Никита, это очень серьёзно. Сегодня радонская дружина впервые за сотню лет могла остаться без Изяславовича во главе. Что было бы тогда?

Командующий встал и строго посмотрел на троих военачальников, выстроившихся перед ним, как провинившиеся дети.

– Я назначил вас после ухода брата, потому что увидел в каждом нужные способности. Вы молоды. Силы и удали вам не занимать, но этого мало! Сегодня утром ты, Илья, оплошал с метателями – чуть не сжёг идущую в атаку дружину! Теперь ты, Никита, подверг мою жизнь опасности. Войско могло остаться без головы! Что будет дальше? – Княжич перевёл взгляд на Ярослава. – Твои конники затопчут лагерь, смешав его с грязью?

– Нет. Не затопчут! – по своему обыкновению Ярослав говорил короткими, рублеными фразами.

Владимир, взглянув на Святослава, чуть заметно улыбнулся уголком губ, услышав, с каким искренним возмущением смуглый тысячник отверг возможность собственноручного уничтожения своего лагеря – словно и впрямь поверил, что княжич мог подумать о таком всерьёз.

– Поймите наконец: любая ошибка может нанести серьёзный вред нашему делу. Начните уже думать! Не заставляйте меня сомневаться в своём выборе!

Троица молчала, не зная, что ответить.

– Буду надеяться, что Владыка вразумит вас. Пусть сегодняшний день станет для каждого уроком. Теперь к делу. Какие вести прибыли из столицы?

Илья сунул руку под тёплый, подбитый мехом плащ и, достав небольшой свиток, скреплённый сургучной печатью, протянул его Владимиру.

Княжич внимательно осмотрел послание. Взглянув на оттиск, нахмурился.

– Копьё? – негромко проговорил он, подняв глаза на приближённых. – Герб каменецкого князя?

– Да, Владимир.

– Откуда, говоришь, прискакал гонец?

– Из Радограда.

Командующий приподнял брови, сломал печать и погрузился в чтение. В шатре воцарилась тишина.

Время шло, но Владимир молчал, перечитывая послание снова и снова, словно не мог поверить написанному. Его лицо выражало смятение. Наконец он тяжело сел, прикрыв глаза ладонью.

– Не может быть… – тихо, почти шёпотом произнёс он.

– Что там? – слабым голосом спросил Святослав. – От кого записка?

Владимир выдохнул.

– От Роговолда.

Тысячники переглянулись.

– Что каменецкий князь делает в Радограде? – удивлённо выпалил Никита.

– Правит.

– Как это? – не понял Святослав.

Княжич встал и отошёл к дальней стороне шатра, повернувшись к остальным спиной. Рука, сжимавшая свиток, заметно дрожала.

– Хан отдал ему ярлык на княжение, – процедил он. – Радоград, как и вся Радония, теперь принадлежит ему. Дядя с войском занял город. И призывает меня в столицу, чтобы присягнуть. Обещает намест, всяческие почести…

Военачальники и Святослав не верили своим ушам.

– Постой, а как же князь Юрий? – Мальчик, забыв о боли, приподнялся на локтях.

– Умер.

– А Олег? Олег же наследует ему!

– Олега больше нет, – глухо отозвался Владимир, опустив голову. – Дядя сообщил, что брат отправился в Ханатар за дозволением, но, проявив неуважение к хану, был казнён.

Ветер трепал матерчатые стены шатра. Снаружи доносилось ржание лошадей, хриплые голоса дружинников и стоны раненых.

Все в шатре молча смотрели на спину княжича, словно оглушённые услышанным. Святослав, искренне любивший Олега, не сумел сдержать чувств и тихо заплакал.

Никто не решался произнести ни слова.

Владимир, не оборачиваясь, медленно поднял руку к лицу. Возможно, юный рында был не единственным, кто дал волю чувствам.

Первым заговорил Никита.

– Владимир, мы все любили твоего брата, – тихо сказал он. Голос тысячника был мягким и вкрадчивым. – Олег был смелым и справедливым. Но у нас ещё будет время для скорби. Сейчас главное понять, как вышло, что после его гибели в Ханатаре ярлык достался Роговолду, минуя тебя?

– Ты, как всегда, видишь самую суть, Никита, – согласился Илья. – Странное дело! наследника срочно вызвали в Радоград, затем он как-то оказался в Ханатаре. Если Олег отправился к хану за ярлыком, то уже должен был бы вернуться назад. Как же Роговолд так быстро, находясь в Каменце, получил разрешение, собрал войско и оказался в Радограде? Кроме того, если бы он с дружиной перешёл границу княжеств, мы бы знали об этом! Брод через Зыть совсем рядом.

– Значит, – продолжил Никита, – он не переходил реку.

– Как это? – прищурился Ярослав.

– Он уже был в Ханатаре, когда туда прибыл Олег. А затем, прямиком по Степному тракту, выступил на Радоград. Это всё объясняет. – Немного подумав, тысячник добавил: – Если всё так, значит, Роговолд мог участвовать в гибели княжича.

– Но зачем ему это? – развёл руками Илья. – Они родня! Олег приходится ему дядей.

– Вот зачем. – Никита указал на свиток в руке Владимира. – Ради Речного престола.

Сделав несколько шагов, он подошёл к командующему.

– Нельзя ехать. Юрий мёртв, Олег тоже. Ты – следующий законный наследник и потому являешься угрозой. Если отправишься в столицу – останешься без головы.

В шатре вновь воцарилось молчание. Все напряжённо обдумывали услышанное. Лишь Святослав тихо всхлипывал, оплакивая Олега.

– Я согласен с тобой, Никита, – наконец твёрдо ответил Владимир.

Он сумел взять себя в руки. Растерянность исчезла. В глазах командующего появился огонёк решимости.

– В этом послании я вижу откровенную узурпацию наследия моего отца. Не успел развеяться над Радонью его пепел, как Роговолд, подобно хищнику, набросился на его владения!

Мужчина с раздражением отбросил свиток. Бумага, тихо шелестя, опустилась на топчан рядом с лежащим на нём оруженосцем.

– Я никогда не видел себя князем. Всегда знал, что у меня есть старший брат, которому уготована эта роль. Но смириться с таким беззаконием и поехать на поклон к Роговолду я не могу! И не стану! Эта записка – оскорбление меня как сына и как брата!

– Решил драться? – тихо спросил Никита. – Если откажешься подчиниться, то войны не избежать. Каменецкий князь – серьёзный противник. Это тебе не шайка бывших крестьян, еле волочащих ноги от голода.

Владимир внимательно посмотрел на своих приближённых.

Илья – бывший сотник, самый молодой в дружине. Начав путь простым воином, он сумел возглавить десятки более опытных бойцов, заслужив их уважение и доверие. Под его командованием сотня стала лучшей во всём войске.

Никита, возвышенный из десятников, отличался спокойствием и рассудительностью. С первого дня его командования не погиб ни один из его подчинённых. Присущий ему острый ум, дисциплина и внимание к деталям спасали жизни во многих битвах. За советом и помощью к нему обращались даже те, кто был намного старше его.

Ярослав, бесстрашный рубака, заслужил уважение всей дружины. Немногословный, он предпочитал действовать, а не говорить. Его доблесть не вызывала сомнений, в самые трудные моменты он увлекал за собой даже тех, кто от страха не мог пошевелиться. Казалось, более талантливого наездника Радония ещё не видела.

Княжич полагался на своих тысячников. Полагался потому, что сам выбрал каждого, отобрав из десятков претендентов. А своему мнению он привык доверять.

– А если я действительно решу драться? Вы пойдёте за мной?

Трое переглянулись. Им не нужно было слов, чтобы понять друг друга.

– Ты обижаешь нас, – коротко ответил Ярослав. – Мы пойдём куда скажешь.

– Как ты мог в нас усомниться? – возмущённо добавил Илья.

Владимир встал, подошёл к нему и похлопал по крепкому плечу.

– Я и не сомневался, – улыбнувшись, произнёс он. – Ни минуты.

– Тогда нам нужен план, – подал голос Никита. – Что мы будем делать?

Командующий на мгновение задумался.

– Что будем делать? – повторил он, подняв глаза. Взгляд его затуманился, и он тихо, но быстро заговорил: – Вот что я думаю. Наступила зима. Скоро поля заметёт, и передвигаться станет трудно. Кроме того, мы знаем, что крупных банд здесь больше нет, верно, Никита?

– Верно.

– Значит, до весны в этих землях нам делать нечего. Как вы правильно заметили, мой дядя – серьёзный противник. Каменецкое войско сильно́, а сам он хитёр – видите, что провернул.

Обстоятельства сложились так, что на юге, в Радограде, сидит он с дружиной, а на севере – его княжество, где, возможно, тоже остались какие-то силы. Сейчас мы будто между молотом и наковальней. Через пару недель, когда Роговолд не получит от меня ответа, он поймёт, что я отказался подчиниться.

Оставлять меня, законного наследника, да ещё с войском – риск. Единственное верное решение для него – нанести удар. Возможно, с двух сторон.

В поле находиться опасно. Здесь нет защиты, нет еды. Ничего нет! Нам нужен город, стены. За ними мы сможем укрыться и обдумать дальнейшие шаги. Перезимовать, а в случае нападения – отбиться, воспользовавшись укреплениями. Кроме того, крепость в подчинении добавит нам веса в возможных переговорах. Какой город ближе всего? Змежд?

– Да, – подтвердил Илья. – В неделе пути.

– Святослав, верно ли я помню, что посадник Змежда – твой отец?

– Да, княжич.

– Его ведь выбрал мой батюшка, князь Юрий. Верен ли твой отец присяге? Примет ли меня как законного наследника Речного престола? Как ты считаешь? Мы, конечно, могли бы взять стены приступом, но хотелось бы избежать ненужных потерь. Люди нам нужны.

– Отец – один из честнейших и благороднейших людей, которых я знаю! – уверенно заявил мальчик. – Он примет верное решение!

– Что ж, тогда так и поступим – идём на Змежд! Хватит месить грязь радонских полей. У нас есть задача поважнее. Попытаемся вернуть наследие моего рода, – подытожил Владимир. – Если, конечно, ни у кого нет возражений.

– Что будет с твоими братьями? Ярополк и Дмитрий в Радограде?

– Да, они в столице. Но вредить им нет смысла. Пока жив я, по закону у них нет прав на Речной престол. Лучший способ защитить их – объявить себя законным наследником и постараться остаться целым.

– Роговолд попытается использовать их. Надавить на тебя.

– Попытается, – кивнул Владимир. – Но не более. В любом случае, это лучше, чем отправиться в Радоград и умереть там. Так я сам подпишу братьям приговор.

Он тяжело выдохнул.

– Будем воевать. Авось, повезёт и получится отбиться.

Тысячники и Святослав промолчали. Внутри у них зародилось странное чувство – смесь волнения и восторга от того, какое великое дело им предстоит.

Убедившись, что возражений нет, княжич добавил:

– Илья, поднимай дружину. Никита, отправь гонцов в Изборов и Ярдум – пусть подтвердят преданность законному наследнику.

На мгновение задумавшись, он потер виски и устало добавил:

– И пусть кто-нибудь сварит мне отвар из листьев бежавы и ворожки. После удара дубиной голова раскалывается.

Глава 7. Между молотом и наковальней.

– За сим сообщаю, что князь Юрий Изяславович почил и был предан огню. Его старший сын и наследник, Олег, строптивостью своей оскорбил Великого хана Угулдая и более не претендует на престол.

В городской Думе Змежда стояла гнетущая тишина. Было душно и жарко. В зале Семи Огней, круглом помещении, названном так из-за семи очагов, согревавших и освещавших его, собрались представители городской знати – влиятельные и богатые люди.

Обычно стены этого помещения сотрясались от громких голосов бояр, яростно споривших о городских делах, но сегодня все семеро молчали, напряжённо слушая посадника, Ивана Фёдоровича.

– Отныне волей Великого хана Радонским княжеством правит Роговолд Изяславович. Его слово в радонских землях – закон. Любой, кто откажется это признать, будет объявлен изменником. Посему, если посадник и бояре славного города Змежда желают сохранить своё положение, государь велит им в ближайшее время прибыть в столицу и присягнуть на верность.

Иван Фёдорович, лысеющий мужчина в летах, поднял лицо и ошарашенно посмотрел на бояр, сидевших за столом. В его глазах читалась растерянность, а крупный, свисающий книзу нос заметно подрагивал.

– Это всё. – Он перевернул бумагу, убедившись, что на обратной стороне пусто. – Больше ничего нет.

– Значит, – подал голос боярин с длинными, кудрявыми, подёрнутыми сединой волосами, – в Радонском государстве новый правитель?

– Ты верно понял, Степан Несторович, – кивнул посадник. – Именно так и написано в свитке. Вопрос в том, что нам теперь делать.

Боярин почесал голову.

– Как мне кажется, тут всё ясно, – задумчиво произнёс он.

Все присутствующие поглядели на него.

– И что же? – с интересом спросил Иван Фёдорович.

– Соглашаться и кланяться Роговолду, – немедля ответил тот. – У нас нет выхода. Он силён, все здесь знают это. Юрий мёртв, Олег тоже. Откажемся – последуем за ними. Да и ради кого отказываться? Ради Владимира, которого носит неизвестно где с дружиной? Дорожил бы он отцовским наследием – не отдал бы Радоград дядьке!

Бояре согласно закивали. Все, кроме посадника.

– Но ведь законный наследник – Владимир, – тихо возразил он, пожав плечами. – Если смотреть на суть вещей, Роговолд – захватчик.

– Как сказать. Если смотреть на суть вещей, – повторил за посадником Степан Несторович, – то Роговолд сейчас – законная власть в Радонском княжестве. А любой, кто ему воспротивится, – изменник.

Он обвёл взглядом других членов Думы.

– Змежд – город пограничный. Нам нужно быть умнее, смотреть, куда ветер дует! На стороне Роговолда – хан! Если кто забыл, то вспомните, что было с городом после нашествия!

Он на мгновение замолчал, поглядел на бояр, потупивших взгляд, и кивнул:

– Ага, вспомнили! Считай, не было Змежда! Вырезали почти всех! Заботой Ивана Фёдоровича он из руин поднят. Заартачимся – не Роговолд, так хан нас снова навестит. Только уж будьте уверены – тогда восстанавливать будет нечего! И некому!

– Неправильно это. А как же закон? – подал голос другой боярин, довольно молодой, со светлыми, цвета зрелой пшеницы, волосами и голубыми глазами.

– Какой закон?

– Престолонаследия.

Кудрявый хмыкнул.

– Вот ты про что вспомнил, Афанасий Борисович! А не хочешь ли ты у бабки своей, Аглаи, спросить про законы? Не спросишь! Потому как бабку твою прямо тут, на Речном рынке ханаты зарезали! А мать твоя босая из города бежала, всё здесь бросив. Забыл?

Степан Несторович резко встал, упершись ладонями в стол. Его худая, костлявая фигура нависла над членами городской Думы, отбрасывая длинную, чёрную тень.

– А твоя матушка, Егор Викторович, прости Владыка, изнасилована была и мёртвая в реку брошена! Моего деда с бабкой прямо в хате заживо сожгли! Хорошо, что старая была, так бы сначала надругались. А потом всё равно бы сожгли!

Он всплеснул руками и покачал головой.

– Неужто память вам изменила? Так я напомню! Как нельзя было к реке подойти – тела вдоль берега друг на друге, будто стена в сажень высотой, лежали. Как людей в воду бросали, а тех, кто всплывал, – багром по голове! О законах они вспомнили. Эх вы, святоши мягкотелые! Запомните – своя рубашка ближе к телу! Коли хан так решил – нечего тут больше обсуждать! Роговолд неприступный Радоград взял, что уж про нас говорить!

Степан Несторович вытер пот со лба. Он попытался встретиться взглядом с кем-то из мужчин, но те упорно отводили глаза. Молчание было ответом на его яростную речь.

– Ну, раз на себя вам плевать – о людях подумайте! – набрав в грудь воздуха, продолжил он. – Им, бабам, старикам, детишкам – всем придётся отвечать, если проявите строптивость. Чем будете мать утешать, когда у неё на глазах младенца ногами растопчут? Законами вашими, что ли? Ей до законов дела нет! Ей нужно, чтобы сынок её или дочурка выросли, женились и своих детей нарожали. А те – своих. А при каком князе это будет – ей без разницы!

Посадник поднял ладонь, призывая его остановиться.

– Сядь, Степан Несторович. Довольно. Мы тебя поняли.

Дождавшись, пока тот опустится на место, Иван Фёдорович тяжело вздохнул и спокойно произнёс:

– Нет в этом городе человека, который желал бы ему блага больше, чем я. Когда я стал главой Змежда, он лежал в руинах. Огромными усилиями удалось возродить его из пепла! Всё здесь: дома, палаты, улицы, мосты, стены – отстроено заново. Лишь немногие здания уцелели тогда. Почти никто из нынешних горожан или их предков не жил в старом Змежде. Все они пришлые, ибо прежние жители были вырезаны ханатами.

Посадник поглядел на сложенные друг на друге морщинистые ладони.

– Я посвятил восстановлению города всю свою жизнь. И потому согласен со Степаном Несторовичем. Мы верны Радограду! Но кто правит в столице – уже не нашего ума дело. А вот сохранить Змежд – это как раз то, о чём всем присутствующим стоит подумать.

Мужчина обвёл собравшихся взглядом.

– Потому, уважаемая Дума, предлагаю проголосовать. Кто согласен со мной и Степаном Несторовичем – поднимите руки.

Кудрявый тут же вскинул ладонь.

– Давайте, поднимайте, – подначил он остальных. – Другого выхода нет.

Бояре нехотя, переглядываясь и вздыхая, начали поднимать руки – один за другим. Никто не хотел быть первым, кто согласится с нарушением древнего закона, но и против воли хана идти было страшно.

Постепенно согласие выразили все семеро.

– Хорошо, – кивнул посадник. – В таком случае сегодня же отправим в столицу весть о том, что мы готовы присягнуть и в ближайшее время…

Внезапно, не дав Ивану Фёдоровичу закончить, с улицы раздался протяжный, пронзительный звук.

– Горн! – воскликнул Степан Несторович.

Встревоженные заседатели вскочили и, подбежав к окнам, попытались понять, что случилось.

Посадник притих.


Горн Змежда, огромную медную трубу, отлитую в каменецких мастерских ещё в незапамятные времена и чудом уцелевшую при ханатском разгроме, использовали лишь в двух случаях.

– Это пожар или… – начал кто-то из бояр, облепивших резные рамы.

– Или! – резко перебил кудрявый. – Не видите? Дыма над городом нет!

Вскочив, Иван Фёдорович накинул на плечи тёплый плащ и быстрым шагом направился к выходу. Степан Несторович последовал за ним. За их спинами раздался шум – остальные бояре тоже поспешили покинуть помещение.

Посадник стремительно спустился по винтовой лестнице – зал Семи Огней находился на вершине самой высокой башни детинца Змежда. Затем пересёк двор и направился к стене.

Каменная кладка, возведённая в первые годы его правления на чёрном, обожжённом фундаменте старого города, довлела над припорошенной снегом землёй.

Холодный ветер трепал полы его плаща, проникая под одежду. Острые, как иглы, снежинки жалили лицо, заставляя щуриться.

Ступень.

Ещё ступень.

Шаг за шагом он поднимался по лестнице, пока, наконец, не достиг вершины и не застыл в изумлении.

Перед главными воротами города стояло большое войско.

Пешие и конные ратники. Метательные орудия.

Всё под бирюзовыми знамёнами Радонского княжества.


***


– Илья, седлай коня!

– Может, не надо, княжич? – с надеждой спросил он. – А если метнут чем со стены? Стрелу пустят или дротик какой?

– Не метнут, – отрезал Владимир. – Как я заставлю их подчиниться, если боюсь прийти и потребовать этого? Святослав, ты в седле держаться можешь?

Мальчик коротко кивнул.

– Да, лекарь хорошо перевязал рану.

– Отлично. Тогда поедешь с нами.

От дружины, выстроенной в походном строю в сотне шагов от укреплений Змежда, отделились трое всадников – Владимир, Илья и Святослав. По присыпанной снегом дороге они медленно приблизились к закрытым воротам.

Остановившись, княжич взглянул на стену. Там, прямо над въездом в город, толпились люди – судя по одеждам, знатные горожане, стремившиеся понять, кто прибыл к ним с войском. Все они напряжённо замерли, ожидая, что всадники вот-вот заговорят.

– Жители Змежда! – громко воззвал княжич. – Меня зовут Владимир Изяславович! Я старший из оставшихся в живых сыновей и наследник Юрия, почившего государя Радонского княжества. Властью, данной мне от рождения по законам божьему и человеческому, я приказываю открыть ворота и впустить меня с войском!

Из безмолвно взирающей сверху толпы выделился приземистый, плотный мужчина в меховом плаще, наспех наброшенном на плечи. Выйдя вперёд, он упёрся руками в парапет и угрюмо посмотрел вниз, туда, где в ожидании ответа стоял Владимир. На мгновение задержал взор на сыне, затем мельком оглядел остальных.

– Княжич, погляди! – тихо произнёс Святослав, улыбнувшись. – Это мой батюшка! Иван Фёдорович, посадник.

Владимир, не отводя сосредоточенного взгляда от стены, кивнул.

– Иван Фёдорович, здоров будь! – окликнул он. – Насколько я помню, на Змежд тебя посадил мой отец, князь Юрий?

– И ты будь здоров, – громко, чтобы слышали все, ответил тот. – Ты верно помнишь! Посадить-то посадил! Только когда это произошло, не было тут, считай, города. А ты тогда ещё дитём несмышлёным был, не запомнил, видать!

Владимир, обменявшись взглядами с Ильёй, усмехнулся. Ответ посадника показался ему дерзким.

– Раз ты признал меня, то почему разговариваешь со мной, стоя на стене? Или я не наследник Речного престола?

– Признать-то я тебя признал! – отец Святослава развёл руками. – Да вот только не наследник ты больше. При всём уважении к тебе и покойному Юрию, в Радонском княжестве новый правитель. Роговолд Изяславович! И без его дозволения ты в мой город не войдёшь!

Нахмурившись, Владимир вздохнул. Разговор шёл совсем не так, как он рассчитывал.

– А не боишься ли ты, Иван Фёдорович, что я Змежд силой возьму?

Оруженосец, услышав слова княжича, испуганно взглянул наверх.

– Возьмёшь силой? – посадник сдвинул кустистые брови. – Собираешься кровью залить выстроенные мной стены и по телам своих дружинников войти внутрь? Не наследника это слова! Так говорит лишь разбойник, главарь банды, не признающий княжеской власти, дарованной людям Владыкой!

Он выпрямился и добавил с угрозой:

– Уходи подобру-поздорову, а не то велю страже отогнать вас стрелами подальше!

Княжич не сразу ответил. Какое-то время он молчал, втягивая ноздрями студёный воздух.

– Что ж, воля твоя! – наконец произнёс он.

Владимир криво улыбнулся, щурясь на ветру, и обратился к своим спутникам:

– Разговор окончен. Возвращаемся в лагерь.

В расположении войска их встретили Никита и Ярослав. Нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, они не могли дождаться результатов переговоров. Но, завидев угрюмое лицо Ильи, всё поняли.

– Не откроют ворота? – спросил Никита.


– Нет, – мрачно отозвался Владимир.

Он спрыгнул с лошади и, не тратя времени впустую, принялся отдавать распоряжения:

– Илья, разбиваем стоянку. – Его речь была отрывистой и чёткой. – Метатели установи вон на том холме, так мы сможем забросить ядра прямо в детинец. Никита, перекрой все дороги в город, расставь усиленные дозоры. Ярослав, на тебе конный патруль. С этого момента Змежд в осаде. Никто не должен покинуть его или проникнуть за стены без нашего ведома. Попытаемся взять город быстро…

– Княжич, – кротко перебил его Святослав. – Позволь сказать.

Владимир остановился на полуслове и вместе с тысячниками, внимательно слушавшими его указания, посмотрел на мальчика.

– Да, Святослав, конечно, говори. Чего хотел?

– Погоди с осадой, – откашлявшись в кулак, сказал он. – Это успеется. Позволь мне поговорить с отцом. Он хороший человек, просто его сердце болит за город. Он поднял его из руин и боится увидеть, как тот вновь обратится в пепел. Потому и отказал тебе. Отпусти меня, я встречусь с ним. Уверен, он изменит решение!

Внимательно поглядев на рынду, будто пытаясь прочитать его мысли, Владимир кивнул:

– Хорошо. Если есть хоть малая возможность избежать кровопролития, мы должны попытать удачу. Но если он не прислушается к тебе – я буду вынужден взять город силой. Постарайся объяснить это отцу. Я буду ждать ответа до утра.

Глава 8. По обе стороны стен.

Змежд, самый северный город Радонского княжества, располагается у самой границы с каменецкими землями. С древних времён он славится как крупный торговый центр – богатый, густонаселённый, живущий шумной, полной движения жизнью.

Его процветание неразрывно связано с удачным расположением в излучине двух рек – Радони и впадающей в неё Зыти. Это давало городу множество преимуществ, ведь он стоял на перекрёстке важнейших водных путей: по Зыти можно было плыть с востока на запад, а по реке-княгине Радони – с севера на юг.

Основанный несколько веков назад при князе Станиславе Добром, Змежд постепенно накапливал силу и богатство. Его рынки, не уступавшие по размерам торговым площадям самого Радограда, ломились от мехов, железа, изделий из дерева, тканей и, конечно же, рыбы всех видов. Здесь можно было найти любой заморский диковинный товар, о котором лишь слышали в Радонии. Купцы со всех уголков света стекались в город, чтобы продавать и приобретать. Одни затем отправлялись в таинственную Степь или ещё дальше – в Ликай, другие – в Радоград, к Белому морю, или к северу, к Старову и предгорьям Каменецких гор.

Город рос и ширился. Его улицы были полны суеты, а многочисленные закоулки – густых, тягучих запахов пряностей и благовоний. На набережных и в речных гаванях можно было встретить людей из Степи, Ликая, с Торговых островов и даже из далёких земель, о местоположении которых было известно лишь самому Зарогу.

Змежд был не просто поселением – он соединял воедино части Радонии, словно мост, перекинувшийся с южных земель к северным.

Всё изменила пришедшая с востока буря, разразившаяся несколько десятков лет назад и навсегда изменившая судьбу процветающего купеческого центра.

После того как Слевск был сожжён пламенем ханской ярости, степные воины устремились на запад. Через несколько дней их передовые отряды достигли Змежда.

Подойдя к величественным стенам, ханские глашатаи возвестили, что город падёт, если его глава не откроет перед захватчиками ворота. Однако тот ошибочно решил, что перед ним лишь небольшая шайка кочевников, неспособная преодолеть мощные каменные укрепления.

Змежд был богат, и его знать не стала дожидаться подхода княжеской дружины. Используя средства городской казны, бояре поспешно собрали и вооружили ополчение.

Под покровом ночи подготовленный отряд выскользнул за стены и нанёс неожиданный удар по ханатам, обойдя их лагерь сзади. Сотни степняков пали той ночью, десятки телег с припасами были преданы огню.

В ответ хан, впавший в ярость, приказал разрушить город до основания. Говорят, в день приступа, на рассвете, тьма не рассеялась, а, напротив, сгустилась и, словно грозовая туча, нависла над Змеждом и его окрестностями. А затем из неё, будто из густого тумана, к стенам вышел демон.

Огромный и могучий, покрытый чёрной, как ночь, шерстью, он одновременно напоминал медведя и быка. Закрученные в кольца рога и пылающие багряным огнём глаза вселяли ужас в защитников города.

Зловещая дымка клубилась вокруг него так, словно солнечные лучи не смели коснуться богомерзкого тела. Отвратительное, чужое для всего подлунного мира существо медленно ступало на задних лапах, и каждый его шаг сотрясал землю под собой. Когда оно приблизилось к воротам, те выдержали лишь один сокрушительный удар его когтистой лапы.

Змежд пал.

В тот день почти все его жители – женщины, дети, старики – погибли. После недолгих уличных сражений лишь нескольким сотням горожан удалось спастись, но истерзанные, искалеченные тела остальных устилали улицы и площади. Оплакать убитых и совершить над ними обряд было некому.

Долгое время над превращённым в погост городом кружили тучи воронов, пронзительно каркая и предаваясь страшному пиру.

Однако, полностью уничтожить город всё же не удалось. Владыка смилостивился над ним. В тот же день с небес низвергся ливень, длившийся трое суток. Дождевая вода погасила пламя пожара и уберегла от превращения в пепел несколько зданий. Однако от прежней славы торгового центра, стоявшего в месте слиянии двух великих рек, не осталось и следа.

Прошли годы.

Змежд восстал из руин ценой неимоверных усилий своего талантливого посадника. Каменные стены были отстроены вновь – пусть не столь высокими и неприступными, как в былые времена, но всё же способными защитить город.

Он оправился, но память о пережитом бедствии навсегда осталась с его жителями – чёрные, опалённые, покрытые сажей остовы старых стен служили безмолвным напоминанием о постигшей город трагедии.


***


Морозная мгла опустилась на землю. Холодный, порывистый ветер, словно охотничий пёс зайца, гнал по небу тёмные, рваные облака, время от времени заслоняя тусклый лунный диск.

В лагере готовились ко сну.

Илья, подобно навье, носился на лошади из стороны в сторону, расставляя дозоры вдоль дорог и тропинок, ведущих к нему. Дружинники разводили костры и устанавливали серые походные шатры – единственное пристанище, доступное им в эту холодную ночь.

Накинув на плечи плащ, Святослав вышел из шатра. Быстро осмотревшись, он стремительным шагом направился к границе лагеря, в противоположную сторону от разгоравшихся на стоянке огней. Там, на фоне мрачного неба, виднелись очертания стен и башен Змежда.

Юный оруженосец знал, куда идти. Он родился и вырос в этих местах. Если кто и мог проникнуть в город незамеченным – так это он.

Обогнув крепостную стену и укрывшись в тени деревьев, мальчик вышел к широкой, спокойно несущей свои студёные воды Зыти. Он помнил, что в сотне шагов вниз по течению, там, где кладка вплотную подходила к речной глади, есть промыв – небольшой, узкий лаз под каменной защитой города, образованный многолетними весенними разливами.

Туда молодой рында и направился.

Крадучись, он двигался, прижимаясь к шершавым блокам, из которых были возведены укрепления. Иногда сверху доносились голоса – дозорные переговаривались между собой. Тогда мальчик вжимался в стену так сильно, что, казалось, сливался с нею. Но стоило звукам стихнуть – он продолжал путь.

Добравшись до нужного места, Святослав снял плащ и, держа его в руках, осторожно спустился с берега в чёрную воду. Зыть обожгла ледяным холодом – река вот-вот должна была встать.

Сжав зубы, оруженосец медленно, стараясь не создавать шума, прошёл вперёд и, пригнувшись, пролез в узкую щель под городской стеной. Несколько шагов в кромешной тьме, пахнущей сыростью и тиной, – и вот он уже внутри детинца.

Осторожно оглядываясь, мальчик выбрался из воды и кое-как отряхнул одежду. Хорошо было бы обсохнуть, чтобы не оставлять за собой на булыжниках мокрый след, но ждать нельзя – ветер пробирал до костей, а промокший насквозь наряд совсем не спасал от стужи, усилившейся с наступлением темноты.

Святослав снова накинул на плечи оставшийся сухим плащ и быстрым шагом, почти бегом, направился к терему посадника.

Змежд спал. Улицы были пусты, жители сидели по домам, греясь у очагов. Морозный воздух был наполнен запахом печного дыма, поднимающегося из сотен труб. Кое-где лаяли собаки, раздавались приглушённые звуки разговоров, но в остальном город был погружён в безмолвие.

Парень двигался знакомыми закоулками. Когда-то эти места были его домом. Но теперь всё изменилось, и он крался осторожно, словно вор или убийца, избегая встреч с дозорами.

Перед глазами всплывали образы прошлого. Мальчик узнавал переулки и избы, мимо которых проходил.

Здесь, например, можно свернуть – и тогда окажешься в тупике, где он с ребятнёй частенько играл в салки.

А вот тут, в приземистой деревянной хате с потемневшими, безжизненными окнами, раньше жил сапожник Вячеслав. Его сын, Гриня, был одним из лучших друзей Святослава. Бегая с ним на рыбалку, он однажды и узнал о лазе, через который этой ночью пробрался в город. Где Гриня сейчас? Жив ли? Или, может, угнан в Ханатар, как сотни других горожан?

Юный рында шумно вздохнул.

Невыносимо захотелось вернуться обратно, в беззаботное детство. Играть с детьми лавочников, удить рыбу, смотреть с городской стены на заходящее над Радонью солнце. Снова попасть туда, где не было крови, изрубленных тел, погребённых под снегом на продуваемых ледяными ветрами полях.

Что-то ёкнуло в груди мальчика. Он вдруг осознал, что скоро увидится с отцом. Отцом, кого так любил. Строгим, но неизменно заботливым и справедливым.

После смерти супруги, матери Святослава, он так и не нашёл в себе силы снова жениться и посвятил всего себя двум вещам: единственному сыну и вверенному ему городу.

Иван Фёдорович сумел заменить мальчику мать, окружив его теплом и заботой. А Змежд благодаря его стараниям поднялся из руин. Он любил их – своё дитя и родную землю, и они отвечали ему взаимностью.

Святослав ускорил шаг. Оруженосец ненадолго забыл о своей задаче, о предложении, которое он должен был сделать – сдать город Владимиру. Внутри разгоралось давно забытое чувство.

Он снова был сыном, с наступлением темноты спешащим к любимому отцу.

Наконец мальчик подошёл к терему посадника. Это было сложенное из того же камня, что и крепостные стены, двухэтажное здание.

Святослав поднял глаза.

Там, на втором этаже, под сводчатой крышей, тускло светилось небольшое круглое окно. Он знал: за ним находилась отцовская опочивальня. Значит, Иван Фёдорович не спит. Как всегда, он пренебрегал отдыхом, занимаясь делами города.

Тихо прокравшись к чёрному входу, рында осторожно приоткрыл дверь. Бесшумно, на цыпочках, прошёл по тёмному коридору, по памяти избегая скрипящих половиц. Поднялся по лестнице и уже через несколько минут оказался у знакомой двери. Остановившись, замер, не решаясь постучать.

Время тянулось медленно, как густая сосновая смола в летний зной, а он всё стоял, будто прикованный к месту.

– Кто там пришёл? – вдруг раздался за дверью низкий, немного хриплый голос. – Чего стоишь? Входи!

«Он почувствовал… Он ждал меня!» – улыбнулся мальчик и, отбросив сомнения, аккуратно толкнул дверь.

Покои отца, как и прежде, были обставлены очень скромно. Здесь находилось лишь самое необходимое: простая кровать, пара грубых деревянных стульев, заваленный бумагами стол и незамысловатый очаг. Несмотря на высокое положение, посадник не стремился к роскоши, довольствуясь лишь необходимым и предпочитая тратить средства на нужды вверенного ему города.

Иван Фёдорович сидел на постели со свитком в руках, видимо, пытаясь что-то разобрать при слабом свете догорающего фитиля. Он прищурился, всматриваясь в лицо позднего гостя. Но стоило ему разглядеть вошедшего, как он мигом вскочил, сделал несколько широких шагов и сгрёб сына в охапку.

– Мальчик мой! – его голос дрогнул. – Родной! Ты вернулся.

Святослав хотел сохранить невозмутимость, показать, насколько возмужал, но неожиданно для себя жалобно захныкал. Тонкими, совсем ещё детскими руками вцепился в отца. Тёплая волна воспоминаний накрыла мальчика, и он, не в силах сопротивляться ей, закрыл глаза.

Будто ничего и не было – ни похода, ни этих долгих трёх лет. Всё осталось позади. Отец был таким же, каким парнишка помнил его. Даже пах так же – чем-то родным, присущим только ему одному.

Несколько минут они стояли, молча обнявшись. Наконец Святослав поднял голову.

– Папа, я так рад… – он быстро вытер рукавом намокшие глаза.

Мальчик вдруг подумал, что отец огорчится, увидев, что годы в свите княжича не сделали его мужчиной, способным сдержать слёзы.

– И я, сынок! – тут же ответил Иван Фёдорович. – Я знаю, зачем ты здесь. Ты пришёл с войском Владимира.

– Да.

Посадник внимательно осмотрел своё дитя.

– Как ты вырос! Как возмужал! – с улыбкой сказал он, вмиг развеяв опасения мальчика. – Настоящий воин! Отрада для глаз! Ну, проходи, садись.

Он указал на один из двух стульев у очага. Замёрзший Святослав с удовольствием опустился на сиденье, придвинувшись поближе к источающему тепло огню.

– Ты голоден? – спросил посадник, садясь напротив. – Я могу попросить Аглашку принести что-нибудь. Возможно, остался твой любимый пирог с клюквой.

Рынде очень хотелось есть, но, сделав над собой усилие, он отказался.

– Папа, извини, но времени мало, – опустив глаза, произнёс он. – Пирогов потом отведаем, а сейчас нам нужно поговорить о деле.

Иван Фёдорович тяжело вздохнул.

– Да я понял уже. Прокрался ночью, весь мокрый. Явно не просто так. – Он внимательно посмотрел на сына. – Владимир послал?

– Нет. Я сам попросился, а он отпустил.

– Попросился? – прищурился посадник. – Зачем?

– Княжич хочет начать осаду, отец.

– Я знаю. Мне уже доложили, что он разбил лагерь. Твоему командующему нужен город, чтобы закрепиться. В окру́ге нет других, кроме нашего. Конечно, он начнёт осаду, что ему ещё остаётся? Не в Степь же уходить!

– И ты готов к этому?

– Нет, конечно. Ваш приход стал неожиданностью для нас. Только утром мы узнали о смерти Юрия и Олега и о том, что Роговолд теперь государь. Как мы могли подготовиться? Припасов мало, но неделю, а может, и две, продержимся. До подхода дружины князя. Он разобьёт Владимира и всё кончится.

Святослав удивлённо поднял брови.

– Разобьёт Владимира? – переспросил он. – Ты допустишь это?

Иван Фёдорович пристально посмотрел ему в глаза.

– Допущу. Другого выхода нет.

– Есть! – воскликнул мальчик. – Отец, он законный наследник! Ты должен подчиниться и открыть ворота!

Посадник отвернулся, устремив взгляд на пляшущие в очаге языки пламени.

– Открыть ворота? И что потом?

Святослав растерялся. Ответ казался ему очевидным.

– Что потом? Потом Владимир займёт город, укрепится здесь, а затем прогонит Роговолда и взойдёт на Речной престол!

Посадник хмыкнул.

– Как прогонит? Чем? Дружина Каменецкого княжества гораздо больше того войска, что есть у Владимира! Даже если Роговолд привёл в Радоград лишь часть своих людей – племянник не сможет совладать с ним! Он будет разбит.

– Но укрывшись за стенами… – начал было мальчик.

– Не сможет он укрыться! – отец резко перебил его. – Зима только началась. В городе мало еды! Однажды она кончится, и дальше – голод! Если за нашими стенами окажется ещё три тысячи мужчин с лошадьми – мы не продержимся и двух недель! У твоего княжича есть припасы?

– Что-то есть… – пробормотал Святослав.

– Ты хоть слышишь себя? Что-то? Этого недостаточно! – Наклонившись к сыну, Иван Фёдорович взял его за руки. – Пойми, сейчас ему кажется, что Змежд поможет в противостоянии с дядей. Но очень скоро он поймёт, что спастись здесь не удастся! Ему неоткуда ждать помощи, а Роговолд ведёт большое войско и, если понадобится, подтянет подкрепления с севера. Открыть ворота Владимиру – это самоубийство. Агония, которая лишь отсрочит его конец и вместе с ним погубит и нас.

В комнате повисло молчание.

– Зря он не подчинился дяде. В конце концов, он его родич, не чужой человек, – задумчиво сказал посадник, выдохнув.

– Владимир считает, что Роговолд мог обманом погубить его брата. Он не подчинится ему. Этому не бывать.

– Погубил брата? – переспросил Иван Фёдорович, но тут же махнул рукой. – Хотя, какая разница… Это ничего не меняет. Нужно беречь то, что есть, а не лить слёзы о том, чего не вернуть.

Оба снова замолчали. Какое-то время лишь треск поленьев в очаге нарушал тишину. Святослав не сводил глаз с отца, устало сгорбившегося на стуле.

– Папа… – тихо позвал он.

– Да, сынок?

– Может, всё-таки поступишь так, как велит закон? Откроешь ворота…

– Нет, не могу, – твёрдо ответил посадник. – Мой долг – служить городу. Если я соглашусь, он будет обречён. Пойми, идти против хана и князя – безумие!

Он положил руку на плечо парня.

– Не возвращайся в стан Владимира. Там тебя не ждёт ничего, кроме позора и гибели. Будь здесь, со мной! Скоро всё это закончится.

Святослав всмотрелся в лицо отца. Ничего в мире ему сейчас не хотелось больше, чем остаться тут, с ним. Бесконечно сидеть у огня и беседовать обо всём на свете. Слишком долго он был вдали от дома.

От внутренней борьбы на глаза снова навернулись слёзы. Но, усилием воли взяв себя в руки, он встал. Разговор был окончен.

– Ты куда? – приподнял брови Иван Фёдорович.

– Прости, отец. У тебя свой долг, а у меня – свой. Мне нужно идти.

Рында знал: останься он ещё хоть на минуту, и уже не сможет уйти. Поэтому отвернулся и молча направился к двери. Но, уже открыв её, обернулся. Отец всё так же сидел в кресле, печально глядя ему вслед.

– А ты думал, что будет, если Владимир всё же возьмёт город? Если ты не продержишься до прихода Роговолда? – спросил Святослав неожиданно жёстким, совсем не детским тоном. – Что будет с тобой и Змеждом? Вы станете изменниками, пошедшими против закона божьего и людского. Он не простит. Отец, прошу, открой ворота… Спаси себя.

Посадник сокрушённо покачал головой.

– Прости, мой мальчик. Не могу.

И добавил:

– Не уходи… Останься, умоляю тебя.

Ничего не ответив, оруженосец поджал губы и вышел в тёмный коридор, аккуратно закрыв за собой дверь.


***


Под ногами хрустнула сухая ветка.

– А ну стой! Кто идёт? – прокричал в темноту дозорный, услышав шум.

Щурясь, он пытался разглядеть того, кто прятался в плотной тени деревьев.

– Святослав, рында княжича Владимира! – последовал ответ.

Дозорный на мгновение опешил. Оруженосец командующего – мальчишка двенадцати лет. Что ему делать одному в зимнем лесу, ночью, за пределами лагеря?

– А ну выйди на свет! – Он поднял над головой факел, пламя которого ярко вспыхнуло в морозном воздухе. – Поглядеть хочу!

Святослав шагнул вперёд. Вооружённый мужчина окинул его недоверчивым взглядом.

– И правда рында… – пробормотал он. – Ты чего шатаешься ночью без дела? Давай выкладывай, куда ходил?

– Задание княжича, – угрюмо ответил Святослав. – Больше тебе знать не надо. Если у тебя всё, я пройду.

Дозорный выпучил глаза от такой дерзости. Но парень не стал ждать, пока тот придёт в себя, и, быстрым шагом обойдя его, направился в центр лагеря – туда, где находился шатёр Владимира.

Несмотря на скорое приближение рассвета, княжич ещё не ложился спать. В его походном жилище, на грубом, наскоро сбитом деревянном столе, была разложена карта Змежда и его окрестностей. Над ней, в тусклом свете почти догоревших свечей, склонились трое тысячников.

Когда Святослав вошёл, все разом обернулись. Его ждали, надеясь на добрые вести. Но, увидев выражение лица мальчика, Владимир разочарованно спросил, догадавшись:

– Не согласился?

Рында потупил взгляд и сокрушённо покачал головой.

– Что ж, очень жаль, – сухо отозвался княжич и, потеряв к нему интерес, вновь склонился над картой.

– Как я и говорил, метательные орудия нужно поставить тут. – Он ткнул пальцем в нарисованный на бумаге холм. – Это самая высокая точка. Отсюда ядра долетят прямо до амбаров с зерном. Я бывал в Змежде несколько раз – хранилища располагаются примерно здесь. А неподалёку от них дружинные избы, тоже важная цель.

Тысячники внимательно слушали распоряжения своего командующего. Святослав продолжал стоять у входа, не решаясь поднять глаз. Его будто не замечали. Никто не бросил даже мимолётного взгляда, все были поглощены подготовкой осады.

Внутри рынды нарастало смятение. Руки дрожали. Он чувствовал, будто подвел всех, присутствующих здесь.

– Никита, завтра отправь толкового сотника с людьми в лес, – продолжал Владимир. – Из жердей нужно сбить большие деревянные щиты. Под ними понесём к воротам таран. В городе вряд ли много людей и стрел, но на первых порах они могут проредить наши ряды. Остальные пусть точат колья. Я хочу, чтобы весь лагерь был обнесён частоколом с двух сторон – на случай удара в тыл…

– Что будет с моим отцом? – внезапно громко спросил Святослав.

Все разом повернулись, будто только сейчас заметили его присутствие.

– Ты что-то сказал? – Владимир взглянул на мальчика. – Прости, я не расслышал.

– Я хочу знать: что будет с моим отцом? – повторил парень, сделав шаг вперёд.

Княжич поднял брови, словно не сразу понял, чего от него хотят.

– Что будет с твоим отцом? – медленно повторил он. – Он изменник. Ты знаешь, что ждёт предателей.

Святослав боялся этого ответа больше всего. Боялся – и всё же знал, что услышит именно его. Княжич не мог сказать ничего другого.

Мальчик сжал кулаки так, что побелели костяшки. Внутри него разгорались два чувства – обида на упрямого отца и жгучий страх его потерять.

– Если я помогу взять город без осады, ты пообещаешь пощадить его? – слова сорвались с губ прежде, чем юный оруженосец успел их осознать.

Владимир и тысячники переглянулись.

– Взять укрепления без осады? Не знал, что княжеский рында владеет силой зверодлаки! – усмехнулся один из тысячников.

– Погоди, Илья, – осёк его княжич и внимательно посмотрел на мальчика. – Ты знаешь способ?

Святослав, дрожа всем телом, нерешительно кивнул.

– Тогда говори.

– Пообещай, что пощадишь отца, – повторил он, сжав кулаки.

Владимир оставил карту, медленно подошёл и, опустившись на одно колено, взял юного оруженосца за плечи. Внимательно заглянул в испуганные, подёрнутые влагой голубые глаза.

– Если ты поможешь взять город без осады, я обещаю пощадить посадника.

– Ты клянёшься?

– Клянусь! – твёрдо ответил княжич.

Глава 9. Мягкость и сила.

– Осторожно, – прошептал мальчик. – Идём вдоль стены, один за другим.

Илья, двигавшийся следом, молча кивнул. Дружинники, два десятка воинов, бесшумной вереницей последовали за Святославом, стараясь не издавать ни малейшего звука. Словно призраки, они скользили в ночном мраке к месту, где находился разведанный рындой тайный лаз за стену.

Весь день Илья, выбранный Владимиром для выполнения особой задачи, тщательно подбирал людей, в итоге остановившись на лучших из лучших, самых искусных и опытных бойцах дружины.

Не раскрывая никому заранее, что именно предстоит совершить, – княжич опасался предательства, так как среди воинов встречались мужики родом из Змежда, – отобранных ратников созвали на окраину лагеря вечером того же дня и лишь затем посвятили в замысел.

Решено было не медлить, действовать сразу – погода благоприятствовала: тяжёлые облака затянули небо непроницаемой пеленой, мрак стоял кромешный.

– Аккуратно, не поднимайте всплесков, – остановившись у самой реки, тихо сказал мальчик. – Иначе привлечёте к себе внимание дозорных на стенах. Проход там, под стеной.

Илья благодарно потрепал его по русым волосам.

– Спасибо, Святослав. Дальше мы сами. С нами не ходи, незачем тебе туда лезть. Возвращайся лучше в лагерь.

Рында кивнул, почему-то виновато опустив глаза. Тысячник шагнул в холодную речную воду и, махнув рукой, позвал за собой остальных.

Юный оруженосец молча смотрел, как беззвучно, словно бесплотные духи, дружинники по очереди спускались в воду и, пройдя несколько шагов, исчезали в промыве под стеной. Наконец, проводив взглядом последнего бойца, Святослав развернулся и уже знакомой тропой направился обратно в лагерь.


***


– Увидим знак – несёмся к воротам. Никто не кричит. Делаем всё тихо и быстро. Всем понятно?

В темноте, ёжась от холода, укрытые под сенью деревьев от взглядов стражи на стенах, нетерпеливо перебирали копытами несколько сотен лошадей. Перед выстроенными в шеренгу всадниками на гнедом жеребце медленно разъезжал Ярослав, отдавая короткие, отрывистые указания. Из его рта в морозный воздух поднималось густое облако сизого пара.

– Первая сотня – сразу налево от ворот. Захватываете ближайшие улицы и избы городской стражи. Вторая – без остановки, на полном скаку через весь посад к воротам детинца. Ваша задача – не дать их закрыть. Самое важное – скорость! Третья сотня входит в город последней, я двинусь с вами. Держим открытыми ворота посада, пока пешая дружина не займёт стены.

Сотники согласно кивнули. План действий довели до них заранее, каждый знал свою задачу. Сейчас Ярослав лишь уточнил последовательность движения отрядов.

– Хорошо. Отправляйтесь к своим людям. Начинаем по сигналу.

Командиры поспешили к подчинённым. Тысячник, натянув поводья, прищурился. Там, в покрытой ночным мраком дали, едва виднелись городские ворота Змежда. Оттуда должен был поступить сигнал, и Ярослав не имел права его пропустить.

– Если всё пройдёт гладко, возьмём город без крови, – раздался позади него спокойный голос подъехавшего княжича.

– Почти без крови, – отозвался тысячник, не сводя глаз с обитых металлом створок. – Вряд ли стражники на стенах встретят Илью пирогами и с улыбкой позволят распахнуть перед нами въезд.

Владимир усмехнулся.

– Ты прав. Почти без крови. Но это лучше сотен и тысяч погибших.

– С этим не поспоришь, княжич. Никита готов?

– Да. Пешее войско ждёт у шатров в полном снаряжении. Изображают сон. По команде выскочат и вслед за вами побегут к городу.

– Как бы друг друга не подавили в потёмках.

– Не подавят, – снова улыбнулся княжич. – Никита назначил им порядок, в котором следует покидать лагерь.

– Разумно, – одобрил тысячник.

Все приготовления были завершены, оставалось лишь ждать. Ярослав и Владимир погрузились в напряжённое молчание. Время тянулось мучительно долго: минута сменяла минуту, час следовал за часом, но ничего не происходило.

Тысячник потирал ладонями глаза, боясь из-за усталости проглядеть поданный знак.

На востоке небо начало светлеть. Звёзды одна за другой растворялись в разгорающейся заре.

– Почему так долго? – забеспокоился Ярослав, заёрзав в седле. – Не случилось ли чего?

Внезапно на стене Змежда, прямо над воротами, вспыхнула искра. Кто-то несколько раз взмахнул факелом над головой и бросил его вниз со стены. Несколько мгновений красный огонёк летел вниз, освещая каменную кладку, и, коснувшись земли, погас.

– Ну, Илья, молодец! – радостно выдохнул тысячник и, развернувшись к всадникам, скомандовал: – Первая сотня – вперёд, к воротам!

С улыбкой княжич наблюдал, как конники, поднимая копытами комья мёрзлой земли, во весь опор помчались к медленно открывающимся створкам.

Змежд, безмятежно спящий в предрассветном сумраке, даже не подозревал, что уже был взят.


***


В полдень, под приветственные возгласы дружины, в сопровождении Святослава в город въехал Владимир.

С наступлением рассвета ветер разогнал тяжёлые облака, что ночью закрывали собой небо, и теперь над головой княжича ослепительно сияло солнце.

Облачённый в яркий плащ, он миновал городские ворота. Вокруг развевались многочисленные стяги Радонского княжества с серебряной чайкой на бирюзовом полотнище.

Несмотря на бессонную ночь, Владимир пребывал в превосходном настроении. Он улыбался и махал рукой собравшимся у ворот ратникам.

– Погляди вокруг, – обратился он к едущему рядом Святославу. – Эти люди, десятки и сотни воинов и горожан, живы благодаря тебе.

Рында не ответил. Его взгляд привлекли каменные ступени, ведущие на стену. Лестница была залита застывшей кровью стражников, столь неудачно заступивших вчера в дозор.

Владимира встретили сидящие верхом Илья и Никита. На лицах тысячников светилась усталая улыбка. Заметив командующего, они тронули поводья и направились ему навстречу.

– Княжич, город твой! – воскликнул Илья, приблизившись.

Тот, подъехав ближе, положил руку ему на плечо.

– Спасибо вам обоим, – обратился он к военачальникам. – Вы заслужили мою безмерную признательность. Благодаря вашей верности и доблести Змежд теперь наш!

Тысячники почтительно склонили головы.

– Будьте уверены, я щедро вознагражу вас. – Владимир огляделся. – А где Ярослав?

– Он с людьми разоружает городскую стражу, скоро освободится, – ответил Никита.

Процессия направилась дальше, вглубь города. Вдоль улиц собрались жители посада. Прижимаясь к стенам хат, они настороженно разглядывали незваных гостей. Княжич же всем своим видом выражал доброжелательность и кротость. Он поднял руку в приветственном жесте, не обращая внимания на мрачные лица горожан.

– Какие будут приказания? – спросил Илья.

– С этого момента, – ответил Владимир, – стены и ворота под нашей охраной. С жителями обращаться мягко, никого не тревожить – ни стражу, ни простых людей. Пусть Змежд живёт привычной жизнью. Никита, тебе поручаю поддержку порядка в городе, лучше тебя с этим никто не управится.

Тысячники внимательно слушали распоряжения, кивая в ответ. Вскоре процессия подъехала к детинцу.

– Кто это там? – спросил командующий, заметив впереди, у ворот внутренней крепости, богато одетых людей.

– Это знать, – усмехнулся Илья. – Вышли поприветствовать тебя.

– Ну-ну.

Приблизившись, княжич остановился, за ним замерли и остальные. Переглянувшись, бояре молча выстроились перед Владимиром с подчеркнуто широкими улыбками на бородатых лицах.

Езист Змежда, облачённый в белоснежные праздничные одежды, вышел вперёд, держа в руках богато украшенный серебром и самоцветами том – священный Зикрелат.

Один из бояр – высокий, кучерявый и чрезвычайно худой, одетый в расшитый серебром кафтан, – сделал шаг вперёд. В руках он держал знамя Змежда – жёлтое полотнище с вышитыми на нём чёрными нитями двумя реками, сливающимися в одну.

Поклонившись, он громко произнёс:

– Княжич! Моё имя – Степан Никифорович Лихолицын. Мы все, – он обвёл руками замерших рядом бояр, – представляем городскую Думу Змежда. Позволь засвидетельствовать наше почтение и поклясться в верности!

Владимир с достоинством кивнул.

– Пусть светлый княжич знает, что все мы, – он нарочно говорил громко, чтобы никто не пропустил ни слова, – выступали за то, чтобы открыть тебе ворота и, согласно законам княжества, признать твою власть над нами!

Бояре согласно закивали.

– Однако посадник задумал измену. Будь уверен, если бы ты своим великим искусством не вошёл в город сегодня, уже завтра мы, презрев волю собаки-посадника, сами распахнули бы перед вами ворота! Посему надеемся на твою милость и преподносим знамя города в знак покорности!

С этими словами Степан Никифорович разогнулся и, с надеждой глядя на Владимира, протянул ему аккуратно сложенное полотнище. Княжич кивнул Никите, и тот, подъехав, принял символ города. Боярин, слегка растерявшись, улыбнулся и отошёл в сторону, встав в ряд с остальными.

Святослав с тревогой посмотрел на командующего. Слова, сказанные боярином об отце, испугали его – не разозлился ли княжич? Однако тот, поймав взгляд мальчика, лишь слегка поднял брови, показывая, насколько удивило его услышанное.

– Вам не о чем беспокоиться, уважаемые жители города, – громко произнёс Владимир.

Он хотел, чтобы его услышала не только знать, но и простые горожане, столпившиеся вдоль улицы.

– Жизнь в Змежде пойдёт тем же чередом, что и раньше! Клянусь Зарогом, я не буду чинить насилия. Как истинный наследник Речного престола, я хочу лишь одного – чтобы мои подданные жили в мире и спокойствии! Возвращайтесь к своим делам! Бояться нечего, вам я не враг!

Тронув поводья, он продолжил движение, войдя в ворота детинца. Процессия последовала за ним.


***


– Горожане ропщут, княжич. Тысячи дружинников и лошадей, прибывших посреди зимы, объедают их. Наше нахождение здесь становится непосильным бременем для города. Чтобы прокормить войско, приходится изымать излишки провизии у жителей Змежда. Я бы даже сказал – отбирать силой. Они недовольны. Распространяются слухи, звучат разные речи.

В зале Семи огней, месте, где ещё недавно заседала городская Дума Змежда, находились двое: Владимир, сидевший во главе стола на месте посадника, и Никита, ведавший городской стражей. Сам зал практически не изменился. Лишь огромное бирюзовое знамя теперь украшало стену за спиной княжича.

– Прошла всего неделя, а уже слухи? Что именно говорят? – прищурился Владимир.

Его слова прозвучали как укор. Никита виновато опустил глаза, поглядев на покрытый ковром пол.

– Ну, не тяни, выкладывай! – нетерпеливо поторопил княжич.

– По городу расходятся слова посадника, – вздохнув, произнёс глава стражи.

– Какие именно?

– О том, что ты уже не княжич, а разбойник. Более того, молва приукрашивает их и уже болтают, что якобы он поносил тебя со стены на чём стоял свет.

– Поносил? – с сомнением повторил Владимир. – Это, мягко говоря, преувеличено!

– Я тоже так считаю, но слухи на то и слухи, – пожал плечами тысячник. – Как бы там ни было, это очень опасно. Думаю, на такой почве может созреть бунт.

– Люди не пойдут в открытое столкновение с вооружённой дружиной, – отмахнулся Владимир.

– Не обязательно устраивать бои на улицах города. Изменники могут вредить нам исподтишка: травить зерно и воду, – Никита понизил голос, его тон стал более внушительным. – Или открыть ворота врагу, когда он подойдёт к городу. Мало ли что ещё!

– Как же они так быстро забыли о верности? Ещё совсем недавно они подчинялись моему отцу!

– Голод не тётка, – пожал плечами тысячник. – Да и подчинялись ли? Змежд почти не выделил людей в поход против Мишки, вопреки приказу князя Юрия!

Владимир тяжело вздохнул. Острый ум Никиты, как всегда, позволял ему видеть ситуацию глубже других.

– Посадника следует наказать в назидание остальным, – заключил он. – В глазах недовольных горожан он герой.

– Посадник и так в темнице! – воскликнул княжич. – Что, по-твоему, мне ещё следует сделать?

– Нужно пресечь разговоры, – выдохнул Никита. – Их нельзя оставлять без внимания. Правитель не может быть мягкотелым! Люди презирают тех, кто пытается заслужить любовь слабостью. Уважение рождается в силе, а не в попустительстве.

Владимир встал и, погружённый в размышления, подошёл к одному из очагов. Опустив взгляд, он уставился на пламя. Огонь отражался в его глазах. Дрожащие, чёрные тени легли на лицо.

– Хорошо сказано. Но что именно ты предлагаешь, Никита? Говори прямо, хватит ходить вокруг да около!

– Нужно проявить жёсткость и… – тысячник запнулся, – и казнить посадника!

Владимир, резко обернувшись, изумлённо приподнял брови.

– Казнить? За несколько неосторожно брошенных слов?

Никита заметно нервничал.

– Помощи нам ждать неоткуда, – будто оправдываясь, затараторил он. – Еды с каждым днём будет всё меньше. Пойми, бунт – это как лесной пожар. Если разгорится – не потушишь!

Он сглотнул и, набрав в грудь воздуха, продолжил:

– Неосторожно брошенные слова подобны семенам, что падают на плодородную почву – со временем они могут прорасти в могучие побеги. Страх – лучшее лекарство от волнений. Проявив жёсткость, ты покажешь, что измена не пройдёт и никому не позволено сомневаться в твоём праве брать то, что принадлежит тебе по праву крови!

– Возможно так и есть, но я не могу этого сделать, – выслушав главу стражи, глухо заключил Владимир. – Я поклялся Святославу пощадить его отца. И не стану нарушать клятву без крайней нужды. Вспомни, мы с тобой сидим здесь, в думском зале, лишь благодаря ему.

Никита хотел было что-то возразить, но его прервал стук в дверь.

– Входи! – снова поглядев в огонь, приказал княжич.

Дверь распахнулась, и в зал вошёл рослый, румяный сотник, припорошенный снегом, оставляя на дорогом ковре мокрые следы. Пройдя в глубь помещения, он замер, склонив голову перед командующим. Никита без удовольствия посмотрел на подчинённого.

– Чего тебе? Другого времени не было? Не видишь, у меня разговор с княжичем!

Сотник виновато втянул крупную, покрытую всклокоченными волосами голову в плечи.

– Прости, ради Зарога! Дело срочное, не терпит промедления!

Никита нахмурился.

– Ну так говори! Прямо тут, при княжиче.

Сотник опасливо покосился на Владимира и, вздохнув, принялся докладывать:

– Сегодня на Приреченской улице посада нашли перебитый дозор из трёх дружинников. Опросили людей, кто что видел.

– Что удалось выяснить? – сдвинув брови, осведомился Владимир.

– Узнали, что они вечером заходили в кабак во время обхода. Чтобы согреться и выпить немного. Ночь-то холодная! И там, в этом кабаке, повздорили с местными мужиками.

Никита многозначительно посмотрел на княжича.

– Это ещё ни о чём не говорит, – спокойно ответил тот на молчаливый вопрос военачальника. – Возможно, они сами были зачинщиками ссоры.

Однако, несмотря на ровный тон, лицо его заметно изменилось – потемнело, стало жёстче.

– Согласно тому, что нам рассказали, как раз наоборот, – продолжил румяный сотник. – Мы поддерживаем строгий порядок среди стражи. Запрещено каким-либо образом задевать местных. Пьяные мужики сами начали оскорблять дружинников, говоря непотребства про тебя, княжич. Наши лишь ответили им.

– Какие непотребства? – нахмурившись, уточнил Владимир.

– Ну… – замялся сотник. – Точно я не знаю…

– Говори! – повысил голос Никита.

– Что-то вроде того, что не княжич ты, а разбойник, – выдохнув, ответил тот. – И что скоро из Радограда придёт настоящий князь, погонит нас всех, как собак, а посадника вызволит из темницы и снова городом править поставит. Если честно – ничего нового. Такие разговоры давно по кабакам ходят.

Никита снова встретился взглядом с Владимиром.

– И что было дальше?

– А дальше, выпив медовухи, наши покинули трактир. Собирались продолжить обход, но их подкараулили и убили в подворотне. Вокруг много следов. Нападавших было не меньше десятка. Забили голыми руками. Жестоко, с остервенением. От лиц ничего не осталось. Зубов нет, глаза повытекали. Если бы не я лично их в дозор отправлял – ни в жизнь не узнал бы кто это!

В зале повисла звенящая тишина. Никто не решался заговорить. Наконец Никита нарушил молчание.

– Видишь, княжич, всё, как я и говорил. Нельзя тянуть, беда на пороге! Потеряем Змежд – останемся ни с чем!

– Нет, это просто пьяный спор, – покачав головой, возразил тот. – Да, народ напряжён, им приходится нелегко. Но делать выводы рано.

Он до последнего отказывался признавать правоту главы городской стражи.

– Рано? Гляди только чтобы не стало поздно, – мрачно предупредил тот.

– Командующий, у меня не всё, – неожиданно встрял в разговор сотник.

Владимир поднял на него глаза.

– Что ещё? – предчувствуя, что услышит что-то неприятное, спросил он.

– С дозорных сняли оружие. Где оно – неизвестно, всё обыскали, но так и не нашли. И если княжич хочет знать моё мнение – секиры забрали не просто так. Оружие никогда не пылится без дела – рано или поздно оно заговорит, и слова эти редко бывают добрыми. Это уже не первый такой случай. На прошлой неделе дружинника разоружили, когда он пьяный уснул в кабаке. Хвала Владыке, хоть не убили, но меч пропал. Зреет вооружённый бунт. Пожар может вспыхнуть в любую минуту. Нам придётся тушить его кровью.

– Владимир Кровавый! – задумчиво произнёс тысячник. – С таким прозвищем тебе будет непросто бороться с Роговолдом за любовь народа Радонии.

Княжич, охваченный волнением, отвернулся. Приложив пальцы к губам, он застыл. Внутри него шла напряженная борьба. Некоторое время в помещении не было слышно ничего, кроме треска поленьев в очаге и воя ледяного ветра, доносящегося из-за окна.

Наконец, восстановив самообладание, Владимир повернулся к Никите. Его лицо было белым, как снег.

– Я принимаю твой совет, – медленно, будто слова застревали в горле, обратился он к тысячнику. – Подготовь всё. И собери Думу с езистом, нам не помешает единство в столь сложном вопросе.

Кивнув, глава стражи вышел из зала. Сотник, поклонившись княжичу, последовал за ним.

Оставшись в одиночестве, Владимир рухнул в кресло, накрыв ладонями лицо.

Глава 10. Живые и мёртвые.

В отличие от культа Матери-Земли, который предписывал хоронить тела умерших, заревитство требовало от своих последователей сжигать их.

Владыка завещал, что лишь пройдя очищение в пламени святого ильда, человек сможет предстать перед ним. Нарушение его воли считалось большим грехом, и тот, кто откажется от обычая – добровольно или по злому умыслу, – никогда не сможет после смерти попасть в Славию.

Чтобы сохранить память об умершем, перед сожжением делали маску. Глину раскатывали, придавая форму блина, и клали на лицо покойного. Затем разглаживали аккуратными движениями до тех пор, пока податливый материал не принимал нужную форму, повторяя черты усопшего.

В зажиточных семьях маски расписывали яркими красками: подкрашивали губы, румянили щеки и рисовали открытые глаза тем цветом, который был у умершего. Эти глиняные лица сжигались вместе с телом и, обожжённые ритуальным пламенем, они становилась твёрдыми и прочными, как камень.

Но бывали и исключения. Иногда маску могли обжечь отдельно, например, если ильд совершался в челне, пущенном по реке. Однако в любом случае она была неотъемлемой частью священного ильда.

В Северных землях, ещё до переселения в Радонию, существовала традиция хранить посмертные ритуальный маски предков в особом месте – Скорбном углу. Обычно он находился в подвалах изб. Скрытые от посторонних глаз, эти глиняные лица позволяли потомкам посмотреть на черты своей давно усопшей родни и вспомнить, от кого их семейство ведёт начало. Взглянуть на тех, кому ныне живущие были обязаны главным – жизнью.

Однако, для великокняжеской семьи, самой знатной и древней в Радонии, Изяслав Завоеватель придумал кое-что иное. Вместо Скорбного угла по его повелению на южной оконечности Радоградского острова, почти у самой стены детинца, возвели Скорбную палату.

Она представляла собой башню в три уровня высотой. Её основание было внушительным – около десятка саженей в ширину – и имело семь углов. В строении не было окон, а перемещаться между этажами можно было по узкой винтовой лестнице, находившейся в самом центре и пронизывавшей палату насквозь – снизу доверху.

Помещение было уставлено обожжёнными, закопчёнными масками всех, кто принадлежал к роду Изяславовичей. Большие и маленькие, мужские и женские – они стояли на аккуратных подставках из седого дерева, на которых мелкими буквами были вырезаны имена. Ряд за рядом они покрывали стены столь плотно, что за ними не было видно грубой каменной кладки.

Маска самого Изяслава, размещённая здесь после его смерти, находилась прямо у двери, и первое, что мог увидеть вошедший – посещать палату разрешалось лишь членам семьи и их приближённым, – было лицо Завоевателя. С высоким лбом, чётко очерченными скулами и острым, с горбинкой, носом, ставшим отличительной чертой всех его потомков.

Существовала легенда, согласно которой династия радонских князей пресечётся, как только башня заполнится масками до отказа и места для новых внутри уже не останется. Поэтому однажды, желая продлить век правителей из рода Изяславовичей, князь Всеслав, прозванный Каменотёсом, распорядился достроить ещё два уровня, и теперь Скорбная палата Радограда имела пять семиугольных этажей, каждый из которых хранил в себе память о достижениях и неудачах, славе и позоре, величии и ничтожности.


***


В это утро Роговолд, сопровождаемый несколькими дружинниками, вышел из княжеских хором Радограда. Серое, мутное небо навевало сонливость, и воины зябко кутались в подбитые мехом плащи.

Однако князь не замечал холода. Его шаги были решительными, а взгляд – сосредоточенным.

Пройдя весь детинец насквозь, он подошёл к Скорбной палате.

У массивных дверей, прислонившись к стене, после бессонной ночи дремали стражники. Широко зевая, они то и дело клевали носом, но, завидев Роговолда, тут же выпрямились и, склонив головы в знак почтения, отперли перед ним тяжёлые дубовые створки, на которых искусным резчиком был изображён княжеский символ – чайка, расправившая крылья в полёте.

– Ждите здесь! – не оборачиваясь, распорядился мужчина и, взяв со стены факел, вошёл внутрь, подняв огонь над головой.

Его глазам потребовалось время, чтобы привыкнуть к полумраку, царившему здесь.

Толстые каменные стены, сложенные сотни лет назад, поглощали любой звук, раздающийся снаружи, создавая внутри абсолютную тишину, которую можно было бы даже назвать торжественной. Когда факел в руке князя, подобно искре, влетел в распахнутые двери палаты, его дрожащее пламя осветило просторный зал, заставив тени, обитающие здесь, отступить и спрятаться где-то наверху, между массивных балок потолка.

Множество глиняных лиц, ровными рядами выставленных на длинных полках, казалось, разом поглядели на пришельца, нарушившего их покой, своими пустыми глазницами. Освещённые колеблющимися всполохами, их силуэты дрожали и, ежесекундно меняя очертания, выглядели живыми.

Князь без интереса скользнул взглядом по подставкам с именами, задержавшись лишь на мгновение на лице Изяслава. Завоеватель смотрел на своего потомка из-под грозно сдвинутых бровей, будто недовольный тем, что кто-то посмел проникнуть в его последнее пристанище.

Роговолд осторожно ступал по залу, внимательно глядя под ноги. Достигнув центра первого уровня, он начал подниматься по винтовой лестнице. В совершенно тишине его шаги звучали гулко и раскатисто. Эхо, отскакивая от пола и кладки, усиливалось и, достигнув пика, растворялось где-то вверху.

Не спеша преодолев второй и третий этажи, Роговолд остановился на четвёртом. Здесь масок было меньше, чем внизу, около трети зала пустовало, ещё не успев заполниться.

Медленно пройдя вдоль бесконечных рядов, огибавших границу помещения, князь остановился там, где начинались пустые полки.

Роговолд поднял взгляд. Перед ним, на маленькой деревянной подставке, стояла маска его отца, Великого князя Игоря. Крупный, квадратной формы подбородок, высокий лоб, низкие, нависшие над глубоко посаженными глазами брови. Острый, с горбинкой – такой же как у Роговолда – нос.

Мужчина нерешительно, словно сомневаясь, протянул руку и осторожно коснулся шероховатой поверхности. Сердце забилось быстрее, волнение охватило его.

Погружённый в свои мысли, Роговолд тихо прошептал что-то неразборчивое, глядя на своего родителя.

Пламя факела дрогнуло и на мгновение осветило его лицо, отразившись в глубоких, влажных глазах. Черты, обычно непроницаемые, исказились. Казалось, князь ненадолго потерял самообладание. Но тут же, будто устыдившись мимолётной слабости, резко одёрнул руку от глиняной маски Игоря.

Место на полке рядом с маской Великого князя пустовало – его брат Алексей, поднявший восстание и начавший Бирюзовую войну, не был предан пламени ильда. Роговолд скользнул взглядом дальше, задержавшись на собственном брате, Юрии. Его маска была смята, искажена и расколота на несколько частей. В этом странном, нетвёрдом месиве, так точно отражавшем характер брата, Роговолд едва мог узнать его черты.

Князь с презрением поджал губы и, оторвав глаза от маски неудачливого родственника, запустил руку в складки плаща. Немного покопавшись, извлёк оттуда предмет, аккуратно завёрнутый в дорогой чёрный бархат, перевязанный золотистой лентой.

Развязав её, он развернул ткань.

Под ней оказалась ещё одна маска. Грубая и, казалось, вылепленная неумелыми руками ребёнка. Несколько мгновений Роговолд разглядывал её, затем бережно водрузил на подготовленную подставку. Тихим, почти неслышным голосом прошептал имя, вырезанное на седом дереве:

– Олег Изяславович.

Мужчина тяжело вздохнул и, опустив глаза, направился обратно к лестнице.


***


– Владыка Зарог, услышь мольбы бедной женщины! Обереги сыновей моих от глаза дурного, от происков злых! Защити мечом своим железным от врагов. Упаси от хвори и чёрного наговора!

В опочивальне стояла тишина, не слышно было ни единого звука, кроме шуршания ночной рубахи Дмитрия.

Княгиня Рогнеда, стоя на коленях, поклонилась небольшому, вырезанному из камня изваянию Владыки. Слова её шли от самого сердца. Она искренне, со слезами на глазах, обращалась к фигурке на дощатом полу, моля о помощи.

– Убереги детей моих от навий, бредущих во тьме! Отведи удар вражеский, смертоносный! Если нужна им поддержка – защити! Стань им опорой и спасением! Дай то, в чём они нуждаются! Лишь на тебя уповаю!

В комнате было душно.

Несмотря на лёгкую одежду – на княгине, как и на сыне, была лишь тонкая ночная рубашка, – по спине струились ручейки пота.

Сколько времени она простояла так? Час? Пять часов? День? Неделю? Даже постаравшись найти ответ на этот вопрос, она не сумела бы.

Вдруг, запнувшись на мгновение, Рогнеда замерла. В окно, затянутое серой тряпицей, кто-то постучал. Ей показалось, что это всего лишь игра воображения – ведь покои княгини находились на третьем этаже княжеских палат.

Но через несколько мгновений шум повторился. Будто непрошенный гость, он ворвался в тёмную комнату, заставив её вздрогнуть.

Что-то щёлкнуло в груди.

Внезапно женщине почудилось, что всё вокруг изменилось. Покрасневшими от слёз глазами она обвела погружённое в полумрак помещение.

Взгляд скользнул по нагромождению покрывал на кровати, беспорядочно разбросанной по лавкам одежде, стоящей с вечера на столе грязной посуде с остатками еды, по ночному горшку, источавшему тяжёлый, распространившийся по покоям кисловатый запах.

Что-то странное всколыхнулось внутри. Шумно сглотнув подступивший к горлу ком, княгиня часто задышала. Глаза судорожно заметались по пыльным углам.

– Убереги, Вл… – по привычке начала она, но слова застряли во рту.

Рогнеда быстро заморгала. Опустив голову, непонимающим взглядом, приоткрыв рот, она уставилась на себя. На мятую ночную рубашку, покрытую грязными пятнами. Подняла руки, посмотрела на ладони, которые в полумраке комнаты показались ей чужими.

Снова стук в окно. Настойчивый, звонкий. Будто кто-то барабанил по стеклу костяшками пальцев.

Странное чувство охватило Рогнеду. Будто она проснулась после долгого сна и теперь не могла понять, где находится. Княгиня медленно и глубоко втянула точёными ноздрями густой, тяжёлый воздух, застоявшийся в покоях.

Тошнота подкатила к горлу, словно она впервые ощутила витающий здесь тягучий, удушливый запах.

– Матушка, что с тобой? – Дмитрий, прервав молитву, поднял растерянный взгляд.

Голос сына был низким, протяжным и каким-то округлым, похожим на мычание молодого бычка.

Тук-тук-тук!

Рогнеда не ответила. Осторожно, опираясь на лавку, поднялась.

От долгого стояния на коленях ноги онемели. Шлёпая босыми ступнями по полу, она подошла к окну, задёрнутому невзрачной тканью. Резким движением руки отбросила её. В комнату хлынул яркий, слепящий свет. Его лучи, разогнав пыльный мрак, ударили в лицо молодому княжичу.

– Матушка, что ты делаешь? – снова замычал он.

Княгиня промолчала.

За грязным окном она увидела большую сильную птицу с серебристым оперением, сидевшую на деревянном выступе у самой рамы. Она внимательно посмотрела на женщину карими, совсем не птичьими глазами и снова постучала в мутное стекло мощным изогнутым клювом. Затем, расправив могучие крылья, вспорхнула и, сопровождаемая изумлённым взглядом Рогнеды, улетела, растворившись в утренней дымке.

Повинуясь какому-то непреодолимому чувству, княгиня схватилась за ставни и, дёрнув, распахнула их. В комнату ворвался ветер – обжигающе холодный, колючий. Свежий. В одно мгновение он разорвал липкий смрад, выбросил его наружу, оставив после себя лишь морозную зимнюю чистоту.

Рогнеда, прикрыв ярко-зелёные глаза, стояла у окна, полной грудью вдыхая запах улицы, снега и стужи. Щёки покалывало, лицо раскраснелось, но она этого не замечала. Красивые, полные губы дрогнули, постепенно растягиваясь в улыбке.

– Сколько мы здесь? – неожиданно для самой себя тихо произнесла она.

– Что? – не расслышал Дмитрий. – Матушка, закрой окно, холодно!

– Сколько мы уже здесь? – повторила княгиня, теперь чуть громче, увереннее.

– Почему ты прекратила молиться? Продолжай!

Мать улыбнулась ещё шире.

– Нет!

Княжич не поверил своим ушам.

– Что «нет»? – растерянно пробормотал он.

Женщина резко обернулась к сыну. Её красивые глаза вспыхнули ярким огнём.

– Хватит молиться. Мне надоело!

– Надоело? – Дмитрий недоумённо захлопал глазами.

Рогнеда сделала несколько стремительных шагов вглубь комнаты. Бодрыми движениями она собрала разбросанную по лавкам одежду и принялась аккуратно складывать её.

– Да, надоело! Мы молились за твоего отца. Моего мужа. И где же он? Он умер! Я даже не помню его ильд!

Закончив с одеждой, княгиня начала прибирать кровать. Она тяжело дышала, на высоком лбу выступили капельки пота. Было видно, что после долгого перерыва физический труд давался ей непросто. Сын молча следил за её метаниями по комнате, вытаращив глаза.

– М-матушка…

– Мы молились за Олега. И где он теперь? Он погиб! Слуги, будто мыши под полом, шепчутся об этом в коридорах! Сколько я не вставала с колен? Месяц? Три месяца? Полгода? Я молилась усердно. Очень усердно! – приятный, низкий голос Рогнеды сорвался на крик. – Это всё лишено смысла! Больше я не буду просить бога о помощи!

Обессилев, она тяжело опустилась на кровать.

Не вставая с колен, сын подполз к ней и, обхватив руками ноги матери, посмотрел на неё широко распахнутыми глазами.

– Раз Владыка не услышал, значит, плохо молились, – тихо, будто боясь, что кто-то услышит, промолвил он. – Только Зарог поможет.

Княгиня печально взглянула на своё дитя.

Он так вырос! Почти взрослый, крепкий. На щеках и под острым, с горбинкой носом – отличительной чертой рода Изяславовичей – уже пробивалась щетина. Другие юноши в его возрасте засматриваются на девок. Но не он. Не её Дмитрий.

Рогнеда знала, что в его теле, изуродованном детским увечьем, скрывается могучая сила. Мощь, недоступная многим взрослым мужчинам. Но ей было известно и другое: если бы прямо сейчас дверь в покои распахнулась и сюда вошёл убийца, Дмитрий не смог бы оказать сопротивления. Он был совершенно беззащитен.

– Сыночек, – ласково произнесла она, опуская тёплую ладонь на русые волосы. – Сыночек…

Внезапно женщина услышала, как в замке повернулся ключ. Тихо скрипнув, открылась входная дверь.

– Поднимись, Дмитрий, – строго сказала она. – К нам пришли.

Повинуясь матери, княжич поднялся с пола и сел на лавку. В покои, шаркая, вошёл тиун Захар.

– Здравствуй, княгиня! – скрипучим голосом поздоровался он.

Рогнеда молча кивнула.

Следом за управляющим, чеканя шаг, проследовал Роговолд. Князь был облачён в сияющий чёрный кафтан, вышитый красными и золотыми узорами. Высокий, с безупречной осанкой, несмотря на седину, он казался моложе своих лет.

Окинув комнату взглядом, он задержался на княжиче, затем остановился на его матери.

– Рогнеда, – приятным, бархатистым голосом произнёс он. – Как ты, здорова?

Женщина хмыкнула, искривив красиво очерченные губы в презрительной усмешке.

– Деверь! Ты уже несколько дней живешь в моём доме и вот, наконец решил почтить меня встречей, – язвительно бросила она. – Что ж, благодарю. Теперь я уверена, что вести, которые я слышала из-за запертых дверей, верны. Чем мы, жалкие пленники, обязаны такой чести – визиту своего тюремщика?

Каменецкий князь удивлённо поднял густые брови.

– Пленники? Нет, что ты. Конечно же, вы не пленники!

Роговолд говорил деловито, ровным, спокойным тоном. Ни единый мускул не дрогнул на его лице, когда он услышал обвинение.

– Видишь ли, для княжества настали сложные времена. Мой любимый брат, твой муж и твой, – он посмотрел на притихшего Дмитрия, – отец умер. Его наследник, Олег, тоже. Вижу, ты уже знаешь об этом. Ситуация, в которой мы оказались, очень непростая. Радония в опасности, множество врагов ищут возможность навредить ей, расшатать обстановку, разорвать на части.

Мужчина прошёл через всю комнату к окну. Обратив внимание на грязные тарелки, он брезгливо поджал губы.

– Мой долг как князя – помешать этому. Не допустить непоправимого. Ты и твой сын очень важны, поэтому вы под замком. Это лишь мера предосторожности, чтобы уберечь вас. Вижу, тебе это не по нраву. Что ж, всё изменится, как только я наведу порядок в радонских землях. И ты можешь ускорить этот процесс, если…

– Как умер мой сын? – перебила его княгиня.

Роговолд осёкся. Его ресницы дрогнули. Отвернувшись от окна, он взглянул на неё.

Женщина, поднявшись с кровати, стояла, сжав кулаки, будто готовясь к броску. Даже грязная, мятая ночная рубашка не могла скрыть её гордой осанки. Глаза Рогнеды пылали яростью.

На минуту в комнате повисло напряжённое молчание.

– Олег обладал пагубными качествами, – тем же ровным тоном ответил князь. – Твой сын оскорбил Великого хана в его столице. Да ещё и во время празднества, при гостях и приближённых. Такое не прощается.

– Ты видел, как это произошло? Ты был там?

– Да, я был там.

– Что ты делал у хана?

Роговолд снова отвернулся, посмотрел во двор, припорошенный снегом.

– Я князь, Рогнеда. Разве ты забыла? Иногда дела государства требуют посещения Ханатара.

Жещина ядовито рассмеялась, не спуская с деверя колючего взгляда.

– Как удачно ты там оказался! Ты был свидетелем, видел, как всё произошло, и не защитил моего сына, своего племянника! А в итоге ещё и получил ярлык на наследство моего мужа!

Роговолд не ответил.

Рогнеда быстрым шагом подошла к нему.

– Ты знал, что так будет! – прошипела она, словно дикая лесная кошка, прямо в лицо гостю. – Ты сам всё подстроил! Потому и был там!

Захар, онемев, переводил ошеломленный взгляд с княгини на князя и обратно.

Не глядя на Рогнеду, Роговолд тяжело вздохнул, молча обошёл комнату и остановился у двери, рядом с тиуном.

– Олег был строптив, ты сама это знаешь. Судя по тому, что я вижу здесь – весь в тебя! Вместо того чтобы сыпать надуманными обвинениями, лучше подумай о последствиях таких слов. – Голос мужчины понизился, стал тихим и угрожающим. – У тебя ведь есть и другие сыновья. Твоя несдержанность может навредить им.

Он выдержал паузу и продолжил:

– Но в одном ты права – кое-что действительно сложилось удачно. Мне стоило больших усилий уговорить Угулдая не идти новым походом на Радонское княжество из-за нанесённой ему обиды. В противном случае и ты, и твой сын сейчас сидели бы не под замком, в уютных, хоть и неопрятных, покоях, предаваясь безмятежным молитвам, а в ханатском хлеву – по уши в свином дерьме.

– Уговорить хана? Ты уговорил его настолько хорошо, что он не только не пошёл войной, но и отдал тебе ярлык в обход других моих сыновей? – нарочито удивлённо подняла брови Рогнеда, всплеснув руками. – А где Ярополк? Он тоже оскорбил Угулдая? Умыкнул у него из-под носа кусок сладкого пирога?

– О Ярополке я ничего не знаю. Мои люди делают всё возможное, чтобы прояснить его судьбу. Как только появятся новости – тебе непременно сообщат.

Женщина, будто устав, опустилась на лавку. Полная грудь тяжело вздымалась под тонкой ночной рубашкой.

– Как похоронили моего сына? – мрачно спросила она.

– Я настоял, чтобы обряд прошёл согласно традиции. Был совершен священный ильд. Я присутствовал при нём. Твой сын ушёл не в одиночестве. Его маска уже в Скорбной палате. Я лично привёз её.

– Я хочу её увидеть!

– Позже, – отрезал князь. – Думай не о мёртвых, а о живых – если, конечно, хочешь, чтобы вторым не пришлось присоединиться к первым раньше срока.

Он шагнул ближе и, глядя на Рогнеду сверху вниз, продолжил:

– Как бы там ни было, ситуация опасная. Твой старший сын совершил необдуманный поступок и поплатился за него. Но на этом всё не заканчивается. Теперь и второй сын намерен поступить так же. Это приведёт его к гибели, если он не одумается. Ты, как мать, должна предостеречь его. Прикажи ему прибыть в Радоград и присягнуть мне. Это единственный способ избежать войны. Войны, в которой у него нет шансов на победу.

Рогнеда коротко рассмеялась.

– Ты его боишься! – воскликнула она. – Боишься и ненавидишь! Ты ненавидел моего мужа, завидовал той любви, которой он был окружён! Завидовал, что отец оставил ему, ему, а не тебе, Радоград! Ты…

Её взгляд упал на Железный Коготь, пристёгнутый к поясу Роговолда. От возмущения и презрения она на миг задохнулась.

– …ты просто жалок, – с отвращением закончила она.

Лицо Роговолда исказилось.

В один миг он стал похож на ощерившегося волка – седого, яростного, опасного. Излучая холодное, колючее негодование, он заговорил твёрдым, стальным голосом:

– Да пойми ты наконец. Радоград за мной. Выгляни в окно – никто не бунтует. Ты хочешь верить, что твоего мужа все любили, но это не так! Все, кто видел его ильд, считают, что Юрия проклял Зарог! Радоградцы были счастливы избавиться от него! Когда тело твоего никчёмного мужа охватило пламя, все вздохнули с облегчением!

Дмитрий, испугавшись тона дяди, вжался в угол.

– Возможно, когда-то Юрий и делал что-то для подданных, но у народа короткая память. Для них не имеет значения, кто сидит на Речном престоле, пока этот кто-то не лезет в их карманы и не тревожит их покой. Не тешь себя пустыми иллюзиями, они покорны мне. Города Радонии тоже присягнули! Мне нечего бояться. Моя дружина лучше вооружена и гораздо больше той, что есть у твоего сына. Если ты не вразумишь Владимира, то, клянусь, потеряешь и его!

Договорив, Роговолд выдохнул. Помолчал несколько мгновений и, взял себя в руки, добавил уже спокойнее:

– И ты не права. Я не ненавидел твоих детей, Рогнеда.

Князь коротко кивнул притихшему у двери тиуну. Захар дрожащими руками достал из складок серого, бесформенного одеяния лист чистой бумаги. Медленно, шаркая, подошёл к княгине и протянул его.

– Напиши сыну, – с нажимом велел Роговолд. – Это единственно верный поступок, который может сделать любящая мать.

Обратившись к Захару, он добавил:

– Как напишет, принеси мне. Я прочту.

Тиун кивнул.

Роговолд ещё раз окинул всех присутствующих колючим взглядом, затем вышел, закрыв за собой дверь.

– Города и правда присягнули ему? – подняв слезящиеся от злобы глаза на Захара, тихо спросила Рогнеда.

Управляющий пожал плечами.

– Никаких посольств в Радоград не прибывало. Если посадники и принесли клятвы – то лишь на бумаге, в письме.

Рогнеда криво улыбнулась.

– На бумаге? Это ещё ничего не значит.

Ловким движением она разорвала лист на две равные части. Взяв обе, подошла к столу и, сев спиной к Захару, быстро написала что-то на одной, затем – на другой.

Помахав ладонями над чернилами, княгиня высушила их и, аккуратно свернув в трубочки, по очереди передала старику.

– Одно письмо – то, которое требует Роговолд. Если спросит, почему на половине листа, скажи, что я пролила чернила. А этот, – она указала на второй свиток, – отправь в Ярдум, моему брату Драгомиру. Тайно, чтобы никто не узнал. И как можно скорее.

Понимающе улыбнувшись, мужчина спрятал второе письмо в бесчисленные складки своего одеяния и с поклоном вышел.


***


– Почему бумага порвана?

Роговолд, прищурившись, посмотрел на замершего Захара.

– Княгиня пролила чернила на лист, – тяжело дыша после подъёма по лестнице, ответил тиун. – Пришлось оторвать половину чтобы не испортить остальное.

– Где она? Что ты сделал со второй частью?

– Выбросил в печь, – не задумываясь ни на миг, ответил управляющий.

Роговолд встал, подошёл вплотную к Захару и остановился, недоверчиво глядя ему в лицо.

– Я знаю тебя с детства, старик. Ты видел, как я рос, и часто был добр ко мне. Я не желаю причинять тебе вред в память о прошлом. Но если узнаю, что врёшь – убью.

Тиун кивнул.

Роговолд протянул ему прочитанный свиток.

– Ступай, отправь его Владимиру прямо сейчас.

Глава 11. Закон и вера.

В зале Семи огней царила тишина. Так, будто в нём никого не было. Однако место сбора городской Думы Змежда оказалось заполнено людьми.

Сидящие вокруг стола бояре замерли, стараясь не шевелиться, и всем своим видом выражали смиренную обречённость. Они исподтишка поглядывали друг на друга, но, встретившись взглядами, тут же отводили глаза.

Всех мучил один вопрос: зачем их собрали? После занятия города Владимир не особо интересовался мнением совета знати. А если точнее – не интересовался вовсе, принимая все решения самостоятельно.

Что же изменилось теперь?

Некоторые из собравшихся, особенно те, кто легко согласился с заявлением, что у княжича нет прав на Змежд, сидели как на иголках, переживая, не прознал ли он об измене.

Кроме того, бояр сбивал с толку сидящий за столом езист. Макарий – худой, высокий старец с вытянутым лицом, обрамлённым длинными седыми волосами и белоснежной бородой – был, безусловно, уважаемым в городе человеком. В храм Змежда, третьего по величине в княжестве после Радоградского и святилища в священном Зелатаре, еженедельно стекались люди со всех концов города. Проповеди Макария были пронзительны и проникновенны, его слушали, ему верили. Но священнослужитель никогда не был членом городской Думы.

Сейчас же он сидел за столом в зале Семи огней. Для него даже предусмотрительно принесли дополнительное кресло. Зачем же его пригласили?

Внезапно дверь распахнулась, и в помещение лёгкой, уверенной походкой влетел Владимир. Повинуясь какому-то внутреннему чувству, вельможи одновременно встали, приветствуя княжича.

– Садитесь, уважаемые, – махнул тот рукой.

Вслед за ним в зал вошли несколько дружинников, быстро распределившись вдоль стен. Никита занял место за спинкой кресла, в которое сел командующий.

Изяславович обвёл взглядом присутствующих, поочерёдно всматриваясь в их напряжённые, бледные лица. Он специально выдержал паузу, усиливая произведённое впечатление.

В зале висела гнетущая тишина. Было видно, что знатные мужи напуганы. Их беспокойное ёрзанье, сопение и тяжёлые вздохи говорили об охватившем их смятении.

Наконец Владимир заговорил.

– Я недоволен положением вещей, – не ходя вокруг да около, жёстко произнёс он. – Право же, вы все меня разочаровали! Я думал, что ласка и доброе отношение, которое я проявил к вам, будут оценены, но я ошибся. Это досадно!

Присутствующие вжались в кресла. Казалось, некоторые из них вот-вот лишатся чувств.

– Мы очень тебе благ… – начал было оправдываться Степан Несторович.

Владимир резко ударил ладонью по столу, оборвав боярина. Деревянная столешница жалобно скрипнула. Мужчина подскочил, от страха выпучив глаза.

– Молчать! – нарочито громко выкрикнул княжич. – Будете говорить тогда, когда я велю!

Никита, стоящий за его спиной, едва мог сдержать улыбку, наблюдая за разворачивающимся перед ним представлением.

– Порядок в городе хромает. Происходят печальные события, – чуть спокойнее продолжил Владимир. – Тревожные слухи доходят до моих ушей. У меня есть основания полагать, что происходящему потворствуют бояре и духовенство. Что ты знаешь об этом, Степан Никифорович?

Опасливо посмотрев на соседей по столу, боярин невнятно пробормотал:

– З-знаю о чём? – От страха слова застревали у него в горле.

– О тревожных событиях, конечно же. Ты что, не слушаешь меня?

– О т-тревожных с-событиях? – переспросил тот.

– Да, – буравя его пристальным взглядом, с нажимом проговорил Владимир. – О гуляющих по городу разговорах. О нападениях на стражу. Об иных преступлениях, которым вы все потворствуете.

– Мы не потворствуем, – Степан Никифорович быстро замотал кучерявой головой.

– Но и не помогаете с ними покончить! – поднял палец княжич. – В сложившихся обстоятельствах на это тоже можно взглянуть как на измену. А измена, как известно, карается смертью, – заключил он, понизив голос.

Владимир резко встал. Бояре и езист, лицо которого стало почти таким же белым, как его волосы, испуганно смотрели на него снизу вверх.

– Я мог бы покарать всех вас прямо сейчас, – продолжал княжич, обходя стол по кругу. – Видит Владыка, я в своём праве! Будь моя воля – никто из вас, сидящих здесь, не вышел бы из этого зала живым.

Он поднял ладонь.

Стоящие у стен стражники тут же с леденящим сердце металлическим лязгом обнажили мечи. Члены Думы ахнули. Казалось, страх сковал их настолько, что они не могли даже дышать.

– До меня доходят разговоры, – не останавливая размеренный шаг, продолжал наследник Речного престола, – что знать готовит за́говор по освобождению посадника. Степан Никифорович, ты́ готовишь за́говор? – остановившись напротив кучерявого, прямо в лоб спросил он.

– Я-я? – заикаясь, пробормотал боярин. – З-заговор? И в м-мыслях н-не б-было!

– Да? – Владимир приподнял бровь. – А как тогда ты лично относишься к действиям посадника? К его словам, сказанным мне, законному наследнику, с городской стены при скоплении людей?

Степан Никифорович обмяк. Сердце бешено колотилось в его груди. Мужчина с трудом мог вспомнить, что именно тогда позволил себе ляпнуть Иван Фёдорович, но раз молодой княжич спрашивает – значит, сказанная посадником крамола была серьёзной.

В памяти пронеслось голосование, на котором они все вместе, по его совету, решили не пускать Владимира в город. Возможно, именно это и спровоцировало выходку главы города в тот день.

Но нельзя, чтобы княжич узнал об этом! Нельзя, чтобы его, Степана Никифоровича, заподозрили в измене!

"Своя рубашка ближе к телу", – подумал он, а вслух произнёс:

– Сказанные им слова я осуждаю! – И, обведя взглядом присутствующих, уже громче добавил: – Мы все осуждаем! Ума не приложу, как он мог сказать такое законному наследнику государства!

Вельможи закивали, соглашаясь с этими словами.

– Считаешь ли ты слова Ивана Фёдоровича изменой?

– Да! – без раздумий выпалил Степан Никифорович. – Да! Считаю! Считаю изменой!

– И вы все тоже? – обратился княжич к остальным.

Испуганные бояре замычали, поддерживая слова товарища.

– Что ж, тогда ты, уважаемый езист, ответь, чем карается измена в Радонском княжестве?

– В Радонском княжестве измена государю… или тебе, – дрожа, поспешно добавил Макарий, – карается с-смертью. Ибо власть д-дарована людям Влады…

– Да-да, – спешно перебил его Владимир, махнув рукой. – Благодарю. Все ли согласны с тем, что только что сообщил нам езист?

Он обвёл присутствующих цепким взглядом. Никто не посмел возразить священнослужителю.

– Что ж, тогда у меня нет иного выбора. Вы вынуждаете меня действовать. Я, как праведный поборник традиций и веры, должен принять ваше прошение.

– П-прошение? – запинаясь, переспросил кучерявый.

– Да, Степан Никифорович, именно! Прочитай-ка его вслух!

Никита быстро подошёл к боярину и вложил в его узкую ладонь свиток. Тот начал затравленно озираться, ища поддержки, но сидящие за столом члены совета лишь отводили глаза.

– Начинай же! – поторопил княжич.

Дрожащими руками Степан Никифорович развернул грамоту и, откашлявшись, принялся читать.

– М-мы, боярская Д-дума… – едва слышно пробормотал он.

– Громче! – скомандовал Владимир.

– Мы, боярская Дума и езист Змежда, покорно просим княжича Владимира, законного и единственного наследника государства, покарать посадника, Ивана Фёдоровича, смертью за измену, которой мы, бояре и езист, в высшей мере оскорблены!

Степан Никифорович беспомощно поднял глаза на Никиту, осознав, наконец, к чему всё идёт. Княжич, взмахнув ладонью, повелел продолжать.

– Этой паскудной изменой посадник попрал законы Владыки и законы людей. Также мы смиренно умоляем впредь карать смертною казнью всех, кто осмелится выступить против княжеской власти в славном городе Змежде.

Закончив чтение, мужчина обессилено склонил голову.

В зале повисло безмолвие. Будто состязаясь в неподвижности, каждый из знатных мужей боялся пошевелиться и привлечь к себе внимание.

– Всё ли верно, Степан Никифорович? – сев обратно на своё место, спросил тот. – Это ли мы только что со всеми вами обсудили?

Не произнеся ни слова, боярин обречённо кивнул.

– Вот и славно, – встав, произнёс Владимир и, обращаясь к Никите, распорядился: – Проследи, чтобы все подписали, и после этого можешь их отпустить.

Он уже направился к выходу, но, вспомнив что-то, вдруг обернулся.

– Думаю, уважаемый езист, – обратился он к Макарию, – будет правильно, если это прошение прочтёшь ты.

– Прочту? – не понял старик.

– Да, именно так! Завтра. Постарайся не заболеть. Голос должен быть громким, чтобы слышали все, а на площадях обычно очень шумно.

Оставив разинувшего рот священнослужителя гадать, что же именно он задумал, Владимир стремительно покинул зал.


***


На главной площади Змежда, окружённой плотным кольцом зданий, царило шумное оживление. Многие сотни горожан, подгоняемые стражей, стекались сюда со всех концов города, пробираясь по лабиринту узких, переплетённых между собой улочек.

Гул голосов, отражаясь от стен, усиливался и эхом разносился над крышами, пугая облюбовавших их ворон. Взлетая с пронзительным карканьем, они подолгу кружили над пёстрым сборищем, но вскоре вновь усаживались на прежние места.

Глашатаи с самого утра разносили вести о предстоящем собрании, и теперь, когда солнце достигло зенита, площадь была переполнена. Люди с тревогой и любопытством вглядывались в лица друг друга, пытаясь понять, зачем их позвали сюда в этот день. Те, кто пришёл последними, подпрыгивали, стараясь что-то разглядеть из-за спин стоящих впереди.

У северной границы площади, там, где она вплотную примыкала к стене заново отстроенного детинца, возвышался грубо сколоченный помост из сырых жердей, срубленных накануне в соседней роще. Припорошенный редкими снежинками, что кружились в воздухе с самого рассвета, он на добрую сажень возвышался над обледеневшим серым булыжником, которым было вымощено место сбора людей.

На этом убогом возвышении, подобно стае нахохлившихся снегирей на ветке, застыли фигуры в дорогих меховых плащах и шубах – вся городская Дума Змежда. Особенно выделялся езист в безупречных белых одеждах, стоявший у самого края помоста.

Все они безмолвно взирали на собравшуюся толпу, не шевелясь и не переговариваясь между собой. В их скованных позах и подёрнутых пеленой задумчивости взглядах читалось обречённое смирение.

Внезапно над площадью разнёсся величественный звук горна. Многолюдное сборище тут же притихло, замерев в ожидании. В сопровождении главы городской стражи, тысячников и юного оруженосца, облачённый в бирюзовый княжеский плащ, на помост твёрдой поступью поднялся Владимир. В ярких лучах полуденного солнца его фигура сияла, чётко выделяясь на фоне серой каменной стены.

Сопровождаемый тысячами устремлённых на него взглядов, он, оставив свиту, подошёл к краю примитивной сцены. Остановившись, окинул площадь внимательным взором, словно пытаясь определить, весь ли город собрался.

– Законный наследник Радонского княжества Владимир Изяславович! – разнёсся над головами людей зычный голос глашатая.

Подняв руку, княжич подал знак Никите, и тот, достав из-под плаща свёрнутую в трубочку грамоту, подошёл к езисту. Передав старику документ, он что-то прошептал ему на ухо.

Затравленно оглядевшись, Макарий неловкими движениями принялся разворачивать свиток, но дрожащие руки плохо его слушались. Бумага выскользнула из пальцев и упала под ноги. Виновато посмотрев на тысячника, езист замер. Вздохнув, голова стражи поднял документ и, развернув его, передал священнослужителю.

Владимир, невозмутимо наблюдавший за происходящим, жестом пригласил настоятеля храма Змежда в центр.

Макарий, шаркая ногами и ссутулившись, медленно двинулся в указанном направлении. Путь этот, хоть и короткий, показался ему бесконечным. Он тянул время, словно надеясь отсрочить неминуемое, но ничего такого, что могло бы его спасти от необходимости оглашения написанного в грамоте текста, не происходило. Если Зарог и взирал на него с небес в этот момент, он был равнодушен к переживаниям своего слуги.

Наконец, глубоко вздохнув, с тяжёлым сердцем старик вынужден был начать.

– Мы, боярская Дума и езист Змежда, просим княжича Владимира, законного и единственного наследника государства, покарать посадника…

Голос Макария, удивительно громкий для его возраста, волной разнёсся над площадью и плотно прижатыми друг к другу людьми. Горожане ошеломлённо открывали рты, осознав, зачем их собрали.

Езист просит казнить посадника? В это было невозможно поверить!

Святослав побелел и растерянно оглянулся. Руки его онемели. Он попытался сделать шаг вперёд, подойти к Владимиру, но стоявший рядом Илья молча положил ему руку на плечо и остановил.

Мальчик испуганно поднял на него глаза, ища объяснений, но тысячник, не обращая на него внимания, смотрел прямо перед собой.

Дрожа всем телом, рында снова перевёл взгляд на княжича.

– …просим впредь карать смертною казнью всех, кто будет выступать против княжеской власти в городе Змежде!

Езист закончил чтение, и руки его, сжимавшие грамоту, будто разом лишившись силы, бессильно повисли вдоль облачённого в белое тела.

Все звуки – карканье ворон, голоса горожан, шелест плащей – разом исчезли. Ветер трепал мех на высоких шапках неподвижно стоящих за спинами княжича бояр. Владимир задумчиво поднёс руку к подбородку, будто сказанное Макарием стало для него неожиданностью.

– Ваше прошение весьма серьёзно! – громко изрёк он. – Ответь же, хорошо ли оно обдумано?

– Х-хорошо, – промямлил езист.

– Не мне говори, а им! – княжич указал на замершую толпу. – Держи ответ перед жителями Змежда!

Старик коротко кивнул и, обращаясь к людям, надрывно прокричал:

– Хорошо обдумано! Просим же тебя, княжич, прими его!

Обернувшись, Владимир окинул взглядом знатных мужей города, которые будто сжались под его взглядом и напоминали теперь испуганных воробьёв.

– Уважаемые члены Думы, вы подтверждаете слова езиста? – громко, чтобы слышали все, спросил он.

Бояре наперебой принялись соглашаться, беспорядочно кивая бородатыми головами.

Внимательно следящий за происходящим Святослав ошарашенно переводил взгляд с них на Владимира и обратно, не понимая что здесь происходит.

– Что ж, – задумчиво произнёс княжич, получив ответ. – Наивысшая ценность в нашем государстве – это верность. Князю и Владыке нашему, всевидящему Зарогу! Тому учат нас и история, и религия! Верно ли это, уважаемый Макарий? – добавил он, обращаясь к стоящему рядом старику.

– Верно! – опустив голову, но громко подтвердил тот.

Владимир кивнул, соглашаясь.

– Нет ничего хуже измены! Ибо она противна как людям, так и богу! Неспроста среди прочих на поясе у Зарога висит железный меч, которым он жестоко карает каждого, кто покусился на княжескую власть! Потому я, как законный наследник и праведный заревит, обязан свершить правосудие и поддержать порядок в городе!

Гнетущее предчувствие охватило Святослава. Железный обруч сжал его грудь, мешая дышать.

– Илья, что тут происходит? – подняв голову, прошептал он.

Ответа не последовало.

Мальчик заглядывал в лица стоящих на помосте людей, пытаясь понять хоть что-то, но любой, на кого бы он ни посмотрел, сразу же стыдливо опускал глаза.

Лишь Степан Никифорович не отвернулся. Встретившись взглядом с парнем, он скорбно поднял брови и медленно кивнул, будто подтверждая самые страшные опасения юного оруженосца.

Мурашки побежали по спине рынды. Он попытался вырваться, но Илья лишь крепче сжал пальцы на его плече.

– Милостью своей я обещал не наказывать никого в Змежде! – продолжал Владимир. – Но любой князь в делах своих опирается на два столпа – подданных и веру.

Я не хочу карать Ивана Фёдоровича! Мне жаль каждого из моих людей! Но он – преступник, поправший закон, и потому на него должна пасть праведная кара!

По толпе прокатился невнятный гул.

– Сам бы я простил его! Более того – я прощаю посадника прямо сейчас! Но против прошения Думы всё же пойти не могу! Потому не вижу другого пути, кроме как согласиться с тем, чего совершенно справедливо желают бояре Змежда и святая вера в лице уважаемого езиста Макария!

Княжич обернулся к неподвижно стоящему Никите. Не произнося ни слова, сделал жест ладонью, и тысячник, повинуясь безмолвному приказу, быстрым шагом спустился по грубым ступеням.

Будто во сне Святослав наблюдал, как в сопровождении стражи на помост вывели его папу, держа под руки.

Время для мальчика остановилось. На глазах выступили слёзы. Он не мог пошевелиться, только глядел, как раздетый до одной лишь нижней рубашки отец, закованный в цепи, медленно ступает босыми, сбитыми ногами по обледеневшим жердям.

Увидев сына, Иван Фёдорович попытался задержаться, приблизиться к нему, но суровый сопровождающий грубо толкнул его в спину, не дав остановиться.

Подведя посадника к краю помоста, Никита надавил ему на плечо, заставляя опуститься на колени.

Иван Фёдорович беспомощно оглядел родную для него площадь подслеповатыми после темницы глазами. Губы мужчины дрожали.

– Уважаемый езист, – громко произнёс Владимир, не глядя на замершего у его ног узника. – Вынеси приговор!

Макарий тяжело вздохнул, поднял глаза к небу, словно ища поддержки у Владыки.

– Смерть! – собравшись с силами, старик резко вытолкнул страшное слово изо рта, будто боясь, что оно застрянет в горле.

Толпа ахнула. Ропот прошёл по неровным рядам.

На помост поднялись двое дружинников. Тяжело дыша, они согнулись под тяжестью сырой берёзовой колоды. Добравшись до центра настила, с облегчением бросили свою ношу. Колода с глухим стуком упала на жерди, заставив помост содрогнуться. Утерев пот с низких лбов, солдаты поспешили удалиться.

Тяжёлой поступью по лестнице поднялся широкоплечий детина в алой косоворотке. В его жилистых руках холодно блестел наточенный топор.

Святослав, собрав все силы, бросился вперёд, освободился от цепких пальцев Ильи и, рыдая, бросился к отцу. Но стражники успели перехватить его, заключив в кольцо из крепких рук, и начали оттаскивать яростно вырывающегося мальчика вглубь площадки, к стене детинца.

– Ты обещал! – истошно закричал он, брызжа слюной, обращаясь к Владимиру. – Ты обещал пощадить его! Я поверил тебе!

Княжич с сожалением посмотрел на рынду, захлёбывающегося слезами.

– Не я вынес приговор! – твёрдо произнёс он. – Не вини меня.

– Оставь его! Умоляю! Оставь его!

Никита жестом приказал страже увести Святослава, и дергающегося мальчика, перехватив за пояс, потащили вниз.

– Прости меня… прости… – еле слышно шептал парнишка, задыхаясь от охватившей его паники.

Он изо всех сил пытался не потерять отца из виду.

Парализованного страхом Ивана Фёдоровича подхватили под локти, подтащили к колоде и, схватив за волосы, опустили голову на влажное, холодное дерево.

– Владыка, прими его! – тихо пробормотал Макарий, стеклянными глазами глядя на приговорённого.

Плечистый палач поплевал на ладони, поднял топор и занёс его над головой.

Иван Фёдорович, подняв взгляд, увидел, как над ним, истошно вопя, кружат чёрные птицы.

Задержав дыхание, он закрыл глаза.

Лезвие, сверкнув в лучах солнца, с леденящим сердце свистом обрушилось на его шею.

Палач чертыхнулся.

Удар не удался. Лезвие не перерубило шею до конца, и из неё, рассеченной наполовину, тугой струёй вверх взметнулась яркая кровь. Посадник охнул, содрогнулся всем телом. Его грузное туловище дёрнулось, накренилось набок и со стуком рухнуло на жерди помоста.

Горожане ахнули.

– Клади обратно! – хрипло скомандовал палач.

Стражники ринулись к хрипящему посаднику, быстро подняли его и, по локоть измазавшись в крови, вновь уложили голову на колоду.

Второй удар был точнее.

Отсечённая голова, словно спелое яблоко, упала с плахи и, подпрыгнув, покатилась к ногам палача. Тот, подняв её за волосы, повернулся к толпе и выставил перед собой, будто хвастаясь хорошо выполненной работой.

Дело было сделано.

В окружении свиты Владимир спустился с настила и покинул площадь.

Часть 2. Камень и лёд.

Глава 1. Паук в паутине.

Сквозь узкие оконные проёмы в зал струился бледный лунный свет. Преодолев узорчатые рамы, он, словно серебряная река, разливался по полу Престольной палаты. Лучи сплетались в причудливый узор, напоминающий паутину, сотканную из хрупкого сияния.

Внутри царила тишина. Лишь лёгкий шёпот ветра доносился извне.

Роговолд, словно призрак, неподвижно стоял в тёмном углу.

Он смотрел на Речной престол с молчаливой настороженностью, скрестив руки на груди. Губы его были плотно сжаты, а точёные ноздри подрагивали от частого дыхания. Князь, подобно путнику, вернувшемуся в родные места после долгого отсутствия, не решался подойти ближе. Он боялся, что перед ним всего лишь морок, иллюзия, которая рассеется, стоит лишь протянуть к ней руку.

Взглянув на массивное каменное изваяние, мужчина испытал странное возбуждение, будто встретил старого знакомого, исчезнувшего на много лет и вдруг вновь явившегося из небытия.

Наконец, набравшись решимости, Роговолд приблизился к престолу.

Шаги его эхом разносились по палате, погружённой в ночной полумрак. Остановившись перед громоздкой глыбой, некогда превращённой резчиком в грубый, но величественный трон, князь окинул её отстранённым взглядом. Казалось, он пытается скрыть своё любопытство, будто стыдясь его перед невидимым наблюдателем.

Подняв дрожащую ладонь, мужчина коснулся шершавой поверхности камня.

Будучи продолжением скалы, лежащей в основании Радограда, престол всегда оставался холодным. Но этой зимней ночью он казался обжигающе студёным. Голубое сияние сапфиров, мерцающих на его поверхности, лишь усиливало сходство с глыбой льда.

Время текло медленно.

Пальцы князя онемели, полностью замёрзнув, и лёгкое покалывание растекалось по ладони. Роговолд хотел сесть на трон, прикоснуться спиной к грубой породе, ощутить её ледянящую прохладу, но почему-то медлил, застыв в нерешительности. Что-то останавливало мужчину, будто незримая стена отгородила его от древнего символа княжеской власти.

Внезапно раздался скрип двери.

Будто ужаленный, Роговолд одёрнул кисть, резко обернулся и замер, вновь скрестив руки на груди.

– Что, князь, не спится?

Громко топая, в Престольную палату вошёл Тимофей, широко улыбаясь.

– Такая ночь, настоящая благодать! – И, понизив голос, добавил с заговорщической улыбкой: – В такую ночь не спят только любовники… или разбойники.

Тон посадника был нарочито весёлым, шутовским.

Роговолд не ответил на чересчур жизнерадостное приветствие, удостоив вошедшего лишь мимолётным взглядом.

Вид могучей фигуры Тимофея, окутанной серебристым лунным сиянием, почему-то вызвал у северянина непреодолимое желание отвернуться.

– Все ли спокойно в городе? – тихим, бесцветным голосом спросил он, не глядя на посадника.

– Горе тому́, кто не блюдёт порядка в дому́! – хохотнул тот. – Всё хорошо, Роговолд, о том не беспокойся! Как у доброй хозяйки на кухне. Голова стражи сегодня докладывал, что по кабакам ходят разные разговоры, пересуды. Но, в целом, тревожиться не о чем. Все приняли переход под твою власть спокойно.

– Этот начальник стражи… Как его?

– Ростислав, – напомнил посадник.

– А фамилия?

– Нет у него фамилии, – пожал могучими плечами Тимофей. – Щенком его подобрал, при мне рос. Голодный весь был, оборванный. Безродный он. Ростислав и всё.

Роговолд поморщился.

– Ему можно доверять?

– Можно! – махнул рукой глава столицы. – Он человек прикормленный, верный. Я сам выбирал, кого на такое место поставить. Старый-то голова стражи, Глеб, совсем несговорчивый был. Не хотел слушать мудрых советов Первого наместника, на всё ему, видите ли, дозволение князя надобно было!

"Нужно срочно менять голову стражи на своего человека," – отметил про себя Роговолд.

Тимофей, стуча каблуками о пол, вальяжно подошёл к Речному престолу.

– А чего не садишься-то? – ткнув грубый камень носком кожаного сапога, поинтересовался он. – Теперь-то, поди, можно! Радоград твой.

Князь обернулся. Его лицо было скрыто тенью.

– Этот престол – символ власти над княжеством, а не над городом, – сухо процедил он. – Пока я владею лишь Радоградом. Только дураки садятся на стул, зная, что он стоит нетвёрдо.

– А как по мне – вполне себе крепко стоит! – отшутился Тимофей, делая вид, что не понял, о чём говорит собеседник.

Оставив трон в покое, он подошёл ближе к Роговолду.

– Прибыл гонец из Изборова. Посадник согласился присягнуть и вскоре прибудет на поклон. Ярдум пока молчит, но, думаю, вскоре ответит и он.

– А Змежд?

– Со Змеждом сложнее, – поджав толстые губы, задумчиво проговорил посадник. – Донесли, что Владимир с войском занял город и клясться тебе в верности не намерен. Своенравен оказался. Видать, это у них семейное.

Роговолд нахмурился и шумно выдохнул.

– Владимир – не Олег, – холодно произнёс он. – У него мало опыта, он молод. Дружина под его началом недолго. Он не так опасен, как брат.

Тимофей хмыкнул.

– Не скажи! Второй-то сын, как оказалось, не дурак. Банды разбойничьи разогнал. Говорят, теперь вдоль Зыти можно без опаски с товаром ехать! Характер у него твёрдый. В Змежде – вон что учудил! Посаднику-то, Ивашке, голову того! – он провёл пальцами по горлу. – В городе смута назревала, а теперь – всё, была да вся вышла! Да и как сделал! Сам остался чистым, вся вина на езисте.

Представляешь? На езисте! – Посадник снова хохотнул. – Видит Владыка, будто он не Юрия сын, а мой! Рогнеда, конечно, хороша как баба, да вот только не довелось нам…

Роговолд бросил на Тимофея взгляд, полный неприязни. Посадник, не заметив его, продолжил:

– Да и войска верны ему. Владимир умеет выбирать тысячников. Все молодые, рьяные, как голодные волки. Не следует недооценивать их. – И, тихо, почти про себя, забормотал: – Не зря я уговорил Юрия отослать его к Олегу. Чуял уже тогда – умён, щенок!

Сначала думал одного Олега отправить, чтоб не мешался. Уж больно горделив, делает, что хочет, на него невозможно было влиять! И то братец твой не хотел с наследничком разлучаться! Говорил: «Весемир один справится». Еле уболтал его! Думал, теперь всё пойдёт как по маслу. Так нет! Владимир ещё опасней оказался. Юрий начал слушать его. Так пришлось младшего брата на подмогу старшему снаряжать.

Будто вспомнив, что в зале он не один, столичный глава повернулся к Роговолду.

– Как, кстати, померли-то они? Олег с Ярополком. Хан, говорят, богат на выдумку, коли дело казни касается. Не то что наши! – с досадой добавил посадник. – Только головы секут да заживо жгут. Вот и всё! Никакого воображения! Княжичи догадались, небось, чем дело пахнет, когда тебя увидели?

– Не твоего ума дело! – резко оборвал его князь. – Знай своё место! Или забыл, о ком говоришь? Это княжичи, потомки Изяслава Завоевателя, а не посадские забулдыги!

– Что ты! – воскликнул Тимофей, вскинув руки. – Не гневайся, любопытство охватило, только и всего!

Роговолд, сжав зубы, отвернулся. Было видно, что общение с посадником даётся ему непросто. Некоторое время он стоял молча, стараясь подавить внезапную вспышку гнева.

– С Владимиром сперва добром попробуем, – чуть спокойнее произнёс он. – Отправь ему письмо, что за казнь не гневаюсь, посадник перегнул палку. Сам виноват. Змежд за ним, коли присягнёт мне. В его владение отдаю, пусть правит там, как знает.

А в конце письма напомни, будто невзначай, что мать его и брат у нас. Скажи, что боюсь, кабы с ними беды не вышло по его вине.

Тимофей кивнул, показывая, что всё понял.

– Срок до конца сеченя. Ступай.

Посадник развернулся и собрался было уходить, но, сделав несколько шагов, замер.

– Договор-то наш в силе? – другим, серьёзным, без тени шутовства тоном спросил он. – Я всё чисто сделал, как договаривались. Долгие месяцы старался. Замараться не побоялся. Лекаря, Ваську, пришлось со стены сбросить – догадался, шельмец, откуда недуг княжеский взялся. Хотел, бесяка, думским рассказать…

На мгновение Роговолду показалось, что перед ним другой человек, настолько сильно изменился голос и тон Тимофея.

– Он сильно мучался? – спросил князь, опустив веки.

– Ртуть – дело такое… Не мёд, приятного мало, – пожал плечами глава Радограда. – Но что сделано, то сделано. Я свою задачу выполнил. Сейчас дело за тобой.

– Хорошо, Тимофей, – не открывая глаз от окон, ответил князь. – Будет тебе княжество. Как только закончим с Владимиром.

Стану Великим князем, объединю Радонию – будешь править под моим началом, да моею правой рукой станешь.

А теперь ступай.

Тимофей наклонил могучее тело и коротко поклонился. Затем, развернувшись, направился к выходу, больше не останавливаясь.

Роговолд молча проводил его взглядом и, снова закрыв глаза, подставил лицо струящемуся сквозь окна лунному свету.

Опущенные ресницы князя дрожали.

Глава 2. Цена слова.

Владимир, восседая во главе думского стола, издал глубокий, протяжный вздох и медленно откинулся на высокую спинку кресла. Закрыв глаза, он осторожно, будто прикасаясь к открытой ране, приложил ладонь ко лбу.

– Что за напасть… – тихо проговорил он. – Эта мигрень сведёт меня с ума. Ни спать не могу, ни есть.

Сбоку послышалось шуршание одежды. Оруженосец, не глядя на княжича, тихо поставил перед ним стакан с отваром.

– Спасибо, Святослав, – поблагодарил Владимир.

Но мальчик, не взглянув на него, молча отошёл к дальнему углу зала. Княжич проследил за ним, надеясь встретиться с ним глазами. Однако юный рында упорно отворачивался, как и все последние дни.

Он по-прежнему выполнял поручения, но теперь – молча, не произнося ни слова. Единственный звук, который можно было от него услышать, – это тихие всхлипы, начинавшиеся сразу же, как только он оказывался без дела дольше пяти минут.

– Прибыл гонец из Изборова, – поднявшись из-за стола, произнёс Илья. – Посадник сообщает, что признаёт князя Роговолда законным правителем Радонского княжества. Клятва верности уже принесена на бумаге и вскоре, после традиционных праздников в лютене, требующих его присутствия, будет закреплена личным прибытием в столицу.

Илья, уже несколько недель находившийся в Змежде, постепенно привыкал к размеренной, мирной жизни. Он даже позволил себе роскошь снять доспехи, которые прежде носил постоянно. Теперь он сидел за столом в тонком алом кафтане, плотно облегавшем его могучие плечи.

– Что ж, – устало произнёс княжич. – Пожелаем посаднику Изборова весёлых праздников. Что ещё?

Сидящий напротив него Никита подавил смешок, приложив кулак ко рту.

– Ещё пришли вести из Ярдума, – продолжил Илья. – И хорошие. Посадник, твой дядя, не будет присягать Роговолду. Он останется верен клятве и родственным узам. Обещает поддержать тебя, в том числе и людьми.

Владимир отхлебнул ароматный, пахнущий травами отвар и задумчиво наклонил голову набок, глядя на тысячника.

– Конечно, новости хуже, чем могли бы быть. Но, с другой стороны, они и лучше, чем могли бы быть.

Илья, следует направить Драгомиру, посаднику Ярдума, письмо. Поблагодарить его за верность и поддержку. Его посадная дружина очень пригодилась бы нам для усиления войска. В их охотничьем краю отличные лучники.

Военачальник кивнул.

– Хорошо, Владимир. Сегодня же отправлю.

– Что-то ещё?

– Да, это не всё. Сегодня также прибыл гонец из столицы. Принёс письмо от Роговолда.

– Снова письмо из Радограда? – поднял брови княжич. – Что-то они зачастили. На прошлой неделе – от матушки, сегодня – от любимого дяди. Остаётся только радоваться, что у нас в семье все так стремятся поддерживать общение друг с другом.

– Тебе приходило письмо от княгини? – поинтересовался Никита.

– Да, – усмехнулся Владимир. – Но, думаю, хоть написано оно рукой матери, на деле это всё же послание от Роговолда.

Мужчина запустил руку под тёмно-синий кафтан с позолоченными пуговицами. Покопавшись немного, он извлёк оттуда аккуратно сложенный вчетверо листок.

– Вот, берегу как память. – Он бережно расправил бумагу на столе.

– «Сынок, Владимир, мы с твоим братом очень переживаем и молимся за тебя. Просим Владыку, чтобы он уберёг тебя от той ошибки, что уже совершил Олег. Знаем, тебе страшно. Ты боишься прогневать дядю. Но не бойся его. Он не причинит тебе зла. Очень ждём, что ты примешь верное решение и, отбросив страх, скоро посетишь нас в столице!»

Усмехнувшись, княжич снова сложил бумагу и ловко спрятал её за синей тканью одеяния.

– Записка, конечно, коротковата, – заключил он. – Да и содержание довольно спорное. Но никакой другой вещицы, напоминающей о матушке, у меня нет. Потому и храню её у самого сердца.

– «Уберёг тебя от ошибки, которую сделал Олег», – прищурившись, повторил Никита. – Будто намекает, чтобы ты не ехал туда, где тебя ждёт гибель.

– Да, – согласился Илья. – Я тоже обратил на это внимание. А ещё: «Отбрось страх» и «Ждём тебя в столице». Будто надеется, что ты возьмёшь её силой.

Владимир, улыбаясь, кивнул.

– Мать никогда не была глупой, – с теплотой произнёс он. – Иногда мне казалось, что именно ей следовало бы княжить в Радонии. Более двусмысленного послания даже я не смог бы составить. Но полно, что там пишет милый дядюшка на этот раз?

Илья, встав, подошёл к княжичу и передал ему аккуратно запечатанный свиток.

– Даже на печати у него копьё. Моя мать права: как можно бояться такого миролюбивого человека! – с сарказмом проговорил Владимир, вскрывая послание.

Несколько мгновений он молча изучал написанное, затем, потеряв интерес, отбросил бумагу в сторону. С тихим шуршанием она упала на стол.

– Что там? – поинтересовался Никита.

– Ничего особенного, – безразлично ответил Владимир. – Не злится за захват Змежда, обещает отдать мне его во владение и прочие посулы. Лишь бы я прибыл в столицу.

Из дальнего угла зала донеслись приглушённые всхлипы.

Княжич и верные тысячники, словно по команде, повернули головы к Святославу, который сидел там, укрывшись от глаз в тени за одним из очагов. Мальчик поспешно утёр нос рукавом, стараясь не показывать своих горьких переживаний.

Остальные присутствующие обменялись взглядами, полными сочувствия и тревоги.

Владимир печально покачал головой, выражая беспокойство за состояние юного рынды.

– И что ты думаешь делать? – косясь на Святослава, спросил у него Никита. – Как поступишь?

– С чем? – не сразу понял княжич, погружённый в раздумья.

– С просьбой Роговолда.

– Ах, с этим… – Владимир перевёл взгляд на лежащую на столе бумагу.

– Что ж, из этого письма можно сделать два вывода.

Первый – дядюшка в себе не сомневается и от своих намерений отказываться не планирует. Потеря Змежда его не впечатлила. Значит, уверен в превосходстве своих сил, и наше нахождение здесь лишь отсрочит неизбежную битву.

Безусловно, он говорит, что хочет решить всё миром. Но не стоит обманываться. Просто каменецкий князь достаточно умен, чтобы не срываться на угрозы, рискуя задеть мою честь и тем самым не оставить мне иного выбора, кроме как ответить тем же, лишь углубив наметившийся раскол.

Он не отрезает мне пути отступления – он сеет сомнения.

– Умно, – согласился Илья. – А какой второй вывод?

– Он угрожает братом и матерью. Якобы от моего решения зависит их благополучие. Казалось бы, всё так, но очевидно: если он решил взойти на Речной престол, не в его интересах оставлять Дмитрия в живых. Просто пока до него не дошли руки. Пока существует законный наследник, право Роговолда на Радонское княжество всегда можно будет оспорить.

Сейчас Дмитрия спасает лишь то, что жив я. Пока дышу – брат не имеет прав на правление и, соответственно, не опасен для дяди. А вот если умру я – он будет следующим на очереди.

Значит, единственный способ спасти брата – сохранить свою собственную жизнь. Потому ехать в столицу точно не стоит.

– Мудро рассудил, – как всегда кратко согласился Ярослав. – Не поедем никуда.

– Никуда? К сожалению, так тоже нельзя, – задумчиво произнёс княжич.

– Нельзя? Почему?

– Мы не можем долго оставаться в Змежде.

Тысячники переглянулись.

Владимир встал и, сделав несколько шагов, подошёл к окну. За мутным стеклом мерцали огоньки посада – рынки, улицы, кабаки. Несмотря на поздний час, город и не думал засыпать.

– Его стены помогли бы нам, если бы Роговолд решил ударить сразу. Но при длительном противостоянии они нам не помогут. Змежд не способен долго содержать войско из нескольких тысяч людей и лошадей.

Еда стремительно заканчивается. Через неделю-другую её не станет, и жители взбунтуются. Мы предприняли меры, отсрочив неприятности, но избежать их совсем не удастся.

Нам удалось выиграть пару недель – и потратить их нужно с умом.

– Как?

– Необходимо подготовить отход из города и при этом оставить его под моим контролем, чтобы он не перешёл к Роговолду, как только войско покинет стены.

Княжич повернулся к военачальникам.

– Время играет против нас. Дядя становится лишь сильнее. Вот, – он кивнул на валяющиеся на столе свитки, – Изборов уже согласен присягнуть, люди привыкают к мысли, что он и есть истинный князь.

Вероятно, не сегодня-завтра к нему прибудет подмога из Каменца. Нам же ждать помощи неоткуда. Выходит, он день ото дня усиливает свою мощь, а мы – слабеем. Я должен нанести удар. Причём сделать это первым.

– Ты забыл про ханатов, – напомнил Илья. – У Роговолда ведь ярлык. Они могут встать на его защиту.

Владимир пожал плечами.

– А вот в этом я сомневаюсь. У меня есть ощущение, что Угулдаю плевать, кто будет править в Радонии. Его волнует одно – дань. И, конечно же, отсутствие проблем.

Очевидно, что хан был недоволен тем, что посылал ему мой мягкосердечный отец в последние годы. Этого, действительно, было слишком мало. Скорее всего, Роговолд пообещал владыке Степи исправить положение.

Ханаты заинтересованы в бесперебойных поставках еды и товаров и в том, чтобы не было усобицы, способной эту дань уменьшить или, что ещё хуже, вовсе прервать.

Если вспыхнет война и Роговолд не сможет быстро захватить власть в Радонии – это сыграет мне на руку. Каменецкий князь не выполнит данных хану обещаний.

На чью сторону тогда встанет Угулдай? Это большой вопрос.

Поддержит ли он разочаровавшего его Роговолда или законного князя, который пообещает ему то же самое, что и мой дядя, но без усобиц? Возможно, выбор падёт на того, за кем будет народ.

Тысячники притихли, внимая каждому слову княжича. Ни один из них до этого не смотрел на положение дел с такой стороны. Рассудительность Владимира впечатлила их.

– Потому я считаю, что данный ему ярлык – это не обещание поддержки, – завершил княжич. – Это лишь знак того, что хан не станет вмешиваться в творимое Роговолдом беззаконие. Не более.

– Твои слова разумны, княжич, – тихо проговорил Никита. – Но что же делать? Идти на Радоград? Это ведь самоубийство!

Илья и Ярослав закивали, поддерживая слова товарища.

– Да, нам нужен Радоград. И, конечно же, ты прав, Никита. Столица сильна. Радоградский остров неприступен. – Владимир снова сел на своё место и внимательно посмотрел на притихших тысячников. – Но в чём его истинная мощь? В водах Радони? Да, великая река – наша святая защита. Может, в стенах? Тоже верно, они крепки! Преодолеть их не удавалось ни одному войску, и я искренне считаю, что не удастся никогда. Силой город не взять. Это невозможно.

– Но что тогда ты задумал? – Илья не понял, к чему ведёт княжич.

– Так уж вышло, что сила моего родного города – это и его слабость, – улыбнувшись, продолжил Владимир. – Он неприступен, но почему? Потому что наша славная столица – это загаженный чайками кусок скалы, окружённый водой. Но там ничего не выращивается. Кто-нибудь помнит, сколько деревьев в Радограде? Можно пересчитать по пальцам рук! Это торговый город, живущий за счёт ввозимых в него товаров. Там нет своего скота и пшеницы.

Мало кто понимает, что столица держится лишь до тех пор, пока в ней есть припасы. Перекрой поставки – и она падёт. Радоград – это не стены. Радоград – это люди! И им нужна еда и дрова, чтобы пережить зиму.

Через несколько недель встанет Радонь. Тогда мы сможем взять город в кольцо и добиться того, чтобы он не имел сообщения ни с одним из берегов.

Но прежде мы должны позаботиться о том, чтобы имеющиеся в княжестве припасы достались нам, а не врагу.

Если говорить о продовольствии, первое, что приходит на ум, – это, конечно, Изборов.

Край хлеба и скота. Край-кормилец Радонии. Место, где ты вырос, Илья.

В зале повисла звенящая тишина. Никто не решался произнести ни слова.

Улыбнувшись произведённому впечатлению, княжич закончил мысль:

– Ярдум с нами. Змежд, если мы хорошо подготовимся, – тоже останется за мной. Пусть Роговолд думает, будто мы, как мыши под веником, спрятались в этих стенах. Нам это выгодно. А пока он убеждён в моей нерешительности – мы выступим на Изборов. И пусть дядюшка будет владыкой лишь одного города в Радонском княжестве. Пока я и его не отнял.

Никита нарушил молчание:

– Твой замысел поразил меня. Даже если ничего не выйдет – стоит хотя бы попытаться утереть захватчику нос. Знай, что я горд драться под твоим началом.

Но как ты собираешься взять Изборов? Это древняя, сильная крепость.

– Спасибо, Никита, – поблагодарил его Владимир. – Об этом позже. А пока – ступайте. Мне нужно обдумать множество мелких деталей. И я вас попрошу: о том, что я сказал сейчас, – никому ни слова.

Заскрипели отодвигаемые стулья. Княжич молча проводил взглядом уходящих военачальников.

– Святослав, – окликнул он мальчика, тоже направляющегося к выходу. – Подойди ко мне.

Рында замер. Владимир явно намеревался что-то сказать. Мальчику не хотелось говорить, но, пересилив себя, он повернулся и, глядя под ноги, медленно подошёл к столу.

– Почему ты не смотришь на меня? – мягко спросил мужчина, когда Святослав остановился в шаге от него.

Парнишка хотел ответить, но, открыв рот, не нашёл слов. Лишь пожал плечами, не в силах выразить свои чувства. Владимир, внимательно наблюдавший за ним, слегка подался вперёд и, коснувшись его плеча, продолжил тише:

– Ты затаил обиду? Злишься?

Снова молчание.

Княжич вздохнул, наклонил голову и заглянул юному рынде в лицо.

– Мы многое пережили вместе, – сказал он твёрдо, но спокойно. – Мир жесток. Ты уже не ребёнок и должен понимать, насколько опасно текущее положение. Любая ошибка может стоить нам жизни.

Никто не ожидал такого развития событий. Я знаю, ты горюешь по отцу, и поверь – я скорблю вместе с тобой. Но он действительно совершил преступление. Он был опрометчив в словах. И самое страшное, что его речи подхватили другие. Тебе это неизвестно, но в городе готовился мятеж.

Владимир убрал руку с плеча мальчика и тяжело вздохнул.

– Святослав, твой отец сам навлёк на себя беду. Дума и езист обвинили его, стремясь сохранить порядок в городе. Это было сделано в назидание другим.

Рында поднял покрасневшие, воспалённые от бессонницы глаза, полные слёз. В них, словно в зеркале, отражались вся боль и горечь, охватившие двенадцатилетнего юношу.

– Но ты мог отказать им, – прошептал он. – Ты поклялся, что пощадишь его. Я поверил тебе.

– Я не мог поступить иначе, – отрезал Владимир. – Дума и духовенство обладают большим влиянием в городе. Пойти против них – значит настроить знать против себя.

Правитель всегда должен опираться на кого-то. Горожане недовольны – у них отбирают зерно и скот, и рассчитывать на их поддержку я не могу. Если потерять и бояр, то вовсе не останется никакой опоры. Всё рухнет, как дерево, лишённое корней. А этого я допустить не мог. В Змежде назревала смута. Слова твоего отца могли стать искрой, способной разжечь пожар.

Владимир откинулся на спинку кресла.

– Да, ты вправе считать, что я нарушил слово. – Княжич говорил искренне. – Но знай, что это было необходимостью, а не прихотью и пренебрежением к тебе. Пойми, правитель, опирающийся лишь на слова и данные им обещания, будто стоит на облаке дыма. Он красиво струится, но не твёрд и не держит веса. А когда вспыхнет бунт – в нём не укрыться от ножа предателя.

Прости меня. Видит Владыка, я не желал такого исхода. Но ты должен повзрослеть, как недавно это пришлось сделать мне. Повзрослеть и перестать винить меня за то, что я поступаю так, как подобает государю. Я скорблю вместе с тобой. Но так сложились обстоятельства.

Святослав сквозь пелену слёз холодно посмотрел на княжича.

Владимир затаил дыхание, ожидая, что мальчик сорвётся, закричит или ударит его в порыве ярости.

Но рында лишь молча смотрел перед собой пустым, ничего не выражающим взглядом. Ни один мускул не дрогнул на его лице.

Поняв, что продолжать разговор нет смысла, Владимир отвернулся.

– Ступай. Мы вернёмся к этому позже.

Через несколько мгновений он услышал, как закрылась дверь. Святослав ушёл, так и не произнеся ни слова.

Глава 3. Ночной совет.

Покои Владимира, просторные, но вместе с тем уютные, располагались в одной из величественных башен детинца Змежда. Ранее это помещение служило пристанищем для знатных гостей города, поэтому его убранство отличалось изысканностью и богатством, чего нельзя было сказать о спальне посадника.

Когда княжич вошёл в город, Никита предложил ему комнату Ивана Фёдоровича, но он отказался, чтобы не задеть чувства Святослава, и выбрал гостевые покои, где чувствовал себя комфортно, не теряя при этом высокого статуса.

Просторное помещение, служившее одновременно местом для отдыха и приёмной, обладало особой атмосферой. Сквозь высокие окна, украшенные коваными решётками, в ясный день внутрь струился мягкий свет, играя на каменных стенах причудливыми бликами. Одну из них полностью закрывало огромное знамя Змежда: жёлтое полотнище с искусной вышивкой, изображавшей две чёрные реки – Радонь и Зыть, сплетающиеся в единый поток, подобно змеям в праздник Сдвижения.

Возле массивной двери, усиленной металлическими пластинами, находился очаг – сердце жилища, источавшее тепло и мягкое красноватое сияние. Рядом с ним стояла внушительных размеров кровать, не слишком удобная, но после бесчисленных ночей, проведённых в походе, казавшаяся княжичу самым удобным ложем на свете.

По другую сторону комнаты располагался большой дубовый стол. Здесь Владимир часто принимал посетителей, не желая терять ни минуты.

Вот и сейчас, вечером, в освещённой пляшущими отблесками очага комнате, над расстеленной на нём картой Радонского княжества склонились четверо: сам княжич и трое тысячников.

За окнами завывал ветер, но никто не обращал внимания на его непрекращающуюся жалобную песнь.

– Илья, ты ведь родом из Изборова, верно? – спросил командующий, подняв глаза на одного из своих военачальников.

Тот оторвался от изучения карты.

– Да, Владимир, – кивнул он. – Мой отец был кузнецом в детинце. Всё детство я провёл в тех местах.

Владимир сел на тяжёлый дубовый стул, такой же массивный, как и сам стол.

– В таком случае, – с лёгкой улыбкой произнёс он, – думаю, ты сможешь рассказать нам что-нибудь интересное о родных краях. Я слышал, это удивительное место.

– Да… – неуверенно протянул Илья. – Но что именно тебя интересует?

– Всё, что можешь вспомнить, – пожал плечами Владимир. – Где стоит крепость, чем она окружена и прочее. Сам-то я был там довольно давно, ещё ребёнком. А Никита и Ярослав, кажется, вообще не посещали те края, верно?

– Верно, – обменявшись взглядами с товарищем, подтвердил смуглый тысячник.

– Ну вот. Рассказывай. Уверен, ты сможешь сообщить что-то, чего нет на карте.

Княжич жестом пригласил всех сесть. В комнате раздался скрип отодвигаемых стульев. Илья, задумавшись на мгновение, начал:

– Ну, Изборов – это город землепашцев и скотоводов. Часто его так и называют – крестьянская столица. Он находится посреди полей и пастбищ. Там есть детинец – хорошо укреплённый и расположенный на крутом холме. Говорят, камень для него привозили из Западных гор, что неподалёку. Он имеет розоватый оттенок, а на закате кажется, будто вся крепость багряная. Ох, видели бы вы её зимой, на вечерней заре! Красная, она возвышается над белоснежными полями…

Илья на мгновение замолчал, улыбнувшись вспыхнувшим в памяти воспоминаниям о родных местах.

– Стены неприступны, – продолжил он. – Любому нападающему придётся взбираться по круче, что само по себе непросто, особенно в доспехах. А высота холма делает невозможным использование осадных орудий.

– Серьёзная защита, – почесав затылок, отозвался Ярослав.

– Толково построено, – согласился Владимир. – Нам такую твердыню не взять, даже будь у нас вдвое больше воинов.

– Это так. Но детинец – не весь город. Основная его часть раскинулась вокруг Изборовского холма на несколько вёрст, – Илья провёл пальцем по карте. – Ведь у каждого в тех краях есть свой надел земли и скотина. Обнести такое пространство стеной невозможно, поэтому посад никак не укреплён.

Владимир заинтересованно прищурился.

– Спасибо, Илья, очень ценные сведения. А что вокруг поселения?

– С востока и юга – сплошные поля на много вёрст, до самой Радони с одной стороны и реки Лужанки с другой. С запада – горы. Они так и зовутся: Западные. А на севере – густой болотистый лес. Трясина там опасная, из-за неё чаща считается непроходимой. Через неё течёт речушка Затоть, названная так потому, что неглубокая и по осени вся покрывается тиной. Совсем как затоны, где нет течения. Рыбы там почти нет. Деревень тоже. Безлюдные места.

Внимательно выслушав тысячника, княжич поднялся, подошёл к окну и задумчиво посмотрел на тёмное стекло. За ним бушевал ледяной ветер, начавшийся ещё днём и набравший с наступлением ночи особенную силу.

– Холодно как, а? – погружённый в свои мысли, едва слышно произнёс он.

– Да, мороз крепкий, – подтвердил Никита. – Зыть уже встала, лёд больше пяди толщиной. Люди по реке на санях ездят.

– А какое сегодня число? – будто вспомнив что-то, спросил командующий.

– Первое лютеня, – напомнил тысячник.

Лицо Владимира будто прояснилось. Улыбнувшись, он обернулся.

– Илья, верно ли я помню, что через одиннадцать дней, двенадцатого лютеня в Изборове празднуют Коровий день?

– Да, верно. Только Коровьим днём его у вас, в столице, называют! – усмехнувшись, кивнул военачальник. – А у нас это Маку́шин день. Маку́ша – дух, которого почитают крестьяне в местах, откуда я родом. К началу лютеня обычно рождаются телята. Праздник очень важный, корова для крестьян почти как член семьи.

– А как именно проходит празднование?

– Да ничего особенного, – развёл крепкими руками Илья. – В этот день Коровья Смерть лютует. Макуша ей мешает, старается телят уберечь. А люди ему помогают. Утром бабы обходят коровники, шепчут заговоры. Мужикам и детям в это время нельзя из дома выходить, все по хатам сидят. А уж к полудню все вываливают гурьбой, берут лопаты и совки. Опахивают стойла, делают вокруг горочки из снега, через которые нечисть не может переступить.

Потом женщины пекут булки из зерна, что было на зимнем снопе, последним из собранных при уборке полей. Ещё палят костры с ароматными травами – полынью и прочими.

– А вечером?

– А с наступлением темноты на рыночной площади, внизу, у подножия Изборовского холма, собирается народ. Весь город там! Гуляния идут. Жгут чучело Коровьей Смерти. По обычаю, каждый год сам посадник с семьёй и боярами приходит поджечь его и тем самым ознаменовать победу над злым духом.

Слушая тысячника, Владимир хранил молчание, лишь изредка кивая головой. Было видно, что княжич напряжённо думает о чём-то. Его глаза, на первый взгляд бесцельно скользящие по поверхности карты, на самом деле внимательно изучали её, соотнося то, что было на ней изображено, с рассказом Ильи.

С каждым новым словом о главном празднике крестьян Изборова лицо командующего светлело всё больше и, наконец, озарилось улыбкой. Когда военачальник завершил своё повествование, Владимир на несколько секунд закрыл глаза. Затем, подняв веки, он торжественно возвестил:

– Я принял решение. Выдвигаемся на Изборов через два дня!

Присутствующие недоумённо переглянулись.

– Так скоро? – переспросил Ярослав. – Объясни, к чему такая спешка?

Владимир не ответил. Внимательно посмотрев на Никиту, он произнёс полным расположения голосом:

– Никита, я доволен тобой. Ты отлично проявил себя на посту головы городской стражи. Никто не смог бы справиться с этой работой лучше тебя! Но теперь пришло время подняться ещё выше. Ты не пойдёшь с нами на Изборов.

– Как? – подскочил тот. – Почему ты не хочешь брать меня? Я чем-то провинился?

– Как раз наоборот. Ты останешься посадником в Змежде и будешь поддерживать порядок в нём до тех пор, пока я снова не призову тебя в войско. Я не могу допустить потери города, и в моё отсутствие им должен управлять способный человек, которому я полностью доверяю. Из всех нас ты более всего погружён в дела, потому мой выбор и пал на тебя.

Округлив глаза от удивления, Никита сел на место.

– Под твоим началом останется пять сотен дружинников для обеспечения порядка, – деловито продолжил Владимир. – От тебя потребуется собрать как можно больше лошадей. Нам понадобятся все, которых только можно найти! Чтобы горожане не возмущались – запиши каждого, у кого взял кобылу, и пообещай, что понесённые расходы будут компенсированы из княжеской казны в двойном размере.

– Хорошо, княжич, сделаю.

– Кроме того, как только мы с дружиной покинем Змежд, потребуется закрыть ворота и первые три дня не давать никому выйти за стены. Всех впускать, но никого не выпускать! Важно избежать распространения слухов о наших планах. Есть опасение, что в городе полно наушников Роговолда. Пусть дядя знает лишь то, что увидит со стороны.

Княжич пристально посмотрел в глаза Никите.

– Но уже завтра нужно распустить слух, что я с войском планирую идти на Каменец. Пусть весть просочится за пределы города. Однако как только войско покинет его, ворота должны быть наглухо закрыты.

– Но на Каменец вы не пойдёте, верно? – догадался тот.

– Нет, – усмехнулся Владимир. – Конечно же, нет! Это уловка для дяди. Хотя, думаю, он вряд ли всерьёз поверит в неё. Очевидно, что нам не взять его столицу. Но любое сомнение, которое удастся посеять, замедлит принятие им решений.

Княжич встал и, обогнув стол, остановился за спиной Ильи.

– Кроме того, незамеченными выйти из Змежда всеми силами мы не сможем. Нам необходимо предотвратить отправку вестей посаднику Изборова о готовящемся нападении. Пусть в крестьянском краю всё идёт своим чередом.

Он положил руку на крепкое плечо тысячника.

– Действуем так. Берём только конных и обоз. Никаких пеших – нам важна скорость! Выходим из города и движемся на север, создавая видимость похода на Каменец. Но как только пересечём границу княжеств и нас перестанут видеть с городских стен – резко поворачиваемся и следуем на запад!

Склонившись, княжич провёл пальцем по карте. Илья, затаив дыхание, следил за направлением движения войска, стараясь уловить замысел Владимира.

– Затем, перейдя реку по льду, направляемся к месту, где Затоть впадает в Радонь. По замёрзшему руслу быстро идём на запад через безлюдные леса и болота. Снега на реке меньше, путь по льду ровнее – сможем перемещаться быстрее.

Владимир выпрямился и добавил:

– Добравшись до топей на севере Изборова, пересекаем их. В такой мороз они наверняка замёрзли, так что сможем проехать верхом. И как раз накануне Макушина дня подойдём к городу. Если не мешкать – управимся за неделю. В два раза быстрее, чем по Западному тракту. Не догнать, не опередить.

– Эм-м-м… – пробормотал Ярослав, пытаясь осмыслить услышанное. – Хорошо, мы обманем Роговолда и вместо Каменца быстро доберёмся до Изборова. Но что дальше? Осада?

Владимир задумчиво улыбнулся.

– Судя по рассказу Ильи, Коровий день – праздник шумный и весёлый. Жаль, мне ещё не довелось побывать на нём. Я просто хочу, чтобы мы прибыли вовремя и успели насладиться торжеством. Главное – не сорвать его привычный ход.

Он оглядел собравшихся.

– Есть ли у вас что добавить?

Никто не ответил. Тысячники выглядели озадаченными. План был прост, но таил в себе множество деталей, требующих внимания.

– Хорошо, – подытожил княжич. – Если добавить нечего – готовьтесь. Распоряжения отданы. Илья, Ярослав, подготовка дружины на вас. Если появятся мысли или сомнения – приходите. В последнее время, из-за мигрени я почти не сплю, так что выслушаю вас даже ночью. Ступайте!

Тысячники поднялись и, погружённые в раздумья, направились к выходу. Илья, пропустив остальных вперёд, задержался у стола.

– Владимир, можем ли мы переговорить с глазу на глаз? – дождавшись, пока все выйдут, спросил Илья.

– Да, конечно, – ответил княжич.

Пройдя через всю комнату, он подошёл к кровати. У самой стены стоял маленький столик, на котором находилась пузатая бутыль с вином и несколько кубков, принесённых по его просьбе. Бояре, что приходили к нему, зачастую были не прочь выпить. Владимир разрешал – хмельной напиток отлично развязывал языки.

Наполнив один из сосудов, он плеснул столько же и во второй, кивнув на него Илье, после чего сел у огня, направив взгляд на пляшущее в очаге пламя.

– Говори, чего хотел?

Илья подошёл, взял кубок и сделал глоток. Поморщившись, хотел было отставить в сторону, но, поколебавшись, всё же допил.

– Вино паршивое, – произнёс он. – С изборовским не сравнится.

– Согласен, – не отрывая взгляда от огня, ответил Владимир. – Но другого тут нет. Не пил бы, да из-за проклятой головы совсем не могу заснуть. После того как вот сюда, – он постучал пальцами по виску, – приложились дубиной, спасу нет! А если выпью – хоть час-другой могу покемарить. Хотя от мигрени вино не помогает и, проснувшись, мучаюсь не меньше прежнего.

Илья сел рядом. Некоторое время треск поленьев в очаге был единственным звуком, доносящимся до ушей, помимо воя ветра за окном.

– Жаль, что нельзя пить весь день напролёт, – с улыбкой сказал он.

– Да, я бы только и делал, что спал. Но днём пьяным не походишь – дел много. А от головной боли спасают только отвары, что готовит Святослав.

– Моя бабка говорила, что коли голова болит – это к грозе, – вспомнил тысячник. – Владыка гневается на людей, оттого неспокойно и в небе, и в голове. Нужно молиться Зарогу, и всё пройдёт. Так с любой болезнью.

Он немного погрустнел и добавил:

– Очень набожная была. Каждый день, едва проснётся, сразу на колени!

Владимир, оторвав взгляд от пылающих поленьев, поглядел на собеседника.

– От чего умерла твоя бабка?

– От колик.

– Что ж, видимо, в её логике был изъян. Всё-таки не от всех болезней можно спастись, славя бога.

Оба весело усмехнулись, одновременно подумав о наивной простоте верующей женщины.

– Было бы неплохо, если бы от любого недуга помогала молитва, – задумчиво заметил Владимир. – Только тогда непонятно, зачем Владыка насылает хвори на людей, если их так просто отменить? Постоял на коленях – и всё прошло! Как-то это легкомысленно со стороны Владыки, на мой взгляд. С таким подходом, был бы Зарог радонским князем – никто бы его не уважал.

Илья хмыкнул.

– Может, всё не так просто и дело не в самой болезни? Вдруг они служат напоминанием о том, что нужно молиться?

– Пока от головной боли меня спасает только одно напоминание – напоминание Святославу сделать для меня отвар.

Обменявшись взглядами, княжич и тысячник рассмеялись.

– Но хватит об этом. Ты хотел что-то спросить?

– Да. Я хотел узнать как мальчик принял смерть отца.

– Плохо. – Владимир печально опустил взгляд. – Но однажды он поймёт. Пока парень молод и не склонен разбираться в сути вещей, но с возрастом уяснит, что иначе я поступить не мог.

– Только тот, кто обладает властью, сможет почувствовать её груз.

– Ты прав. Однажды и Святослав будет править, – тихо произнёс Владимир. – Когда я займу Речной престол, он сядет на посад своего отца. Это будет одновременно и моим искуплением, и уроком для него. Оказавшись во главе города, в переплетении интриг и противоречивых интересов, он быстро поймёт, какой выбор стоял передо мной.

Вздохнув, княжич со стуком поставил на стол пустой кубок.

– Мальчик доказал свою верность. Однажды он уже спас мне жизнь. Теперь принял, хоть и скрепя сердце, смерть отца. Я ценю это и умею быть благодарным.

Договорив, он поднялся.

– Что ж, друг мой, время уже позднее. Завтра нас ждёт тяжёлый день. Нужно попытаться поспать. Когда всё закончится, у нас будет много времени для приятных бесед!

– Надеюсь, Владимир, надеюсь, – поднявшись вслед за княжичем, с улыбкой ответил Илья.

Глава 4. Тени на льду.

Алое солнце медленно скрывалось за линией горизонта, окрашивая небо в оттенки багряного и оранжевого. Чёрные, будто обугленные, деревья, по-зимнему времени лишённые своих пышных крон, резко выделялись на фоне пылающего заката. Их стволы, подобно остовам сгоревших жилищ, тянулись к небу, образуя плотную стену, сквозь которую едва пробивался свет.

Застывшая, покрытая белоснежным покрывалом река, словно серебряная лента, извивалась между деревьями и кустами, отражая последние лучи уходящего дня. Ледяной ветер, уподобившись дикому зверю, пойманному в клетку, с воем метался от берега к берегу между стенами густого леса, обступившего русло.

По нему, молча, стараясь не издавать ни звука, двигались всадники. Тысячи воинов на лошадях, словно единое существо, следуя друг за другом, преодолевали версту за верстой по дороге, проложенной для них зимней стужей. Их тёмные силуэты застыли в одной позе. На розовый в свете вечерней зари лёд ложились длинные тени, отбрасываемые ими.

Над плотным потоком дружинников, конец которого терялся за изгибом реки, висело облако пара, вырывающегося из ноздрей сотен лошадей. Суровые, сосредоточенные лица всадников покраснели от неутихающих порывов ветра. Многие прикрывали кожу тканью, стараясь защититься от холода. Шлемы и латы, закреплённые на сёдлах, были тщательно обмотаны тряпками, чтобы избежать предательского звона, способного их выдать.

Лишь фырканье коней нарушало тишину зимнего вечера.

Во главе процессии, восседая на серебристом жеребце, двигался Владимир. Уже несколько дней он не слезал с лошади, подавая воинам пример стойкости. Лишь иногда позволял себе и дружине короткие остановки, чтобы поесть и справить нужду. Но даже во время таких привалов нельзя было ни разговаривать, ни разжигать огонь. Потому они не приносили облегчения.

Тупая боль в спине княжича, вызванная долгим сидением в седле, не прекращалась уже который день. Голова раскалывалась, будто тоже превратилась в кусок льда на этом пронизывающем ветру. Невыносимо хотелось прилечь, согреться у костра, насладиться горячей пищей.

Но останавливаться было нельзя. Каждый день был бесценен для Владимира. Каждый шаг приближал его к цели.

Глядя прямо перед собой из-под полуопущенных век, он был погружён в раздумья. Все мысли крутились вокруг придуманного им плана. Мужчина бесконечно, снова и снова, прокручивал его в голове, стараясь отыскать изъян, способный всё разрушить. Он чётко осознавал: и его будущее, и будущее тысяч людей, последовавших за ним в эти скованные стужей топи, зависело от нескольких дней, что ждали их впереди.

Рядом с командующим, укутанный в тряпьё, ехал Святослав. Его неподвижная фигура напоминала бесформенную груду мусора, которую кто-то в шутку поместил в седло. С тех пор как дружина покинула Змежд, рында не проронил ни слова, молча, словно тень, следуя за Владимиром. Лишь изредка он отвечал на обращённые к нему слова односложными фразами, будто берёг каждый звук.

Позади княжича, столь же бесшумно, как и остальные, двигались Илья и Ярослав. Теперь тысячников в дружине было всего двое. Никита, тепло простившись с товарищами, остался в Змежде на правах посадника, продолжая держать город в повиновении. Его сотни, воины и лошади, была поровну разделены между отрядами Ярослава и Ильи.

Внезапно Владимир поднял глаза, оторвав взгляд от покрытой льдом Затоти. Впереди, навстречу войску, двигались трое всадников. Их тёмные фигуры отбрасывали длинные чёрные тени, направленные на дружину, острые, будто кинжалы. Одетые как крестьяне, они были посланы вперёд дозором, чтобы уберечь войско от столкновения с кем-либо, кто мог бы помешать его продвижению или выдать местоположение.

Княжич сдвинул брови. Если дозор возвращается, значит, что-то произошло.

Не отрывая взгляда от всадников, Владимир поднял руку вверх.

Тут же вестовой, едущий подле него, на длинной палке поднял светильник с красными стёклами. Завидев огонёк, колонна начала замедляться, постепенно останавливаясь. Этот сигнал был придуман Ярославом, чтобы управлять войском без применения голосовых команд, которые, разносясь над замёрзшим руслом на многие вёрсты, могли раскрыть их.

– Что случилось? – хриплым от холода голосом негромко осведомился Владимир, когда дозорные приблизились.

Обменявшись взглядами, двое всадников замерли, словно в ожидании приказа. Наконец, один из них едва заметно кивнул в сторону тёмного предмета, покоившегося на широкой спине лошади. Это был то ли свёрток, то ли нечто иное – большое, скрытое под плотной тканью.

Владимир озадаченно рассматривал его, пытаясь понять, что это. Но сумерки уже окутали землю, и тусклый свет зимнего вечера едва освещал таинственное нечто.

Вдруг свёрток пронзительно пискнул и дёрнулся.

– Раздели её Зарог на семь частей! – тихо выругался дозорный. – Заткнули рот, а всё равно пищит!

– Что это? – подняв брови, снова спросил княжич.

– Девка. Поймали около реки, – последовал сухой доклад. – Там дальше, вверх по течению, небольшой холм. Бродила на нём, возможно, видела дружину. Может, её подослал кто?

Святослав и тысячники вперили любопытные взгляды в дёргающийся свёрток. Теперь стало заметно, что из-под тряпок торчат аккуратно сшитые из хорошей кожи крохотные женские сапожки.

– Был бы мужик – убили бы на месте, – продолжил дозорный. – А девку пожалели, решили у тебя спросить, что с ней делать.

– Девушка в вечернем лесу? Ну-ка снимите её, – поразмыслив, тихо скомандовал Владимир. – Хочу поглядеть, что за чудо такое.

Всадники, кряхтя, спешились.

Легко, будто пушинку, пленницу подняли и, аккуратно пронеся несколько шагов, поставили на ноги прямо перед командующим. Не прекращая пищать, словно пойманный зверёк, она брыкалась, коротко дёргая связанными бечёвкой ногами.

Дозорные отбросили скрывающую девушку ткань, и Владимир смог её рассмотреть.

Она едва переступила порог юности, недавно став молодой женщиной. На вид не более девятнадцати лет. Невысокая и хрупкая, она казалась особенно беззащитной среди массивных фигур дружинников. Густые каштановые волосы, заплетённые в тугие косы, спадали до талии, обрамляя нежное, изящное лицо, на котором играл яркий румянец. Пытаясь скрыть страх, она затравленно озиралась по сторонам большими серыми глазами из-под длинных густых ресниц.

– Кто ты такая и что делаешь в зимнем лесу? – строго спросил княжич.

Девушка принялась что-то невнятно пищать в ответ.

– Да достаньте же вы кляп, ради Зарога! – воскликнул Владимир. – И руки ей развяжите, куда она от нас сбежит?

Один из дружинников, склонившись над пленницей, грубо дёрнул за верёвку, развязав её. Незнакомка тут же принялась растирать замёрзшие ладони. Через мгновение убрали и кляп. Зло сверкнув глазами на дружинника, она глубоко вдохнула несколько раз, наслаждаясь долгожданной свободой.

– Итак, кто же ты такая? – повторил Владимир.

– А ты кто? – дерзко ответила она.

– Ты не в том положении, чтобы задавать вопросы. Если не хочешь проблем – представься.

– Меня зовут Лада, – глядя исподлобья, ответила пленница.

Её голос был высок и чист.

– Как ты оказалась здесь, Лада? Что может делать хрупкая девушка в лесной чаще на закате?

– Мой отец охотник, – продолжая озираться, сказала она. – Мы живём в лесном домике вон там. – Она указала тонкой, изящной рукой в сторону густых деревьев на берегу. – Отец стреляет гусей, глухарей, ловит зайцев. Затем продаёт добычу в Изборове.

– И где же он сейчас?

– Утром уехал на рынок. Перед Макушиным днём хочет продать всё, что добыл. Вернётся через неделю.

– А ты что здесь делаешь?

– А я осталась следить за избушкой. Вышла хворост собрать. Мороз крепчает, припасённого не хватит на ночь.

Княжич обратил внимание на хорошо сшитый из добротного меха полушубок незнакомки. Было вполне вероятно, что этот мех действительно добыт её отцом. Владимир знал, что такой материал чрезвычайно дорог, и позволить себе одежду из него мог либо очень богатый человек, либо тот, кто сам снял шкуру с убитого зверя.

– Это правда, княжич, – раздался хриплый голос дозорного. – Поймали её с охапкой хвороста. Хотя, может, и для отвода глаз в руках держала.

– Не держала, а собирала! – не сдержавшись, воскликнула Лада, яростно сверкнув глазами. – Да вот только вы, дуболомы проклятые, всё обратно в кусты выбросили!

Всадники разразились хохотом, глядя на отважную девушку. Владимир тоже не смог сдержать усмешки, но сразу же поднял ладонь, жестом призывая всех к тишине. Пленница, поглядев на него с вызовом, заметила, как улыбка мигом исчезла с губ предводителя войска. Всадники, уловив перемену настроения своего командующего, быстро замолкли вслед за ним.

Над заснеженной рекой, словно кусок начищенного металла, повис месяц. Алое зарево заката, угаснув, уступило место его серебристо-белому сиянию.

Владимир молча смотрел на Ладу. Даже в этом призрачном свете нельзя было не заметить, что она очень красива. Точёный, прямой нос и высокие скулы. Полные губы, очерченные с изяществом художника. Большие, горящие негодованием глаза. Грозно сдвинутые густые брови.

Княжич снова непроизвольно улыбнулся.

– Знаешь ли ты, кто перед тобой?

– Нет, – немного подумав, ответила она. – Видать, кто-то высокородный, раз с тобой столько воинов. Но не слишком-то храбрый, раз опасаешься одинокой девушки!

Владимир снова поднял ладонь, призывая дружинников к тишине.

– В какого бога веруешь? Во Владыку Зарога или, может, в языческих духов? – спросил он, подавшись вперёд в седле.

– В Зарога верую!

– Хорошо. Тогда его именем тебя спрашиваю – что ты высматривала на том холме? Не ври, перед тобой радонский княжич. Соврёшь – будешь отвечать перед Владыкой. Разумеется, после того как я казню тебя за обман.

На несколько мгновений пленница настороженно замерла. Её глаза расширились от удивления. Казалось, она даже перестала дышать. Лада не могла поверить, что ей довелось встретить столь знатного человека в этом скованном стужей болотистом лесу.

– Я… Я ничего не высматривала, – подняв подбородок, ответила она, глядя прямо в глаза Владимиру. – Я дочь охотника. Если хочешь – отправь людей, и ты увидишь хижину в половине версты отсюда!

Княжич, прищурившись, внимательно изучал Ладу. Её слова звучали убедительно, но в глубине души он понимал, что не может позволить себе рисковать, доверившись ей. Ошибочное решение могло решить судьбу сотен людей, последовавших за ним.

Повисла напряжённая пауза. Лишь лошади фыркали, нетерпеливо перебирая копытами.

– Так что с ней делать будем, Владимир? – донёсся из-за спины голос Ильи.

– Если она говорит правду – мы не можем причинить ей вред. Ведь на ней нет никакой вины! – наконец изрёк тот. – Но и отпускать нельзя. Девушка видела нас, может сболтнуть кому-нибудь, даже без злого умысла. А уж если врёт – хоть это нам и неизвестно – тем более.

– Как же тогда поступить? – озадаченно проговорил дозорный. – Отпустить нельзя и казнить нельзя.

– Делать нечего, – пожал плечами княжич. – Возьмём её с собой.

Лицо пленницы исказилось.

– Ну уж нет! – вскрикнула она. – Я никуда с вами не поеду! Меня оставили следить за домом! Кто ответит, если в него медведь или ещё кто заберётся и всё там разнесёт? Ты, что ли?

– О, Зарог, зачем ты дал ей такой громкий голос? – беззлобно бросил Владимир и подал знак дружиннику, стоявшему рядом.

Воин тут же накрыл губы девушки широкой ладонью.

– Тебя отпустят через неделю, и ты сможешь вернуться назад. С твоей избушкой ничего не случится. Думаю, даже медведи обходят её за версту, боясь встречи с тобой.

Княжич перевёл взгляд на дозорного.

– Её обыскали?

– Да, – кивнул тот.

– Хорошо, – одобрил командующий. – Тогда снова отправляйтесь в дозор.

Проводив взглядом удаляющихся всадников, он посмотрел на притихшего в седле рынду.

– Святослав, отведи девушку к обозу. С этого дня она – твоя ответственность. Охраняй её и помни, что пока нет доказательств её вины, я считаю Ладу гостьей.

Владимир обернулся к дружине.

– Все должны оказывать ей почтение!

Всадники добродушно рассмеялись.

– А тебя, дочь охотника, я хочу предупредить – не пытайся сбежать. Пусть юный облик твоего охранника не внушает тебе ложных надежд. Он отлично владеет оружием и весьма прыток. Попытаешься сбежать – тем самым подтвердишь свою вину. Тогда не жди мягкого обращения.

Рында подъехал и протянул девушке руку.

Та, оглядевшись по сторонам и оценив своё положение, нехотя схватилась за неё и, с помощью мальчика, ловко забралась в седло. Святослав развернулся и повёз её к хвосту колонны, туда, где за всадниками медленно следовали несколько телег, нагруженных мешками с припасами для дружины и разобранными метательными орудиями.

Дождавшись, пока оруженосец уедет, княжич махнул рукой вперёд. Вестовой поднял на палке зелёный светильник, и, повинуясь беззвучной команде, дружина молча двинулась дальше на запад по скованной льдом Затоти.

Глава 5. Куда дует ветер.

– Князь? – послышался из-за двери сухой, твёрдый голос.

– Входи, Роман, – не отрываясь от пляшущих в очаге языков пламени, ответил Роговолд.

Скрипнули металлические петли.

– Сюда, – приказал воевода кому-то, скрытому в темноте коридора.

В погружённое во мрак помещение, где свету горящих поленьев едва удавалось разогнать густые тени, согнувшись, вошёл невысокий, щуплый мужичок. Овечий тулуп, явно не по размеру, придавал ему вид неказистого, слишком быстро повзрослевшего ребёнка, который, по странной шутке Владыки, обрёл лысину и жидкую, трясущуюся козлиную бородку.

– Кто это? – равнодушно поглядел на него князь.

Роман, твёрдой походкой вошедший следом за мужичком, остановился по левую сторону от него.

Воевода выглядел как обычно: коротко стриженный, безбородый. Тонкие губы поджаты, взгляд цепкий и внимательный. Бледный, облачённый в чёрный плащ с воротником-стойкой, подпирающим подбородок. В полумраке комнаты он казался призраком, бестелесным духом, решившим, по ведомым лишь ему одному причинам, навестить мир смертных.

– Это наш человек из Змежда, – бесцветно ответил он. – Прибыл сегодня с вестями о Владимире.

– Говори, что у тебя? – махнул рукой Роговолд. – Племянник снова кого-то казнил? Надеюсь, на этот раз какого-нибудь езиста?

Мужичок заметно нервничал, его руки крепко вцепились в поношенную шапку, прижимая её к груди.

Роман ободряюще похлопал его по плечу, давая знак, что пора начинать рассказ. Оглядевшись с опаской, тот согнулся, подался вперёд и, не смея поднять глаза на сидящего перед ним князя, заговорил тонким, скрипучим голосом:

– Я… Я Роману служу. Н-наушничаю. Добрыней меня звать… Добрыня Грязнов…

– Ближе к делу, Добрыня Грязнов, – перебил его каменецкий владыка, махнув рукой.

Нервно сглотнув, тот кивнул.

– Д-да, конечно! Воевода велел, если вести какие из Змежда появятся – скорёхонько передать.

Роговолд тяжело вздохнул, теряя терпение.

– И что? Появились вести?

– Д-да, княже, п-появились, – подобострастно закивал Добрыня, тряся жидкой бородёнкой. – Владимир войско своё оттуда увёл.

– Как увёл? – от прежнего безразличия северянина не осталось и следа. – Он покинул Змежд?

– Да, княже. Одного тысячника своего, что стражей командовал, с частью войска оставил за посадника, а сам с дружиной ушёл.

Роговолд поднял глаза на неподвижно стоящего в тени Романа.

– Это правда?

– Божится, что правда, – ответил воевода и, переведя взгляд на мужичка, холодно добавил: – Он бы не стал врать. Знает, что с ним будет, если обманет. Верно, Добрыня?

– Верно-верно! – согнувшись ещё сильнее, затараторил тот. – Правда это, княже! Могу на седмечии поклясться.

Государь встал и, задумчиво почесав короткую с проседью бороду, подошёл к осведомителю.

– И куда же он направился?

– А на север пошёл. Каменец брать!

Князь с воеводой обменялись растерянными взглядами.

Роговолд, обычно собранный, выглядел обескураженным. Он явно не ожидал такого ответа. Его густые брови сошлись на переносице, в глазах мелькнула тень сомнения. Роман, напротив, внешне оставался спокоен, но его выдало резкое движение головы – он покосился на мужичка, стоящего рядом. В его взгляде читалось удивление, смешанное с любопытством.

– Откуда это известно?

– Как откуда? – удивился Добрыня. – В городе все говорят, мол, пошёл Владимир на Каменец. Раз ты его стольный град забрал, он твой, княже, теперь к рукам прибрать решил.

– И ты видел своими глазами, как он уходит?

– А как же! Вот этими вот глазами видел! Прямёхонько на север направился. Дружину всю на лошадей посадил, и двинулись. Так и шли, пока за горизонтом не скрылись.

– Хм…

Князь задумался. Стоя рядом с осведомителем, он смотрел стеклянным взглядом будто сквозь него, погрузившись в глубокие размышления.

Лишь тихий треск поленьев в очаге нарушал тишину, повисшую в комнате. Пламя отбрасывало затейливые блики, которые танцевали на стенах, предметах и лицах присутствующих.

Наушник, чутьём понимая, что сейчас лучше молчать, не произносил ни слова, давая Роговолду осмыслить услышанное. Время будто замерло.

– У тебя всё? – наконец спросил князь.

– Да, княже, всё, что знал, всё рассказал!

– Благодарю. Тебя наградят за преданность. А теперь ступай.

– Спасибо-спасибо, княже… – залепетал мужичок и, не разгибаясь, начал пятиться к двери, пока не растворился в темноте проёма.

Оба мужчины проводили его холодными взглядами.

Дождавшись, когда он исчезнет в коридоре, князь пристально посмотрел на своего верного воеводу. С присущей ему проницательностью он уловил смятение в его глазах. Роман, несмотря на внешнюю невозмутимость, явно был обеспокоен чем-то.

Князь не стал затягивать молчание и первым заговорил:

– Ему, – он махнул рукой в сторону двери, – стоит доверять?

– Да. Стоит, – чётко, без колебаний ответил воевода, но вскоре, с лёгким волнением в голосе, добавил: – Ты думаешь, он действительно пошёл на Каменец?

Роговолд пожал плечами. Скрестив руки на груди, он сделал несколько неспешных шагов по комнате. Остановившись рядом с очагом, задумчиво посмотрел на пламя, словно ища в нём ответ. Лицо мужчины, освещённое мерцающим красновато-оранжевым светом, казалось суровым и в то же время усталым. В уголках глаз залегли глубокие морщины, выдававшие его возраст.

– Всё может быть, Роман, – негромко проговорил он, будто размышляя вслух. – Всё может быть. Но если племянник решился на такой шаг – насколько хорошо он его обдумал? Это больше похоже на Олега, склонного принимать решения под влиянием чувств.

Князь повернулся и вновь взглянул на верного помощника.

– Напомни мне, какое у него войско? Сколько человек?

– Около трёх тысяч.

– Осадные орудия?

– Метатели ядер с соком жар-дерева. Около двух дюжин.

– Это всё?

– Да.

Роговолд покачал головой, что-то прикидывая в уме.

– С таким войском ему Каменец не взять. Слишком мало. Стены, которые я выстроил, высокие и крепкие. Не такие, как в Радограде, конечно, но всё же.

Он снова сел в кресло рядом с очагом и, подперев подбородок рукой, продолжил размышлять вслух:

– Владимир не может не понимать этого. Он ведь не идиот. Им не организовать даже мало-мальски долгую осаду. На что он рассчитывает? На предательство? Но моя столица верна мне. Вдали, оторванный от своей вотчины и без должной подготовки – у него нет даже призрачной надежды на успех. Даже при том, что я увёл большую часть каменецкой дружины с собой.

Мужчина многозначительно посмотрел на Романа. Тот, поймав взгляд хозяина, удивлённо поднял брови:

– Ты думаешь, он решил схитрить?

– Да. Это кажется мне более вероятным, чем отчаянный поход на север, – хмыкнув, подтвердил Роговолд.

– Но куда же он направился? На Радоград?

Князь ответил не сразу.

– Скажи мне, пришли ли новости из Ярдума? – задал он встречный вопрос. – Посадник согласился присягнуть?

– Нет, князь, новостей из Ярдума по-прежнему нет.

– Что ж… – вздохнув, проговорил Роговолд. – Видимо, мои опасения подтвердились. Посадник охотничьего града, судя по всему, решил сохранить верность своим племянникам. Другими причинами объяснить его молчание невозможно. Придётся привести его к покорности, – задумчиво добавил он.

– Но если Ярдум присягнул Владимиру – куда, кроме Каменца, он мог пойти? Изборов на нашей стороне, неужели он решится на осаду крестьянской столицы?

Роговолд снова выдержал паузу, тщательно обдумывая каждое слово. По его щекам ходили желваки. Он взвешивал все возможные варианты развития событий.

– Наступила зима, – наконец изрёк он. – Очевидно, ему нужны припасы. Мы знаем, что Змежд был недоволен такой тяжёлой обузой, как его войско. Ты сам подогревал это недовольство через своих людей. Думаю, Владимир был вынужден оставить город и искать еду – в этом нет загадки. Хитрость состоит в том, где именно он решил её добыть.

– Если у него недостаточно провианта – в Каменце ему делать нечего, – озвучил свои мысли Роман.

– Да, ты прав.

– Тогда куда же он направился?

– Туда, где припасы в избытке. – Роговолд пристально посмотрел воеводе в глаза. – Я считаю, что он ушёл к Изборову.

Он ненадолго прервался, словно проверяя, как помощник воспримет сказанное.

– Направление на север было выбрано неслучайно. Это уловка. Владимир знал, что за городом следят и обо всём донесут мне. Думаю, слухи, которые передал этот Добрыня Грязнов, тоже распустили с его подачи.

Князь уважительно покачал головой.

– Умён племянничек. Он понимает, что я вышлю людей на помощь Каменцу, ведь я не могу позволить себе его потерять, и тем самым ослаблю Радоград. Но на самом деле Владимир, отойдя достаточно далеко, чтобы быть незамеченным, развернёт войско и по Западному тракту направится к Изборову.

– Сколько дней идти туда от Змежда?

– Около двух недель, князь. Дороги замело, такому войску будет тяжело двигаться быстро.

– Что ж, тогда мы успеем.

Роговолд смерил воеводу решительным взглядом.

– Пора заканчивать эти игры. Бери половину наших людей, пять тысяч. Веди их в Изборов. В столице не требуется столько воинов, чтобы обеспечить защиту. Разбей Владимира под стенами города – с такой ратью это не составит труда – и возвращайся назад. У нас ещё много дел. Судя по всему, ярдумскому посаднику, Драгомиру, моему шурину, тоже требуется преподать урок.

Мужчина коротко кивнул.

– Выступайте как можно скорее.

Подумав, князь добавил, многозначительно взглянув на воеводу:

– Роман, смерть в бою – величайшая честь для воина. Я должен признать, что Владимир, судя по всему, воин хороший. К моему сожалению… и его несчастью.

Несколько мгновений Роговолд и его помощник смотрели друг на друга, будто договариваясь о чём-то без слов.

– Я понял тебя, хозяин.

Резко развернувшись, Роман направился к двери. Его плащ зашуршал, потревоженный стремительным движением. Но, когда воевода уже почти покинул покои, князь неожиданно окликнул его.

– И вот ещё что, Роман. В твоё отсутствие потребуется усилить порядок в городе. Этот голова стражи… как его?..

Тот резко остановился.

– Ростислав.

– Да, Ростислав. Я не знаю его, это не наш человек. Пост важный, нужно заменить командующего стражей на того, кому мы доверяем.

– Хорошо, князь. У меня есть подходящий кандидат, – кивнул Роман. – Что прикажешь делать с Ростиславом?

– Ничего. Пусть покинет город и больше не возвращается. Нам ни к чему бывшие командующие стражей, слоняющиеся без дела. Кто-нибудь обязательно захочет использовать таких людей против меня. Человек с авторитетом, но без дела – словно костёр без очага: кажется безобидным, но стоит подуть ветру, и он послужит причиной пожара. Мы не должны допустить этого.

– Я понял тебя. Всё будет решено сегодня же.

Роговолд с теплотой взглянул на помощника.

– Спасибо, Роман, – с лёгкой улыбкой проговорил он. – Твоя служба неоценима. Я благодарен Владыке за то, что могу положиться на такого человека, как ты.

Неподвижное лицо воеводы дрогнуло. Стараясь скрыть нахлынувшие чувства, он неуверенно склонил голову, развернулся на каблуках и, шурша плащом, стремительно вышел из покоев, оставив Роговолда наедине со своими мыслями.

Глава 6. Маленькая горсть доверия.

Деревянные колёса телеги крутились с мерным скрипом, разносящимся по окрестностям. Лошади медленно, шаг за шагом, тянули груз вверх по течению покрытой льдом Затоти, постепенно приближаясь к цели похода. В воздухе витала морозная дымка, смешанная с запахом лошадиного пота.

Ясный зимний день клонился к закату.

Вдали уже можно было различить заснеженные пики Западных гор – величественные, окутанные тайной. Розовый камень, из которого они состояли, в лучах уходящего солнца был ярко-красным. Казалось, могучие, багряные склоны подпирали собой небесный свод. Ещё вчера их было трудно разглядеть из-за белых облаков, застывших над землёй, но теперь гряда чётко выделялась на фоне неба. Это был первый признак того, что дружина приближалась к Затоцким болотам – непроходимым в летнее время топям, раскинувшимся на многие вёрсты у подножия самых западных в Радонии гор.

Лёгкий мороз пощипывал щёки. За исключением возникших на горизонте отрогов, пейзаж оставался однообразным. Вдоль берегов, так же, как и все предыдущие дни, словно частокол, тесно стояли чёрные, скрюченные деревья, припорошенные снегом. Редкие болотные птицы, потревоженные незваными гостями, сновали между ветвей, издавая пронзительные крики, от которых становилось не по себе.

Святослав, сидя на телеге, раскачивался в такт её движению. Часто протирая глаза ладонями, он старался не сводить взгляда с Лады, притихшей рядом. Прошлой ночью Владимир решил не останавливаться на ночлег, поэтому мальчик изо всех сил боролся со сном.

Девушка, вынужденная следовать за дружиной, явно скучала. Однако, поняв, что никто не намерен её обижать, вскоре сменила гнев на любопытство. Она рассматривала окрестности, часто задерживая взгляд на своём юном охраннике.

На удивление, Лада не была зла или язвительна. Напротив, чувствуя его состояние, она ободряюще улыбалась. Красивые серые глаза пленницы лучились добротой и теплом.

– Чего пялишься по сторонам? – буркнул парень. – Сбежать удумала?

Рында по-прежнему относился к ней с подозрением.

– Если что-то задумала – брось. Мигом прирежу!

Мальчик отбросил полы тёплого плаща, показывая Ладе рукоять кинжала, висящего на красивом, дорогом кожаном поясе.

– Нет, и в мыслях не было! – без тени страха ответила девушка, мельком скользнув взглядом по оружию. – Мне просто интересно, куда меня везут. Насколько я знаю, в той стороне Затоти нет ничего – только болота. Непонятно, зачем туда едет столько людей. Уж точно не за клюквой!

– Не твоего ума дело! – грубо отрезал Святослав. – Сиди молча. Как доберёмся – тебя отпустят.

Лада с интересом посмотрела на него, болтая ногами, свешенными с края телеги.

– Куда доберёмся? – прищурилась она. – Кто вы вообще такие?

– Мы – дружина княжича Владимира. Тебе ведь сказали уже!

– Ого! – улыбнувшись, произнесла девушка. – Дружина? А зачем в дружине ребёнок?

– Я не ребёнок! – резко ответил Святослав, подскочив на месте.

Дремоту, охватившую его, как рукой сняло.

– Я рында у княжича и уже мужчина! Мне доводилось делать то, что выпадает не каждому воину!

– Да? – с интересом спросила Лада, приподняв густые брови. – И что же?

– Я, рискуя жизнью, спас командующего от смерти! – гордо подняв подбородок, ответил он.

Пленница уважительно закивала.

– И что же, твой княжич оказался достоин этого поступка?

Святослав был готов продолжить спор, но, услышав вопрос, осёкся. Скрестив руки на груди, он недовольно насупился и, откинувшись на тюки, отвернулся. Переведя понурый взгляд на окружающих телегу всадников, он не стал отвечать.

– Я, конечно, не знаю, каков у твоего хозяина характер, но он красив и статен. Насколько я успела рассмотреть, конечно, – как ни в чём не бывало, продолжила Лада. – Мне кажется, он чем-то похож на моего отца. Ох и удивится он, когда увидит, что меня нет! Подумает, что волки загрызли, пойдёт искать. Расстроится. Я у него любимая дочь. Да что там… Единственная я у него.

Улыбнувшись, девушка с интересом посмотрела на насупившегося охранника. Покрытый лёгким румянцем, он напоминал взъерошенного снегиря. В его глазах читалась смесь упрямства и детской обиды, что делало его ещё более забавным в этот момент.

– А твой отец не переживает, что ты в таком возрасте уже служишь в войске?

– Нет, – нехотя бросил мальчик, не глядя на неё. – Езжай молча, я не желаю с тобой разговаривать!

Но Лада не слушала. Однообразная поездка наскучила ей, поэтому девушка продолжала болтать, не обращая внимания на недовольство своего юного надзирателя.

– Видимо, не переживает, раз отпустил тебя. На мой взгляд, он довольно чёрствый человек, раз не волнуется за сына. Наверное, как и многие мужчины, он бесчувственный чурбан! Хвала Владыке, мой отец не такой…

Внезапно Святослав подскочил, словно ужаленный, и бросился на Ладу, повалив её на сено, устилавшее дно телеги. Его лицо горело яростью. Схватив обескураженную девушку за шиворот, он, задыхаясь от нахлынувших чувств, прокричал ей прямо в лицо:

– Не смей говорить про моего папу плохо! Он самый лучший и всегда заботится обо мне!

Его голос дрожал от гнева и боли. Лада, ошеломлённая внезапным нападением, не могла произнести ни слова. Она лишь растерянно смотрела на мальчика, пытаясь понять, что происходит.

– Он беспокоится! – Святослав начал трясти её за плечи, слёзы навернулись на его глаза. – Всегда беспокоится и желает мне лучшего!

Вдруг он осёкся и едва слышно добавил, будто про себя:

– Желал… Желал мне лучшего…

Едущие рядом с телегой дружинники осуждающе посмотрели на оруженосца, нарушающего тишину. Спохватившись, он отпустил Ладу и, пряча глаза, быстро отполз к противоположному борту телеги, будто устыдившись своей несдержанности.

– Желал? – медленно проговорила девушка, поднявшись. – Так вот оно что…

Казалось, она вовсе не была испугана. В её больших серых глазах не было ни обиды, ни злости – лишь жалость к мальчику, чья боль оказалась настолько сильной, что он не смог сдержать её.

Несколько мгновений она сочувственно смотрела на него.

– Прости за мои слова, – искренне прошептала девушка.

Аккуратно подползла ближе к сжавшемуся в комок Святославу.

– Твой отец умер? Расскажи, как это случилось?

Рында не глядел на неё.

Лада подняла руку и осторожно коснулась его светлых волос, пытаясь погладить по голове. Не поворачиваясь, он резко оттолкнул её ладонь.

– Не твоё дело!

Девушка опустила руку. Ей почему-то больше не хотелось болтать.

Колёса продолжали мерно скрипеть. Лошади фыркали, их дыхание белым облаком застывало над бредущей в вечерних сумерках бесконечной вереницей всадников. В тёмных зарослях по берегам реки раздавался тревожный вой диких зверей, перекликающихся между собой, словно обсуждая события уходящего дня.

Ощущая неловкость, Лада старалась не смотреть на своего юного надзирателя. Но, желая развеять неприятное чувство, поселившееся в ней, снова заговорила:

– Когда умерла моя мать, – её голос, мягкий и нежный, словно тёплый весенний ветерок, донёсся до ушей Святослава, – я тоже очень тосковала. Как и ты, не хотела ни с кем говорить. Даже думала броситься в реку.

– У тебя умерла мать? – не оборачиваясь, угрюмо спросил мальчик.

– Да, – кивнула девушка.

– Когда?

– Пять лет назад.

Святослав повернул голову и внимательно посмотрел на неё.

– Моя мама тоже умерла пять лет назад, – уже без злобы произнёс он. – Тогда мы остались вдвоём с отцом.

– Как и я. В то время мы жили в деревне, – продолжила Лада. – Маленькой рыбацкой деревушке. Крохотной, ничего особенного. Когда всё случилось, папа решил отправить меня к бабке в Изборов. Хозяйства у нас особого не было, а сидеть без дела в таком состоянии было нельзя – могла учудить что-нибудь. У отца не было времени со мной возиться. Ему некогда горевать, работать надо! А у бабки хозяйство, дел на всех хватит. Хоть чем-то можно отвлечься от дурных мыслей.

Она вздохнула, печально опустив взгляд.

– Я тогда очень злилась на него, думала, что прогнал меня… Что не нужна. А потом всё поняла. Он просто заботился обо мне. Как мог. Больше я на него не злюсь, и теперь ближе, чем папа, у меня никого нет. Отец потом приехал за мной и забрал. Сам занялся охотой, так и живём в этих местах.

Святослав больше не прятал лицо. Обхватив колени руками, он глядел на Ладу покрасневшими глазами, молча слушая её рассказ.

– Я тоже раньше злился на отца, – наконец задумчиво произнёс он. – Тоже думал, что он меня отослал. А сейчас понял. Понял, кто был мне ближе всего.

Оба замолкли, не зная, что ещё сказать.

Темнота сгущалась. Мороз всё сильнее покусывал носы и щёки. Редкие снежинки, словно крошечные белые звёзды, мерцая, плавно кружились в воздухе, мягко ложась на одежду и волосы путников.

– Ты малину любишь? – вдруг спросила девушка, задорно прищурившись.

– Д-да, – неуверенно ответил рында, не ожидая такого вопроса.

– Тогда отвернись на минутку!

– Ещё чего! – хмыкнул мальчик. – Всё-таки сбежать удумала? Говорю же тебе – выбрось из голо…

– Да нет же! – перебила его Лада. – Отвернись, не сбегу!

Святослав наградил её недоверчивым взглядом, но отвернулся.

Девушка быстрым движением распахнула полушубок, расстегнула рубаху, на мгновение оголив полную, красиво очерченную грудь, и сняла с шеи небольшой кожаный мешочек на нитке.

– Всё, можно смотреть. Обыскивать в вашей дружине умеют так себе, но это и к лучшему!

Парень повернулся. Лада, развязав мешочек, насыпала несколько бледных сушёных ягод себе на ладонь и, улыбнувшись, протянула мальчику. Тот недоверчиво отшатнулся.

– Отравить меня решила? Даже если я умру тебе всё равно не удастся сбежать! вокруг дружина…

– Ну что ты! – рассмеялась она приятным, бархатистым смехом. – Вот, гляди!

Взяв одну из ягод, девушка ловко закинула её в рот и с удовольствием, закрыв глаза, принялась пережёвывать.

– Не бойся, я сама сушила в печке, – проглотив, сказала она. – В лесу малины много, всё лето собираю, пока отец на охоте. Одним глазом на кусты гляжу, а другим – по сторонам, чтобы медведь не подкрался. Они тоже до ягод охочи! Насобираю, высушу, а зимой беру с собой, когда иду в лес. Вкусно пожевать на морозе. Давай, бери! А то у вас тут ничего, кроме хлеба и холодного мяса, нет.

Святослав неуверенно протянул руку и, аккуратно, двумя пальцами взяв ягоду с её ладони, положил на язык. Медленно разжевав, с удовольствием проглотил.

– Вкусно! – робко улыбнувшись, произнёс он. – Есть ещё?

– Конечно, – радостно ответила Лада, поставив мешочек на дно телеги, прямо между ними. – Угощайся!

Над головой зажглись первые звёзды.

Мальчик подполз ближе и, сев плечом к плечу с Ладой, достал пригоршню ароматных ягод. Они переглянулись и, весело жуя, болтали ногами, свешенными с борта телеги.

Глава 7. На расстоянии прикосновения.

На Затоцкие болота опустилась ночь.

Продвижение вверх по реке шло быстро, но воины и лошади всё больше уставали, не имея возможности как следует отдохнуть. Поэтому Владимир, впервые за несколько дней, принял решение остановиться на ночлег, чтобы выспаться и размять затёкшие спины.

Дружинники, спешившись, распределились по поверхности реки и, укрываясь кто чем, принялись искать подходящее место для отдыха. Найти его было непросто – разводить огонь, который в ночное время можно было заметить за несколько вёрст, по-прежнему запрещалось. Стараясь не издавать лишнего шума, они осторожно осматривали берега Затоти, ставшей здесь существенно у́же. Воины искали в темноте сухие ветки и клочья травы, из которых можно было бы наскоро собрать шалаш или выстелить лежанку для сна, подобно тем, что используют охотники.

Покинув седло, княжич лично, в сопровождении Ильи и Ярослава, обошёл стоянку. Проходя мимо ратников, он заговаривал с каждым, ободряя словом и улыбкой. Хоть воины замёрзли и изнемогали от усталости, внимание командующего, обещавшего скорый конец пути, придало им сил. Измученные стремительным броском, мужики оживились, почувствовав надежду на близкий отдых.

Закончив осмотр лагеря, княжич оставил тысячников следить за порядком и, вызвав к себе Святослава, укрылся в походном шатре.

Лада удобно устроилась на телеге, укутавшись в тёплое одеяло. Они с мальчиком собирались спать вместе, под одним покрывалом, чтобы быстрее согреться, но рынду срочно позвали к Владимиру, и теперь девушка сидела одна, прислонившись спиной к аккуратно сложенным тюкам.

В ожидании своего спутника она молча глядела на тёмный лес, окружавший стоянку, словно грозный, многократно превосходящий числом враг. Из его непроглядной глубины доносились леденящие душу звуки: крики хищных птиц, вой зверей и визг тех из них, кому не повезло встретиться с голодным хищником. Обычная песня, которую каждую ночь исполнял зимний лес. Но даже привычный для неё шум сейчас казался зловещим и тревожным.

Лада поёжилась, натянув одеяло до самых глаз. Живя в лесу уже несколько лет, она так и не перестала бояться ночной чащи и тайн, которые таились в её глубине.

"Кто знает, чьи глаза сейчас смотрят на нас из тени деревьев, пока мы пытаемся уснуть? Навьи, лешие, неупокоенные души утопленников, навсегда оставшихся в этих болотах. Ох, скорее бы вернулся Святослав…"

Девушка ощутила, как холод пробирается под одежду. Она обхватила колени руками, стараясь унять начавшуюся дрожь. Закрыла глаза, надеясь отвлечься от страхов, но это не помогало. Чтобы успокоиться, представляла, как юный оруженосец возвращается к ней, и как они укрываются одним тёплым одеялом, наконец чувствуя себя в безопасности.

Но мысли Лады прервал внезапный шорох рядом с телегой. Она тут же подняла веки и увидела рынду. Он выглядел обеспокоенным.

– Что случилось? – участливо спросила девушка.

Мальчик, почесав затылок, принялся разглядывать дно телеги, вороша укрывающее его сено. Он явно что-то искал среди сухих стеблей.

– Ты что-то потерял?

– Да, – хмуро ответил парень. – Мешочек с травами.

Он снова и снова перебирал руками бледную солому, приподнимал тюки, пытаясь разглядеть хоть что-то в тусклом лунном свете. Но всё было тщетно. Наконец, разочарованно вздохнув, он сел рядом с Ладой.

– Наверно, проронил, когда усаживал тебя на обоз, – утерев нос рукавом, грустно подытожил Святослав.

– Что за травы были в том мешочке?

– Для отвара, – развёл руками мальчик. – Ворожка, бежава и прочее. Княжича мучает головная боль, а я ему делаю что-то вроде чая. Выпьет, и ему становится легче. А сейчас, получается, не из чего делать. Он расстроен, единственная ночь, когда можно поспать, а я всё потерял.

Ранда печально склонил голову. Казалось, он вот-вот заплачет. Лада аккуратно положила ладонь на его волосы.

– Получается, ты из-за меня его потерял? – тихо спросила она.

– Да причём тут ты! Сам не доглядел. Знал же, что не надо глаз с него сводить. Где я теперь ночью в лесу ворожку найду, да ещё и зимой?

Девушка, придвинувшись ближе, задорно толкнула его плечом.

– Дело серьёзное, – улыбнулась она. – Но раз я тут всё-таки замешана, то, чтобы искупить вину, могу тебе помочь. Знаю один способ, как унять боль.

– Знаешь способ? – мальчик с надеждой поднял на неё глаза. – Расскажи!

– Э, нет! Для этого мне нужно попасть к твоему командующему. Без этого не сработает!

– Попасть к нему в шатёр? – недоверчиво посмотрел на неё Святослав. – Не колдовство ли какое? Если колдовство – тогда не надо, как бы хуже не стало!

Лада весело рассмеялась.

– Ты самый подозрительный человек из всех, кого я встречала! Не колдунья я, не переживай! – И, спрыгнув с телеги, добавила, потянув оруженосца за руку: – Давай, веди. Да не гляди ты так! Поможем твоему княжичу, всё будет хорошо, обещаю!

Парень не спеша слез с телеги и, не отпуская ладонь девушки, повёл её к шатру Владимира, петляя между укладывающимися спать дружинниками, стараясь ни на кого не наступить в темноте.

Наконец, добравшись до места, рында остановился.

– Княжич, дозволь войти!

– Входи, – через мгновение послышался изнутри уставший голос командующего.

Откинув полог, Святослав, словно тень, скользнул внутрь, ведя за собой Ладу. Внутри царила тишина, нарушаемая лишь лёгким шёпотом ветра, колыхавшего матерчатые стенки укрытия.

Пользуясь тем, что его ночное пристанище было надёжно спрятано от чужих глаз плотным матерчатым покровом, княжич позволил себе зажечь внутри небольшой очаг.

Сидя у огня, он облокотился на спинку грубого кресла и, казалось, задремал, прикрыв глаза ладонью.

– Чего тебе? – тихо спросил он, поморщившись. – Нашёл всё-таки?

Было видно, что боль, терзающая его, сильна, и любое сказанное слово давалось тяжело.

– Н-нет, княжич, травы не нашёл, – сбивчиво ответил оруженосец. – Другое нашёл.

Владимир медленно убрал руку от лица и, щурясь, поглядел на рынду и притихшую Ладу, молча стоящую рядом с ним.

– Зачем девушку привёл? – сдвинув брови, строго спросил он.

– Она умеет снимать боль, княжич.

– Это правда? – недоверчиво уточнил Владимир, обращаясь к пленнице.

Она, теребя пальцами мех на полушубке, сделала маленький шаг вперёд и, подняв глаза, уверенно произнесла:

– Да, это правда!

– И как же?

– Я знаю способ. Но нужно, чтобы нас оставили наедине.

В шатре повисла тишина. Владимир оценивающе поглядел на Ладу. Святослав с опаской перевёл взгляд с девушки на команднующего.

– Княжич, не надо… – начал было он. – Плохая была идея. Я лучше уведу её…

Владимир поднял ладонь, оборвав рынду. Возможно, в другое время он бы прислушался к его словам, но сейчас мигрень была слишком сильной. Ему не хотелось произносить ни одного лишнего слова. Голова раскалывалась, заставляя изнывать от мучительной боли.

– Уходи, – тихо повелел он, обращаясь к мальчику. – Уж с девушкой я как-нибудь справлюсь.

– Но…

– Иди, Святослав, – положив руку ему на плечо, мягко сказала Лада. – Не переживай, всё будет хорошо. Я скоро вернусь.

Бросив на неё полный сомнения взгляд, парень вышел из шатра.

– Приступай, – проводив его взглядом, произнёс мужчина и снова закрыл глаза. – Снимай проклятую боль.

– Не так быстро. Сначала надобно лечь.

Владимир снова открыл глаза. Лада стояла, указывая рукой на грубый походный топчан в центре матерчатого укрытия.

– Это необходимо?

– Да. Без этого ничего не выйдет.

Задумавшись на мгновение, мужчина с тяжёлым вздохом поднялся.

– Что ж, надеюсь, ты знаешь, что делаешь, – сказал он, садясь на край примитивной кровати.

– Ложись на спину и закрывай глаза, – тихо распорядилась Лада.

Владимир медленно наклонился. Сначала лёг на бок, чувствуя, как голова всплеском боли в висках протестует против смены позы. Затем с трудом перевернулся на спину. Несколько мгновений он дышал прерывисто, пытаясь привыкнуть к новому положению. Поморщившись, закрыл глаза и наконец затих, с нетерпением ожидая, когда мучительные ощущения утихнут.

В шатре было тепло. Весёлый треск поленьев наполнял помещение мягким, успокаивающим звуком.

Краем уха мужчина уловил едва различимый звук лёгких шагов. Лада, обойдя топчан, остановилась у его изголовья. Раздался тихий шорох, и на лицо княжича внезапно что-то упало. Владимир тут же открыл глаза и приподнялся на локтях.

– Что это? – резко спросил он. – Это и есть твой способ? Пугать спящего?

Девушка поджала губы, подавив смешок. В руках она держала только что снятую меховую шапку, прижимая её к груди. Длинные, густые каштановые волосы рассыпались по плечам.

– Прости, княжич, здесь довольно жарко, – скромно ответила она. – Это волосы. Упали тебе на лицо. Я сейчас приберу их, ложись.

Она осторожно положила шапку на пол и, скрутив локоны, убрала их за спину. Нехотя Владимир снова лёг и закрыл глаза.

Через мгновение он почувствовал прикосновение. Лада мягкими, тёплыми ладонями накрыла его веки. По телу мужчины пробежали мурашки. Мускулы на лице невольно расслабились, дыхание стало ровным, спокойным.

Руки девушки пахли чем-то приятным. Владимир попытался определить, что же это за запах. Свежий, сладковатый. Наконец он понял. Они пахли малиной.

Прикосновения были приятными. Проведя несколько долгих лет в походах, Владимир давно уже не чувствовал ничего подобного. В памяти всплыли картины из детства, когда мать, красавица Рогнеда, так же гладила его, укладывая спать.

Губы сами собой растянулись в лёгкой улыбке.

Проведя кончиками пальцев по густым бровям, Лада легко, почти невесомо, дотронулась до висков. Медленными, круговыми движениями она принялась бережно массировать их. Владимир непроизвольно выдохнул. Казалось, где-то в его голове открылась тяжёлая дверь, через которую стала стремительно уходить терзающая его боль.

Тело княжича расслабилось, обмякло.

Лада принялась напевать что-то. Тихо и ласково, словно колыбельную, которой женщина убаюкивает младенца. Без слов, просто голосом – нежным и мягким, подобным тёплому весеннему ветерку, игриво несущемуся над усыпанным пёстрыми цветами полем. Мигрень, ещё минуту назад крепко стянувшая голову Владимира железным обручем, уходила. Растворялась без следа, оставляя после себя невероятное, ни с чем не сравнимое облегчение.

Доверившись чутким рукам, мужчина полностью погрузился в эти ощущения. Ладони Лады продолжали свой танец, унося его всё дальше от реальности. Провалившись в полудрёму, он начал представлять себе яркие картины: воды Радони, искрящиеся в лучах летнего солнца, холмы, окутанные ароматом чабреца и тимьяна. Казалось, её голос был наполнен магией, и княжич, зачарованный этим волшебством, плыл по его волнам.

Он ощущал, как напряжение покидает тело и всё внутри наполняется покоем и умиротворением. Владимир вдруг осознал, что сейчас, остановившись ночью посреди скованного стужей дремучего болота, он находится в самом уютном месте на всём свете.

– Ушла ли боль, княжич? – наконец произнесла Лада.

Мужчине потребовалось время, чтобы прийти в себя. Он медленно открыл глаза и, поводя глазами по сторонам, будто удивился тому, где находится.

– Да, кажется, её больше нет, – тихо, словно не веря себе, ответил он. – Как тебе это удалось? Ты целительница? Колдунья?

– Нет, – усмехнулась девушка. – Была бы я колдуньей – разве позволила бы твоим дуболомам схватить себя? Я бы мигом обратила их в мышей!

Она грациозно наклонилась, подняв шапку с пола.

– Моя мать делала так отцу, когда у него болела голова или он не мог уснуть. От неё и научилась. Она всегда говорила, что боль похожа на ощерившегося пса. Он лает, рычит и скалится, обнажая клыки. Но стоит лишь погладить и успокоить его – она тут же исчезнет.

Княжич аккуратно сел.

– Спасибо тебе. Ты очень помогла!

Девушка натянула шапку и, не говоря ни слова, направилась к выходу.

– Лада! – окликнул её мужчина.

– Что?

Она остановилась и, ласково улыбнувшись, повернулась к нему. Несколько мгновений Владимир глядел на её лицо. Красивое, юное. Доброе.

– Ты придёшь завтра?

– А нужно?

– Да. Боль возвращается каждый день.

Девушка, не прекращая улыбаться, кивнула и, быстро повернувшись, юркнула в матерчатую дверь.

Проводив её взглядом, княжич мечтательно закрыл глаза и с облегчением откинулся на спину.

– Ну, всё хорошо? – нетерпеливо спросил поджидающий снаружи Святослав, от холода постукивая ногой о ногу.

– Да, – тихо ответила Лада. – Пошли спать.

Погружённая в свои мысли, девушка быстро засеменила вслед за юным рындой по спящему лагерю к телеге, служившей им пристанищем в последние дни.

Глава 8. С чистого листа.

Звук тяжёлых шагов гулко разносился по дружинной избе. Безлюдный, вытянутый коридор был погружён в полумрак, освещаемый лишь тусклым лунным светом, пробивающимся сквозь узкие окна в толстых, сложенных из массивных брёвен стенах. Ростислав шёл быстро, с громким стуком опуская каблуки сапог на скрипучий дощатый пол.

Лицо его было мрачным, как грозовая туча, внезапно заслонившая солнце в ясный день посреди тра́веня. Поджатые губы и сведённые к переносице брови выдавали мрачную обречённость. Мужчина смотрел прямо перед собой, его грудь часто и высоко вздымалась.

Одет Ростислав был необычно. Вышитый серебром плащ и латы сменились на простую, невзрачную одежду горожанина которая, казалось, была ему не вполне впору. Из привычного облачения на нём оставалась лишь обувь, сделанная из добротной кожи и подбитая железом.

Руки мужчины были заняты ворохом вещей.

– Гордей! – громко позвал Ростислав, остановившись у одной из дверей.

Никто не откликнулся.

– Гордей, бес тебя подери! – ещё громче крикнул он, сопроводив слова ударом сапога в дверь. – Опять заперся да спит!

Изнутри послышался шорох. Через несколько мгновений до мужчины донёсся звук открывающегося замка.

– Голова Ростислав! – Из проёма показалась седая, косматая голова Гордея, который подобострастно глядел на нежданного гостя снизу вверх. – Ради Владыки Зарога, прости! Ночь-полночь ведь на дворе, вот я и задремал. Весь день добро перебирал. Латы, оружие. Плащи опять же! У городской стражи ведь уйма всяких вещей! Всему учёт нужен! Прости ради Зарога!

– Не извиняйся, – мрачно буркнул Ростислав, проходя за дверь. – Ни к чему это. Я больше не командую здесь.

Кладовая – небольшое помещение, стены которого были покрыты бесчисленными грубыми полками с воинским снаряжением – освещалась тусклым пламенем свечного огарка.

Гордей, мужичок преклонных лет, похожий на всклокоченного, седого домового, замер, разинув рот. Ростислав тяжело выдохнул и бросил на лавку принесённые вещи. Латы, меч в ножнах, кожаные наручи, пояс с серебряной пряжкой в виде княжеского знамени – всё это с грохотом упало к ногам кладовщика.

– Во дела… – удивлённо протянул тот. – Это что ж случилось-то?

Ростислав сокрушённо сел, опустив голову.

– Новая метла по-новому метёт. Часа два назад прибыл воевода нового государя, как его… Роман, вроде. Деловой весь. Передал, что Роговолд снял меня с должности. Сутки дали, чтобы сдать добро и покинуть Радоград. Так что вот, – кивнул он на груду добра. – Принимай.

Гордей медленно, округлив глаза, опустился рядом. Оба уставились на принесённое Ростиславом снаряжение.

– Сутки дел? Это чего ж так скоро?

– Сам до конца ещё не верю, – развёл руками бывший голова стражи. – Чёрный весь пришёл. Лицо каменное, глаза ледяные, как у мёртвой рыбины. Аж в дрожь бросает, как вспомню. Будто с навьей встретился.

– А Тимофей Игоревич что? Не пытался заступиться?

– Предупредили меня: не барагозь, езжай подобру-поздорову на все четыре стороны. Не защитит он меня. Воевода этот сказал, что князь и так милость проявил, отпустив с миром. А Тимофею Игоревичу Роговолд сам скажет.

– Неужто он так стерпит? – Гордей повернул голову к гостю. – Ты же его правая рука! Он же посадник, у него власть в городе!

– Конечно, стерпит, – печально подтвердил Ростислав. – В городе тысячи каменецких воинов. Стражи в разы меньше. Да и разве городская охрана чета тем ратникам, кто прошёл не одну битву? Власть у того, у кого сила. А сила нынче за Роговолдом. Ему и решать. Так что стерпит посадник. Не может не стерпеть.

В кладовой повисло молчание. Наконец, хлопнув ладонями по бёдрам, старик наклонился и принялся разбирать вещи. Ростислав с горечью смотрел, как Гордей достаёт их одну за другой из вороха и бережно укладывает на нужные полки.

– Что ж, раз принёс – требуется принять, – пыхтя, заявил он. – Порядок должен быть! Всему учёт требуется. Кто ж теперь вместо тебя-то будет?

– Не знаю. Да и неинтересно мне уже.

– А сам куда теперь? Есть где осесть?

– Понятия не имею. Дома у меня нет, родни тоже. Померли все: и мать, и отец, когда ещё мальцом был. Братьев и сестёр отродясь не было.

– Может, в войско пойти? – предложил Гордей. – Как-никак, а кусок будет. Ты ведь бою обучен, неспроста столичной стражей командовать был поставлен.

– На войну не хочу. Поеду в родные края.

– А где ж они?

– Неподалёку от Слевска.

– Который ханаты сожгли?

– Да, – угрюмо подтвердил Ростислав. – Небольшая деревушка. Туманница. Слыхал?

– Нет, не доводилось, – не отрываясь от дела, ответил старик.

– Вот туда и двину. Всё равно больше некуда. Авось где пригожусь. Здесь задерживаться не стану. Да и нельзя.

Гордей на минуту остановился, переводя дыхание. Невысокому, на две головы ниже собеседника, ему было непросто доставать до верхних полок.

– Что же ты, прямо сейчас и поедешь? – спросил он, вытирая взмокший лоб рукавом холщовой рубахи.

– Нет, утром. А до зари в посадном кабаке посижу, подумаю, что да как. Может, что путное в голову придёт.

– Ну, добро твоё я принял, – заключил мужичок. – Жаль, конечно, что так вышло. Но ничего не попишешь. Раз надобно ехать – езжай! И вот тебе мой стариковский совет: в тёмные дела не лезь. Целее будешь! Ступай, пусть Владыка смилуется над тобой и осветит тебе путь!

Кладовщик, блеснув глазами из-под кустистых седых бровей, торчащих в разные стороны, протянул Ростиславу сухую, мозолистую ладонь. Тот, поднявшись с лавки, крепко пожал её и, не говоря ни слова, вышел.

Гордей задумчиво поглядел ему вслед и с лязгом закрыл дверь кладовой намереваясь продолжить прерванный сон.


***


Ростислав молча брёл по улицам ночного Радограда.

Внутри него жгучим пламенем горела обида. Иногда к горлу подступал ком, но он тут же проглатывал его, стыдясь собственной слабости.

Глаза безразлично скользили по тёмным окнам и дверям домов, мимо которых он проходил. Мужчина знал каждый закоулок столицы, каким бы тесным и мрачным он ни был. Знал и любил. Но сейчас, шагая морозной ночью сквозь спящий посад, Ростислав вдруг поймал себя на мысли, что город, столько лет бывший его домом, ныне казался совершенно чужим.

Вдали виднелась ярко освещенная светом факелов и стоящих под открытым небом жаровен Торговая улица. Будучи одной из самых больших в Радограде, она вела прямо к Бирюзовым воротам – главному входу в город.

Здесь жизнь не замирала ни на мгновение. Тут было мало жилых зданий, большинство построек были заняты питейными заведениями, постоялыми дворами и публичными домами.

Чем ближе Ростислав подходил к горящим впереди огням, тем чаще встречались люди. Угрюмые, подозрительные фигуры подпирали стены трактиров, наблюдая за запоздалыми прохожими. Распутные девки заманивали клиентов в кабаки. В это время здесь можно было встретить кого угодно, только не добропорядочного горожанина.

Но больше всего, конечно, было пьяных. В некоторых местах мостовая была заблёвана, и Ростислав с отвращением поднёс ладонь к носу, уловив неприятный запах. Одни гуляки орали срамные песни, другие дрались, не поделив что-то. Мужчина заметил, что у крыльца дома, прямо на голом камне кто-то, не взирая на крепчающий мороз, уснул.

"Этот уже не жилец. В такую стужу спать на камне – всё равно что сразу лечь в могилу," – равнодушно отметил он.

Будучи головой городской стражи Радограда, пусть и бывшим, он знал, что утром одеревеневшее тело бедолаги дозорные сбросят со стены. Каждую зиму Торговая улица превращалась в братскую могилу для тех, у кого не было ни крова, ни родных. Их смерти не вызывали у Ростислава никаких чувств. Привыкнув к подобным случаям, он относился к ним равнодушно, как к неизбежному злу, сопровождающему пьяный разгул.

Наконец, мужчина остановился перед входом в кабак, собираясь войти. Потянулся к дверному кольцу и тут же одёрнул руку – створка с грохотом распахнулась, и какой-то мужик, явно выпивший сверх всякой меры, вывалился на улицу. Споткнувшись о ступени, он растянулся прямо у его сапог, подбитых железом.

Ростислав брезгливо поморщился. Не лучшее заведение в городе, но теперь, облачённого как обычный горожанин, бесплатно поить его никто не станет, а деньги следует экономить.

Переступив через бормочущего околесицу выпивоху, он вошёл внутрь. В нос ударил резкий запах дешёвого пива, пота и мочи.

В заведении было душно и жарко, будто в бане. Несколько ярко горящих очагов освещали помещение, тесно уставленное столами, за которыми, крича и стуча кружками, сидели многочисленные посетители.

Стараясь никого не задеть – только драки ему сейчас не хватало, – Ростислав подошёл к стойке, где, пытаясь не заснуть, с хмурым лицом сидел усатый кабатчик.

– Чего тебе? – не слишком гостеприимно осведомился он.

– Кружку пива, – коротко ответил мужчина, протягивая потёртую монету.

Схватив со стойки кружку, чистота которой вызывала сомнения, усатый быстро наполнил её желтоватой, дурно пахнущей жидкостью и, расплескав добрую треть, протянул Ростиславу.

Осторожно взяв её, тот оглянулся в поисках свободного места. Людей было много, но один стол всё-таки нашёлся – в дальнем углу, рядом с очагом. Стараясь не разлить остатки пойла, мужчина протиснулся через весь зал и, сняв с плеч тёплый плащ, уселся на грубо сбитый стул.

Настроение было хуже некуда. Отхлебнув пива, тёплого и отвратительно кислого, он высыпал на стол оставшиеся деньги. Не густо. На избу не хватит. С таким богатством на безбедную жизнь рассчитывать не приходится.

Ростислав удручённо подпёр голову рукой. Плохо дело! За годы службы ничего не скопил. Тимофей Игоревич всё прочил богатство в награду за верность, да так и не успел озолотить его. Ничего не попишешь, так уж сложилось!

Ну, хоть пожил как человек – и на том спасибо посаднику!

Ростислав вспомнил, как его, голодного сироту, вынужденного покинуть дом, Тимофей приметил ещё много лет назад и сначала взял в служки. Потом, видя старание, определил на кухню городской стражи – явно с расчётом на будущее. А затем его перевели в саму стражу.

Тогда Ростислав впервые надел вышитый серебром плащ. Уже это было для бродяги чем-то невероятным, подобным чуду. В стражники брали воинов, отличившихся в битвах, но получивших тяжёлые ранения, внебрачных детей бояр и младших сыновей купцов, за которых приходилось ещё и приплачивать. А тут – безродный мальчишка без гроша в кармане. Можно ли не быть за такое благодарным?

И Ростислав был благодарен.

Приходилось делать многое. До кровавых мозолей практиковаться в обращении с мечом, проводить бессонные ночи в дозорах. Формально он подчинялся голове городской стражи, но на деле – только Тимофею Игоревичу.

У него было оружие, и, со временем, просьбы посадника стали куда жёстче.

Но Ростислав никогда не боялся замарать руки. Он был один во всём мире, никто не помогал ему! Так с какой стати жалеть кого-то?

Сына умершего кабатчика, не желающего уступить Тимофею своё заведение за бесценок? Купца, осмелившегося перебить цену на добрую кобылу? Кто все они ему? Никто! А Тимофей Игоревич – благодетель, поднявший его из грязи, будто неосторожно обронённую монету.

Ростиславу приходилось выгрызать свой кусок, выполняя поручения главы города. Он знал: стоит хоть раз отказаться – и всё, что у него есть, мигом исчезнет.

И он никогда не отказывал. Да и не хотелось. В Тимофее он видел больше, чем просто начальника. Что-то более близкое. И посадник знал, что мальчишка предан, а потому вскоре Ростислав стал головой стражи Радограда – что само по себе было неслыханным. Многие противились этому, но Тимофей отстоял его назначение. Вот это человек. Глыба!

И вот теперь – всё, конец службе.

Что ж, всегда был верен – и теперь тоже нужно проявить преданность. Уйти, не создавая благодетелю проблем.

Раствориться.

А там дальше… кто знает? Уже хорошо то, что за всё, что он здесь натворил, его так просто отпустили. Одни перерезанные прямо в думском зале глотки княжеских наместников чего стоят!

Да, отделался он легко.

Только вот что делать дальше? Крестьянский труд никогда не был ему по душе. Ремёсел не знал. На войну? Непонятно, к кому идти и за что воевать. Задачка не из простых…

– …и вот пошёл он, знаете куда? – донёсся из-за соседнего стола пьяный голос. – В банду к Мишке!

– Это тот, что разбойничает?

– Да, тот самый. Промышляют они на северных границах государства. Мы-то думали, что он сгинул, а нет! Подал весточку, что катается как сыр в масле!

Оставив невесёлые мысли, Ростислав сделал еще один глоток пива и прислушался к разговору.

В двух шагах от него, за такими же кружками со зловонным пойлом, сидели трое мужичков, уже порядком захмелевших. Один из них, мордатый и румяный, стуча стаканом по столу, увлечённо рассказывал о каком-то своём знакомце, которого остальные знали лишь понаслышке.

– У него ж хозяйство вроде было?

– Было, – кивнул румяный. – Только вот засуха сгубила урожай, а потом и скотина вся передохла. Вот он и решил уйти.

– В шайку?

– Ну а куда ж ещё, дурья твоя башка! Про то и разговор – ушёл к разбойникам!

– А туда крестьян берут?

– Там всех берут! Хоть с какого края приди. Говорят, в приграничье уже сёл не осталось – одни в банды подались, других свои же, кто промышлять начал, прирезали.

– И что, доволен?

– Да ещё как! – брызжа слюной, заключил мордатый.

Он явно упивался вниманием друзей и был не прочь приукрасить рассказ.

– Денег – куры не клюют! Вина – хоть упейся!

Ростислав усмехнулся. Неплохо нынче живут разбойники. Видать, княжич Олег не больно-то хорошо их бил, раз так жируют.

– А где ж они зимой-то, разбойники? Реки стоят, караванов нет!

– Того не знаю, – развёл руками румяный. – Где-то на приграничье.

Ростислав молча заглянул в кружку, пиво в которой неумолимо убывало. Ещё несколько таких – и денег останется совсем мало. Цены в столичных кабаках кусались.

"Хорошо хоть, казённые сапоги упёр. На новые могло бы и не хватить…" – с грустью подумал он.

Мужик за соседним столом продолжал так красочно описывать разбойничью жизнь, будто сам был заправским головорезом.

Ростислав слушал. Знакомец этого мордатого, так же, как и он сам, потерял всё – и урожай, и хозяйство. И вон как жизнь обернулась! Не бедствует. Рассказчик привирает, конечно, но с голоду у Мишки-разбойника точно не пухнут.

"Может, и мне податься к нему? Других мыслей всё равно нет…" – вдруг пронеслось в голове.

Казалось, что идея не такая уж и плохая. Уж во всяком случае лучше, чем никакой вовсе. Может, что и выйдет.

Ростислав снова глянул в кружку. Допивать налитую в неё мерзость не хотелось. Встав, он накинул плащ, пересёк зал и шагнул в темноту зимней радонской ночи.


***


Над Радонью занималась лазоревая заря. От тёмной воды веяло сыростью и холодом. Расплатившись с перевозчиком – седым, усатым мужичком в годах, – Ростислав сошёл с лодки, ступив на покрытый коркой льда берег.

– Бывай! – крикнул старик, отталкиваясь веслом.

Ростислав обернулся, молча махнул ему рукой и с грустью посмотрел на спящий Радоград, укрытый морозной дымкой.

Что-то сжалось в груди. Печально улыбнувшись, он натянул капюшон, повернулся к разгорающемуся рассвету и, будто обращаясь к самому себе, произнёс нарочито бодро:

– Что ж, пора в путь!

Глава 9. Посреди белого безмолвия.

Сквозь мутную туманную дымку на покрытую снегом Степь падали лучи холодного зимнего солнца. Ветра почти не было – редкость для этих мест, – и ни одна серая, торчащая из-под белого покрывала былинка не шелохнулась. Бескрайняя пустошь, границы которой уходили куда-то за горизонт, была тиха и безжизненна.

Сквозь заснеженную равнину одиноко плелась лошадь. Её гнедое тело, словно тёмное пятно на безупречно чистой рубахе, чётко выделялось на фоне бледного марева, издалека бросаясь в глаза. В этой суровой местности, где на много вёрст не было ни единой живой души, животное казалось чем-то чужим, пришлым. Словно гость из другого времени или иного мира.

Не имея цели, лошадь в полной тишине медленно брела вперёд. Иногда она останавливалась, чтобы перевести дух, и тогда её широкие ноздри выпускали клубы сизого пара, которые тут же растворялись в морозном воздухе.

Но порой кобыле удавалось найти что-то, что вызывало у неё интерес. Это могла быть торчащая из-под снега травинка или маленький кустик, едва заметный среди белесого покрова. Тогда она останавливалась, опускала голову и с жадностью вырывала рыжую, иссохшую веточку зубами. Эта скудная растительность была для неё единственным источником пищи.

На лошади, почти вывалившись из седла, неподвижно лежал человек.

Всадник не подавал признаков жизни. Его руки, крепко удерживающие поводья, были белы, как иней. Казалось, они просто одеревенели от холода, и будь в Степи чуть теплее, они, оттаяв, тут же безвольно опустились бы.

Внезапно лошадь, в который раз потянувшаяся к былинке, замерла и, повернув в сторону, снова медленно зашагала в другом направлении. Рука наездника, мгновение назад потянувшая за поводья, бессильно упала вниз.

Ярополк, измученный холодом и голодом, лежал на спине кобылы без чувств. Он инстинктивно прижимался к её шее, стараясь сохранить последние крохи тепла, которые ещё оставались между их телами.

Мальчик убегал из Ханатара долго, не останавливаясь ни на миг, опасаясь, что его настигнут преследователи. После бесконечных дней или недель – он не смог бы сказать точно – на этой не имеющей границ равнине его разум помутнел, и княжич больше не помнил ни кто он, ни куда держит путь. Все события, предшествующие побегу, исчезли из памяти, оставив после себя лишь одно сплошное мутное пятно, окутанное туманом забвения.

Ледяной ветер пронизывал его до костей, и вскоре Ярополк со страхом почувствовал, как конечности постепенно теряют чувствительность. Лошадь, почуяв, что правившая ею рука ослабла, начала идти медленнее, словно понимая, что наездник на грани жизни и смерти, и спешить больше некуда.

Через какое-то время парень вдруг осознал, что больше не может шевелиться. Безвольно повиснув на спине животного, он начал видеть странные образы перед глазами – тени, мелькающие в густой дымке, и слышать голоса, шепчущие что-то на незнакомом языке. Княжич не мог разобрать слов, но понимал, что они обращены к нему.

Так прошли последние несколько дней.

Однако размытые, призрачные, беспорядочно пляшущие вокруг тени иногда принимали форму. Тогда перед глазами появлялся нечёткий мираж – будто где-то вдалеке стояла фигура, напоминавшая светловолосую девушку в зелёном платье, и манила его. Лица было не разглядеть, но по движению рук было ясно, что она зовёт его. Просит подойти ближе.

Тогда Ярополк откуда-то находил силы и слабо тянул за поводья, разворачивая животное, а после снова проваливался в забытье. Вышколенная ханатская лошадь, казалось, каждый раз удивлялась, что человек на её спине ещё жив, но всё же, повинуясь его руке, покорно изменяла направление. Так мальчик петлял по заснеженным просторам уже который день.

Ничего не происходило. Спасения не было и теперь, казалось, неудачный исход побега из ставки хана был очевиден.

Внезапно морок появился совсем близко, и из-под едва открытых, застывших неподвижно век Ярополк увидел: да, это девушка. Светловолосая и юная. Очень красивая. Она улыбалась ему так, как улыбается возлюбленная при встрече после долгой разлуки.

Мальчик сухими, потрескавшимися губами попытался улыбнуться в ответ. Девушка протянула руки, будто желая заключить его в объятия.

Княжич почувствовал как внутри, под тонкой тканью кафтана, зародилось тепло. Он издал тихий стон. Как же хотелось обнять эту красавицу! Утонуть в её ласке. Забыть хоть на мгновение о леденящем холоде Степи!

Он подался вперёд, стараясь поднять руки. Один миг – и тело перестало слушаться. Обессилев, парень не удержался в седле и рухнул вниз, с глухим стуком ударившись спиной о землю, превращённую морозом в камень.

Коварное видение тут же рассеялось.

На секунду Ярополк пришёл в себя. Вокруг было пусто – одно бескрайнее ничто окружало его. Девушка в изумрудном платье оказалась обманом. Злой шуткой жестоких духов, правящих бал на этих безмолвных просторах.

Он лежал навзничь, лицом вверх. Редкие снежинки медленно опускались на лицо, касаясь кожи, но даже не таяли – настолько княжич замёрз. Ярополк смотрел прямо на размытое дымкой солнце, похожее на нечёткое бело-жёлтое пятно.

Всё застыло.

Ни звуков, ни движения воздуха.

Мальчик не мог пошевелиться.

Не чувствовал ни рук, ни ног – ничего.

Казалось, тело больше не принадлежит ему, а является продолжением скованной холодом почвы.

Ярополк вдруг осознал, что умирает. Почему-то это совсем не испугало его. Даже наоборот, смерть сулила избавление.

Парень покорно закрыл глаза.

Сознание постепенно угасало.

Даже мысли перестали слушаться, и привычные слова молитвы никак не всплывали в памяти. Бесшумно вздохнув, мальчик впервые за несколько дней полностью расслабился и, повинуясь неизбежному, окончательно провалился в манящую своим покоем темноту.

Лошадь, стоявшая рядом, даже не заметила, что всадник выпал из седла – настолько он был худ и невесом. Найдя возле неподвижного тела чахлый серый куст, она с аппетитом принялась жевать.

Внезапно её острые уши дрогнули, уловив неясный звук.

Кобыла подняла голову, напряжённо вслушиваясь. Вдалеке, на стыке неба и земли, показались тёмные силуэты. Медленно приближаясь, они увеличивались в размерах, и вскоре стало ясно: чёрные точки на горизонте – это караван. Купец со своими слугами и охраной двигался из Ханатара.


***


– Слышь, Стёпка! Поди-ка сюда! – низким, глубоким голосом позвал купец, восседающий на телеге, укрытый от ветра тканевыми стенками, установленными по бокам.

Несмотря на преклонный возраст, он отличался статью. Годы не смогли сломать его осанку, и спина оставалась прямой, словно каменецкое копьё. Проницательные карие глаза свидетельствовали об уме и деловой хватке. Купец был облачён в богато расшитую золотом одежду из тёмной парчи. А седые усы и борода, выдававшие богатый жизненный опыт, лишь усиливали впечатление о высоком статусе её обладателя.

Путешествовать по этим диким землям, будучи столь хорошо одетым, можно было лишь имея охрану, способную защитить от желающих поживиться за чужой счёт. А нанять десяток вооружённых людей, которые, как правило, любили хорошо поесть в пути, мог только действительно обеспеченный человек.

– Тут я, Ярослав Михайлович! – последовал ответ.

К телеге подошёл сухой, почти лысый мужичонка с аккуратной белой бородой клинышком и такими же усами. Из добротного овечьего тулупа, будто жерди, торчали его тонкие руки и ноги.

– Чего изволишь? – голосом, похожим на скрип старой половицы, спросил он.

– Гляди, – указал вдаль купец. – Это что там, конь?

Стёпка, поджав бледные стариковские губы и сдвинув брови, похожие на кусочки мха, внимательно поглядел в указанном направлении. Его маленькие, бесцветные, глубоко посаженные глаза, обрамлённые сетью морщин, тщательно осматривали заснеженную пустошь.

– Да, кажись, лошадь, – неуверенно произнёс он. – Только откуда ей тут взяться? Уже неделя, как выехали из Ханатара, и ни одной живой души не видели, а тут – целая лошадь!

– Может, сбежала из табуна, – пожав плечами, предположил Ярослав Михайлович. – Если ханатский скакун – за него можно выручить немалые деньги на каменецком рынке.

Делец, повернувшись назад к каравану, поднял длинную, широкую ладонь, похожую на лопату, и громко прокричал:

– А ну стой! Полчаса привал!

Телеги одна за другой начали останавливаться, скрипя колёсами. Раздались весёлые возгласы людей, обрадованных неожиданным отдыхом.

– Давай, Стёпка, – махнул рукой торговец, – возьми кого-нибудь с собой да подъедь, погляди, что за лошадь. А мы подождём.

Стёпка кивнул и с прытью, неожиданной для старика, направился вглубь каравана.

– Яшка, Петруха! А ну поехали со мной!

Ярослав Михайлович проводил взглядом троих всадников, стремительно удаляющихся от вереницы повозок.

Вскоре они превратились в крошечные точки на белом холсте пейзажа. Достигнув через некоторое время одинокой кобылы, Стёпка с помощниками зачем-то спешились. Проведя у животного несколько минут, старик, оставив подручных, снова взобрался в седло и бодрой рысью направился обратно. Подъехав к озадаченному купцу, он растерянно произнёс:

– Ярослав Михайлович, там это… Не бесхозная она.

– Кто там? Не видно ж никого! – округлил глаза Ярослав Михайлович.

– Малец там. Лежит прямо на земле.

– Ханат или радонец?

– Радонец. Самый что ни на есть! Волосы золотистые, как спелая пшеница.

– Живой?

– Вроде живой, – пожал плечами Стёпка. – Только белый весь, холодный как лёд. Чувств лишился.

Купец, сдвинув брови, задумался. Что мог делать парнишка один в зимней Степи? Разбойник? Вряд ли. Мало того что юнец, так ещё и совсем один. Может, вор? Украл коня у какого-то ханата? Тоже маловероятно. Как-то он должен был сюда из Радонии добраться, чтобы совершить кражу. Да и зачем мальчишке такая лошадь? Выходит, заблудился. Может быть, отстал от спутников.

– Может раб?

– Не похоже. Следов от ошейника нет.

Ярослав Михайлович почесал окладистую бороду, напряжённо размышляя.

– Что делать будем? – нарушил раздумья купца Стёпка.

– Ладно, – махнув рукой, решил тот. – Тащи его сюда. Накройте чем-нибудь, да потеплее. Поможем мальцу. Радонец ведь, дело это богоугодное. Коли помрёт – на нас вины нет. Но проехать мимо – большой грех.

Старик, коротко кивнув, устремился к Яшке и Петрухе, чтобы передать поручение хозяина. Спустя несколько минут слуги, исполняя приказ, бережно уложили окоченевшее тело Ярополка на телегу.

Купец подал сигнал, и караван медленно двинулся вперёд, сквозь безмолвную пустоту бескрайней равнины.


***


Стук!

Ярополк, поморщившись, очнулся от резкого звука, который, повторяясь снова и снова, отдавался в ушах тупой болью.

Стук! Стук!

Тело горело, будто ошпаренное кипятком, в горле пересохло. Он распахнул рот и часто задышал. Попытался приоткрыть глаза, но ничего не вышло. Мальчик пробовал снова и снова. Наконец, собрав всю волю, с трудом поднял отяжелевшие веки, которые будто приросли к глазным яблокам.

Укутанный мутной дымкой, он почти ничего не видел. Каждый взгляд приносил невероятные мучения. Пытаясь понять, где находится, княжич повёл глазами по сторонам, превозмогая боль.

Выяснить удалось лишь то, что он лежит в каком-то тёмном месте. Помещение это было или открытое пространство – сказать было невозможно. Чувства настолько притупились, что он почти ничего не слышал, не видел и не ощущал.

В полумраке угадывались лишь смутные очертания предметов. Ярополк почувствовал, как сердце бешено колотится в груди, а дыхание становится всё более прерывистым. Он несколько раз моргнул и попытался пошевелиться – приподняться или хотя бы повернуть голову, но тело не слушалось.

Однако усилия не прошли даром – зрение начало возвращаться.

Постепенно картина происходящего прояснилась. Он понял, что лежит у костра, накрытый пёстрыми одеялами. Рядом, у огня, на корточках сидел очень старый, худой мужичок. Не глядя на мальчика, он, склонив голову, помешивал что-то в котелке, висящем над пылающими поленьями.

Стук! Стук! Стук! – звенела ложка о его металлические стенки.

Тело, охваченное жаром, ломало. Ярополк почувствовал нестерпимую жажду. Пытаясь привлечь к себе внимание, он позвал старика, но изо рта вырвался лишь слабый, почти неразличимый стон. Однако мужичок всё же услышал его и, достав ложку из котелка, повернулся.

– Ого, очнулся! – удивлённо воскликнул он. – Неделю уже как возимся с тобой, думали, всё, не оправишься. Ярослав Михайлович уже хотел обратно тебя в Степь кинуть, чтоб без толку не таскать с собой, да гнева Владыки побоялся. Грех это, а он человек богобоязненный.

Голос его звучал так, будто доносился сквозь плотную завесу тумана. Казалось, собеседник находится не в двух шагах, а где-то очень далеко.

Княжич хотел попросить напиться, но распухший язык прилип к нёбу. Всё, что он смог сделать, – снова тихо застонать.

– Чего тебе? Пить, что ли, хочешь? – догадался старик. – Сейчас-сейчас.

Он наклонился к котелку и, подняв его, налил что-то в деревянную посудину. Остудив отвар лёгким дуновением, поднёс его к потрескавшимся губам мальчика. На удивление, движения мужичка были уверенными и быстрыми, как у молодого человека.

Второй рукой он осторожно приподнял голову больного и медленно влил несколько капель ему в рот. Вкус был незнаком княжичу, но он почувствовал, как жидкость медленно растекается по языку, принося облегчение.

– Пей, пей. Это отвар из кореньев. Я над ним заговоры Матери читаю. Так ещё моя бабка делала. От всех недугов помогает.

Напиток был горьким и обжигающим. Ярополк заметил, что сухость и онемение в горле начали отступать.

Бережно уложив его обратно на топчан, старичок снова отвернулся к костру.

– Только Ярославу Михайловичу не говори, – пробормотал он. – Не привечает он Матерь-Землю. В Зарога верит. А я уж старый, мне бога менять поздно. С каким родился – с таким и помру.

Дрова в костре весело потрескивали, выбрасывая искры в ночную темноту. Чувства постепенно возвращались. Ярополк словно медленно пробуждался от долгого, мучительного сна.

Княжич вдруг увидел, что лежит под открытым небом. Оно было усыпано россыпью звёзд, а бледная луна висела прямо над головой. Где-то рядом звучали голоса людей и фырканье недовольных холодом лошадей.

– Где?.. – еле слышно прошептал мальчик.

Старичок снова обернулся.

Красный свет костра подрагивал на его лице, делая облик загадочным и таинственным. Крупный нос и кустистые брови отбрасывали чёрные тени на испещрённую глубокими морщинами кожу. В этот момент парнишка легко мог бы принять его за домового или древнего лесного духа, героя волшебных историй, которые длинными вечерами на пути в Ханатар рассказывал ему великан Весемир.

– Что «где»? – с весёлым прищуром переспросил он. – Мы где? Вокруг – Степь. А мы в стане купеческом, где ж ещё нам быть-то? Ярослав Михайлович в Ханатар товары отвёз, распродался. Теперь вот назад едем. Князь-то наш, Роговолд, с большим посольством отправился туда. И мы за ним. За войском хорошая дорога, безопасная. Погань всякая на сотню вёрст разбегается, дружину княжескую завидев. Приехали к ханатам, продали всё. У них там тоже кое-чего выкупили: ткани шёлковые, травы ароматные, стекло ликайское и прочее. Теперь у нас будем продавать.

Старичок бережно вытер пот со лба Ярополка.

– Скоро приедем уже, – тихо добавил он, будто пытаясь этим знанием как-то помочь больному. – Почти на границе с княжеством. Уже Зубы Степи виднеются.

В памяти мальчика разом всплыли воспоминания о произошедшем. Разгромленный лагерь. Стеклянные глаза Олега, виднеющиеся в щели между досками. Истекающий кровью Весемир. Беснующаяся пьяная толпа. Жуткий, покрытый бельмом глаз Угулдая, восседающего на золотом троне. Вопящие и улюлюкающие приближённые, наслаждающиеся его, Ярополка, унижением.

«Так вот кто этот важный радонец, сидевший рядом с ханом во время пира. Каменецкий князь Роговолд. Дядюшка», – вдруг понял он.

– Меня все здесь Стёпкой называют, – глядя в огонь, представился старичок. – Я слуга Ярослава Михайловича. Он купец крупный. Один из самых богатых в Каменце.

Стёпка обернулся и, внимательно поглядев на парня, спросил:

– А ты кто? Откуда в Степи взялся?

«Нельзя говорить, кто я, раз везут в Каменец. Могут отдать Роговолду», – пронеслось в голове княжича.

– Ва… Васька я. Охотник, – чуть слышным шёпотом сообщил мальчик.

Мужичок, сдвинув брови, недоверчиво посмотрел на него.

– Не похож ты на охотника. Ладные сапоги, одёжа опять же, хорошая. – Он покачал головой. – Да и чем ты охотился? Оружия не было при тебе. Голыми руками, что ли, ветер ловил?

Махнув рукой, старик снова отвернулся к огню и, налив в кружку ещё немного отвара, поднёс княжичу.

– Ладно, Васька. Не хочешь – не говори. На-ка лучше попей.

Сделав несколько глотков, Ярополк откинулся на спину и, закрыв глаза, снова погрузился в сон.

– Спи, спи, тебе отдых нужен, – услышал он тихое бормотание Стёпки, проваливаясь в забытье.

Глава 10. Тепло среди зимы.

– Да, и вот пришли мы на токовище. Ночь-полночь ещё, затаились. Холодно, конец зимобора. Несколько петухов уже прилетели, но отец никогда не бьёт, если на току меньше пяти. Так стая и вовсе может выродиться! – увлечённо рассказывала Лада, стоя рядом с топчаном. – Стоим мы с ним под сосной, высокой такой, и, значит, ждём. Вдруг слышу – над головой что-то на ветвях шевелится! Я глаза поднимаю – сидит глухарь. Огромный такой. Чёрный! Я отца тихонько так в бок тыкаю, дескать, посмотри! А сама снизу вверх за ним, петухом, наблюдаю.

Лада приходила к Владимиру уже третий день подряд. Княжич перестал гневаться на Святослава, потерявшего травы для отвара. Благодаря девушке недуг отступил, и голова болела значительно меньше. Княжич заметил, что даже спалось после её визитов лучше.

В последние дни мужчина ловил себя на мысли, что с нетерпением ждёт вечернего привала, чтобы позвать Ладу. Он даже немного расстраивался, если мигрень не наступала.

Быстрый темп продвижения первых дней дал свои результаты. До конечной точки – Затоцких болот на севере Изборова – оставался всего день пути. Поэтому останавливались на ночлег теперь чаще, и для этого, помимо выполнения плана, была и другая, более приятная причина.

– И вот смотрю я на него, а этот шельмец как давай гадить! И прямо на голову мне, представляешь!

Владимир не смог сдержать смех, когда Лада с поразительной точностью показала выражение своего лица в тот момент. Её мимика была настолько живой и искренней, что он почувствовал, как волна тепла разливается по телу. Хохоча, он не мог оторвать взгляда от задорных искорок, сверкавших в её глазах.

– И потом ещё и петь начал! Гадит и поёт! Ну я не сдержалась и начала отплёвываться, громко так, на весь бор. Глухари, конечно, испугались и разлетелись. Ох и зол был отец! Больше меня с собой на охоту не брал.

Лёжа на топчане перед Ладой, мужчина постепенно успокоился после приступа смеха и снова закрыл глаза. Ему нравились её рассказы. В них бурлила жизнь, о которой он уже успел забыть за годы, проведённые в битвах и походах. В каждом слове девушки чувствовалась энергия, желание жить, которое передавалось и ему.

Стоя над мужчиной, она продолжала массировать его голову мягкими, но уверенными движениями. Нежные руки скользили по волосам княжича, и он чувствовал, как напряжение постепенно покидает тело. Владимир наслаждался каждым мгновением, проведённым рядом с Ладой.

– А я никогда не охотился на глухарей, – не открывая глаз, сообщил он. – У князей другие охоты.

– Какие?

– На вепря, на оленя. На медведя. Чем сильнее и опаснее зверь, тем лучше! Государь ведь не ради еды охотится.

– А зачем же? – удивилась гостья.

– Впечатлить всех, показать княжескую силу и удаль.

Девушка хмыкнула.

– Всё у вас, князей, не так, как у людей, – поддела она Владимира. – Мы охотимся, чтобы прокормиться, одеться, обуться. А вы силу показываете. Зачем – непонятно.

– Почему же? Очень даже понятно! – не согласился мужчина. – На силе строится власть. Если подданные увидят, что в тебе её нет – не будешь ты иметь над ними власти! Будут крутить тобой, как захотят. А потом, когда надоешь – свалят, как того же кабана, и дело с концом.

Замерев, Лада задумалась над его словами. В шатре на некоторое время стало тихо.

– А разве только на силе власть стоит? – наконец спросила она.

– Не только, – пожал плечами Владимир. – На уме ещё. На хитрости.

– А как же вера? Правда? Разве не на них держится наша страна?

Княжич поднял веки. Разговор начал принимать серьёзный оборот, и он медленно сел, поглядев прямо в красивые серые глаза девушки.

– Вера? – прищурившись, произнёс он. – Ни разу не видел, прости Зарог, чтобы вера во Владыку от меча спасла. Может, ты видела?

Лада молча покачала головой.

– Ударь мечом верующего и неверующего – одинаково покалечишь, – продолжил Владимир. – От земного земным спасайся. Есть у езистов, конечно, власть над людом, да только коли с одной стороны будет князь с мечом приказывать к одному, а с другой езист с Зикрелатом к другому – человек сделает то, что велит ему князь. Ибо его, земное, наказание – клинок, сила! И поразит он его прямо сейчас, в эту же минуту. А то, чем пугает езист, – случится потом, неизвестно когда. Да и случится ли вообще?

Он усмехнулся.

– Поэтому верой, конечно, можно держать людей в повиновении, но лишь до тех пор, пока не появится кто-то, кто сулит и награду, и наказание сейчас, а не после смерти. Вот тогда вся твоя власть и закончится. Испарится, как утренняя роса. Против силы вере не выстоять.

Княжич тяжело вздохнул, переведя взгляд на искрящиеся в очаге поленья.

– А правда… Есть ли она вообще? Существует ли на свете? Кто во что верит – для того то и есть правда! Один – в одно, другой – в другое. Вот были раньше на этих землях язычники. Племена разные – ля́данцы, заря́не и прочие.

– Когда это они были? – спросила Лада, сев рядом с мужчиной.

– Давно. Жили здесь сотни лет до нас. Верили в Матерь-Землю, и эта вера была для них правдой. А потом пришли мы. У нас была другая правда, и она не была похожа на их. Мы объявили их правду ложью. А потом покорили всех огнём и мечом. Почему? Разве наша правда правдивее, чем та, что была у них?

Девушка пожала плечами.

– Почему?

– Да просто потому что мы были сильнее, а они слабее. Вот и весь сказ! Перед сильным правый всегда неправым окажется. Поэтому и в правде силы нет. В силе – есть правда, а вот наоборот – нет. А раз нет в правде силы – то и власти в ней нет. Ведь правда тебя от меча не защитит и свою землю отстоять не поможет. Как не помогла ляданцам и зарянам.

Договорив, Владимир повернулся к Ладе. Она теперь сидела совсем близко, касаясь его плечом.

Их взгляды встретились.

– А любовь? – тихо произнесла она.

Княжич почувствовал на своих губах её лёгкое дыхание.

– Государь должен любить своих подданных и заботиться о них, – не отводя взгляда, ответил он. – Да только не более, чем хозяин о скоте. Чтобы были сыты, ухожены, не болели и чувствовали себя в безопасности. Плодились и давали всякое добро, как корова молоко. В этом состоит княжеская любовь. А иного и быть не может – каждому в душу не заглянешь! Но лучшие из правителей умеют находить такие слова, чтобы любой, кто их слышал, думал, что княжеское сердце болит именно за него. Такой речистый государь может горы свернуть.

Лада печально вздохнула. Владимир увидел, как её полная грудь приподнялась и опустилась под вышитой красным орнаментом рубашкой.

– Вот и любовь у вас не похожа на нашу. Как и охота – всё для власти! А так, чтобы просто полюбить девушку? Вам это, видать, недоступно.

– Почему же недоступно? Очень даже доступно! – продолжая жадно разглядывать её, тихо отозвался Владимир. – Здесь князья такие же, как обычные хлопцы. Никакой разницы нет!

Лада улыбнулась и смущённо отвела взгляд, посмотрев на сложенные на коленях руки. На её щеках заиграл нежный румянец.

– А ты любил когда-нибудь? – стесняясь, спросила она.

– Нет, не любил. Были в Радограде девушки, боярские и купеческие дочери. Заглядывался, бывало, на них. Но так, чтобы полюбить – такого не было. Не успел ещё.

– И я раньше не любила, – кивнув, почти шёпотом откликнулась она. – Хотя с подружками на Купалье гадала. Загадывала сама не знаю кого. Просто такого, которого хочется полюбить, и венки пускала. А потом глядела в воду, чтобы лицо его увидеть. У нас так все делают.

– И как, увидела? – улыбнувшись, поинтересовался Владимир.

Лада не ответила.

Мечтательно вздохнув, она ловко соскочила с топчана и, подхватив лежащий на кресле полушубок, заключила:

– Вижу, княжич, боль твоя отступила. Значит, моё дело закончено. Пойду я. Поздно уже, спать пора.

Повернувшись, девушка направилась к выходу.

– Лада, – тихо позвал её мужчина.

– Что? – откликнулась она, обернувшись.

– У меня сегодня не болела голова.

– А зачем тогда звал?

– Чтобы увидеть тебя.

Она поднесла ладонь к полным губам, пытаясь спрятать появившуюся улыбку.

– Что ж, тогда до завтра, Владимир.

– До завтра, Лада.

Не прекращая улыбаться, девушка натянула на уши тёплую шапку и, не задерживаясь, вышла в холодную, тёмную ночь. Но она не замечала зимней стужи. Что-то грело её изнутри.


***


Приблизившись к телеге, служившей ей пристанищем, Лада услышала громкий хохот. Подойдя ближе, увидела Святослава, стоящего в плотном кольце дружинников.

Штаны мальчика были порваны – сзади, на ягодицах, из них был вырван целый кусок ткани размером с ладонь. Обступившие оруженосца мужики весело смеялись, тыча пальцами в готового сквозь землю провалиться парнишку.

– Что ж ты, рында, теперь голой жопой княжича защищать будешь? – ядовито поддевали они парня.

– Слишком она у тебя тощая, чтобы кого-то испугать! Как у девчонки! Сразу видно – ребятня, а не воин, что с него взять!

Святослав, несмотря на унижение, старался держаться с достоинством. Лицо пылало от стыда и гнева, в глазах стояли слёзы, но он не собирался показывать слабость. Однако, увидев Ладу, тут же опустил взгляд. Ему было жаль, что девушка застала его в этот момент, когда над ним все смеются.

Когда Лада поняла, что случилось, её лицо вспыхнуло от гнева. Сдвинув брови, она резким движением сняла с себя полушубок и, грубо растолкав ратников, уверенно подошла к Святославу и накинула его на плечи парня. Длинный, он накрыл мальчика почти до колен, скрыв дыру в штанах.

– И не стыдно вам? – яростно оглядев бородатых мужиков, на две головы выше себя, выпалила девушка. – Напали на парня! Он, в отличие от вас, на самом деле спас княжичу жизнь, а вам лишь бы языками чесать! Мужества у него поболе, чем у вас!

– Тебе-то что знать о мужестве! – послышался из толпы голос. – Не бабе о таком рассуждать!

Лада задохнулась от негодования.

– Ах, не мне? – ядовито прошипела она, глядя исподлобья, будто готовая броситься в атаку дикая кошка. – Хорошо! Давай тогда позовём твоего княжича и у него спросим – у кого храбрости больше: у Святослава, не пожалевшего себя ради него, или у вас, здоровых лбов, которые насмехаются толпой над его рындой и тем самым оскорбляют самого Владимира?

Ответа на её гневную речь не последовало.

Дело принимало серьёзный оборот. Дружинники явно не хотели объясняться перед командующим.

Веселье кончилось.

Почесав затылки, мужики начали расходиться. Вскоре Лада со Святославом остались вдвоём.

– Я с телеги слазил и зацепился, – тихо, едва сдерживая слёзы, признался рында. – И выдрал целый клок. Меня увидели и смеяться начали. Сначала один, потом другие подошли. Я хотел уйти, да они так плотно обступили …

Он разжал кулак, показывая девушке оторванный кусок материи, который подобрал с земли. Лада, наклонив голову, ласково посмотрела ему в глаза.

– Не думай о них, они просто неотёсанные болваны. – И, обняв его за плечи, с тёплой улыбкой добавила: – Пойдём, я быстро всё исправлю. Где-то у меня была иголка с ниткой!

Прижавшись к ней, юный оруженосец засеменил к телеге, служившей им обоим ночлегом.

– Знаешь, я рад, что тебя схватили тогда, – негромко сказал мальчик. – Рад, что мы встретились.

– Я тоже, Святослав. Я тоже рада! – ответила она, потрепав его по волосам.

Глава 11. Тени и иллюзии.

– Да, Иван, ещё кое-что.

Роговолд остановил уже собравшегося покинуть его покои нового голову Радоградской стражи.

Иван, мужчина среднего роста, светловолосый, с коротко остриженными волосами, облачённый в белый плащ с серебряной вышивкой, который полагался столичному стражнику, обернулся и внимательно посмотрел на князя карими глазами.

– Да, слушаю. – Голос его был спокойным и твёрдым.

– Тимофей Игоревич, посадник, – подойдя ближе, начал Роговолд. – По закону ты, как голова стражи, подчиняешься ему. Но…

– Ни я, ни мои подчинённые и пальцем не пошевелим без твоего ведома и дозволения, – мгновенно догадавшись, к чему идёт разговор, ответил Иван. – Кроме того, обо всех действиях, предпринимаемых Первым наместником, будет незамедлительно доложено тебе.

Едва заметно улыбнувшись, князь кивнул. Роман выбрал себе хорошую замену. Смышлёный и немногословный. Преданный. Всё именно так, как было нужно Роговолду.

Внезапно до его ушей из коридора донёсся звук. Это был стук приближающихся шагов – отчётливый, нарочито громкий, будто кто-то намеренно бил каблуками о деревянные доски, испытывая их на прочность.

Шаги становились всё ближе, и наконец дверь в княжеские покои с жалобным скрипом распахнулась, будто от удара.

Роговолд и Иван одновременно повернулись.

На пороге стоял Тимофей Игоревич. Лицо его покраснело, а налитые кровью глаза, казалось, готовы были выскочить из глазниц от охватившего его возмущения. Посадник сжал кулаки, дыхание мужчины было тяжёлым и частым. Красный кафтан с золотой вышивкой туго обтягивал его могучую грудь, грозясь вот-вот лопнуть. Бусина на серьге дрожала от бушующего внутри гнева.

Завидев Роговолда, посадник шагнул вперёд. Остановившись перед ним, он произнёс клокочущим, похожим на раскат грома голосом:

– Где голова стражи?

Князь обменялся взглядом с новым помощником.

– Тимофей Игоревич, – невозмутимо ответил он, – что-то случилось?

– Где. Голова. Стражи. – отрывисто повторил посадник, с каждым словом делая новый шаг к Роговолду.

Тот картинно поднял брови.

– Вот же, – он указал на стоящего рядом мужчину. – Иван. Голова городской стражи Радограда. У тебя к нему какое-то дело?

– Мой голова стражи, – сквозь зубы прошипел Тимофей. – Где мой голова стражи? Мой!

– Понятия не имею, о чём ты, – пожал плечами Роговолд. – У тебя есть ещё какой-то, свой собственный?

Посадник не ответил. Костяшки его сжатых кулаков побелели.

– Тимофей, скажи прямо – у тебя кто-то пропал? – участливо поинтересовался князь. – В этом случае стоит обратиться к стражникам, они этим займутся. Благо далеко ходить не нужно – их голова сейчас здесь, с нами. Прямо перед тобой.

Лицо посадника исказилось от гнева. Повернув голову к Ивану, он прорычал:

– А ну выйди!

Тот никак не отреагировал. Ни словом, ни движением он не показал, что услышал обращённые к нему слова.

– Выйди, я сказал! – с явной угрозой повторил Тимофей.

Иван вопросительно посмотрел на хозяина. Тот, отвечая на молчаливый вопрос, кивнул. Попрощавшись с Роговолдом, мужчина вышел из покоев, аккуратно закрыв за собой дверь.

– Ты отослал моего голову! – проводя его горящими злобой глазами, выпалил посадник.

Ни один мускул не дрогнул на лице Роговолда. Под испепеляющим взглядом Тимофея он неспешно пересёк комнату, остановился у изящного столика из чернодерева и налил в кубок вина. Затем медленно, наслаждаясь каждым глотком, выпил его, не обращая внимания на пыхтящего от ярости посадника.

– Да, отослал, – наконец произнёс князь.

– Это был мой человек! Я растил его много лет специально для этой должности! Он был верным и…

– Да, ты прав, – устало перебил его Роговолд. – Он был верным. Но верным тебе.

Подняв брови, он бросил взгляд на сжатые кулаки посадника. Казалось, ещё немного – и он набросится.

– Остынь, Тимофей. Я понимаю, почему ты злишься. Но человек твоего склада ума должен хорошо понимать, почему я так поступил. Вокруг происходит многое, и не всё из этого нам на пользу. С тем, что идёт во вред, разбираюсь я. И в случае провала отвечать за всё тоже придётся только мне. Поэтому на ключевых должностях должны быть верные мне люди. Не тебе. Мне.

Роговолд, не выпуская кубок из рук, сел в кресло у огня.

– А Ростислав не просто был не моим человеком, он обладал сомнительной репутацией. Мы ведь оба знаем, как тебе удалось добиться согласия Думы на открытие Бирюзовых ворот. Хоть всем и ясно, что за случившимся стоишь ты, но клинки были в руках его людей. Он запятнал себя.

– Это мой город! Он всегда был городом моего рода! – нахмурившись, заявил посадник. – С того момента, как Изяслав сел на княжение, мои предки правили в Радограде! И потому стража тоже моя! Я назначаю…

– Кого ты назначаешь? – с интересом переспросил князь.

– Дума! – тут же поправился Тимофей. – Дума назначает голову!

– Дума? – усмехнулся Роговолд. – Уж не та ли, что покоится на дне Радони с перерезанными глотками? Ты значительно "усёк" боярский совет! – И, посмотрев прямо в светящиеся, словно раскалённые угли, глаза посадника, добавил стальным голосом: – Не забывайся, Тимофей. Город мой. Как и всё княжество. А вскоре – и вся Радония. Моё слово – закон. Пора бы тебе это уяснить.

– Только благодаря этому "усечению" ты вошёл в город!

– Да, – согласился князь. – Я очень благодарен за ключи от ворот, но лишние жертвы были ни к чему. Ты мог просто заточить бояр в темницу. Немного попытать, если хотелось. Но не убивать. Они – главы древнейших родов княжества. Они важны. Ты не мог этого не понимать.

Глаза Роговолда холодно блеснули.

– Залуцкий, Шлёнов, Стегловитый… Я ведь был с ними знаком. Люди с норовом, любили слово поперёк вставить. Думаю, ты их попросту ненавидел. И удачно воспользовался обстоятельствами, чтобы избавиться. Не нужно перекладывать ответственность за содеянное на меня. Не говори, что это преступление было необходимо мне. Ты сам захотел поступить именно так. Были и иные пути.

Сдержанный тон слегка отрезвил посадника.

– Они все были против тебя, – немного охладев, ответил он.

– Да. А теперь они против тебя. Ты сам знаешь, что князь не может править без опоры. Для правителя Радограда во все времена этой опорой были бояре. Их деньги, их влияние нужны и мне. А Ростислав их убил. Зарезал без суда, как скот. А потом, не дав даже свершить ильд, сбросил тела со стен. Как бы я мог выстроить отношения с их семьями, если бы убийца их отцов разгуливал по городу в вышитом серебром плаще? Прямо у меня под носом.

Роговолд откинулся на спинку кресла.

– Пойми, Ростислав не мог оставаться здесь. Человек с дурной славой подобен дереву в ясный день: пока всё хорошо и на дворе лето, под его кроной приятно укрыться от палящих лучей чужих взглядов. Но когда времена меняются и наступает зима, разумнее отойти в сторону – ибо в тени, которую оно отбрасывает, легче замёрзнуть. Мне больше нечего добавить.

– Ты бы закрыл на это глаза, если бы он был твоим человеком! – воскликнул Тимофей.

– Да, – не глядя на него, спокойно ответил князь. – Закрыл бы. Но он не мой. Он – твой.

– То есть ты хочешь сказать, что мои люди тебе никто? – посадник вновь повысил голос. – Ты не доверяешь им? Может, ты и меня подозреваешь в чём-то?

Роговолд отставил кубок в сторону. Устало вздохнув, поднёс ладони к лицу и растёр пальцами припухшие от недостатка сна веки.

– Хорошо, раз ты спросил, я внесу ясность, – с едва уловимым раздражением проговорил он. – Я доверяю тебе настолько, насколько это возможно. Пока нас связывают договорённости и общие интересы, у меня нет причин не видеть в тебе союзника. Но я был бы легкомысленен, если бы верил в твою абсолютную верность. Напомню, ты несколько месяцев хладнокровно травил своего князя, которому присягал. Пользовался безмерным доверием, каждый раз поднося яд к его губам. Так чем же я лучше него? Могу ли рассчитывать, что ко мне ты отнесёшься иначе? Думаю, это было бы опрометчиво.

– Я делал это по твоему приказу, – почти шёпотом ответил посадник, впиваясь в северянина колючим взглядом. – Не я, это ты убил своего брата!

Впервые за весь вечер лицо Роговолда изменилось. На мгновение в нём отразилась ледяная, обжигающая душу ненависть, исказившая черты до неузнаваемости. В этот миг стало ясно – за внешним спокойствием князя скрывался вулкан, готовый взорваться в любой момент.

– Да, это сделал я, – мрачно процедил он. – И теперь ты, Тимофей, служишь мне напоминанием об этом.

Поражённый столь разительной переменой, посадник осёкся.

– Ты ведь презирал его. Так же, как и я, – растерянно затараторил он.

– В отличие от тебя, я имел на это право. И, в отличие от тебя, я не нарушал клятв верности.

– Ты считаешь себя лучше меня? По какому праву? – Тимофей шагнул вперёд, приближаясь к собеседнику вплотную. – Я представитель древнейшего рода Радонии. Не Радонского княжества, этого обрубка великой державы, а всей Радонии! Мой предок был знатен еще в Северных землях и, прибыв сюда, плечом к плечу с Изяславом покорял живущие здесь племена! За проявленную доблесть ему и был пожалован титул Первого наместника и посадника Радограда, передающийся с тех пор от отца к сыну!

Пламя очага задрожало от его голоса, становившегося всё громче с каждым словом.

– По эту сторону Штормового пролива не найти семейств древнее моего! И я имею право презирать любого, ибо нет в этих землях никого выше меня!

– Мне, как и другим членам княжеского рода, известно, какой «доблестью» твой предок заслужил своё место во главе столицы, – саркастично ответил Роговолд. – Он добился своего, уничтожая язычников. Со всей жестокостью, на которую способен человек. Странно, что на вашем гербе щука, а не кол.

Князь поднялся с кресла и, бесстрашно встав напротив массивной фигуры посадника, с презрением заглянул ему в глаза. Чёрные тени плясали на его лице, придавая зловещий вид.

– Предания гласят, что весь Западный тракт, от Старо́ва до Изборова, по милости твоего давнего родича был уставлен колами. Каждые пять саженей – заточенный шест с гниющим на нём телом мужчины, женщины или ребёнка. Иногда даже не с одним, для экономии. Деревья он жалел больше, чем людей. По этим кольям путники определяли расстояние. Видимо, он полагал, что жестокость сделает его род равным княжескому.

– Мой род и так равен княжескому! – сквозь зубы процедил посадник.

– Равен? – Роговолд ухмыльнулся. – Поэтому ты подкупил несчастного отца, Туманского, и силой взял в жёны его дочь, невесту Олега? – он не моргая смотрел на Первого наместника. – Ирина, кажется, верно? Ты украл возлюбленную княжича, чтобы доказать себе, что равен ему?

Роговолд наклонил голову.

– Так делают актёры, скоморохи или шуты – наряжаются, обвешиваются цацками. Натягивают на себя чужую жизнь, как шкуру, лишь бы притвориться теми, кем на самом деле не являются.

И, с отвращением повернувшись спиной к опешившему собеседнику, подытожил:

– Такое посмешище, как ты, никогда не сравнится с Изяславовичем.

Тимофей побелел. Рот его оставался открытым, глаза широко распахнутыми. Никому прежде не доводилось видеть посадника великого города в таком виде.

– Оставь своего голову. Забудь о нём. Прими наконец, что власть в моих руках. Более того, городская Дума вскоре пополнится, и я сам выберу новых членов. А ты будь смирен. Ещё одно такое появление – и я пересмотрю наш договор. Ступай, у меня много дел.

Тимофей снова сжал кулаки.

– Ступай, – с нажимом повторил князь. – Уходи, пока не сказал того, о чём пожалеешь.

Зарычав, как дикий зверь, посадник резко развернулся и, словно порыв ветра, вылетел из покоев, с грохотом захлопнув за собой дверь.

Глава 12. На двоих.

– Лада! Лада! Просыпайся!

Девушке снилось что-то очень приятное. Тёплый весенний день. Площадь величественного города. Вокруг царило веселье. Радостная гурьба людей собралась вместе, повсюду звучали песни и смех. Это был большой праздник, и она оказалась в самом центре вихря из огней, цветов и лиц. Все они любили её, славили её имя. Лада была невероятно счастлива и держала за руку кого-то очень близкого.

Своего суженого.

Не открывая глаз, она улыбнулась во сне, ощущая, как тепло разливается по телу.

– Лада, ну вставай же!

Святослав аккуратно тронул её за плечо.

Наконец девушка нехотя проснулась. От сладкого ощущения, принесённого сновидением, не осталось и следа. Стояло хмурое зимнее утро. Вместо шумных гуляний её окружал чёрный, угрюмый лес.

– Чего тебе? – буркнула она.

Расплывшись в широкой улыбке, мальчик ловко сунул руку за пазуху, и через мгновение на его ладони оказалось большое, ярко-красное яблоко. Лада, постепенно приходя в себя, удивлённо подняла густые брови.

Этот круглый, словно перенесённый из другого мира плод казался совершенно нереальным среди замёрзшего болота.

– Святослав… – тихо проговорила девушка, не сводя глаз с открывшегося ей чуда. – Откуда?

– Выменял у Яшки! – с гордостью объявил парень. – Он из Змежда, так ему мать с собой дала несколько штук, когда узнала, что мы снова идём в поход. Я случайно у него увидел.

– У Яшки? Кто это?

– Да, один из дружинников. У Ильи в тысяче. Недавно в войске, на несколько лет меня старше.

Явно довольный произведённым впечатлением, Святослав горделиво расправил плечи.

– Выменял? – не унималась Лада. – На что?

– Да на пояс. Он мне всё равно великоват был, – махнул рукой юный рында. – Да неважно, у меня другой есть.

Девушка медленно опустила глаза с румяного лица мальчика на его талию. Там, где раньше красовался добротный, широкий кожаный пояс с серебряной пряжкой в виде герба Змежда, теперь была просто бечёвка, которой он подпоясал одежду. Проследив направление её взгляда, юный оруженосец быстро одёрнул плащ.

– Ну на, это тебе! – не дожидаясь новых вопросов, он вложил фрукт в ладони обескураженной девушки. – Ешь!

Она растерянно посмотрела на яблоко. Даже на расстоянии вытянутой руки можно было почувствовать его сладкий аромат. После однообразной походной еды благоухающий плод казался настоящим сокровищем. Рот тут же наполнился слюной.

– Но за что?

– Ты вчера помогла мне. Со штанами, – плюхнувшись рядом, ответил мальчик и, немного стесняясь, добавил: – Да и вообще, просто так.

– Я не могу его взять!

– Ты должна! Это подарок.

Лада вздохнула и, улыбнувшись, с теплотой поглядела на парня.

– Хорошо. Я возьму, но только если мы съедим его вдвоём. Разделим поровну. Согласен?

Святослав бросил на неё быстрый взгляд. Всем своим видом он старался показать, что уже взрослый и такая мелочь как яблоко его совершенно не интересует.

– Нет, говорю же – оно твоё!

– Тогда, раз оно моё, я отдаю половину тебе!

– Я не возьму…

– Ты должен! – хитро улыбнулась девушка. – Это подарок.

Мальчик вздохнул и сердито посмотрел на Ладу.

Она загнала его в угол.

Делать нечего. Аккуратно откинув полы плаща так, чтобы она снова не увидела бечёвку, сменившую дорогой пояс, он достал нож, которым еще недавно угрожал ей и, прищурив один глаз, разрезал яблоко ровно пополам.

В воздухе разлилось благоухание, заполняя собой всё пространство вокруг. Лада, с наслаждением втянув его ноздрями, осторожно поднесла к губам свою долю. С хрустом впившись в мякоть, почувствовала, как по губам стекает сок. Прикрыв глаза, она принялась медленно, с удовольствием пережёвывать каждый кусочек.

Сбоку донёсся тихий хруст – Святослав тоже приступил к своей половине.

Ели медленно, смакуя. Откусывая понемногу, оба старались растянуть удовольствие. Какое-то время никто не произносил ни слова.

Наконец рында решил нарушить молчание.

– Лада, ты не подумай, – тихо проговорил он, подняв глаза на сидящую рядом девушку. – Я не ребёнок и не девчонка! То, что говорили те дружинники, – это всё неправда!

Мнение девушки, по-видимому, было для него важно. Мальчик явно долго собирался с духом, чтобы произнести эти слова.

– Я знаю, – улыбнулась она, ласково проведя ладонью по его окрашенной румянцем щеке. – Они просто дураки. А ты – чудесный. Храбрый, красивый и очень сильный!

– Ты… – смущённо ответил Святослав, потупив взор. – Ты тоже очень красивая.

Краска на его щеках вспыхнула ещё ярче.

– Спасибо! Значит, ты всё-таки не прирежешь меня? – весело спросила Лада, напомнив рынде, как ещё недавно он пугал её ножом.

– Нет, что ты! Теперь я не…

– Да брось! – перебила его девушка. – Я просто шучу.

Она игриво ткнула его локтем в бок. Напряжение, повисшее было между ними, мигом растаяло. Оба рассмеялись, глядя друг на друга. Их задорный хохот эхом разнёсся над лагерем, привлекая осуждающие взгляды дружинников.

В этот момент, сидя на телеге посреди замёрзшего болота, они почувствовали себя беззаботными и счастливыми.

– Слушай, Святослав, а куда мы всё-таки едем? – закончив хохотать, спросила Лада.

– В Изборов, – ответил мальчик, но тут же спохватился. – Но я не должен был тебе говорить!

– Не переживай. Кому я тут могу что-то разболтать? – махнув рукой, успокоила его девушка. – А зачем князь ведёт туда столько людей?

– Он не князь, а княжич, – поправил её рында.

– А в чём разница?

– Княжич – это сын государя. Когда взойдёт на престол – станет князем, – объяснил Святослав. – Но пока этого не случилось.

– А он скоро взойдёт на престол?

– Не знаю, – пожал плечами мальчик. – Его отец умер. А дядя, Роговолд, захватил Радоград. Ну и престол, который ему положен, тоже. Войско у него большое, больше нашего. Он приказал Владимиру покориться, но тот не стал.

Лада нахмурилась.

– Получается, его дядя – плохой человек?

– Наверно. Говорят, он ещё и брата Владимира со свету сжил. Олега.

– Вот как? – девушка с интересом поглядела в центр лагеря, туда, где стоял шатёр командующего. – Значит, он в Изборове сейчас?

– Нет. Он в Радограде, – доедая яблоко, ответил парень. – А Изборов княжичу нужен, чтобы войско прокормить. Посадник отказался ему присягать, хотя Владимир законный наследник. Поэтому с войском идём.

Лада слушала его с нескрываемым интересом. Загадочный образ мужчины во главе дружины становился для неё всё более ясным.

– То есть его дядя, этот…

– Роговолд.

– Да, он. Этот Роговолд сгубил родню Владимира, а потом с большим войском захватил то, что принадлежит ему по праву? – повторила услышанное девушка, будто пытаясь уложить всё в голове. – А он, хотя людей у него меньше и посадники от него отвернулись, не испугался и решил восстать против злодея?

– Да. Вроде того.

– Мужественный человек, – тихо, будто про себя, произнесла она, снова поглядев на шатёр. – Ты, наверное, рад, что служишь в его войске, а не у этого бесчестного дяди?

Разглядывая матёрчатые стены жилища Владимира, Лада мечтательно закусила нижнюю губу.

Мальчик, проследив за её взглядом, нахмурился. На его лице отразилось лёгкое беспокойство.

Святослав, казалось, собирался поделиться с ней чем-то важным, но всё не решался нарушить молчание.

– Лада, скажи, а у тебя кто-нибудь есть? – наконец, сделав над собой усилие, смущённо произнёс он.

– Что ты имеешь в виду? – не отрывая взгляда от шатра, спросила Лада. – Отец. Бабуля Бреслава, в Изборове живёт.

Она увидела, как, потягиваясь, из шатра вышел Владимир. Подозвав одного из дружинников, он указал в сторону телеги, где сидели рында с девушкой. Кивнув, воин поспешил в указанном направлении.

– Нет, я не о том. Жених у тебя есть? – тихо уточнил мальчик.

Девушка удивлённо подняла брови и посмотрела на него.

– Почему ты спрашиваешь?

Святослав нервно поёрзал на покрывающем дно телеги сене.

– Сегодня ночью я не мог уснуть. Думал о всяком. Когда-нибудь поход ведь закончится, верно? – Он поднял полный надежды взгляд. – Я пока не вошёл в лета, но ещё два-три года – и стану взрослым!

Голос парня дрожал. И без того румяное лицо теперь стало краснее принесённого им яблока. Он говорил сбивчиво, запинаясь. Казалось, парнишка вот-вот упадёт без чувств от охватившего его волнения.

Лада, начиная понимать, к чему он клонит, замерла. Её лицо вытянулось, но она молчала, ожидая, пока Святослав закончит.

– Т-ты н-не подумай, я не п-простолюдин. У н-нас есть н-надел в Змежде. Я пр-просто подумал… Ты б-была так добра ко мне, и ты такая красивая …

– Святослав! – резко прервал его подошедший дружинник. – Тебя срочно зовёт княжич!

Будто оглушённый, рында застыл. Лицо его пылало, источая жар, словно очаг. Осёкшись на полуслове, он резко опустил голову. Потом коротко выпалил:

– Извини.

Спрыгнул с телеги и быстро, почти бегом направился в сторону шатра.

Обескураженная Лада проводила его взглядом, забыв о недоеденном яблоке, которое так и осталось лежать в её ладони.

Глава 13. Неожиданное предложение.

– Каменец – город большой! На берегу Радони стоит, там, где Каменецкие горы в полную высоту входят. Радонь, конечно, в тех местах не такая широкая, как на юге. Узкая, как обычная река. Глядя на неё с городских стен, не поверишь, что дальше, ниже по течению, она разливается на несколько вёрст в ширину! Ещё недавно у каменецких пристаней стояли сотни ладей, готовых отправиться с товарами к Старову, Радограду и дальше, к Белому морю.

Колёса телеги мерно скрипели, нарушая однообразную тишину зимнего полудня.

Ярополк, пряча лицо от ледяного ветра в воротник овчинного тулупа, сидел неподвижно, вглядываясь в далёкий бело-серый горизонт.

Стёпка, держа поводья в руке, был, как всегда, весел и говорлив. Его бодрый голос сливался с фырканьем лошадей и негромким постукиванием осей повозки, преодолевающей кочки. Эти звуки, подобно монотонной мелодии, сопровождали мальчика с того момента, как караван, проснувшись после ночной стоянки, снова тронулся в путь.

Княжич, будто оцепенев, сидел совершенно неподвижно. Его мысли были где-то далеко. Своего седовласого спутника он слушал без интереса, вполуха.

– Сейчас-то, конечно, такого нет, – печально вздохнул Стёпка. – На Радоград дорога закрыта. Не успеешь к Змежду подплыть – разбойники тут как тут! Совсем по реке прохода не стало. Откуда их только взялось столько! Чёрт-те что творится в Радонском княжестве. Порядка вовсе нет! Кто у них там князь… Дай, Матерь, памяти… Руслан, что ли…

– Юрий, – неосознанно поправил его Ярополк.

– Что Юрий? – не понял старик.

– Князя радонского зовут Юрий, – повторил мальчик. – Юрий Изяславович.

– А, да? – Стёпка с интересом посмотрел на него. – Ну, хорошо. Юрий, значит. Так о чём это я? Ах да, торга с Радоградом нынче нет! Купцы всё больше на Ханатар едут. А кто посмелее да удачливее – до самого Ликая добираются. Но это, конечно, опасно. Да и долго – больше года в одну сторону. А с телегами так все полтора! Степь поперёк пересечь надо, а она границ будто и не имеет вовсе!

Старик быстрым движением почесал красный, похожий на сморщенную свёклу нос.

– Ярослав Михайлович в Ликай не сунется. Не нужно ему это. Он человек важный, в Каменце один из первых купцов! Все его знают, уважают. Сам князь Роговолд к нему с почтением относится! А он, скажу я тебе, птица высокого полёта.

Колёса телеги продолжали вращаться, неся караван всё дальше сквозь безмолвные равнины, которые, как и болтовня Стёпки, не имели ни конца, ни края. Его голос был полон жизни, и, говоря о торговце, мужичок улыбался. Было видно, что он уважает Ярослава Михайловича и искренне восхищается им.

– Бывает, знаешь, человек, как разбогатеет, так злым становится. Жестоким. Кто его ниже – тех за людей не считает! Да вот только Ярослав Михайлович не таков!

– А каков? – без особого интереса спросил Ярополк.

– Добр он и справедлив к слугам. Человек совестливый! Одно слово – глыба!

Я ведь что – одинокий. Жены нет. Был у меня сынок, Ерёмка, только помер он уж годков двадцать назад. С лошади упал – и того, спину сломал. Говорил я ему: коли выпил – в седло не садись! Да он разве слушал… Молодые всегда считают, что умнее стариков.


С тех пор жил один, бобылём. Думал, так и преставлюсь никому не нужным. Но нет – повезло: не оставил меня Ярослав Михайлович. Я ведь плотником у него был, мастерил то да сё. Но годы своё берут – всего не переделаешь, руки уже не те. Так он, вместо того чтобы выгнать меня, начал с собой в караваны брать! Человек золотого сердца!


И я стараюсь быть полезным. Это ведь большая удача – быть кому-то полезным на закате жизни. В старости, знаешь ли, счастье не в богатстве или покое, а в том, чтобы оставаться нужным. Пока ты кому-то важен – у жизни ещё есть повод терпеть тебя, дряхлую развалину.

Внимание княжича привлекла повозка впереди. Она была аккуратно укрыта, а тюки на ней сложены бережнее, чем на других.

– Стёпа, – перебил мальчик. – А что в той телеге?

– В какой? – не понял старик.

– Да вот, прямо перед нами, – указал пальцем княжич.

– А, это! Это не на продажу. Ярославу Михайловичу Зарог, или в кого он там верит, не дал сына, наследника. Но зато тремя дочерьми одарил. Любит он их безмерно. Из Ханатара возит для них ткани шёлковые, у ликайских купцов покупает за деньги немыслимые.

Стёпка покачал головой.

– Девки – это, конечно, хорошо. Да вот только вскоре замуж повыходят, и всё. Упорхнут из отцовского дома, как птички. А на кого дело своё оставить?

Купец действительно был добрым человеком. На каждой стоянке, обходя перед сном караван, он обязательно спрашивал Ярополка о здоровье. Сидя у костра, подолгу задумчиво смотрел на него. А в последние дни даже несколько раз просил мальчика запрячь его лошадь, хотя раньше этим занимался только Стёпка.

День клонился к вечеру.

С наступлением темноты караван остановился на стоянку. Ярополк, уже немного окрепший, спрыгнул с повозки и, по привычке, принялся помогать старику с лошадьми. Он ловко справлялся с упряжью, успокаивал встревоженных животных, помогал натягивать верёвки для шатров.

Наконец в воздухе разлился запах дыма, и утомлённые дорогой люди уселись у костра.

Вечером с запада по Степному тракту прибыл всадник. Он спросил, где находится Ярослав Михайлович, и сразу направился к нему.

Оба не присоединились к вечерней трапезе. Уединившись в купеческом шатре, долго беседовали наедине.

Как пояснил Стёпка, это был гонец из Каменца. Видимо, привёз срочное сообщение.

В тот вечер Ярополк, ещё не привыкший к шумной компании, решил не участвовать в посиделках у костра. Он хотел сразу отправиться спать, но у самой телеги его окликнул Ярослав Михайлович, уже закончивший свои дела с вестником из столицы.

– Васька! А ну поди-ка сюда!

Купец стоял поодаль от источающего свет костра и выглядел смущённым. Обычно серьёзный и собранный, сейчас он казался растерянным. Блики пламени создавали замысловатые тени на его одежде, а взгляд метался между собравшимися у огня людьми и Ярополком, словно он боялся, что кто-то из слуг заметит его волнение.

– Да, иду! – тут же откликнулся парень.

Приблизившись, он произнёс:

– Ярослав Михайлович, за все эти дни я так и не поблагодарил тебя. Ты меня спас, если бы не…

– Да погоди! – махнул рукой он. – Нет в благодарности нужды, то обычное дело – помочь человеку в беде. Не за тем тебя позвал. Ты мне лучше вот что скажи: знаешь ли ты, кто нынче у нас в Каменце князь?

Ярополк опустил взгляд вниз, на ладони купца, в которых тот держал свиток.

– Да, – не отводя от него глаз, ответил княжич. – Роговолд Изяславович.

– Верно. Вот, гонец из столицы привёз, – пристально глядя на него, сказал торговец. Протянув свиток, он добавил:

– На-ка, прочти, глаза старые, ничего не видят.

– А чего он сам тебе не прочитал?

– Читай давай! – нахмурился Ярослав Михайлович. – Вот же любитель поспорить! Отец тебя, видать, разбаловал.

Ярополк, слегка удивлённый просьбой, вытянул руку и взял свиток. С осторожностью развернув его, прищурился, вглядываясь в мелкие, витиеватые буквы.

– "Ярослав Михайлович Потоцкий, от лица князя Каменецкого княжества Роговолда Изяславовича, сообщаю, что ежегодная дань, вносимая в казну, в этом году удваивается. Повторная уплата должна быть не позднее начала зимобора".

Мальчик поднял взгляд.

– Подпись: Игорь Изяславович, наследник Каменецкого княжества.

Закончив, он вернул бумагу нахмурившемуся купцу. Весть об удвоении податей явно его огорчила. Разочарованно вздохнув, Ярослав Михайлович спрятал свиток за пазуху. Глаза мужчины потемнели, губы сжались в тонкую линию.

Ярополк, решив, что более не нужен, собрался было вернуться к телеге, но торговец неожиданно продолжил:

– Ты, Васька, оказывается, и читать умеешь, – прищурился он, оценивающе глядя на мальчика. – Я тут со Стёпкой о тебе говорил. Он сказал, что ты не хочешь рассказывать, кто ты такой, назвался охотником.

Купец внимательно смотрел на него, словно оценивая каждую черту лица.

– Но даже по тому, как ты ловко обращаешься с дорогой упряжью, видно, что видишь её не впервые. У тебя добротная, ладно сшитая одежда. Грамоте, опять же, обучен. Может, всё же расскажешь, откуда ты такой взялся?

Ярополк почувствовал, как холодный пот выступил на лбу.

Слова купца прозвучали неожиданно, как гром среди ясного неба. Сердце парня забилось быстрее. Он принялся часто моргать, судорожно пытаясь придумать подходящий ответ.

Стало ясно, что свиток дали ему прочесть не просто так. Это была хитрая проверка, и он попался на неё, как неразумная рыбка на крючок.

– Ладно. Не хочешь говорить – не говори, – махнув рукой, произнёс Ярослав Михайлович, видя растерянность мальчика. – Но послушай, у меня к тебе есть предложение. Такой парень, как ты, мне бы пригодился. Молодой, но смышлёный. Не хочешь обучиться купеческому делу?

Разговор принял неожиданный поворот. Обескураженный Ярополк продолжал молчать, хлопая ресницами.

– Так уж вышло, что у меня только дочери, – продолжил купец. – Так Зарог управил. Супруга моя умерла, так и не родив сына. А новую брать не хочу. Какие мне уже жёны! Не сегодня, так завтра сам перед Владыкой предстану. Да и боюсь обидеть девочек, приведя в дом чужую женщину. Люблю я их очень. Особенно младшую. Заботится обо мне, желудко́м называет. Кажется ей, что похож я на жёлудь. Тот, который на дубе растёт. Смешная она у меня.

Взгляд мужчины на мгновение потеплел. В нём мелькнула нежность, словно он увидел перед собой дочерей. Воспоминания о них наполнили сердце любовью. Но, вспомнив, о чём вёл речь, он снова стал серьёзен.

– Жизнь не бесконечна. – Его голос стал мягче, вкрадчивее. – Однажды меня не станет, и кому-то нужно будет позаботиться о них и о моём деле. Все эти дни я думаю – вдруг я нашёл тебя посреди безжизненной Степи не случайно? Что, если тебя послал мне Зарог в ответ на мои мольбы?

Ярополк не нашёл что сказать, растерянно глядя на торговца. Тот, снова смутившись, старался не сбиться с мысли.

– Если преуспеешь – будет тебе и хлеб, и масло. Да что там масло! И икра белужья будет! Неплохо для простого охотника… или кто ты там такой. Верно?

Мужчина смотрел на него испытующе.

– Ты подумай пока, сразу отвечать мне не надо. Прикинь, что да как. Купеческий труд нелёгок, но я всему тебя научу. Доброе отношение и заботу обещаю. До Каменца время ещё есть, а там и поговорим.

Он не дал Ярополку времени ответить. Добродушно похлопав его по плечу, развернулся и направился к голове каравана, где обычно ночевал.

Вскоре его высокая, худая фигура, облачённая в мохнатую шубу, растворилась в темноте морозной ночи.

Глава 14. Ночь огней.

– Да… – протянул Ярослав. – Большой город. Побольше Змежда.

– Крестьянская столица, – улыбнувшись, добавил Илья.

Стоял ясный, морозный лютеньский полдень. Лучи яркого солнца, сияющего на безоблачном небосводе, падали на укрытую белоснежным покрывалом землю и, играя на нём, рассыпались на тысячи разноцветных искр – красных, зелёных, синих и золотых.

Казалось, что зима этим ярким, радостным днём намекала на скорый уход, но любой житель Радонии знал, насколько это обманчивое впечатление. Лютень и следующий за ним зимобор были самыми холодными месяцами в году. В это время года морозы достигали своего пика, а скованной им природе оставалось лишь смиренно ожидать прихода весеннего тепла.

Владимир и его тысячники, сидя в сёдлах, напряжённо всматривались вдаль. Там, в десятке вёрст, виднелась конечная цель их похода – величественный Изборов, крупнейшее поселение в западной части Радонского княжества.

Укрывшись в тени деревьев, чтобы не привлекать лишнего внимания, всадники тщательно изучали окрестности – бескрайнюю равнину, простирающуюся от Затоцких болот до самого Изборовского холма, на вершине которого возвышался грозный, отливающий розовым каменный детинец, безмолвный страж этих плодородных просторов.

Дружина Владимира преодолела весь намеченный путь по замёрзшей реке с невероятной скоростью. С момента, когда войско покинуло стены Змежда, миновала всего неделя. Тысячи людей и лошадей, не теряя времени на отдых, прошли сотни вёрст по скованной льдом Затоти, пересекли болота и теперь, сосредоточившись в подлеске, ожидали приказов своего командующего.

– Итого, два отряда. Примерно по полторы тысячи у каждого, – задумчиво произнёс Владимир и тут же, уже более твёрдым голосом, добавил, обернувшись к тысячникам: – Метательные машины не брать, оставить на стоянке, сейчас они нам не пригодятся. Перевезём, когда будет закончено дело.

Одетый в тёплый плащ, с лёгким инеем на короткой, аккуратно подстриженной бороде, он, словно сокол с добычи, не сводил взгляда с города, пытаясь рассмотреть каждую деталь.

Детинец Изборова, расположенный на вершине высокого и крутого холма, представлял собой неприступную крепость. Его мощные стены, достигавшие пятнадцати саженей в высоту, были сложены из массивных каменных валунов, добытых в Восточных горах, и имели обычный для них розоватый оттенок. Эти укрепления, увенчанные зубцами и бойницами, создавали непреодолимый барьер для любого врага, желающего взять крестьянскую столицу приступом.

Осадные орудия, даже если бы кто-то смог втащить их вверх по склону, оказались бы бесполезны против непробиваемой преграды в пять аршин толщиной. Кроме того, твердыня была окружена глубоким рвом, вырытым прямо в откосах холма. Усиленный вбитыми в его дно кольями, он делал штурм ещё более затруднительным.

Великий князь Изяслав Завоеватель, самый могущественный правитель своего времени, столкнулся с защитой Изборова в самом начале покорения Радонии. Он осаждал город в течение полугода, но твердыня не сдавалась. Горожане, воодушевлённые неудачами врага, продолжали защищаться, пока в детинце не закончились запасы воды и еды. Это вынудило их открыть ворота.

Однако, у любых укреплений есть свои слабые места. Детинец Изборова не был исключением. Его особенностью являлось то, что стенами была окружена только часть поселения, а вот посад оставался незащищённым.

Абсолютное большинство горожан были крестьянами, занимавшимися земледелием и скотоводством. Почти у каждой семьи был свой надел земли. Потому посад, растянувшийся на многие вёрсты во все стороны от крепости, находился внизу, за городскими стенами, у подножия Изборовского холма. Это делало его уязвимым для внезапного нападения, так как в таком случае жители не успели бы бросить свои хаты и укрыться за спасительными стенами.

– Илья, ты помнишь, где именно располагается главная площадь посада? – спросил княжич.

– Да, Владимир, – уверенно ответил тысячник. – Она во-он там, слева от холма.

– Хорошо. В котором часу будут сжигать Коровью Смерть?

– Народ начнёт собираться с появлением первых звёзд, – напомнил Илья. – Затем все ждут главу города с боярами, и после наступления темноты чучело поджигают. Затем начинаются гуляния. До самого утра. Хотя местные мужики уже на сжигание приходят нагулянные, – усмехнувшись, добавил он.

– Это нам на руку, – серьёзным тоном подытожил Владимир, обернувшись к военачальника. – Наш план удастся только при условии полной внезапности. Поэтому начинаем только после захода солнца. Молча. Без огней и шума. Все металлические латы снять, чтобы не греметь ими. Всё ли понятно?

– Да, княжич, – ответил Ярослав. – Всё ясно.

– Тогда идите готовиться. Замысел должен быть исполнен безукоризненно. Если всё сложится удачно – сегодня никто не погибнет. И, на всякий, случай напоминаю: жители Изборова – мои подданные, и я очень расстроюсь, если прольётся их кровь. За каждую жертву среди горожан ответите передо мной. Будьте уверены, спрос будет жестоким!


***


Первым делом, проснувшись утром Макушиного дня, Вячеслав вышел в сени и пересчитал оставшуюся добычу. На морозе, подвешенные за лапы головой вниз, висели всего несколько тушек рябчиков, тетеревов и глухарей.

– Негусто, – прошептал под нос охотник. – Почти всё распродал!

Крепкий, плечистый мужчина средних лет с удовлетворением окинул взглядом остатки товара. Большая часть привезённого уже нашла покупателей за последние несколько дней, но кое-что всё же ещё оставалось. В преддверии праздника торговля шла особенно бойко, и ему удалось заработать немалую сумму. Если расходовать с умом, вырученных денег хватит до конца зимы, а, возможно, останется и на весну.

Вячеслав задумчиво улыбнулся, представляя радость дочери, красавицы Лады, оставшейся в их охотничьем домике на хозяйстве. Мужчина знал, что она с нетерпением ждёт его возвращения, и он постарается привезти ей что-нибудь особенное. Может, новое платье или ленты для волос. А может, один из тех ярких, цветастых платков, которые она так любила.

«Как только продам остатки дичи, нужно будет походить по рынку, выбрать что-нибудь», – подумал он.

Приезжая в Изборов, мужчина всегда останавливался у бабки Лады – Бреславы, своей тёщи.

Жена Вячеслава умерла четыре года назад, провалившись под лёд. Старуха, глубоко переживая потерю дочери, винила в её гибели зятя. Дескать, не уберёг. Она была женщиной с крутым нравом, и после случившейся трагедии их отношения дали трещину.

Однако внучку Бреслава любила и ради неё предоставляла зятю кров, когда он посещал крестьянскую столицу.

Задерживаться в доме тёщи дольше необходимого охотник не желал. На рынок он собирался ближе к полудню – раньше нельзя. До этого времени в Макушин день только женщинам дозволялось выходить из хат.

«Оставлю пару тушек бабке в благодарность за приют», – решил он.

Несмотря на преклонный возраст, Бреслава продолжала вести хозяйство с присущей ей тщательностью. Потому, хоть утро и выдалось морозным, она уже хлопотала во дворе. Дед давно помер, и кроме неё в доме никого не осталось. Разве что сверчок, негромко стрекотавщий за печкой.

Присев у окна, Вячеслав наблюдал за изборовчанками в тёплых овчинных тулупах и ярких платках. Они сновали между изб, держа в руках длинные, пушистые веники, и тщательно мели снег вокруг хлевов и птичников.

Старушки и совсем ещё юные девушки старались создать вокруг хозяйственных построек длинный снежный вал, опоясывающий их подобно защитной стене. Работая, они негромко читали заговоры, отпугивающие Коровью Смерть, которая, по поверьям, в этот день рыскала по дворам в поисках добычи. Женские голоса звучали тихо, но мелодично, сливаясь в единый хор, что неспешно плыл над приземистыми крышами изб.

Макушин день для изборовчан – самый важный праздник в году. Макуша, дух, покровительствующий земледельцам и скотоводам, почитался ими больше других. Из всех помощников Матери-Земли он считался самым значимым. Ни Меле́ша, ведающий лесами и зверьём, ни Мары́ня, властительница рек и озёр, ни даже Мала́нья, в ведении которой были небеса и всевозможные птицы, не имели такого значения для жителей этих плодородных равнин.

Всё дело в том, что в начале лютеня телились коровы и прочий скот. Крестьяне верили, что в это время по дворам ходит злобный дух, губящий беззащитных телят. Чтобы уберечь хозяйство от разорения, люди воздавали почести Макуше и просили у него защиты для своих животных, а значит, и для семейного достатка.

Долгие столетия праздник отмечался неукоснительно. И иного крестьяне знать не желали.

Изяслав Завоеватель, появившись в этих землях, решил огнём и мечом обратить местных жителей в истинную веру. Захватив город, он немедленно запретил языческий праздник. Однако горожане, верные древним обычаям, сдаваться не собирались и решили бороться за право воздавать почести своему покровителю. Мужики собрали запасы в детинце, оставили женщин охранять дома, а сами ушли в леса. Объединившись в отряды, они начали устраивать набеги на обозы, доставлявшие продовольствие в Радоград.

Тем временем Изяслав получил известие, что изборовчане готовы принять заревитство, но просят позволить им по-прежнему праздновать Макушин день в середине лютеня. Горячий нрав Завоевателя подсказывал ему попросту вырезать лесные дружины, не взирая на потери, и покарать оставшихся в городе баб, но, взяв себя в руки, он рассудил иначе: без крестьян житница всей страны придёт в запустение, а еда была ему нужна. Потому, смягчившись, он дозволил жителям, принявшим единобожие, справлять языческий праздник.

С тех пор в Изборове сложился необычный порядок, не встречавшийся больше нигде в Великом княжестве – люди поклонялись Владыке Зарогу, но раз в год чествовали духа, которого, по идее, должны были считать бесовским отродьем. Что ж, верить во взаимоисключающие вещи свойственно для простого, рабочего люда. Логика – роскошь, доступная лишь тем, кому не нужно вставать с петухами.

Со скрипом отворилась входная дверь, и в хату, окутанная клубами морозной дымки, кряхтя, вошла Бреслава. Её круглое лицо, покрытое паутиной морщин, покраснело от холода.

Сняв платок, старуха, охая, опустилась на лавку.

– Пора булки печь! – не глядя на зятя, сварливо произнесла она. – Достань с печки муку из зимнего снопа и иди на рынок, можно уже.

Вячеслав покорно полез наверх в поисках особой муки. Зимний сноп – последний из всех, что удавалось собрать с поля, – был особым для крестьян. Считалось, что его зерно обладало колдовской силой, способной укрепить и защитить от нечистой силы всех, кто его отведает. Его мололи отдельно, чтобы в лютенские морозы испечь сладкие праздничные булки.

– Когда к Ладе поедешь?

– Завтра утром, – слезая с печи, ответил мужчина. – Распродамся сегодня и в путь.

– И чего только не взял её? – продолжала ворчать Бреслава, укоризненно покачав седой головой. – Оставил, изверг, молодую девку одну в лесу! Она ж там с тоски помрёт. Нет чтобы привезти! Погуляла бы, на людей посмотрела. Авось и жениха нашли бы ей. Пора ведь уже! В чащобе-то какие женихи? Одни кабаны да медведи! Или ты её за лешего решил выдать? От тебя всего можно ожидать.

Зять не стал спорить. Начнёшь отвечать – так и до ссоры недолго! Накинув тулуп, он вышел на улицу и, сложив оставшийся товар на тележку, покатил её к рынку.

День выдался ярким, солнечным.

На улице резвились дети. Мальчишки и девчонки катались на деревянных санях, полозья которых украшали вырезанные из дерева головы лошадей и быков. Бегая вдоль хат, они держали в руках жёлтые, сплетённые из соломы круги – символ солнца.

Вячеслав шагал между изб, украшенных гирляндами из цветных лент, улыбаясь и вдыхая морозную свежесть. Лицо приятно обдувал лёгкий ветерок. В воздухе стоял терпкий запах печного дыма, тягучий и уютный. Под обутыми в катанки ногами весело похрустывал свежевыпавший снег.

Несмотря на ранний час, на площади уже было многолюдно.

Рынок Изборова, служивший заодно и главной городской площадью, был самым большим на правом берегу Радони. Торговые ряды расходились от оставленного пустым пространства в центре по кругу, словно волны от брошенного в воду камня.

Подойдя ближе, Вячеслав увидел, как мужики устанавливают там чучело Коровьей Смерти – огромное, страшное, измазанное свиной кровью. С наступлением темноты его приедет сжигать сам посадник города с семьёй, в сопровождении знати.

Вячеслав с трудом нашёл свободный прилавок и аккуратно разложил на нём товар. Вокруг уже царило веселье: люди пели частушки, вдоль рядов сновали толпы в ярких костюмах, а дети, наряженные коровами и козами, бегали друг за другом и звонко смеялись.

На помосте, возведённом рядом с устрашающего вида чучелом, раздавались громкие крики. Горожане выбирали Весе́ницу – самую красивую девушку, которой выпадет честь поднести главе города факел, чтобы тот поджёг соломенную нечисть.

В воздухе витал сладкий аромат свежеиспечённого хлеба и медовых пряников. На столах стояли деревянные кружки с горячим сбитнем, над которыми клубился белый пар.

Люди улыбались, громко переговаривались и обменивались шутками, наслаждаясь праздником.

Внезапно на помосте появилась Весеница. Выбор пал на высокую девушку с длинными золотистыми волосами. Одетая в белоснежное платье под меховым тулупом, она держала в руках венок из спелых колосьев и радостно улыбалась. От её юного, румяного лица невозможно было отвести глаз. Действительно, она отлично подходила на эту роль!

К прилавку Вячеслава, распевая частушки, подбежала весёлая гурьба детишек:


Лезла в хлев через плетень


Коровья Смерть в Макушин день.


Да сломала ноги,


Споткнувшись на пороге!


Мужчина усмехнулся в густые, пшеничного цвета усы.

Торговля шла бойко. Дичь раскупали быстро. Прошло всего несколько часов, а на прилавке у охотника практически ничего не осталось.

На площади постепенно стало появляться всё больше и больше пьяных людей. Отовсюду гремела музыка, тут и там горожане водили хороводы и веселились. Постепенно начало темнеть.

Распродав товар без остатка, Вячеслав принялся собираться домой. Но прежде чем покинуть рынок, нужно было сделать ещё одно дело – выбрать подарок для дочери. Охотник неторопливо пошёл вдоль торговых рядов, с интересом разглядывая разложенные на прилавках украшения и платки.

На площади зажглось множество огней.

Народ всё прибывал.

С наступлением ночи весь город стекался сюда, желая увидеть главное событие праздника. На небе засияла россыпь первых звёзд. Мужики принялись обмазывать чучело соком жар-дерева, готовя его к сожжению.

Наконец, стемнело окончательно.

До ушей Вячеслава донёсся глухой барабанный бой. Подняв голову, он увидел, как толпа расступается перед кем-то. Охотник понял – прибыл посадник Изборова со свитой.

Седой, статный мужчина в летах, облачённый в роскошную медвежью шубу, въехал в центр площади, сидя на коне и окружённый широкоплечими всадниками. Спешившись, он величественно передал уздцы подоспевшему слуге. Толпа взорвалась приветственными криками.

Весеница, чью голову теперь украшал яркий венок из разноцветных лент, поднесла факел и, склонившись, протянула его посаднику. Тот улыбнулся, принял огонь из её рук и, подняв над головой, поджёг чучело под восторженные возгласы сотен собравшихся.

Снопы искр взметнулись в небо. Красные языки пламени охватили измазанное кровью соломенное тело Коровьей Смерти, взмыв, казалось, до самых звёзд.

Поток жара пронёсся над площадью. Вячеслав, заворожённый зрелищем, замер, не в силах отвести взгляда от ревущих всполохов.

Внезапно ночную тишину расколол пронзительный звук горна.

Толпа разом стихла. Заворожённые огненным представлением, люди замерли, пытаясь определить источник тревожного сигнала.

Следом раздался глухой гул, похожий на шум несущейся к берегу штормовой волны.

Топот тысяч копыт, словно лавина, приближался к посаду с севера.

Не прошло и нескольких минут, как из темноты, окружавшей ярко освещённую площадь, будто из ниоткуда, появились всадники.

Под изумлённый ропот толпы многие сотни вооружённых людей в одно мгновение сомкнули кольцо вокруг стоящих плечом к плечу горожан.

В воздухе повисло напряжение. Перешёптываясь, изборовчане пытались понять, кто эти всадники и зачем они явились. Их приход оказался настолько неожиданным, что страх ещё не успел по-настоящему овладеть людьми. А многие и вовсе решили, что это часть праздничного представления.

Словно нож, толпу разрезала группа воинов с оружием в руках. Оттеснив оцепеневших горожан, они расчистили проход к центру площади. По этому коридору тут же проехала группа всадников.

Двигаясь сквозь людскую массу, Владимир, окружённый своими людьми, был серьёзен и сосредоточен. Облачённый в яркий бирюзовый плащ – знак княжеского рода, – он спешился и бодро поднялся по ступеням деревянного помоста, на котором днём выбирали Весеницу.

Окинув взглядом замерших изборовчан, княжич громко произнёс:

– Меня зовут Владимир! Я старший из оставшихся сыновей князя Юрия! Законный наследник Речного престола и Радонского княжества!

За его спиной бушевало пламя. Горящее чучело придавало мужчине зловещий, почти колдовской облик.

Его голос, громкий, раскатистый, волнами расходился над притихшей площадью. Он говорил уверенно, пылко и хлёстко. Так, словно каждое слово было ударом плети, рассекающим морозный воздух.

Будто зачарованные, люди внимали ему.

– Все вы окружены! – продолжил Владимир. – Никто не сможет покинуть это место без моего дозволения! Но не стоит бояться, никому из вас не причинят вреда! Я хочу, чтобы праздник продолжился как можно скорее. Однако, для этого мне нужен посадник! Где он?

Ответа не последовало. Княжич сдвинул брови и пристально оглядел безмолвную людскую массу.

– Я повторю вопрос! Где глава города? Я знаю, что он здесь, среди вас. Предупреждаю: если мне придётся самому искать его – я не буду столь милостив!

От плотной стены людей отделился седой мужчина в богатом одеянии. Сделав несколько шагов, он остановился у помоста и, подняв глаза на княжича, с достоинством произнёс:

– Я посадник Изборова.

Владимир внимательно его осмотрел.

Высокий, широкоплечий, статный. Густая окладистая борода, в которой серебрились бусины, переливающиеся в красном свете пламени. Краем глаза княжич заметил в толпе женщину в летах. Она прижала ладонь к губам, испуганно глядя на мужчину. Очевидно, его жена.

– Хорошо, что мне не пришлось разыскивать тебя и тащить сюда силой, – Владимир выдохнул облачко пара. – Как уже было сказано, я – законный наследник Радонского княжества. Приказываю тебе, посадник, открыть для моего войска ворота города!

Мужчина обречённо покачал головой.

– Прости, княжич, – сказал он. – Я не могу.

– Ты отказываешься соблюдать закон и открыть ворота старшему из сыновей венчанного государя? – грозно сверкая глазами, осведомился Владимир.

Глава города промолчал. Княжич коротко кивнул стоявшему рядом Илье.

В ту же секунду несколько дружинников шагнули вперёд и, пройдясь вдоль испуганной толпы, выдернули из рядов богато одетых горожан. Волоча представителей знати за шиворот, они бросали их к подножию деревянного настила. Бояре вскрикивали, женщины вопили от страха.

Над площадью пронёсся тревожный гул.

Посадник замер, глядя, как его жену, дрожащую от холода и испуга, подвели прямо к нему. Крепкий, бородатый воин держал её за руки, не давая вырваться. Женщина испуганно переводила взгляд с мужа на Владимира.

– Все вы, кто здесь собрался, в моей власти, – угрожающе произнёс княжич и, обратившись к посаднику, добавил: – Ты можешь сохранить жизни этих людей. Прими верное решение. Сегодня никто не должен пострадать.

Мужчина затравленно покосился по сторонам. Сотни взглядов были направлены на него. Перед помостом стояли бояре, купцы, их жёны и дети. Пот выступил на лбу посадника, струйками скатываясь в густую бороду.

Выбора не было.

– Хорошо, – тяжело вздохнув, наконец сказал он. – Но ты должен знать, что я уже пообещал присягнуть Роговолду. И сделал это сам, без чужих советов. Я лишь желал защитить мой город. В том нет вины остальных – благородных горожан и их семей. Не гневайся на них.

Толпа застыла в напряжённом молчании, не зная, как отреагирует княжич. Казалось, все собравшиеся разом онемели.

Ожидая неминуемой казни, глава города сжался, втянув голову в плечи.

– Разве ты уже посетил Радоград и преклонил колено? – на удивление, чуть мягче спросил Владимир.

– Нет, – едва слышно ответил мужчина. – Лишь отправил письмо в столицу.

– Тогда ты ещё не присягнул, – княжич сделал паузу. – И я, милостью своей, даю тебе возможность исправить допущенную тобой ошибку.

Горожане с облегчением выдохнули. Обведя взглядом притихших вельмож, Владимир громко добавил:

– И вам, бояре Изборова, я дарую такую возможность. Впредь не разочаруйте меня!

Над его головой с громким треском взметнулся столп красных искр, озаряя площадь ярким светом. Бояре в едином порыве склонили головы перед ним. Княжич победно улыбнулся, глядя на их покорные позы.

– Собери всех, – велел он Илье. – Пора взглянуть на крепость изнутри.

Затем, обернувшись к горожанам, громко возвестил:

– Прошу прощения, но дела не ждут! Мы с посадником и знатью отправимся в детинец, а вы продолжайте праздновать! Счастливого Макушина дня!

Глава 15. Западный тракт.

Западный тракт – важнейший сухопутный путь правобережной Радонии. Его история уходит корнями в глубокую древность, к временам, предшествующим приходу Изяслава. Завоеватель, прибыв в эти земли несколько веков назад, застал тракт в его первоначальном виде: он был значительно у́же и соединял лишь два древних города – И́зборов и Старо́в, расположенный на юге Чёрной пущи, там, где Радонь и Бра́тинка сливаются в единый поток.

По преданию, именно по этой дороге древесину чернодерева, необходимую для строительства священных капищ Матери-Земли, доставляли из пущи на запад и юг. Чернодерево, с его мощными корнями и прочными, покрытыми яркими листьями ветвями, неподвластное ни пламени, ни гниению, символизировало всепобеждающую, неодолимую силу природы. Возведённые из него святилища, до сих пор густой сетью покрывающие Радонию, становились центрами языческой веры, распространяя её свет от отрогов Каменецких гор во все уголки мира, известного жившим здесь в те времена племенам.

После основания Великого Радонского княжества значение Западного тракта неуклонно возрастало с каждым годом. Молодому, ещё неустойчивому государству требовались цепи, сковывающие его разрозненные части в единое целое. Одной из них и стал этот сухопутный путь. Постоянно расширяясь и становясь длиннее, он в итоге достиг современных размеров, раскинувшись от Каменца на севере до священного Зелатара в отрогах Белых гор на юге.

Именно Западный тракт служил главной дорогой, по которой странники следовали из Змежда в крестьянскую столицу – Изборов.

По мере того как княжество богатело, путь становился всё оживлённее. Здесь можно было встретить торговцев с грузами, паломников, стремящихся к духовному очищению в Зелатаре, и простых путников, пересекающих земли с севера на юг и обратно. Вдоль тракта возникли постоялые дворы, харчевни и кузницы, дававшие пилигримам кров, пищу и помощь в ремонте телег и иного снаряжения.

Бирюзовая война – междоусобица рода Изяславовичей, прокатившаяся по западным землям, – нанесла главной дороге правобережья тяжёлый удар, существенно сократив поток путешественников. Многие цветущие города, такие как Средень и Озёрск, были разрушены. После них остались лишь мрачные руины, служащие суровым предостережением будущим поколениям.

Однако, несмотря на опустошение, путь продолжал жить. В отличие от Великого тракта, соединяющего Радонские земли на востоке, Западный остался невредимым во время ханатского нашествия. Многие деревушки и постоялые дворы, расположенные вдоль него и восстановленные после войны двух братьев-княжичей, существовали и поныне, хотя, безусловно, их блеск и богатство остались в прошлом.

Однако, Западный тракт находился в стороне от столицы, и, чтобы соединить с ним Радоград, был дополнительно проложен небольшой дорожный перешеек. Словно тонкая лента, он извивался между холмами и рощами, плавно впадая в тракт примерно на полпути от Змежда к крестьянской столице, подобно притоку, вливающемуся в могучую реку.


***


К перекрёстку, где соединялись два пути на Изборов – дорога из Радограда и Западный тракт, – ранним утром, после четырёх дней пути, вышло каменецкое войско, возглавляемое Романом.

Небо было ясным. Яркое солнце заливало искрящимся сиянием укрытые белым покрывалом равнины. Нетронутый снег, будто зеркало, отражал свет, заставляя дружинников щуриться от слепящего блеска.

Ветер почти не ощущался, и шагающие по дороге ровными рядами воины наслаждались неожиданным для середины зимы теплом.

Едва миновав развилку, Роман, ведущий за собой ратников и сосредоточенно вглядывающийся вдаль, внезапно поднял руку, приказывая остановиться.

– Стой! Стой! – тут же подхватили тысячники и сотники, останавливая течение людского потока.

Воевода спрыгнул с лошади. Его чёрный плащ, взметнувшись, на мгновение стал похож на грозовое облако, внезапно появившееся среди заснеженного поля. Сделав несколько шагов вперёд, он оставил войско позади и пристально оглядел дорогу на Изборов. Затем, выискивая что-то, опустился на одно колено и провёл рукой в кожаной перчатке по колее под ногами. Будто удивлённый чем-то, мужчина устремил взгляд в горизонт.

– Всё в порядке, воевода? – донёсся голос подошедшего сзади тысячника. – Ты что-то заметил?

Роман не сразу ответил. Лицо его оставалось непроницаемым, холодным, словно высеченным из камня. Он молча вглядывался в уходящую вдаль дорогу, погружённый в размышления.

– Сколько дней до Изборова? – наконец спросил он.

– Около трёх, – пожав плечами, ответил военачальник. – Может, четыре, если погода ухудшится.

– За последние несколько дней не было снегопадов, верно? – подняв глаза к безоблачному голубому небу, осведомился Роман.

– Верно. Ни одного. А в чём дело? Думаешь, может начаться буря и задержать нас?

Командующий снова помедлил с ответом, словно не был уверен, стоит ли озвучивать своё подозрение.

– Я не вижу на земле следов перемещения войск, – настороженно произнёс он. – Чтобы взять Изборов, нужны тысячи людей и лошадей, которые ногами и копытами перепахали бы весь Западный тракт. Но следов нет. Ни единого.

Тысячник, вслед за Романом, посмотрел на дорогу уже другими глазами.

– Действительно, нет, – озадаченно протянул он.

– Даже если бы был снег, я всё равно заметил бы что здесь шла дружина, – продолжил воевода тихим, задумчивым голосом. – Но ничего нет. По Западному тракту не перемещалось войско. Владимира не было тут.

«Неужели Роговолд ошибся, и взбалмошный мальчишка действительно повёл свою жалкую рать на Каменец?» – подумал Роман, но, не в силах всерьёз усомниться в уме и прозорливости князя, тут же отбросил эти мысли.

«Нет, невозможно».

– Но что же это значит? – вновь спросил тысячник.

Воевода аккуратно поднялся на ноги и, переведя на него тяжёлый, наполненный холодным металлом взгляд, заключил:

– Я не вижу другого объяснения, кроме того что Владимир ещё не дошёл до перекрёстка. Это значит, что мы двигаемся быстрее. Возможно, его замедляют осадные орудия, или они сделали слишком большой крюк, уйдя далеко на север в попытке нас обмануть. А может, всё проще – молодой княжич плохо управляет своими людьми.

– Тогда, если они идут за нами, мы сможем дождаться их здесь и разбить в чистом поле? Наше войско сильнее, у них нет шансов.

Роман задумчиво покачал головой. В словах тысячника был смысл. Действительно, Владимир вряд ли смог бы победить их в открытом бою. Дружина, возглавляемая Романом, была не только лучше вооружена, но и почти вдвое превосходила противника числом.

Он, опытный воин, знал, что княжич практически беспомощен против такой силы. Почти, но не совсем. В сражении всегда есть место случайности.

К тому же у этого решения была и другая сторона. Несмотря на уверенность в победе, воевода ясно понимал, к каким потерям приведёт лобовая атака. А, будучи посвящённым в замысел князя, он знал, насколько скоро ему понадобятся люди. Каждый, кто способен держать оружие.

– Нет, сражаться, сидя за стенами детинца, сподручнее, – принял решение он. – Нам незачем спешить – лучше сохранить дружину. Люди ещё понадобятся. А войско Владимира, в случае неудачной осады, само растает на глазах. Сейчас княжича ведёт удача. Но как только люди увидят, что она изменила ему – никто не станет за него биться. Зачем бессмысленно умирать? Вот тогда мы откроем ворота и добьём оставшихся. А сейчас продолжим путь вперёд и займём город.

– Но тогда уже они увидят наши следы. Увидят и поймут, что мы их ждём.

– Это неважно, – отрезал воевода. – Пусть видят и трясутся от страха. У них уже нет выхода. На Радоград они не пойдут – у Владимира нет сил, чтобы разбить тех, кто остался в столице. Выбор невелик – идти на Изборов или вернуться в Змежд и дожидаться там голода, волнений и неизбежного поражения. Кроме того, ему нужно сохранить лицо перед своими людьми. Очевидно, княжич в любом случае пойдёт на Изборов.

Не глядя на погружённого в молчание тысячника, Роман быстрым шагом направился к ожидавшей его лошади.

– Труби поход, – бросил он через плечо. – Мы продолжаем путь.


***


– Три тысячи? Четыре? – с любопытством спросил стоящий у ствола дерева молодой, усыпанный веснушками дружинник, обращаясь к кому-то наверху.

– Не знаю, – услышал он хмурый ответ из гущи тёмных сосновых ветвей. – Кабы все пять не было. Копейщики, конница.

– Ох, – выдохнул парень. – Грозное войско!

Дозор, посланный Владимиром на Западный тракт, устроился на небольшом поросшем лесом холме, немного в стороне от дороги. Сидя по очереди на дереве, они уже сутки напряжённо вглядывались вдаль, пытаясь заметить приближение врага. Наконец их усилия были вознаграждены.

– Надобно в Изборов скакать, – с глухим стуком спрыгнув на землю, сказал второй из дозорных, постарше, с длинными тёмными усами. – Владимира предупредить.

– Хорошо. – Молодой заметался у сосны, не зная, куда бежать. – Поскакали скорее!

Усатый положил ему руку на плечо, успокаивая.

– Погоди. Поедем не вместе.

– А как же?

– Как-как? По отдельности. Не приведи Владыка, случится что. Догонят нас или ещё чего – тогда подведём и княжича, и товарищей. Доложить нужно во что бы то ни стало и как можно быстрее! Коли с одним из нас какая беда произойдёт – другой доедет. Так вернее будет.

– Х-хорошо, – неуверенно кивнул напарник.

– Двигаться по тракту нельзя, – продолжил усатый. – Увидят следы и поймут, что за ними следили. А там, глядишь, догадаются, что город уже взят. Этого допустить мы не можем! Поэтому поедем по полю, вдоль дороги, не меньше сотни сажень от тракта. Я по правую сторону, ты – по левую. Понял?

Веснушчатый коротко кивнул. Не говоря больше ни слова, оба медленно спустились к привязанным у подножия холма лошадям.

Глава 16. Робкая надежда.

– Княжич, к нам движется войско, – громко произнёс усатый дозорный, расколов тишину думской палаты Изборова.

Святослав и оба тысячника тут же перевели взгляды на Владимира.

Командующий медленно поднялся из-за массивного стола, вырезанного из розоватого камня, добытого в Западных горах.

– Сколько их? – пристально посмотрев на вестника, спросил он.

– Много, – развёл тот руками. – Наполовину, а то и вдвое больше нашего, и очень хорошо вооружены. На каждом – чёрный каменецкий доспех.

Владимир медленно выдохнул и скользнул невидящим взглядом по просторному помещению.

Комната была богато украшена резьбой по серебряному дереву и увешана шкурами – лошадиными и коровьими. На каменных стенах искусной рукой мастера высекли барельефы, изображавшие крестьянскую жизнь: посев и сбор урожая, народные гуляния, праздники. Однако на одном из них виднелась уродливая, выщербленная пустота – видимо, раньше там была вырезана фигура Матери-Земли, уничтоженная по приказу Изяслава Завоевателя.

Пол палаты украшала причудливая разноцветная мозаика. Почти у самого потолка находились большие круглые окна из пёстрого ликайского стекла, заливавшие комнату тёплым светом. В солнечных лучах медленно плавали невесомые пылинки.

– Кто ведёт войско? Роговолд?

– Издалека не видно, княжич. Да и если бы и увидел – не узнал бы. Не встречал я его раньше, мне не известно, каков князь с лица.

Несколько минут собравшиеся провели в молчании. Владимир постепенно приходил в себя. Охватившая его растерянность отступала, и мужчина начинал чувствовать себя увереннее.

– Хорошо, – проговорил он. – Где вы их видели? Как скоро враг будет здесь?

– У развилки видели. Там, где от Западного тракта дорога на Радоград отделяется. Это в трёх днях пути отсюда. В худшем случае – в четырёх, если погода испортится. Потом я сутки к тебе скакал, значит, один день уже прошёл. Сегодня четверик, так что, думаю, к вечеру шестицы они войдут в посад.

Тысячники обменялись обеспокоенными взглядами. Владимир, молча выслушав дозорного, опять погрузился в раздумья. Какое-то время в комнате не было слышно ни звука.

– Хорошо, – наконец нарушил безмолвие княжич. – Расскажи, что именно ты видел. Что они делали? Просто шли без остановки?

Дозорный нахмурился, силясь вспомнить подробности. Его длинные, тёмные усы двигались вместе с губами, которыми он шевелил, воскрешая в памяти картины того утра.

– Я, значит, на дереве сидел, – неуверенно начал он. – Глядел. А они шли. Появились справа, от столицы, и до самого перекрёстка двигались …

– Дальше, – поторопил Владимир.

– А потом, как голова колонны прошла развилку, они остановились. – Лицо дружинника озарилось. – Точно! Как вкопанные встали. Кто-то ходил вдоль тракта, будто искал что-то. Землю трогал.

– Долго? Сколько войско стояло?

– Да нет, – пожал плечами усатый. – Недолго. Может, с полчаса. А потом снова двинулось вперёд.

– Это всё?

– Да, княжич, – кивнул тот. – Потом мы сразу в Изборов поскакали. Вдалеке от дороги, чтоб никто не увидел следов.

Владимир коротко кивнул.

– Спасибо тебе за службу. Будь уверен, я её не забуду. А пока тебя накормят и дадут отдохнуть. Ступай.

Дозорный поклонился и направился к дверям. Стражники, распахнув тяжёлые, выкрашенные в красный цвет створки, выпустили его из зала. Командующий снова сел за стол, положив руки перед собой.

– Вы тоже ступайте! – махнул он рукой охранникам у дверей

Дождавшись, когда в палате остались лишь он, Святослав и военачальники, княжич обратился к ним:

– Вы всё слышали. У кого какие мысли?

Все были напряжены. Никто не решался заговорить первым, будто ожидая, что кто-то другой нарушит гнетущую тишину. Святослав, Илья и Ярослав сидели молча, обдумывая услышанное.

Время тянулось медленно, словно капля мёда, стекающая с ложки.

Наконец Илья не выдержал:

– Мы в выгодном положении. Детинец крепок, он выдержит любую осаду. Они не смогут взять Изборов приступом. Нам лишь нужно укрыться за стенами и обороняться.

– Да, – добавил Ярослав. – Каменецкие воины умелые. У них хорошее оружие. В открытом бою нас разобьют. Нужно изъять у крестьян еду и встретить врага, сидя в твердыне.

Владимир, кивая, выслушал военачальников, глядя на шершавую поверхность стола прямо перед собой. Дождавшись, когда они закончат, поднял взгляд на Святослава.

– А что скажет мой рында?

Все уставились на притихшего мальчика. Оруженосец, словно застигнутый врасплох всеобщим вниманием, втянул голову в плечи, стараясь стать невидимым. Его глаза, наполненные смятением и тревогой, метались по лицам взрослых.

– Ну же, – подбодрил его княжич. – Ты не первый день в войске, присутствуешь на всех советах. Твоё мнение важно для меня.

Собравшись с духом, рында открыл рот, но слова выходили из него с трудом, будто застревали в горле. Он чувствовал, как дрожит голос, и боялся, что не сможет донести свои мысли. Однако, несмотря на охватившую его скованность, Святослав постарался придать интонации уверенность.

– Я… Я не согласен с Ильёй и Ярославом, – неожиданно выпалил он.

– Вот как? – Владимир с интересом посмотрел на него. – Почему же?

– Я считаю, что нам нельзя сидеть за стенами, – тонким голосом ответил мальчик, с опаской косясь на тысячников. – Сейчас с нами происходит то же, что было в Змежде. Если враг окружит детинец – нам конец. Мы не сможем вечно прятаться. Однажды еда закончится, и тогда всё будет потеряно.

– И что же ты предлагаешь? – улыбнувшись, осведомился командующий.

Святослав глубоко вздохнул и обвёл глазами сидящих за столом мужчин. Несколько мгновений он колебался, но затем решительно произнёс:

– Мы должны дать им бой.

Тысячники недоумённо посмотрели на парня, будто он сказал несусветную глупость. Илья усмехнулся:

– Мальчик не понимает, что представляет собой каменецкое войско…

– А я согласен со своим оруженосцем, – неожиданно поддержал его княжич. – Мы должны сражаться.

– Сражаться? – удивлённо поднял чёрные брови Ярослав.

– Да. Именно так, – уверенно ответил Владимир. – Иного выбора нет. Осада – это наша смерть. Медленная и оттого ещё более мучительная. Каменецкая рать велика. Она сможет полностью окружить крепость. У людей Роговолда будет свобода передвижения и снабжения – они сколько угодно могут держать кольцо вокруг детинца, хоть годы, в то время как мы будем заперты внутри. А потом у нас либо закончатся припасы, либо начнётся мор, либо вспыхнет бунт. А может – всё это сразу.

Змежд оголён, войска там почти нет, ничто не помешает дяде вернуть контроль над ним, пока мы, как мыши, будем сидеть за изборовскими стенами.

Из уроков истории, полученных мной в Радограде, я знаю, что однажды Изяслав Завоеватель уже окружал крестьянскую крепость. Защитники держались полгода, но в итоге были вынуждены открыть ворота.

Тысячники, осознавая правоту Святослава, опустили головы. Мальчик, поражённый тем, что его слова нашли поддержку у Владимира, едва заметно поднял уголки губ, наблюдая за поникшими фигурами Ильи и Ярослава.

– Мы могли бы надеяться, что морозы ухудшат положение осаждающих, – продолжил княжич. – Но зима скоро перевалит за середину. А затем наступит весна, и новый урожай с изборовских полей соберём уже не мы, а они. В то время как наше войско даже не сможет отступить, запертое, будто в ловушке.

Он сделал короткую паузу, затем добавил:

– И самое важное. Начнём отбирать еду у городан посреди зимы – озлобим их и настроим против нас. Мы взяли город бескровно и только этому обязаны спокойному отношению к нам. А если поведём себя как захватчики – раздуем пламя народного гнева. То, что уже случилось в Змежде, повторится здесь. Я усвоил урок. Выбора нет – мы будем драться.

– Но как? – хмуро спросил Илья. – Они сломают нас о колено, как сухой прутик.

Владимир, покачав головой, встал и неспешной походкой принялся ходить вокруг стола, сцепив руки за спиной. Он всегда поступал так, когда размышлял.

– Очевидно, что Роговолд разгадал наш план, – принялся рассуждать он. – Другого я и не ждал. Он умён и понял, что идти на Каменец мы не рискнём. Дядюшка догадался, что настоящая цель похода – Изборов. Он осознаёт важность города, и потому отправил войско на его защиту. Не всё, конечно. Если верить словам дозорного, около половины. Но и этого достаточно, чтобы нас перебить.

Остальные молча слушали командующего, следя за плывущей по залу фигурой.

– Но у нас есть преимущество. Судя по тому, что видел дружинник, выходя на дорогу северяне искали наши следы и не нашли их. Воевода, кем бы он ни был, знал, что мы идём на Изборов, но не понял, какой дорогой. Думаю, он предположил, что мы используем Западный тракт, потому что это первое, что приходит на ум. Зачем выдумывать иные варианты, если есть прямой путь к городу? Поэтому он и разглядывал колею на перекрёстке. Не обнаружив свидетельств перемещения дружины, он, скорее всего, решил, что опережает меня. И в этом наша сила.

– Что ты имеешь в виду, княжич? – не вытерпел Ярослав. – Ты что-то придумал? Говори же скорее!

Владимир на мгновение замер, взглянув на него с улыбкой, но затем снова продолжил ходить по комнате. Казалось, что его лицо прояснилось. В голове мужчины явно созрел план.

– Первое, что нужно сделать, – разогнать всех жителей посада по хатам. Пусть не высовывают носа из дома, пока я не разрешу. Никто не должен выходить на улицу с наступлением сумерек. Враг прибудет вечером, затемно. Нельзя, чтобы он встретил кого-то, кто расскажет ему о том, что здесь произошло на Макушин день.

– А как же следы наших всадников?

– Следы не смутят их. Коровий день, народные гуляния. Сани, купцы, телеги. Тысячи людей, собравшись вместе, пляшут и водят хороводы. Даже если возникнут сомнения… Хотя нет, я уверен, что их не будет!

– Не заподозрят по следам – всё равно догадаются. Когда увидят, что в посаде нет людей, начнут ломиться в избы, – заметил Илья.

– Да, ты прав, – Владимир помрачнел и задумчиво почесал бороду. – Вот это, действительно, может случиться.

На мгновение княжич задумался, но уже через минуту его лицо вновь озарилось:

– Чтобы им не захотелось лезть в хаты за сведениями – мы сами дадим их! Вышлем им навстречу посольство.

– Посольство?

– Да, посольство. Только не от нас. Оно будет якобы от посадника Изборова. Каменецкого воеводу заверят, что в городе рады видеть войско Роговолда. Им скажут, что их готовы принять, но приход такой рати посреди зимы стал неожиданностью. Потому потребуется переселить людей из детинца в посад, чтобы освободить для дружины место в крепости. Пусть они переночуют у ворот, а утром их всех впустят за стены.

Владимир усмехнулся:

– Уверен, так они и поступят. Причём станут не осадным, а обычным, походным лагерем. Скученно. Зачем утруждаться, если утром всё равно нужно снимать стоянку и занимать крепость?

Он шумно вдохнул и добавил:

– Вот тут и настанет наш час.

Тысячники обменялись переглянулись. Казалось, они постепенно начинали понимать замысел своего командующего.

– Ты, Ярослав, – остановившись, княжич обратился к одному из них, – возьмёшь две трети людей и отведёшь их на три версты от города, под сень деревьев у Затоцких болот. Туда, откуда мы сами пришли. Будете ждать. И когда увидите знак – ударите по спящему неприятелю!

– Знак? – не понял смуглый военачальник. – Какой?

– Не переживай. Ты его не пропустишь. – Переведя взгляд на Илью, Владимир продолжил: – К югу от ворот в детинец есть роща. Небольшая, но довольно густая. Завтра ты должен взять людей, вырубить в её глубине поляну и установить туда метательные орудия. Да так, чтобы ядра при стрельбе не задели верхушки деревьев! Иначе испепелите сами себя.

Он сделал паузу и, обведя взглядом приближённых, продолжил:

– Под утро, когда вражеский лагерь уснёт, вы ударите по нему несколькими залпами и подожжёте. Из-за скученности многие сгорят сразу. Затем поднимется паника, и тогда, – княжич снова посмотрел на Ярослава, – вы нанесёте главный удар. Это позволит нам опрокинуть их и нанести такие потери, которые дадут нам надежду.

Военачальники затаили дыхание, ловя каждое его слово.

– А оставшаяся треть? – тихо спросил Святослав. – Что будут делать они?

– Каменецкие воины хорошо обучены, и оружие у них отменное. Тот план, что я придумал, в лучшем случае уравняет наши силы, но не принесёт победу на блюдечке. Когда ты, Ярослав, нападёшь, они, безусловно, истекут кровью. Но вскоре оправятся и начнут сопротивляться. И тогда, чтобы поставить точку в битве, я открою ворота и вместе с оставшейся третью войска ударю им в спину. Мы зажмём их в клещи – ты с одной стороны, а я с другой. И победим.

Закончив мысль, командующий остановился. По затылку юного оруженосца пробежали мурашки.

– Хороший план, – тихо проговорил Илья. – Может сработать.

– Полно, – усмехнулся Владимир. – Придуманное – ещё не свершённое. Отправляйтесь готовиться. Времени мало, нужно многое успеть. Любая мелочь может погубить нас.

Медленно поднявшись, все трое в задумчивом молчании направились к выходу. У самого порога Владимир окликнул своего рынду:

– Святослав, – мягко произнёс он. – Ты оказался дальновиднее моих военачальников. Мне отрадно видеть, как ты вырос. Годы, проведённые в войске не прошли даром.

Мальчик остановился, молча выслушал княжича, но ничего не ответил.

– Я рад, что у меня такой рында, – подойдя ближе и наклонившись, добавил мужчина.

Владимир ожидал, что оруженосец обрадуется его похвале, но Святослав молчал, угрюмо глядя выложенный пёстрой мозаикой пол.

Вздохнув, княжич тихо проговорил, покачав головой:

– Ступай. Отдохни хорошенько, завтра ты мне понадобишься.

А уже вслед уходящему Святославу добавил:

– И зайди к Ладе. Пусть придёт в мои покои.

Глава 17. Ночь, поделенная надвое.

Мягкий стук в дверь, словно робкий шёпот в ночи, нарушил тишину комнаты. Владимир, молча стоящий у окна покоев и вглядывающийся в тёмное стекло, медленно повернул голову. Его глаза, привыкшие к полумраку, едва заметно блеснули, отражая дрожащий свет очага. Едва уловимая улыбка скользнула по губам, словно ветерок, пробежавший по водной глади.

– Входи, – негромко произнёс он.

Дверь с лёгким скрипом отворилась, и из темноты коридора в покои ступила Лада.

Её облик преобразился. Вместо мешковатого полушубка, скрывающего фигуру, на девушке было изящное белое платье, расшитое красным орнаментом, подчёркивающее её стройный стан. Густые каштановые волосы, которые прежде скрывала массивная шапка, теперь свободно лежали на плечах. В толстые косы была вплетена яркая алая лента.

На мгновение Владимир замер, любуясь ею. Он впервые видел её такой. Сейчас, стоя посреди его покоев, освещённая лишь дрожащим пламенем очага, девушка была невероятно красива.

Лада неловко опустила глаза, теребя пальцами кончик косы, лежащей на плече. Княжич, догадавшись, что его пристальный взгляд смущает её, не произнёс ни слова. С улыбкой он закрыл глаза и аккуратно улёгся на спину, ожидая.

Вскоре он услышал лёгкие шаги и почувствовал, как нежные руки коснулись его лица. Аккуратными движениями Лада принялась гладить его по щекам, скулам, лбу, бровям и закрытым векам. Запустила пальцы в волосы, взъерошив их.

По телу мужчины разлилась сладкая нега. Он глубоко вдохнул, наслаждаясь прикосновениями тёплых ладоней.

Постепенно мрачные думы начали отступать, растворяясь в безмолвии вечера, нарушаемого лишь тихим гудением пламени в очаге. Владимир чувствовал, как его тело расслабляется, а разум освобождается от тягот и забот. Мысли становились всё более рассеянными и лёгкими. Казалось, ещё немного, всего несколько минут – и он погрузится в дремоту.

Внезапно девушка остановилась.

Её руки замерли. Слегка задержав ладонь на щеке мужчины, она медленно убрала её.

Владимир, вопреки желанию, снова вернулся к реальности и открыл глаза, пытаясь понять, что произошло. Глядя на Ладу снизу вверх, он заметил, что она выглядела расстроенной, словно была готова вот-вот заплакать.

Не понимая причины этой внезапной перемены, княжич медленно приподнялся на локтях и сел, не сводя с неё глаз.

– Что случилось? – обеспокоенно спросил он. – Я чем-то обидел тебя?

Девушка не ответила, лишь отвела свои красивые серые глаза в сторону.

Губы её были поджаты. Трепещущими руками она теребила кончик косы, перекинутой через плечо.

– Лада, скажи мне, что произошло? – Владимир волновался всё сильнее. – Ты недовольна тем, как тебя разместили в крепости? Только скажи, и тебе сию же минуту предоставят лучшие покои!

Девушка медленно опустила руки, и алая лента в волосах, словно живой огонь, скользнула по её пальцам. Она поглядела на Владимира. На её лице отражалась глубокая печаль, которая, казалось, жгла изнутри.

– Нет, – тихо, почти шёпотом отозвалась она. – Меня хорошо разместили. Я никогда не жила в условиях лучше, чем те, в которых нахожусь теперь.

– Тогда в чём же дело? Почему ты грустна?

– Когда мы встретились впервые, – тяжело вздохнув, проговорила Лада, – ты сказал, что меня отпустят обратно, к отцу, как только поход завершится.

Слова давались ей нелегко. Голос дрожал, и казалось, ещё немного – и слёзы покатятся по покрытым румянцем щекам. Она старалась говорить уверенно, но чувства брали верх. Каждое слово, слетевшее с её губ, было пропитано болью и тоской.

– Теперь мы здесь. Поход окончен, – подвела итог девушка.

Выслушав её, княжич нахмурился.

– Так вот в чём дело, – мрачно произнёс он.

Владимир медленно поднялся с кровати и, сделав несколько плавных шагов, подошёл к висящему на стене полотну багряной ткани, искусно вышитому серебром. Там, за этой завесой, скрывалось большое круглое окно в витиеватой раме. Рывком откинув полотнище, он посмотрел сквозь тёмное стекло на покрытую ночной тьмой равнину, расстилавшуюся у подножия холма. Внизу, в посаде, горели сотни огоньков. Город жил своей размеренной, привычной жизнью.

Лунный свет, проникая сквозь высокое, почти в человеческий рост, окно, создавал на полу замысловатые узоры, напоминающие очертания древних магических рун. Будто невидимая граница разделила комнату на две части – тёплую, освещённую очагом, и холодную, залитую лунным сиянием.

Одетая в белое платье Лада, стоявшая у огня, казалась живым воплощением уюта и покоя. В сравнении с ней Владимир, окутанный серебристыми лучами ночного светила, выглядел словно гость из иного мира. Мира призраков и теней. Его силуэт, подсвеченный синеватыми отблесками, казался нереальным, эфемерным.

– Ты так грустна, потому что хочешь, чтобы тебя отпустили? – не оборачиваясь, печально спросил он. – Желаешь уйти? Вернуться домой, к отцу?

– Нет, – после долгой паузы ответила девушка. – Я грустна, потому что боюсь, что ты отправишь меня обратно.

Мурашки пробежали по спине княжича. Его сердце вдруг забилось быстрее. Он почувствовал, как внутри разгорается пламя – жаркое, обжигающее, от которого перехватило дыхание и закружилась голова.

Резко обернувшись, он быстрым шагом подошёл к смущённой девушке. Нежно взяв её за руку, аккуратно приподнял лицо Лады кончиками пальцев, глядя с нескрываемым восхищением и нежностью.

– Ла… – начал было мужчина, но слова застряли в пересохшем горле.

Он сглотнул, пытаясь справиться с волнением и прошептал:

– Лада, я сам хотел попросить тебя остаться, да не решался. Думал подождать несколько дней.

– Подождать? Зачем?

– Пришли тревожные новости. Будет битва. Опасный враг идёт к нам. Очень опасный. Меня могут убить. Я не хотел раньше времени бередить тебе сердце.

– Бередить мне сердце? – непонимающе прошептала Лада.

Её тело била мелкая дрожь.

– Да, – услышала она в ответ. – Ведь мне кажется, что я полюбил тебя.

Поражённый своей внезапной откровенностью, княжич замер.

Слова сорвались с губ неожиданно, будто птица, жаждущая свободы, вылетела из случайно оставленной открытой клетки.

Лицо Лады было так близко, что она почувствовала лёгкое прикосновение воздуха, потревоженного его дыханием.

– И я, – прошептала девушка, глядя на него с надеждой. – И я полюбила. Я хочу остаться здесь, с тобой.

Владимир медленно положил руку ей на щёку и грубыми пальцами ласково провёл по её полным, красиво очерченным губам.

Их взгляды встретились.

Осторожно приблизившись, княжич поцеловал девушку. Вздрогнув, она ответила, подавшись к нему всем телом.

Не отрываясь от неё, Владимир аккуратным, почти незаметным движением потянул за тонкую завязку на платье. С лёгким шелестом ткань соскользнула с плеч и упала к ногам.

Восхищённый взгляд мужчины скользнул по стройному телу Лады. Бархатистая кожа отливала бронзой в дрожащем свете очага. Словно смущаясь своей наготы, она скромно опустила глаза.

У Владимира перехватило дыхание.

Он нежно коснулся её волос. Закрыл глаза и глубоко вдохнул их аромат – сладковатый, с едва уловимой терпкостью.

Затем его губы снова нашли её. Новый поцелуй был более страстным. Ладони княжича скользнули по её спине, едва касаясь кожи. Лада тихо застонала, опустив веки.

Мужчина осторожно поднял девушку на руки и бережно отнёс на кровать, уложив на мягкие шкуры.

Сев рядом, он неспешно снял с себя рубашку, обнажив худое, жилистое тело, испещрённое шрамами.

Лада подняла руку и аккуратным, невесомым движением коснулась его груди. Свет и тени затрепетали на женственных изгибах её тела.

– Почему ты дрожишь? – спросил Владимир. – Ты боишься?

– Нет, – едва заметно улыбнувшись, ответила Лада. – Просто мне холодно.

Взяв мужчину за руку, она потянула его к себе.

Княжич опустился и крепко обнял её, накрыв собой.

Издав протяжный вздох, Лада закрыла глаза.


***


Уже светало, когда она, улыбаясь, устало шагала по погружённым в тишину коридорам крепости, направляясь к отведённым для неё покоям.

Тело Лады пылало, несмотря на ледяной сквозняк, который выл, словно дикий зверь, зажатый между каменными стенами.

Погружённая в свои мысли, она не сразу заметила человека у своей двери.

– Я ждал тебя всю ночь, – поджав губы, произнёс Святослав, левой рукой пряча что-то за спину.

Его слова эхом разнеслись по погружённому во мрак проходу, заставив девушку вздрогнуть.

Не ожидавшая увидеть его, Лада замерла, будто окаменев.

– Ждал меня? – удивилась она. – Но зачем,?

Мальчик, потупив взор, потёр носком сапога шершавый пол.

– Мне плохо спится. Наверное, из-за нового места. А к тебе я уже привык, – тихо ответил он.

Подняв глаза, Святослав неожиданно цепко посмотрел ей в лицо.

– Ты была у него, верно?

Растерявшись, Лада не сразу нашлась, что ответить.

Некоторое время они молча смотрели друг на друга. Лада – растерянно, мальчик – пристально, с вызовом, ожидая ответа.

Наконец, взяв себя в руки, она подошла к нему и, рукой взъерошив светлые волосы, устало произнесла:

– Уже утро. Впереди ждёт долгий день. У нас ещё будет возможность встретиться, а сейчас тебе лучше пойти к себе.

Не сказав больше ни слова, девушка тихо вошла в покои и закрыла за собой дверь.

Святослав несколько секунд стоял, не двигаясь. Брови его были сдвинуты, а по щекам ходили желваки. Захлопнувшаяся прямо перед носом створка потревожила копну русых локонов на его голове.

Он опустил взгляд на яблоко, сжатое в ладони. То самое, что хотел ей отдать, но, в последний момент, решил спрятать за спину. Топнув ногой, парень резко развернулся и быстро, почти бегом, направился прочь.

Глава 18. Секрет.

Купеческий караван вновь остановился на ночёвку.

Зубы Степи, покрытые белоснежными шапками, остались позади. Путники, пересёкшие границу Каменецкого княжества, наконец-то после долгих недель пути могли уснуть на родной земле.

Ярополк, как обычно, спрыгнул с телеги и поспешил на помощь Стёпке, с которым за время путешествия успел подружиться.

Первоначальная подозрительность Ярополка постепенно улетучилась. Теперь он смотрел на своего бессменного спутника совершенно другими глазами. Болтливый старик, вы́ходивший княжича, оказался внимательным и заботливым товарищем. Стёпка никогда не ложился спать, не убедившись, что Ярополк поел, а в особенно холодные ночи откуда-то приносил тёплые шерстяные одеяла, которых, казалось, не было больше ни у кого в лагере.

Кроме того, седовласый слуга Ярослава Михайловича был умелым рассказчиком. Истории, которых он знал бесконечное множество, оживляли однообразный путь сквозь пустошь, делая его гораздо интереснее. Ярополк увлечённо слушал его, погружаясь в мир духов, преданий и языческих божеств, в которых веровал старик. Постепенно княжич понял, что за внешней простотой и говорливостью его спутника скрываются глубокая житейская мудрость и доброта.

В первую ночь после пересечения границы они завершили вечерние дела и, как обычно, уселись у огня, разведённого Стёпкой у каких-то деревьев. По мере удаления от бесплодных равнин рощи встречались всё чаще.

Костёр трещал и искрился. Небо было плотно затянуто тучами, а ветер яростно завывал в голых, лишённых листвы кронах. В воздухе витал аромат дыма и похлёбки, которую старик каждый вечер варил в своём котелке.

Ярополк молча смотрел на языки пламени, мысли его витали где-то далеко. Последние несколько дней мальчика терзала неопределённость – он не знал, как поступить. Люди в окружении Ярослава Михайловича были добрыми и приветливыми, как и сам купец. Но парень понимал: ехать с ними в Каменец ему нельзя.

Кто знает, сколько ещё удастся скрываться под чужим именем? Лучшим решением было бы вернуться домой, в Радоград, к матери и брату, и, возможно, ещё живому отцу. Вернуться и рассказать о вероломстве их родича, князя Роговолда. О том, что произошло в Ханатаре с Олегом, Весемиром и остальными.

Ярополк знал: лучше всего покинуть караван, когда он, двигаясь по Степному тракту, минует Ротинец – мрачную город-крепость у восточных рубежей Каменецкого княжества. Там есть участок дороги, ведущий с северо-востока на юго-запад. Он позволяет сойти со Степного тракта и выйти на Великий, по которому можно добраться до столицы Радонского княжества.

Но такой путь зимой мог занять несколько недель и, кроме того, был слишком опасным для одинокого путника. Поэтому княжич всё никак не мог решиться на этот рискованный шаг.

Парень чувствовал, как его сердце разрывается между долгом перед семьёй и страхом неизвестности. В голове роились мысли о том, что ждёт его дома.

Мать, вероятно, обрадуется его возвращению. Но как она переживёт новость о смерти Олега? Возможно, даже не поверит ему. Откажется принимать тот факт, что её первенца больше нет.

Ярополк тяжело выдохнул.

Брат Дмитрий, скорее всего, запрётся в покоях и станет молиться ещё пуще прежнего.

А отец…

Мальчик не знал, жив ли он ещё, и боялся думать о том, что может не встретить его по возвращении.

– Васька! – позвал княжича Стёпка.

Ярополк не отозвался.

Его взгляд был устремлён на колеблющиеся всполохи костра.

Мало-помалу он начал чувствовать, как решимость крепнет. Он должен вернуться домой. Обязан рассказать правду и попытаться восстановить справедливость! Отомстить за брата и доброго великана Весемира. За Ивана, Реньку и его отца Степана, подло убитых в собственном лагере на глазах юного княжича.

– Васька! – громче окликнул его старик. – Ты чего не отзываешься-то?

Голос товарища вернул Ярополка к реальности.

– Да, Стёпа! – наконец откликнулся он. – Чего хотел-то? Помочь надо?

Мужичок хитро улыбнулся и покачал головой.

Уже не в первый раз он замечал, что мальчик не сразу реагирует на имя, которым представился, но предпочитал молчать и не спрашивать об этом.

– Я спросить хотел: чего тебя Ярослав Михайлович звал?

– Предлагал в услужение пойти.

– Ого! – удивлённо воскликнул старик. – А с чего вдруг такая честь?

– Стало ему известно, что я грамоте обучен, – пожал плечами княжич. – Вот и позвал. Говорит, нужны ему такие люди.

Стёпка с уважением присвистнул.

– Я вот сколько лет живу, а так эти закорючки разбирать и не научился! – И, прищурившись, добавил, внимательно глядя на собеседника: – А ты не прост! Добротная одежда, грамоту знаешь, наездник умелый… Хороший же ты, Васька, охотник! Коли был бы у охотников свой, отдельный князь, так ты, наверно, был бы его сыном!

Коротко хохотнув, старик снова повернулся к бурлящей на огне похлёбке и принялся помешивать её деревянной ложкой.

– И что ты ему ответил? – не оборачиваясь, поинтересовался он.

– Ничего. Думаю.

– Э, брат… Я бы на твоём месте долго не размышлял! Ярослав Михайлович купец что надо! Первостатейный! Тебе, простому охотнику, за счастье к нему попасть…

Внимание мальчика привлекла тень, мелькнувшая среди угрюмых стволов деревьев.

Княжич вздрогнул.

Тут же повернул голову, но больше не заметил ни малейшего движения.

Он напряг слух, пытаясь уловить хоть слабый шорох, но тишина была абсолютной. Густой, вязкой, почти осязаемой.

Несмотря на кажущееся спокойствие, в груди Ярополка поселилось тревожное чувство, словно кто-то невидимый наблюдал за ним из тени.

– …к такому человеку коли попадёшь, – продолжал Стёпка, не замечая перемены в парнишке, – горя знать не будешь! Для людей вроде нас, маленьких, не так важно, чем заниматься. Главное – под чьим началом! Оно ведь, как моя бабка говаривала… Даже подбитый воробей, попав под крыло орла, однажды может вспомнить, что он тоже птица…

– Стёпа, ты что-нибудь видел? – встревоженно оборвал его Ярополк.

– Где? – старик нахмурился.

– Вон там. – Мальчик указал на мрачную рощицу совсем рядом. – Между стволов что-то пробежало.

Ветер, зловеще завывая, колыхал окутанные мглой ветви.

Старик отложил ложку и, затаив дыхание, вгляделся в очертания деревьев.

– Да нет там ничего.

– Что-то точно было. Я видел!

– Может, лиса? Или навья какая. Я их не боюсь, мне в детстве бабка заговор сделала от бесовской силы. Взяла меня за пятку и головой вниз…

– Нет, не лиса. Что-то покрупнее.

Стёпка, недовольно поморщившись от того, что его вновь перебили, уже собирался вернуться к костру, как внезапно со стороны телег послышались крики.

Будто ужаленный, Ярополк подскочил и, дрожа всем телом, уставился в ночную темень. Его сердце бешено колотилось, казалось, ещё мгновение – и оно проломит грудь и выскочит наружу.

Вдруг княжич увидел, как из мглы выскочили тени – много, более десятка. С яростными криками они набросились на купеческих слуг.

Первыми пали охранники, нанятые Ярославом Михайловичем.

– Разбойники! – истошно завопил мальчик. – Стёпка, где оружие?

Старик, будто оцепенев, замер у костра, сидя на корточках.

– Оружие только у охраны, – растерянно проговорил он. – У нас такого не водится.

Ярополк, издав пронзительный вопль, схватил валяющуюся на земле палку и, подняв её над головой, приготовился к обороне.

В его глазах читались и решимость, и страх одновременно.

Нечёткие фигуры приближались.

Княжич уже напряг мышцы, собираясь ударить изо всех сил, но внезапно чьи-то сильные руки обхватили его сзади.

Навалившись всем весом, нападавший сбил его с ног.

Ярополк рухнул на землю, почувствовав, как воздух выбило из лёгких. Парень закашлялся, перед глазами поплыли тёмные пятна.

Ещё мгновение – и рядом с ним, лицом к лицу, уложили Стёпку.

– Разбойники, сволочи, – прошептал старик. – Не шевелись, Васька. Мы без оружия… авось добро отберут и отпустят.

От телег доносился шум: крики, стоны, невнятная возня.

Княжич, прижатый чьей-то ногой к холодной земле, не мог даже приподнять голову, чтобы увидеть, что происходит.

– Емелька! – раздался гнусавый, неприятный голос. – Охрану прикончили. Остальные без оружия.

– Добре! – последовал ответ бодрым и, как показалось Ярополку, даже весёлым голосом. – А наших сколько положили?

– Двоих убили, троих покалечили.

– Сильно?

– Да как сказать… Одному морду порезали. У другого серьёзнее – бедро вспороли. Вон он, у повозки сидит.

Затаив дыхание, мальчик прислушивался к разговору налётчиков.

Этот Емелька, кажется, был среди них главным.

– Ехать верхом сможет? – снова раздался голос предводителя.

– Вряд ли, – протянул гнусавый. – Крепко досталось.

– Тогда заколоть, – скомандовал Емелька. – Нам лишний груз ни к чему. Не хочу ехать до самого Ротинца под вопли и стоны.

Буквально через несколько мгновений Ярополк услышал причитания и мольбы, которые вскоре сменились глухим хрипом.

Видимо, гнусавого не пришлось долго уговаривать – он зарезал товарища без раздумий, по первому слову.

«Так просто убивают своих? Что это за люди?» – со страхом подумал княжич.

Прямо перед его глазами появилась пара поношенных сапог, густо испачканных кровью.

– Тащите всех сюда! – услышал парень бодрый голос Емельки прямо над головой.

Его и Стёпку грубо подняли и поставили на колени.

Подняв голову, мальчик наконец разглядел главаря.

Он был молод, не старше одного из братьев княжича, Владимира. Худощавый.

Голову и лицо украшала всклокоченная, огненно-рыжая шевелюра с глубокими залысинами на высоком лбу, а неухоженная, давно не стриженная борода придавала ему ещё более дикарский вид. Лицо, сплошь покрытое веснушками, густо усеивали капли крови – очевидно, брызнувшие из его несчастной жертвы.

Скалясь, Емелька уселся напротив княжича, туда, где ещё мгновение назад коротал время он сам, размышляя о будущем. Достав нож, неспешно принялся чистить яблоко, явно украденное из обоза, ожидая, пока всех стянут к костру.

В морозном воздухе висел металлический запах крови, щекоча ноздри.

Ярополк дрожал от холода и страха.

Он видел, как налётчики с самодовольными ухмылками перетаскивали ближе к огню раненых и тела убитых. В их грубых, лищённых всякого изящества лицах читалась жестокость и равнодушие.

В стеклянных глазах зарезанных ими слуг купца, заставляя сердце мальчика трепетать, отражались красные всполохи.

Стёпка, стоящий на коленях рядом с княжичем, был так же напуган, но старался не подавать виду.

Емелька, заметив, что мальчик смотрит на него, ухмыльнулся, обнажив кривые желтоватые зубы.

Он явно был доволен собой. Продолжая чистить яблоко, раздавал приказы, упиваясь властью. В этот миг он напоминал хищника, загнавшего жертву в угол и теперь наслаждающегося её беспомощностью.

К Ярополку и Стёпке притащили ещё несколько пленников. Среди них был и Ярослав Михайлович – растрёпанный, облачённый лишь в ночную рубаху.

Люди переглядывались, затравленно озирались по сторонам. Из приоткрытых ртов в морозный воздух вырывались клубы густого пара.

– Кто среди вас главный? – спросил Емелька, с хрустом откусывая сочный кусок плода.

Все молчали. Никто не хотел выдавать хозяина.

– Ну что, мне всех перебить, что ли? – разочарованно протянул рыжий. – А ну отвечайте!

– Я главный, – тяжело дыша, отозвался торговец.

Главарь, прищурившись, медленно поднялся и, не торопясь, подошёл к нему.

Опустившись на корточки, он ткнул Ярослава Михайловича ножом в грудь – несильно, но на его рубахе появилось маленькое красное пятнышко.

– Вот как, значит. И кто ты таков?

– А ты сперва сам представься, юнец! – неожиданно бойко ответил мужчина.

– Ого! – рассмеялся Емелька. – Дерзкий старикан! Того и гляди – испугаюсь и убегу!

Шайка дружно заржала, оценив шутку.

– Ладно, я не барин, не гордый. Представлюсь.

ОН растянул в ухмылке тонкие, бледные губы.

– Емельян я. По-простому – Емелька. А это, – он кивнул в сторону вооружённых людей, – моя ватага.

– Разбойники, – с отвращением процедил купец.

– Да ты, гляжу, любитель обзываться, – картинно поморщился главарь. – Зря. Мы вот себя называем иначе. Обездоленные миряне, вынужденные бороться за выживание. Но злые и грубые люди, такие, как ты, часто обижают нас, называя разбойниками. Нам очень неприятны такие слова, старик! Ну да ладно, я тебе сказал, кем являюсь. Теперь ты говори, кто таков.

– Я каменецкий купец. Ярослав Михайлович.

– Ярослав Михайлович? Слыхал я о таком. Ты из потоцких, что ли? – сузив глаза, переспросил Емелька.

– Да. Потоцкий я. Берите добро и убирайтесь подобру-поздорову. Не гневите Владыку, грех это.

Предводитель налётчиков присвистнул, окинув взглядом свою шайку. В глазах его загорелся алчный огонёк.

Расплывшись в улыбке, он восхищённо прошептал, не сводя взгляда с купца:

– Вот это да! Крупную рыбку мы сегодня поймали, ребята! Это ж первой гильдии купец!

Банда радостно зашумела, предвкушая богатый выкуп.

– Добро-то мы, конечно, заберём. А вот за тебя самого можно получить хорошие барыши. Поедешь с нами. Увести его! – скомандовал он подручным, размахивая ножом. – Да оденьте там потеплее, чтобы не заболел! Коли помрёт – денег за него не дождёшься! Кому нужен мёртвый старик?

У костра осталось четверо пленников.

Емелька принялся расхаживать перед стоящими на коленях людьми, внимательно разглядывая их.

– Этот, крепкий, сойдёт для работ, – произнёс он, указав лезвием на мужика, стоящего с краю. – Будет в Ротинце прислуживать. На телегу его!

Проводив взглядом подручных, утащивших пленника в темноту, главарь продолжил осматривать оставшихся.

– Ты кто, что умеешь? – наклонившись, спросил он у следующего, худощавого человека с проседью в густых чёрных волосах.

– Я… я счетовод, – заикаясь, ответил тот. – Купеческий счёт веду. Пощадите ради Владыки!

Рыжий с наслаждением глядел на умоляющего пленника. Довольно покачав головой, заключил:

– Хорошее умение. Тебя можно в рабство ханатам продать! Верно, хлопцы? – обернулся он к сообщникам. – Грамотного задорого возьмут. Давайте, его тоже на телегу!

У костра остались двое – Стёпка и Ярополк.

Мальчик испуганно глянул на старика. Тот, пытаясь приободрить юного товарища, выдавил улыбку, но было заметно, что ему самому страшно.

– Тебе сколько лет-то? – удивлённо осведомился Емелька, склонившись над Стёпкой. – Три сотни? Хлопцы, вы зачем лешего сюда приволокли?

Подручные, подобно своре псов, рассмеялись неприятным, лающим смехом, от которого у княжича по спине побежали мурашки.

Старик медленно поднял голову и, глядя прямо в лицо рыжему, ответил в своей привычной шутливой манере:

– Знать того не знаю. Иногда думаю, что семнадцать, а иногда – что сто. От погоды зависит!

– Остряк, – резко бросил разбойник. – Тебя, поди, и до Ротинца не довезёшь, помрёшь в дороге. – И, задумчиво, будто размышляя вслух, добавил: – Да и не продашь тебя, кому ты такой старый нужен? Только харчи на тебя переводить.

Он резко взмахнул ножом:

– Этого убить!

Удушливая волна страха накатила на Ярополка.

В попытке рвануться к другу, он упал прямо под ноги Емельки.

– Нет! Он плотницкому делу обучен! – истошно закричал мальчик. – Он может быть полезен, не убивайте!

Рыжий, сев на корточки над лежащим на боку мальчиком, нарочито тяжело вздохнул.

– Не убил бы, будь он хоть на два десятка годков моложе, – ответил он барахтающемуся у его ног парню. – А так – таскай его за собой, корми, пои. Место, опять же, будет занимать. А не успеешь довести – он возьмёт и сдохнет в самый неподходящий момент. Кто тогда возместит потраченное на него? Никто не возместит! Так что извини, малец.

Ярополка подняли, снова поставив на колени. Дрожа и плача, он поглядел на старика.

Стёпка, улыбнувшись ему, тихо, чтобы никто не слышал, произнёс:

– Что ж, прощай, княжич.

– Откуда ты… – ошеломлённо прошептал тот.

– Бредил ты, когда мы тебя подобрали, – мягко ответил он. – Но я не выдал. Жаль, что так вышло. Храни тебя Матерь-Земля!

Подошедший сзади разбойник уверенным движением схватил его за седые волосы и, резко дёрнув голову назад, быстрым взмахом руки перерезал горло.

Не прекращая смотреть в глаза Ярополку, Стёпка захрипел.

Из его рта вырвался клокочущий звук, кровь обильно потекла по груди и коленям.

Мальчик задрожал всем телом, но не смог отвести взгляда от умирающего товарища.

Глаза старика закатились, и он, свистя и булькая, рухнул лицом в мёрзлую землю, содрогаясь в предсмертной агонии.

Княжич заплакал.

Он не двигался. Только смотрел – на тело Стёпки, на лужу крови, чёрную в свете костра.

– А ты кто? – глухо, будто сквозь подушку, услышал Ярополк.

– В-васька… С-сирота, – глотая слёзы, ответил он. – Конюшим у Ярослава Михайловича с-служу.

– Ладно, этого тоже на телегу. Молодой, хороший товар.

Громче, обращаясь к подручным, Емелька скомандовал:

– Всё добро собрать и двигаем в Ротинец!

Захлёбывающегося слезами Ярополка подняли под руки и волоком – ноги его не слушались – потащили в темноту.

Глава 19. Покой перед бурей.

Скрестив руки на груди и опершись плечом о вбитый в землю столб, Илья пристально наблюдал за подножием Изборовского холма. Там, окружённый сотней всадников, Ярослав обучал их преодолевать препятствия на полном скаку.

День постепенно близился к завершению.

Редкие снежинки, кружась в воздухе, неторопливо опускались на широкие плечи воеводы и его золотистые волосы. Мороз крепчал, и белёсый пар клубился над его головой, вырываясь из точёных ноздрей.

Приказ, отданный Владимиром, был выполнен – в глубине рощи, скрытые от посторонних глаз стеной деревьев, стояли метательные орудия. Всё было готово к встрече каменецкого войска.

Илья уже собирался вернуться в крепость и хорошенько отдохнуть – последние два дня он почти не спал, – когда его внимание привлекла группа всадников. Вглядевшись, он узнал среди них Ярослава и решил понаблюдать.

Смуглый тысячник, как всегда, выглядел в седле великолепно. Никто в войске не мог сравниться с ним в искусстве верховой езды. Казалось, он знал тайный язык, на котором мог говорить с конём, заставляя его беспрекословно подчиняться любым приказам.

Вот и сейчас, пришпорив скакуна, он перед строем воинов грациозным прыжком легко преодолел препятствие, по высоте превышающее два аршина. Там, где другая лошадь могла бы испугаться, взбрыкнуть или вовсе сбросить наездника, его жеребец не дрогнул ни на мгновение. По рядам подчинённых прокатился восхищённый ропот. Воистину, великий всадник!

Тихое хихиканье заставило Илью отвести заворожённый взгляд серых глаз, обрамлённых густыми ресницами цвета спелой пшеницы, от занятий конников. Неторопливо повернув голову, он заметил троих девушек, застенчиво выглядывающих из-за угла одной из бревенчатых хат.

Симпатичные и юные, одетые в тёплые овчинные тулупы поверх ярко расшитых платьев, они явно были девицами на выданье, а статный, широкоплечий воевода привлёк их не просто из любопытства. То бросая на него заинтересованные взгляды, то смущённо отводя голубые глаза, они, заливаясь румянцем, улыбались и вполголоса перешёптывались, обсуждая что-то.

"Хорошие девушки, ладные. Может, позвать сегодня к себе? Через пару дней битва – вдруг другой возможности не будет?" – рассеянно подумал Илья.

– А ну, строем, вперёд! – донёсся от подножия холма голос Ярослава. – Препятствие впереди! Перепрыгиваем! Запомните: если замешкаетесь, не совладаете с лошадью – те, кто скачет следом, в вас врежутся! И вам худо будет, и всю атаку сорвёте!

Илья вновь перевёл взгляд на товарища.

Всадники, постепенно ускоряясь, рванулись вперёд. Из ноздрей лошадей вырывался сизый пар, который, клубясь в морозном воздухе, был похож на дым, источаемый огромным, скрытым от глаз костром.

Один за другим они брали барьер, установленный для тренировки. Пусть не так легко и стремительно, как их предводитель, но всё же уверенно. Да, Ярослав их хорошо натаскал. Такой коннице ни частокол, ни стена щитов не страшны!

Наблюдая за своими людьми, тысячник довольно кивнул. Уроки не прошли даром. Обернувшись, он заметил Илью. Улыбнувшись, смуглый воин помахал другу и, отдав последние распоряжения сотникам, направил лошадь к товарищу.

– Ты уже закончил? – спросил он, подъехав ближе.

Илья, раскрасневшийся на усилившемся с сумерками морозе, кивнул.

– Да, всё готово. Встретим врага огнём. Задницы им подпалим знатно! – усмехнулся он. – А ты что, всё гоняешь своих?

Ярослав устало выгнул спину, не покидая седла.

– Да, боюсь, как бы они лагерь не укрепили. Тогда нам с наскока не пробиться, будет тяжко. – Он тяжело вздохнул, потёр глаза. – Но хватит. Всё, что надо, я им рассказал. Дальше сотники сами разберутся.

Сбоку снова донеслось девичье хихиканье. Нежное, оно было похоже на ласковое журчание весенного ручейка.

Отклонившись от столба, Илья взглянул на молодых изборовчанок. Их лица, залитые алым румянцем, пробудили в нём тёплые, казалось, давно забытые чувства.

"Эх, была не была!" – мелькнуло у него в голове.

– Как думаешь, друг, не пора ли нам отдохнуть? – произнёс воевода вслух. – Скоро битва, а мы с ног валимся. Негоже это. Так можно и войну проиграть!

– Можно, – коротко отозвался Ярослав. – Второй день из стремян не вылажу. Спина деревянная. Прямо как этот столб!

Илья повернулся к девушкам всем телом и, широко улыбнувшись, провёл рукой по аккуратно подстриженной бороде цвета тёмного мёда. Щёки крестьянок вспыхнули ещё ярче.


***


– Слушай, Ярослав, давно хотел спросить – ты где так ездить верхом научился? – тяжело дыша, поинтересовался Илья, наполняя кубок вином. – Глаз от тебя не оторвать.

В небольшом, но уютном зале ярко пылал огонь за кованой решёткой. Тени, извиваясь, плясали на каменных стенах, сплетаясь в причудливые узоры. По обе стороны от очага, единственного источника света в погружённом во мрак помещении, темнели два проёма, ведущие в покои. Эти комнаты, соединённые общим местом для отдыха, тысячники выбрали себе сами – жить рядом удобнее, всегда можно обсудить планы.

Выйдя босиком из спальни, воевода налил вина и с тяжёлым вздохом опустился на стул у жаровни. Разгорячённый, он был одет лишь в тонкую рубаху, под тканью которой перекатывались бугры крепких мышц. В некоторых местах лёгкое одеяние пропиталось по́том и липло к коже.

Ярослав сидел молча, не отрывая взгляда от пляшущего на поленьях пламени. Как всегда спокойный, в отличие от товарища он дышал ровно, и был одет в красный кафтан, выданный ещё в Змежде – чтобы не ходить по покоям в неудобных латах.

– Там, откуда я родом, детей в младенческом возрасте сажают в седло, – пожав плечами, задумчиво ответил он.

– А откуда ты родом? – вытирая лоб, уточнил Илья. – Представь, только сейчас задумался: столько лет тебя знаю, множество битв прошли бок о бок, а где ты вырос – ни разу не спросил.

Ярослав отрешённо почесал короткую бороду, чёрную и блестящую, как воронье крыло.

– Да нечего рассказывать. Небольшая деревушка у Степного тракта. У неё и названия-то никакого нет.

– Радонская или Каменецкая?

– Радонская. Недалеко от Слевска была.

Из темноты дверного проёма, ведущего в покои Ильи, донеслось тихое сопение и шелест одеял. Услышав его, русоволосый воевода самодовольно улыбнулся.

– Ты, друг, не обижайся, но на радонца ты не очень-то похож. – сообщил он собеседнику.

– А чего тут обижаться? – пожал плечами Ярослав. – Я и не радонец. Я полукровка. Мои предки прибыли сюда с востока.

– А имя как же? – удивлённо приподнял брови Илья.

– А что имя? – не понял тот.

– Оно наше, радонское.

– А, это… – устало кивнул Ярослав. – Отец степняк, мать местная. Вот и имя такое. Радонское.

Илья с наслаждением осушил кубок, поднялся, подошёл к кувшину и снова наполнил его. Уже собирался вернуться в кресло, но, немного подумав, прихватил с собой весь кувшин – вставать ещё раз ему явно не хотелось.

– Ильюша! – раздался из покоев тонкий девичий голос. – Ну ты где? Сказал, только попьёшь и сразу назад!

– Обождите малость, деваньки! – задорно поглядев на Ярослава, отозвался он, усаживаясь у огня. – Сейчас приду! Дайте хоть дух перевести!

В зале царил уютный полумрак. Тихий треск поленьев в очаге напоминал странную, завораживающую мелодию, расслабляющую и умиротворяющую. Этот звук словно вплетался в неспешную беседу, подталкивая Илью к новым вопросам.

– Как же это твоего отца в наши земли занесло? – с интересом осведомился он . – Я думал, ваши наших ненавидят.

– Кто это – «наши»?

– Ну… – протянул Илья, опустив глаза. – Ханаты.

Ярослав резко обернулся, его пронзительный взгляд впился в товарища. Было видно, что прозвучавшие слова задели его за живое. Некоторое время он молча буравил воеводу взглядом, пока, наконец, не подобрал нужный ответ:

– Не все степняки – ханаты, – бросил он жёстко, снова отвернувшись. – Я не ханат!

Илья, удивлённый неожиданной резкостью обычно невозмутимого тысячника, отставил кубок в сторону.

– Ладно-ладно, не кипятись! – он миролюбиво поднял вверх ладонь. – Просто я всегда думал что вся Степь им принадлежит.

Смуглый мужчина ответил не сразу. Несколько мгновений он молчал, глядя на раскалённые угли.

– Сейчас да, – наконец, ответил он чуть спокойнее. – Но раньше всё было иначе.

Отблески мерцали в его непроницаемых тёмных глазах. Казалось, мысли уносили Ярослава куда-то далеко – туда, где жила невысказанная, подавляемая годами боль. Что-то давнее, забытой раной таившееся глубоко в сердце, пробуждало в нём тихую печаль.

– Раньше в Степи было много разных племён, – заговорил Ярослав едва слышно, голос его сливался с потрескиванием поленьев. – Каждый был сам себе хозяин. Ханаты тогда были лишь одним из многих народов.

– Разных? – приподнял густые брови Илья. – И чем же отличались? Хоть убей – ни в жизнь не разберу, где один ханат, а где другой. Даже если поставишь передо мной их бабу и мужика – не догадаюсь кто из них кто! – и, испугавшись, что снова обидел друга, он тут же добавил. – Но я, конечно, много степняков не видел… Есть и красивые, наверно…

– Всем отличались! – Ярослав пропустил его слова мимо ушей. – У каждого племени был свой вождь. Только он решал, как жить его людям. Мой дед был одним из таких. Его звали Тагурлан. А мой отец – его единственный сын. Наше племя было одним из самых многочисленных и сильных в Степи. Под нашими знамёнами, собиралось более пяти тысяч всадников. Вот, гляди.

Он закатал рукав кафтана и протянул руку вперёд, позволяя удивлённому Илье рассмотреть предплечье. В неровном свете очага на смуглой коже воевода смог разглядеть четыре родинки, выстроившиеся в точный узор, в котором безошибочно угадывалось остриё какого-то оружия.

– Что это?

– Юли́м, – ответил Ярослав. – Созвездие в форме наконечника стрелы, которое почитали мои предки. Такие родинки были у каждого в моём роду – и у отца, и у деда. Оно же было изображено на наших знамёнах.

Илья удивлённо откинулся на спинку стула.

– Так ты что, выходит, боярских кровей? Или как это у вас называется?

– Таба́р. Глава племени.

– Табар… – задумчиво протянул Илья, будто пробуя это чужое, грубое слово на вкус. – Как же твоего деда, такого могущественного, в радонское село-то занесло?

Ярослав не ответил сразу. Он тяжело вздохнул, слегка опустив голову.

– Он бежал.

– От кого?

– От ханатов. Но я знаю об этом лишь со слов отца, – развёл руками смуглый тысячник. – Он рассказывал, что раньше ханаты были слабым племенем. Жили на самой окраине Степи, у Чёрного озера – безжизненного, отравленного, воду из которого даже собаки не пьют. Бедные, вечно голодные. На их землях даже скот не плодился. Никто из всадников их за равных не считал. Другие племена нанимали ханатских мужчин в услужение, пасти скот.

– Как же так вышло? – нахмурился воевода. – Ты говоришь, что их за самых слабых держали, но твой дед, сильный табар, был вынужден бежать от них?

– Держали, – кивнул Ярослав. – Да вот только потом всё изменилось. Говорят, у них, на Кара-Куле, поселилась тёмная сила. Страшное колдовство. И они, ханаты, ему предались. А взамен получили могущество.

– Разве в Степи не всегда чёрным бесам поклонялись?

– Нет.

– А твой дед, этот… Табур… – Илья запнулся, пытаясь вспомнить имя.

– Тагурла́н, – недовольно покосившись на него, подсказал Ярослав.

– Да, он. Кому он молился?

– Небу. Земле.

– Просто небу и земле? – удивлённо хохотнул Илья.

– Да.

– Что ж это за боги такие? Ни имён, ни символов! Заветов, поди, тоже нет. Как в них можно верить?

– Как в них можно верить? – Ярослав резко повернулся, его тёмные глаза вспыхнули. – Думаешь, они менее реальны, чем твой Владыка? Мой дед видел своих богов каждый день. А ты своего встречал хоть раз? Подумай-ка над этим!

Илья осёкся. Из покоев снова окликнули его, но, увлечённый разговором, он не обратил внимания на зов.

– Я не хотел тебя обидеть. В твоих словах есть правда. Просто необычно это, вот я и удивился. Наш народ не склонится перед безмолвным небом. Нам не нужен бог, что лишь взирает с высоты, – если у него нет меча – а лучше нескольких – лат и грозного взгляда, его не будут бояться. А бог, которого не страшатся, не сможет ни править, ни вершить судьбы. Ни во что такого бога ставить не будут. – Покачав головой, произнёс он, убирая ладонью золотистые волосы с лица. – А что же потом было? С дедом твоим?

– Знамо что. Получив силу, ханаты принялись покорять земли и племена – одно за другим. Дед говорил соседям: давайте объединяться. Да только не слушали его. Никто и поверить не мог, что самые презренные среди всех народов сумеют завоевать всю Степь. А когда поверили – было уже поздно. Всех подчинили. Кто попробовал воспротивиться, взбунтоваться – вырезали под корень, целыми родами. Им жестокости не занимать.

– Своих же убивали? Степняков?

– А чему ты удивляешься? – прищурился смуглый тысячник. – Разве здесь, в Радонии, это кого-то когда-то останавливало? Нет. Когда на кону могущество и богатство, ни соседство, ни кровное родство не имеют значения. Они растворяются, подобно утреннему туману под первыми лучами солнца, лишь только запах железа и власти наполняет воздух.

– Да, но всё же… У нас не вырезают племена подчистую. Вон, валуки́, заря́не, ля́данцы – до сих пор живут на этих землях, хотя Изяслав тоже завоевал их. Просто обратил в истинную веру. Но на этом всё.

Ярослав оторвал взгляд от пляшущего в жаровне пламени и пристально посмотрел Илье в глаза.

– Это не одно и тоже. Изяслав никогда не был отребьем, придя сюда, он уже был конунгом! Ханаты – это другое дело.

Его голос понизился, обрёл зловещие нотки. У Ильи по спине пробежал холодок, а по коже – мурашки.

– Нет никого злее чем люди, которые были на самом низу. В сердцах тех, кто всю жизнь провёл на дне и всегда жаждал найти своё место, зреет особая ненависть. Она как рана, которая никогда не заживает. Поднявшись наверх, они становятся жестокими даже не ради власти или мести, а лишь для того, чтобы скрыть тень своего прошлого. Больше всего они боятся, что кто-то узнает в них сброд, которым они были пока судьба случайно не улыбнулась им. Жестокость, вызванная страхом – самая опустошительная.

Закончив, Ярослав снова отвернулся от замершего с кувшином в руке товарища. Воевода беззвучно хлопал глазами. Он явно не ожидал таких слов от обычно лаконичного друга. Некоторое время в зале висела тишина, нарушаемая лишь мерным гудением пламени в очаге.

– А что было потом? – наконец, спросил он.

– Ничего. – бесстрастно сообщил тысячник. – Покорили и моё племя. Дед спасся и с малолетним отцом бежал в Радонию, надеясь укрыться здесь. Таба́ров – людей, способных сплотить вокруг себя несогласных, – убивали в первую очередь. Его воины, те, кто остались в живых, влились в Ханат. Теперь они воюют по указке тех, кого прежде презирали. Интересно, как они объясняют это сами себе?

Теперь голос Ярослава звучал ровно, без эмоций.

– Отец нашёл в радонских землях девушку и женился по здешнему обычаю – в приграничье такие союзы не редкость. Тагурлана убили во время нашествия. Возможно, это сделали его же воины. Отец умер через несколько лет после него. Еды не хватало, он всё отдавал мне и матери. Ослаб, заболел и, однажды, не пережил зиму. Таких историй тысячи. А я вырос и пошёл в войско.

Илья, погрустнев, молча слушал, забыв о налитом в кубок вине. Весёлость, что ещё недавно светилась в его глазах, угасла.

– Что-то наша беседа приняла печальный оборот, – задумчиво заметил он.

– Да, верно. – улыбнувшись, пожал плечами Ярослав. – Но ты сам спросил. Я лишь ответил.

– Ладно, друг, – вздохнул воевода, пытаясь сменить тон разговора. – Скоро битва, нам грустить некогда. Такую роскошь могут себе позволить только те, кто собирается жить долго!

Улыбнувшись, он положил руку на плечо товарища.

– Давай выпьем, что ли!

– Я не пью вина, – отрезал Ярослав. – В моём роду никто не пьёт.

– Не пьёшь вина? Совсем? – озадаченно протянул Илья. – А что тогда? Медовуху? Пиво? Давай я одну из девиц пошлю – Любаву или эту, как её… Заряну?

– Не надо. Ни пива, ни вина. Ничего хмельного отродясь не пил.

– Во дела…

Воевода растерянно перевёл взгляд с невозмутимого лица Ярослава на огонь. Несколько мгновений молча гладил бороду, а затем, расплывшись в улыбке, снова потрепал товарища по плечу.

– Ну а девка-то тебе хоть как? Понравилась? У нас тут, в Изборове, девушки ладные, фигуристые…

– Какая девка? – не понял Ярослав.

– Как какая? – Илья снова приподнял брови. – Та, что в твоих покоях!

– А, это… – будто вспомнив что-то давно забытое, ответил тысячник. – Ульяна. Спит, наверно. Я к ней не прикасался.

Собеседник удивлённо округлил глаза.

– Не прикасался? Почему?

Смуглый тысячник впервые за весь вечер улыбнулся, заметив его изумлённый взгляд.

– Нельзя, – он смущённо пожал плечами, даже на его смуглом лице можно было заметить румянец. – По нашему обычаю, сначала жениться надо, а уж потом… Всё это. А я пока не собираюсь. Может, потом. Когда война кончится…

Из его покоев, щурясь от света очага, показалась молодая девушка в ночной рубашке, красиво облегающей её женственную фигуру. Распущенные волосы, густые и длинные, золотой волной спускались на её плечи и полную, красиво очерченную грудь. Скрестив руки, она сердито посмотрела на Ярослава ярко-синими глазами.

Оба мужчины, как по команде, повернули к ней головы.

– Ты придёшь, али как? – с недовольством спросила она, обращаясь к смуглому военачальнику.

– Нет, – покачал он головой. – Лучше тут посижу. Спи. Или, если хочешь, ступай домой.

Девушка раздражённо встряхнула копной волос.

– Говорили мне девки – не ходи с басурманином! А я, дура, не послушалась! Всё у вас не так, как у людей принято! Что мне теперь, в посад по темноте идти? Чтобы меня навьи разодрали?

Илья усмехнулся и бросил на Ярослава вопросительный взгляд. Тот коротко кивнул, без слов догадавшись, о чём собирается спросить товарищ.

– Спасибо, – тихо поблагодарил его Илья и, уже громче, обращаясь к поджавшей полные губы Ульяне, добавил, поднимаясь со стула: – Зачем же тебе в посад, красавица? Утро ещё не скоро. Пойдём лучше ко мне в покои, там, рядом с подружками, и тебе местечко найдётся!

Обрадовавшись, девушка не раздумывая направилась через весь зал к покоям воеводы. Проходя мимо Ярослава, она задержалась на мгновение и, скорчив обиженную гримасу, показала ему язык.

Илья, пожав плечами, ухмыльнулся и, сопровождаемый отрешённым взглядом друга, последовал за Ульяной, закрыв за собой дверь.

Ярослав, погружённый в размышления, остался один у очага. Огонь уютно потрескивал, отбрасывая тёплые отблески на его усталое, задумчивое лицо.

Из-за тёмного окна доносился тихий шёпот ветра, добавляя ночи особого умиротворения.

В тишине он чувствовал, как напряжение последних дней постепенно растворяется.

Завтра предстояла битва, но сегодня можно было позволить себе этот короткий миг покоя перед тем, как снова погрузиться в хаос сражения.

Глава 20. Обманчивая тишина.

Ночь принесла с собой жгучий холод. Мороз, начавший крепчать ещё днём, с наступлением темноты стал только сильнее.

Золотистый месяц, выглядывающий из-за тёмных, рваных облаков, скупо освещал извилистую дорогу. Под завывания ветра медленно двигался поток людей, облачённых в чёрные, поблёскивающие в лунном свете латы. Завидев впереди огни поселения, воины поднимали головы, всматриваясь вдаль. Их уставшие, угрюмые лица прояснились, когда стало ясно, что конец пути уже близок.

– Изборов, – произнёс ехавший рядом с Романом тысячник.

Воевода ничего не ответил, погружённый в свои мысли. Он пристально изучал окрестности виднеющегося впереди города, стараясь уловить малейшие детали обстановки в тусклом свете убывающего ночного светила.

Что-то странное витало в воздухе. Казалось, будто там, вдали, светилась огнями не настоящая крестьянская столица, а искусная иллюзия. Декорация для грандиозного представления, созданная настоящим мастером своего дела.

– За последние несколько вёрст я не видел ни одного горожанина, – подозрительно произнёс Роман. – Это странно для такого большого поселения.

– Крепкие морозы нынче, – пожав плечами, ответил тысячник. – Возможно, просто незачем покидать дома.

Роман искоса взглянул на него и промолчал. Возможно, тысячник был прав. Но это спокойствие, отсутствие людей и почти идеальная картина мирно спящего ночного города, освещённого сотнями огней, вызывали в нём смутную тревогу.

Воевода попытался отогнать дурные предчувствия, но мысли продолжали беспорядочно крутиться в голове, словно назойливые мухи, хотя причин для беспокойства, казалось, не было вовсе.

«Видимо, это просто усталость. Нужно будет хорошенько выспаться сегодня», – подумал он.

Стуча тяжёлыми сапогами о замёрзшую землю, колонна медленно продвигалась по дороге, ведущей к величественному детинцу на холме. Постепенно крестьянские хаты стали встречаться всё чаще, но их обитателей по-прежнему не было видно.

Вдруг впереди замерцали огоньки. Приближаясь, они становились всё ярче, и вскоре стало ясно, что это всадники. Несколько человек, держа в руках факелы, скакали сквозь мрак со стороны крепости навстречу войску.

– Кто это? – вглядываясь в мглу, спросил воевода у тысячника.

– Может, посольство? – предположил тот.

Роман подал сигнал остановки.

Вереница конников и пеших замерла в ожидании. Не спуская глаз с всадников, воевода следил за их приближением. Фигуры на лошадях становились всё различимее – теперь можно было разглядеть лица. Ничем не примечательные радонцы, все как один – бородатые мужчины средних лет. Широкоплечие и угрюмые.

Наконец, подъехав, они остановились перед головой колонны. Один из них, видимо, старший, обратился к Роману:

– Пусть Владыка дарует вам спокойную ночь!

– И вам того же, – сдержанно ответил воевода.

– Городская стража заметила колонну с городской стены, и посадник отправил нас навстречу. Скажите, кто вы такие? Нет ли у вас злого умысла напасть на мирный крестьянский город?

– У вас при себе печать посадника? – осведомился Роман, уклонившись от ответа.

– Да, – кивнул старший и, в подтверждение своих слов, протянул ему печать с изображением красной крепости Изборова – герба города.

Роман задумчиво принялся разглядывать её, крутя в руках. Символ воли посадника был подлинным. Видимо, эти трое действительно были посланы им. Не было причин сомневаться в их словах.

Неспешным движением мужчина вернул печать посланнику.

– Мы, – он указал на застывших за его спиной людей, – княжеская дружина. Прибыли по приказу государя. Есть опасение, что изменник Владимир попытается взять ваш город. Мы здесь, чтобы этого не допустить. Моё имя – Роман. Я воевода этого войска.

Посланники испуганно переглянулись.

– Если то, что ты говоришь, правда, нам остаётся лишь поблагодарить Роговолда за заботу! Да узрит Зарог его доброту! Когда же планируется это коварное нападение?

– Неизвестно. Изменник уже выдвинул силы из Змежда. Это может случиться в ближайшие дни. В срок до недели.

Пристально поглядев на посланца, он веско добавил:

– Нам потребуется занять детинец. На время нашего пребывания здесь я возглавлю его силы.

Посол ответил не сразу. Покосившись на спутников, он погрузился в размышления.

– Что-то не так? – насторожился Роман.

– Нет, светлый воевода. Всё так, – задумчиво произнёс тот. – Мы, конечно, благодарны за столь долгий путь, проделанный тобой. Но пойми меня верно: приход такого большого войска ночью, посреди зимы, оказался для нас неожиданностью. Детинец Изборова просто не готов вместить столько людей. У нас нет ни помещений для дружинников, ни конюшен для лошадей. Даже еды на всех не хватит.

– К чему ты клонишь?

– Если бы вы дали посаднику хотя бы один день, появилась бы возможность собрать с подворий нужные припасы. Кроме того, потребуется переселить живущих в крепости людей в посад, чтобы разместить твоих дружинников. Ни к чему выгонять их на мороз среди ночи. Они могут решить, что вы приехали не как защитники, а как захватчики.

Роман хмуро поглядел на тысячника.

– Не прогневаешься ли ты, воевода, если мы от лица городского главы попросим вас провести эту ночь у подножия холма, в посаде, разбив лагерь? – почтительно склонившись, закончил свою речь посол. – А завтра мы сделаем всё необходимое для вашего размещения за стенами.

На некоторое время каменецкий воевода погрузился в раздумья. Слова посланника звучали здраво.

– Хорошо. Но только на эту ночь, – наконец согласился он. – Веди нас к месту стоянки.

– Благодарю тебя, Роман! – вестник склонился ещё ниже, затем развернул лошадь и медленно двинулся вперёд, увлекая дружину за собой.

Некоторое время все продолжали путь в полной тишине. Грозные укрепления величественно возвышались на холме, становясь всё более впечатляющими по мере приближения. Многие воины, глядя на неприступную твердыню, испытывали глубокое облегчение – им не придётся брать её приступом.

– Отчего столько следов вокруг? – нарушил молчание Роман, обратившись к послам посадника. – Вся земля словно перепахана.

Тот с улыбкой обернулся, поглядев на бледное лицо воеводы.

– Накануне был Макушин день, – ответил он. – В наших краях это самый большой праздник за весь год. Тысячи людей съезжаются в Изборов на ярмарки. Купцы, телеги, сани. Такая кутерьма! Прибыли бы вы на пару дней раньше – попали бы на гуляния!

Постепенно колонна приблизилась к подножию Изборовского холма. Остановившись прямо напротив ворот детинца, вестники обернулись.

– Разбивайте лагерь здесь. Мы отправимся доложить о вашем прибытии посаднику. Тот соберёт городскую Думу, и с рассветом начнутся работы по вашему размещению за стенами.

– Хорошо, – сухо ответил Роман.

Проводив удаляющихся всадников взглядом, он повернулся к тысячнику:

– Ночуем здесь.

У холма раздались крики. Войско принялось обустраивать стоянку. Оставив военачальников руководить установкой шатров, воевода, спешившись, направился осматривать окрестности.

Холм в этом месте был крут, и подъём на него представлял непростую задачу даже для пешего, одетого по-походному Романа. Тяжеловооружённым дружинникам, несмотря на их силу, преодолеть такой косогор было бы ещё сложнее.

Оглядевшись по сторонам, воевода опустил взгляд под ноги.

Что-то привлекло его внимание. Роман медленно опустился на одно колено. Сняв кожаную перчатку, он аккуратно провёл длинными, тонкими пальцами по скованной стужей земле, покрытой, будто коростой, тысячами следов, в основном оставленных лошадиными копытами.

«Глубокие», – подумал он. «Такие появляются, когда лошади несут тяжёлого седока.»

Подняв голову, он снова огляделся.

Ничто не нарушало спокойствия ночного посада. В морозном воздухе ощущался лёгкий запах печного дыма. Тут и там, недовольные холодом, скулили и лаяли дворовые собаки.

Казалось, всё спокойно.

Но ощущение тревоги всё же не покидало Романа.

Встав, он быстрым шагом направился к лагерю. Завидев одного из тысячников, руководящих размещением людей, он подозвал его.

Тот, опытный ратник с сединой в волосах, подошёл к воеводе и почтительно склонил голову.

– Слушаю.

– Что-то беспокоит меня, – сказал Роман. – Разбей лагерь в укреплённом виде. Пусть телеги поставят вокруг шатров, наподобие стены. И удвой количество ночных караулов.

Военачальник кивнул и отправился исполнять распоряжение.

Командующий проводил его задумчивым взглядом.


***


– Ну и холод! – стуча зубами, пожаловался Егор. – В такой мороз хороший хозяин и собаку из хаты не выгонит.

У костра собрались несколько дружинников из одной десятки. Чтобы согреться, они окружили весело пляшущее пламя плотным кольцом. Уставшие после долгого перехода, мужики угрюмо молчали, глядя на огонь.

Егор, самый молодой из присутствующих, не старше восемнадцати лет, трясся от холода. Втянув голову в плечи, он всем телом подался вперёд, ближе к источаемому горящими поленьями теплу. Взгляд юного воина был устремлён на красные всполохи, которые, казалось, были бессильны перед лютой стужей.

– Гляди, не повались в огонь! – предостерёг его один из товарищей, взрослый мужчина с длинной бородой в форме лопаты.

– Да пусть валится! – весело отозвался другой. – Зажарится – так хоть будет горячее мясо! А то с пустым брюхом в такой холод тяжко сидеть.

Дружинники согласно закивали, улыбнувшись шутке. Поход подходил к концу, и оставшиеся припасы были совсем скудными.

– Слушай, Егорка, – словно вспомнив что-то, произнёс бородатый, – ты же из этих мест, верно?

– Да, – стуча зубами, ответил тот. – Отсюда.

– А как тебя в дружину-то каменецкую занесло?

Собравшиеся вокруг костра с интересом поглядели на молодого воина в надежде, что он расскажет что-то интересное. Историю, которая поможет скоротать время до рассвета.

– Да мой отец с братом уехали в Каменец кузнецами трудиться. Лучше тех мест для этого во всей Радонии нет, – не отрывая глаз от раскалённых углей, ответил тот. – А я, мальчонкой ещё, тоже двинул к ним, учиться хотел. Думал, стану мастером да вернусь сюда. Тут кузнецы в почёте – подковы, плуги, серпы… В общем, работы много. Да только, когда я в Каменец приехал, оказалось, что отец мой помер. Зарезали его в пьяной драке. Выпить он всегда был охоч.

– А братец что?

– Ну, а брат мой, Вячеслав, пошёл в войско служить. Меня тогда в ученики не взяли – там таких, как я, желающих – пруд пруди. Хочешь учиться – плати! А у меня, щегла́, откуда деньги? Ну, а возвращаться не солоно хлебавши домой я не захотел. Пошёл к брату, в дружину. Какой-никакой, а кусок тут дают.

– А где ж твой братец сейчас?

– Он в Радограде остался, с другой половиной войска.

Поленья весело трещали в костре, выбрасывая в воздух искры.

Стараясь отогреть замёрзшие руки, Егор пододвинулся ещё немного ближе к огню.

– А кто у тебя тут, мать? – снова спросил бородатый.

– Матери у меня нет. Померла при родах, ещё когда все вместе жили, – печально ответил юноша. – Кроме нас с братом, успела двоих сестрёнок родить – Ольку и Аниську.

Лицо молодого ратника просветлело при мысли о сёстрах.

– Близняшки они. Две разные, а на лицо – одна. Пять годков им сейчас. Была ещё у меня бабка, с ними осталась. Да и та, наверное, уже померла. Старая была. Если так, то даже не знаю, с кем девочки живут. А так, хата отсюда недалече, в трёх верстах.

Бородатый, одобрительно покачав головой, придвинулся к Егору и тихо, будто заговорщик, произнёс:

– Так, может, сбегаешь до бабки? Авось чего поесть раздобудешь. Делать тут всё равно нечего, только утра ждать, высиживать.

Молодой дружинник отрицательно покачал головой.

– Нельзя покидать лагерь. Было всем велено здесь сидеть! Я сам слышал, как сотник говорил.

– Так то нельзя, когда битва на носу! А мы-то драться не раньше, чем через несколько дней будем. Сходил бы, Егорка! Мы, если что, тебя прикроем. Скажем – за дровами пошёл. Правда, мужики?

Собравшиеся у костра одобрительно загалдели. Всем хотелось есть, и даже призрачный шанс чем-нибудь наполнить брюхо казался очень заманчивым.

– Коли быстро сбегаешь, никто и не заметит, – продолжал увещевать бородатый дружинник. – Сходи. Заодно и сестрёнок проведаешь.

Увидеть Ольгу и Аниську Егору очень хотелось. Немного подумав, он серьёзно поглядел на собеседника и спросил:

– Точно прикроете?

– Точно! – не раздумывая, ответил тот. – Только если возьмёшь чего – никому не показывай, сразу нам неси. А то всё подчистую разберут!

– Ладно-ладно.

Поднявшись на ноги, юноша окинул стоянку взглядом. Медленно, крадучись, словно вор, он отошёл в сторону, убедившись, что за ним никто не наблюдает. Затем, ускорив шаг, направился к стоящим поодаль хатам. Пригибаясь и прячась за телеги, Егор избегал встречи с кем-либо из воинов, чьи силуэты маячили в отдалении.

Сердце парня быстро стучало. Если поймает сотник – не поздоровится! Самое малое – заставит чистить нужники. Но, хвала Владыке, никто не заметил, как он пересёк границу лагеря.

Немного успокоившись, парень вскоре достиг первых посадских изб, чьи покатые крыши были почти неразличимы на фоне тёмного неба. Часто дыша, он продолжил двигаться вперёд по спящим улицам, петляя между бревенчатых построек.

Егор спешил. Каждая минута была на счету.

Луна едва пробивалась сквозь плотную пелену облаков, лишь скудно освещая дорогу. Снег тихо похрустывал под ногами. Молодой дружинник осторожно ступал по продуваемой всеми ветрами улице, чувствуя, как холод проникает под одежду.

Несмотря на долгое отсутствие, он легко ориентировался в темноте.

Наконец, после почти часа пути, парень оказался перед покосившейся хатой.

С тёплой грустью Егор поглядел на место, где провёл своё детство. Крыша дома прохудилась, печная труба, торчащая из неё, казалась, вот-вот рухнет. Рядом с ней, готовое вот-вот рухнуть вниз, находилось большое, присыпанное снегом гнездо аиста, пустующее по зимнему времени.

Хата явно требовала хозяйской руки.

Но где ж ему взяться-то, хозяину? Один погиб во время пьянки, и даже он, сын, не знает, где покоятся его кости. А два оставшихся мужика – Егор и его брат Вячеслав – ушли на войну.

«Как закончу службу, надо бы вернуться и поправить кровлю», – с грустью подумал он.

Молодой воин сделал несколько шагов вперёд, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее. Воспоминания нахлынули, словно волны, и он не смог сдержать печальную улыбку. Несмотря на ветхость, это место было родным для него.

С замиранием сердца он осторожно, едва слышно постучал в дверь.

Никто не откликнулся на несмелый, почти неразличимый стук. Он попробовал ещё раз, чуть громче. И снова – тишина, будто в доме никого не было.

Егор, чувствуя, как внутри растёт разочарование, уже собрался уходить.

– Эх, зря сбежал из лагеря, – прошептал он, махнув рукой. – Надеюсь, никто не заметит!

Но вдруг из-за двери донёсся слабый, едва уловимый шорох. Несколько мгновений – и она медленно, со скрипом, отворилась. На пороге, сгорбившись, стояла женщина, держа в руках лучину, мерцающую тусклым, красноватым светом. Её лицо, изборождённое глубокими морщинами, напоминало запечённое яблоко.

– Кто ты? – прищурившись, спросила она. – Уходи, у нас нечем поживиться!

Сердце парня защемило. Он узнал хозяйку.

– Бабуля, это я, Егор, – с трудом сдерживая подступившие слёзы, произнёс он.

Женщина подняла светильник и несколько секунд молча всматривалась в лицо ночного гостя.

– Егорушка! – наконец воскликнула она. – Откуда ты тут?

Не говоря ни слова, юноша крепко обнял старушку. Бабка тихонько заплакала у него на груди.

– Ну полно, бабуся, не плачь, – прошептал молодой дружинник, осторожно погладив её по седым, заплетённым в косу волосам.

– Вырос-то как! – отстранившись, сказала она, глядя сквозь пелену слёз. – Вылитый отец.

И, потянув его за руку, добавила:

– Давай, внучок, проходи, проходи.

Егор шагнул через порог.

Внутри хаты всё было таким же, каким сохранила его память: простой стол, лавки, печь с лежанкой под самым потолком. Однако теперь каждый предмет словно нёс на себе отпечаток времени. Когда-то крепкие и надёжные, вещи казались хрупкими и обветшалыми.

– Где сестрички, бабусь? – тихо спросил парень.

– А вон, на печке спят, – скрипучим, но ласковым голосом ответила она, украдкой вытирая слёзы кончиком наспех наброшенного на плечи платка. – Одни пятки торчат.

Встав на старую деревянную скамью, Егор осторожно заглянул на лежанку. В полумраке комнаты он разглядел две маленькие, худые фигурки, укрытые тёплым одеялом.

Ольга и Анисья мирно спали. Их светлые волосы разметались по подушкам. Тихонько посапывая, девочки чему-то улыбались во сне. Парень вдруг почувствовал, как его глаза снова увлажнились.

– Чего замер? Разбуди, поздоровайся! Они рады будут. Хотя, может уже и не помнят кто ты таков.

– Нет, бабуля, не стану, – спустившись с лавки, тихо отозвался юноша. – Я ненадолго заглянул.

– Откуда ж ты пришёл? – сев, спросила женщина. – Как снег на голову, посреди ночи объявился! Это ж сколько лет прошло?

– Два, бабуся.

– До утра хоть побудешь?

– Нет, на полчаса забежал, – потупив взгляд, ответил он. – Может, что поесть у тебя найдётся?

Закряхтев, бабка встала и, подойдя к печке, принялась что-то доставать, громыхая горшками.

– На вот, – сказала она, ставя перед ним кувшин. – Молоко пей. Ещё булка осталась с Макушина дня. Сейчас принесу.

Егор сделал жадный глоток – молоко было жирным, густым, покрытым плотной сливочной плёнкой. Когда бабка поставила перед ним сладкую булку, он отломил кусок и с наслаждением отправил его в рот. Молодой воин давно не ел ничего вкуснее.

– Бабусь, ты мне с собой положи, – пробормотал он с набитым ртом.

Причитая что-то вполголоса, старушка принялась складывать припасы в узелок, пока парень, прихлёбывая, допивал молоко.

– Давно ты, внучок, не был, – тихо произнесла она. – Я уже и не надеялась, что доживу и снова тебя увижу.

– Ничего, бабуся, – уже веселее отозвался он. – В дружине говорят, что войне скоро конец. Все устали от походов, домой хотят.

– В дружине? – всплеснула руками женщина. – Ты ж вроде кузнечному делу учиться уехал!

– Да там длинная история, – махнул ладонью Егор. – Мы с Вячеславом вдвоём в войско пошли. Да не переживай ты так, – улыбнулся он, заметив тревогу в её взгляде. – Всё у нас неплохо: кормят, одевают. Никто не жалуется! Только устал малость, обратно тянет, к родным. К тебе, к сёстрам.

Он на мгновение умолк, разжёвывая новый кусок. Бабка, продолжая охать, аккуратно заворачивала в ткань припасы.

– В войске говорят, что Владимир, этот самозванец, уже почти всех людей потерял. Разбежались они! То и немудрено – кто ж ему верность хранить-то будет? Думаю, свои же его и придушат. Тогда уж я и вернусь насовсем. Крышу подлатаем, лавки, – он постучал пальцами по скамье, – новые сколотим. Заживём!

– Не пойму я что-то, – покачала головой бабка. – Как это – самозванец? Отец его помер, первенца княжеского тоже не стало. Значит, он и есть законный князь у нас! Всегда было так, что старший из оставшихся сыновей наследует отцу.

Егор задумался. Раньше он никогда не смотрел на Владимира с этой стороны. В войске им твёрдо внушали: самозванец. И юноша верил. Но сейчас, услышав простые, бесхитростные слова бабки, он вдруг ощутил зародившееся в душе сомнение.

– Всё равно! Хан ханатский Роговолду выдал ярлык – ему и править, – заключил он.

– Так это что же, выходит, он князем стал по их, басурманскому, закону? – сощурилась старушка. – Так, может, и мы теперь басурмане?

– Как-то запутанно это всё, – медленно проговорил парень. – Но я знаю одно – Владимира мы скоро разобьём, и тогда, может, меня отпустят на побывку. Точно тебе говорю! Силы за ним нет.

– Ага, разбежались! – фыркнула бабка. – Жив он, здоров, и войско у него будь здоров, немалое!

– А тебе откуда известно? – насторожился Егор, отложив булку в сторону.

– А знамо откуда, – не поднимая головы, ответила женщина. – На Макушин день как молния пронеслись по посаду. Голову городского и всех бояр взяли. Людей, правда, не тронули. Дружина у него большая, все как один на лошадях.

Егор, не веря своим ушам, поперхнулся молоком.

– Как приехали?! А сейчас где они?!

– Понятно где. За стенами укрылись, в розовой крепости, – вздохнула бабка. – Утром все хаты обошли, сказали, что, как только сумерки сгустятся, никому под страхом смерти на улицу выходить нельзя. Вот мы и сидим, утра ждём. А скотина в такой мороз некормлена…

Ощущение надвигающейся беды жаром обдало Егора. По спине пробежали мурашки, тело мгновенно покрылось гусиной кожей.

Вскочив, он задел кувшин, и тот с глухим стуком упал на пол, разбившись вдребезги. Белёсые брызги растеклись по дощатому настилу, но юноша уже не обращал на это внимания. Лихорадочно застёгивая ворот, он быстрым шагом, наступая на черепки, направился к выходу.

– Ты куда, внучок?! – ахнула старушка. – Не доел, не допил!

Но он не слышал её.

– Прости, бабуля, бежать надо! Каждая минута дорога!

Наскоро обняв обескураженную женщину, Егор выскочил на мороз, хлопнув дверью. Хозяйка, держа в руках узелок с припасами, медленно опустилась на край лавки и, молча, со слезами на глазах, проводила его печальным взглядом.

Глава 21. Раненая гордость.

Святослав медленно брёл по тускло освещённым коридорам Изборовской крепости. В воздухе витало напряжение, вызванное царившей в стенах детинца неизвестностью. Мальчику не спалось, сердце тревожно билось в груди.

Он пытался прикорнуть, надеясь пережить эту ночь во сне, но дремота всё никак не приходила. Охваченный волнением, юный рында тихо выскользнул из своей комнаты – небольшой, но уютной, расположенной в северной части крепости, – и принялся мерить шагами каменный, отливающий розовым цветом пол, словно ища утешения в монотонном, лишённом всякого смысла движении.

Здесь, в длинном, похожем на пещеру коридоре, царила гнетущая тишина. Ни единого звука, ни малейшего шороха. Всё вокруг застыло в безмолвии. Но юный оруженосец знал, что оно обманчиво. Скоро ночь разразится какофонией криков, пронзительного ржания лошадей и предсмертных воплей воинов. Он понимал, что немного погодя сквозь узкие, словно бойницы, окна увидит яркие вспышки смертоносного пламени, вырывающиеся из-за стен у подножия холма.

"Вот-вот начнётся," – подумал он, дрожа всем телом.

По спине уже битый час бегали неприятные, холодные мурашки.

Во время похода против разбойничьих орд на северо-восточных рубежах рында был частым свидетелем ожесточённых схваток. Видел, как развивается бой, кто одерживает верх. Но сейчас, взаперти, в башне, не зная, что происходит там, за в посаде, он изводил себя тревогой.

К тому же, это сражение не было обычной стычкой с разрозненной, плохо снаряжённой ватагой бывших крестьян и рыбаков. На этот раз враг пришёл с хорошо вооружённой дружиной, и сил у них было больше, чем у Владимира.

Святослав изнывал от ожидания, ему нестерпимо хотелось услышать чей-то голос, поделиться охватившим его беспокойством. В крепости был лишь один человек, с кем он мог поговорить. Поэтому рында направился к покоям Лады. Правда, он не мог не признать: после того злополучного разговора за поеданием яблока она стала избегать его.

Парень робко постучал в дверь.

Тишина.

Попробовал ещё раз – снова никакого ответа.

Стук, гулко разносящийся по безлюдному коридору, растворился в темноте. Постояв немного у входа, мальчик, погрустнев ещё сильнее, медленно побрёл прочь.

Находиться одному, в неведении, было невыносимо тяжело.

Внезапно Святославу пришла в голову мысль, куда можно податься. Подниматься на городские стены ему строго запретили, а значит, наблюдать за битвой оттуда он не мог. Но оставался ещё один путь – наверх, на одну из высоких башен крепости, возвышающихся над укреплениями детинца. Конечно, сам бой, по замыслу Владимира, должен был развернуться у подножия холма, и поле сражения оттуда не увидеть, но, возможно, он хотя бы поймёт, что происходит.

Пройдя по длинному коридору, мальчик ступил на узкую винтовую лестницу. Каждый его шаг эхом разносился между стенами, и, заставляя парня опасливо ёжиться, звук устремлялся вверх, в скрытую мглой высь.

Ступень за ступенью он приближался к вершине башни, пока наконец впереди не замаячил выход на круглую смотровую площадку, едва освещённую скудным лунным сиянием.

Выйдя на неё, парень замер, заметив в нескольких шагах от себя фигуру, застывшую в безмолвном созерцании окрестностей. Он сощурился, пытаясь разглядеть, кто перед ним, но в темноте это было непросто. Лишь когда взгляд зацепился за длинные каштановые волосы, рында узнал незнакомку.

– Лада? – негромко позвал он.

Девушка вздрогнула, услышав голос, и резко обернулась. В её взгляде мелькнул испуг, но уже через мгновение она признала парня и немного успокоилась.

– Да, Святослав. Здравствуй, – сдержанно ответила она.

Ветер игриво трепал полы её плаща, словно пытаясь сорвать накидку с хрупкого тела. Волосы, подхваченные мощными потоками воздуха, развевались, красиво обрамляя изящное лицо. Лада стояла у самого края площадки, тревожно вглядываясь в темень за стенами.

– Что ты здесь делаешь? – удивился мальчик.

– Не смогла усидеть в покоях. Мне казалось, что лучше видеть хоть что-то, но я ошиблась. Эта немая чернота внизу вызывает ещё большую тревогу. Будто она вот-вот поглотит всех нас…

Она резко развернулась, направившись к лестнице.

– Я ухожу.

Девушка смотрела прямо перед собой, не поворачивая головы на растерянного Святослава. Когда поравнялась с ним, мальчик вдруг схватил край её длинного плаща. Его руки, холодные и дрожащие от волнения, сжали ткань, не давая ей уйти.

Лада, изогнув густые брови, медленно повернула голову, удивлённая его неожиданным поступком.

– Что ты делаешь?

– Подожди! – едва слышно произнёс рында. – Я хочу поговорить с тобой. Ты стала избегать меня после того разговора.

– Какого разговора? – нахмурилась девушка.

– Того, на телеге. Когда я сказал тебе о…

Лёгкая улыбка скользнула по её красиво очерченным губам. Серые глаза блеснули из-под копны растрёпанных ветром волос.

– Брось, – перебила она. – Я не восприняла твои слова всерьёз. Забудь. Сделаем вид, что ничего не было.

Мальчик, грубо оборванный на полуслове, застыл, словно деревянный языческий истукан. Его светлые брови медленно сошлись на переносице, выдавая явное недовольство услышанным.

В воздухе повисла напряжённая тишина – тяжёлая, гнетущая, как перед готовой разразиться грозой. Наконец он медленно поднял голову и, сурово взглянув на Ладу, произнёс низким, совсем недетским голосом:

– Ты не восприняла мои слова всерьёз? Почему?

– Потому что ты мальчик, – ответила Лада, стараясь говорить как можно мягче. – А я уже взрослая.

Где-то неподалеку раздался пронзительный крик ночной птицы, эхом разлетевшийся между башнями замка. Ветер, обретший здесь, на высоте, невероятную силу, оглушительно выл словно огромный дикий зверь. Его порывы безжалостно трепали одежду и мелкие снежинки, подхваченные им, поднимались с парапета площадки в воздух, растворяясь в окружающем мраке.

Глаза Святослава холодно блеснули.

– Это из-за него?

– О чём ты?

– Ты не отнеслась к моим словам всерьёз, потому что полюбила Владимира? – пронзая её взглядом, уточнил он.

На мгновение девушка потеряла дар речи, поражённая таким напором. Она стояла молча, хлопая длинными ресницами, пытаясь подобрать подходящий ответ.

– Ты… Я… Почему я вообще должна оправдываться перед тобой? – наконец воскликнула она. – Это тебя не касается!

Она попыталась уйти, но Святослав продолжал держать край её плаща посиневшими от холода пальцами. Морозный воздух обжигал лицо, заставляя щёки пылать.

– Касается! – отрезал он. – Если из-за него ты не восприняла всерьёз меня – касается!

– Послушай, – Лада попыталась взять себя в руки. – Ты прав, я действительно полюбила его. Но ты здесь ни при чём! Когда ты говорил мне о будущем, я уже была влюблена, пусть и сама, возможно, ещё не понимала этого. Ничего не вышло бы! Если бы тебя не позвали тогда, и ты не ушёл, – я отказала бы тебе прямо тогда, на телеге!

– А если бы его не было? – пристально посмотрел на неё Святослав. – Не было вовсе… Тогда ты отнеслась бы к моему предложению иначе?

Его губы дрогнули, и Лада уловила едва заметное изменение.

Напускная серьёзность, которую мальчик старательно пытался продемонстрировать, начала ускользать, уступая место растерянности. В глазах юного рынды блеснули слёзы, и он опустил голову, пытаясь скрыть их от внимательных девичьих глаз. Вспыхнувшее было в ней раздражение тут же сменилось сочувствием.

– Я не знаю, Святослав, – мягко, почти ласково произнесла Лада, желая успокоить парня. – Возможно… ведь ты замечательный юноша! Но не говори так. Владимир – твой княжич. Хвала Владыке, он есть! И я очень надеюсь, что он доживёт до рассвета.

Святослав печально кивнул. Его пальцы разжались, и край плаща с мягким шорохом упал на каменный пол.

– Не огорчайся, ты так молод! – Лада провела пальцами по его щеке. – Ты обязательно встретишь ту, которую полюбишь. И она непременно ответит тебе взаимностью!

– Да, если только и её у меня не отберёт Владимир, – мрачно отозвался Святослав, отводя взгляд.

– О чём ты? – насторожилась Лада.

– Он делает так со всеми, кого я люблю, – отбирает их у меня.

Слова рынды показались девушке странными. В них слышалась глубокая, застывшая, словно ледяной монолит обида, сути которой она не понимала. Желая поскорее завершить этот неприятный разговор, Лада осторожно взяла его за холодную руку и чутко проговорила:

– Ты просто переживаешь. Я вижу это. Но пойми, я тоже волнуюсь. – Она попыталась улыбнуться и добавила: – Знаешь, я была не права. Обещаю, что больше не буду тебя избегать. Мы можем стать отличными друзьями. Хочешь?

Святослав ответил не сразу. Медленно переведя угрюмый взгляд с тонкой ладони, сжимающей его окоченевшие пальцы, на красивое лицо девушки, он некоторое время изучал её, словно видел впервые. Желваки ходили по его щекам. Он явно что-то обдумывал в этот момент, боролся с чем-то, сжигающим изнутри.

Наконец, мальчик тяжело вздохнул и, будто заставляя себя произнести эти слова, глухо выдавил:

– Да. Я хочу.

– Тогда давай начнём прямо сейчас! – с облегчением воскликнула Лада. – Сегодня вечером я утащила с кухни сыр, масло и сдобный хлеб. Пойдём вниз, а то я совсем замёрзла.

– Я не хочу есть, – покачал головой рында.

– Честно говоря, я тоже. Но стоять тут, вглядываясь в эту ледяную мглу, больше не могу. Ещё немного, и я сама брошусь вниз, прямо на мостовую детинца! Пойдём в покои, там хотя бы тепло.

Святослав молча кивнул.

Они оба, держась за руки, направились вниз по холодным каменным ступеням.

Глава 22. Пламя и кровь.

Не замечая ничего вокруг, Егор сломя голову мчался через ночной посад. На востоке небо уже начинало светлеть.

В голове у него пульсировала одна-единственная мысль: «Нужно срочно предупредить воеводу. Срочно!»

Припорошенные снегом хаты мелькали по сторонам, словно расплывчатые видения. Парень бежал изо всех сил, его дыхание вырывалось из груди облачками сизого пара. Несколько раз он поскользнулся, больно упав на замёрзшую землю. Штаны его порвались, а нос был разбит в кровь, но молодой воин не обращал на это внимания.

"Быстрее, быстрее! Надо предупредить!"

Забыв о скрытности, он вихрем влетел в лагерь, минуя дремлющих на посту часовых. Пронёсся мимо костра, у которого ещё недавно сидел.

– Егор! – окликнул его бородатый дружинник. – Ты куда? Поесть-то принёс чего?

Но юноша не слышал.

Из последних сил переставляя ноги, обутые в тяжёлые, подбитые железом сапоги, он мчался к центру стоянки – туда, где ночевал воевода. Лицо его, покрытое кровью и каплями от растаявшего снега, побледнело от усталости. От изнеможения он пошатывался, но не позволял себе ни минуты отдыха.

– А ну стой! – грубо толкнул его в грудь один из охранников командующего. – Ты куда это собрался? Здесь шатёр воеводы, не видишь, что ли?

– Мне нужно к нему! – выдохнул Егор, едва удержав равновесие.

Два здоровенных детины, опершись на древки копий, с недоверием разглядывали его.

– Да ты пьян в доску! – хмыкнул один из них, бросая взгляд на окровавленное лицо парня. – Побитый, грязный…

– Ага, точно, – поддержал другой. – Если морду начистили, так это твоё дело! Воеводе до этого нет никакого интереса. Пить надо меньше!

– Вы не понимаете! – истошно закричал Егор, впадая в отчаяние. – Я не пил! Трезвый я! Пустите, дело важное! Каждая минута на счету!

– Со своим важным делом топай к десятнику! – лениво зевнул стражник. – Не хочешь? Это потому что он тебе, пьянчужке, сразу с дюжину розг насчитает, чтобы неповадно было!

Собрав остатки сил, Егор снова рванулся к шатру, но стражники перехватили его и с силой швырнули на землю. Он ударился затылком о мёрзлый грунт, в глазах на мгновение потемнело.

– Ах, ты всё не уймёшься? – зло оскалился один из молодцов. – Ну, сейчас мы тебя проучим! Давай-ка, Гришка, отделаем выпивоху, чтобы в себя пришёл.

Вдвоём они принялись безжалостно избивать лежащего на земле парня. Грубые удары, сопровождаемые скабрезной руганью, обрушивались на Егора снова и снова. Стражники били в самые уязвимые места – живот, рёбра, пах, лицо. Молодой дружинник извивался, словно угорь, пытаясь защититься, но всё было тщетно.

"Предупредить! Я должен предупредить!"

– Роман! Роман! – с надрывом, из последних сил закричал он треснувшим голосом. – Воевода!

Молодцы на миг замерли. Ошарашенные таким поступком, они переглянулись, не зная, что делать.

– Ты что, очумел?

– Роман! – снова заорал Егор, воспользовавшись неожиданной передышкой.

Его вопль, пронзительный, срывающийся на хрип, звонко разнёсся над спящим лагерем.

Из-за спин стражников донёсся звук тяжёлых шагов.

– Что здесь происходит? – стальным голосом осведомился Роман.

Двое дружинников тут же вытянулись в струнку, а командующий перевёл угрюмый взгляд на распростёртого у его ног окровавленного Егора.

– Это кто такой?

– Воевода, это… – начал было оправдываться один из молодцев.

– Владимир здесь, в крепости! – сплюнув на снег кровь, перебил его юноша, пытаясь приподняться. – Ещё на Макушин день прибыл с войском.

Роман побледнел.

Всё его дурные предчувствия разом обрели форму. Мужчина быстро шагнул к Егору, помогая ему встать.

– Откуда ты знаешь?

– У меня бабка тут… – с трудом выдавил парень, еле ворочая разбитыми губами. – За едой бегал… Она сказала.

Воевода застыл, пытаясь осмыслить услышанное.

Мороз пробежал по его затылку.

Он широко вдохнул студёный воздух и над лагерем разнеслась оглушительная команда:

– Лагерь! Подъём! К бою! К бою!

И тут ночное небо озарилось вспышками.

Роман поднял голову и увидел, как над ним проносятся пылающие ядра, оставляя за собой густые клубы дыма.

Время будто замедлилось. Окутанные ревущим пламенем снаряды отразились в остекленевших глазах командующего.

Через мгновение они рухнули в центр лагеря, расплескав во все стороны густые струи пылающего сока жар-дерева.

Взрыв.

Жаркое, прожорливое пламя мгновенно поглотило всё вокруг: шатры, припасы, телеги, людей. Леденящие сердце вопли сгорающих заживо дружинников разорвали ночную тишину.

Крики подчинённых привели опешившего воеводу в чувство.

Роман больше не мешкал.

Вскочив на лошадь, он вихрем понёсся через охваченный пожаром лагерь.

Раздался новый оглушающий взрыв. На мгновение у подножия холма стало светло как днём. Необузданная огненная стихия сметала всё на своём пути, погружая каменецкий стан в пучину хаоса.

– Стройся! Стройся! – хрипло кричал воевода, подобно неистовому духу прорываясь сквозь стены огня, которые, казалось, выросли до самого неба.

В воздухе густо пахло соком жар-дерева и сожженной плотью.

Залп. Ещё залп.

Одно из ядер рухнуло прямо под копыта лошади, на которой скакал Роман. Поток воспламенённого сока ударил в грудь кобыле, и она мгновенно исчезла в красно-оранжевой вспышке, оставив после себя лишь зловонный запах горелого волоса.

Воеводу швырнуло на землю.

Взрыв. Снова взрыв.

Опять и опять десятки огненных снарядов, будто кометы, разрезали ночное небо, чтобы, рухнув, с чудовищным грохотом разметать в стороны лошадей, обоз и оцепеневших от ужаса ратников.

С трудом поднявшись на четвереньки, Роман судорожно огляделся. Один глаз не видел, лицо горело от боли. Мимо проносились обезумевшие от ужаса воины и истошно ржущие кони, их гривы пылали, как факелы. Испепеляющие всё на своём пути волны жара растекались по стану, ещё несколько минут назад мирно спавшему.

Колоссальные всполохи освещали мрачное, затянутое рваными тучами небо.

Картина происходящего вокруг ужасала. Казалось, сам Владыка решил разом испепелить землю.

Воевода с трудом встал, схватил воткнутый кем-то в землю стяг и, размахивая им, закричал.

Жизненно важно было собрать остатки дружины ибо чутьём опытного воина Роман почувствовал, что последует дальше.

Удар. Мощный, сокрушающий. Не оставляющий шанса спастись.

Несмотря на потери, в стане ещё оставались люди. Те, кто уцелел, стремились через огонь и хаос к размахивающему знаменем командующему.

– Воевода, у тебя… – начал было подбежавший тысячник, округлив глаза от ужаса.

Роман обжёг его безумным взглядом, с силой схватив за руку.

– Боевой порядок! Строиться! Быстро!

Подчинённый замер на миг, будто не сразу понял приказ, но затем взял себя в руки и бросился к дружинникам.

– Строиться! Строиться!

Сквозь густую завесу огня и удушливого дыма, до ушей командующего донеслось ржание лошадей. Многих сотен животных, несущих с собой смерть каменецкой рати.

Он чувствовал, как под ногами содрогается земля от их тяжёлой поступи.

Роман медленно обернулся.

Крепче сжав копьё, на котором развевалось чёрное-золотое знамя, он одним глазом – ко второму зрение так и не вернулось – вгляделся в темноту, пытаясь понять, откуда будет нанесён удар.

Звук приближающейся конницы, низкий, глухой, напоминал раскаты далёкой грозы, пронёсся над лагерем, заставляя сердца выживших сжаться от ужаса.

Воевода медленно выдохнул, собираясь с силами.

И в тот же миг всадники, вынырнув из мрака, обрушились на ещё не до конца сформированный строй.

Раздался скрежет металла.

Будто спелые колосья под острым серпом, каменецкие ратники падали десятками, устилая своими телами мёрзлую землю. И по этим телам, словно волны на берег, с чудовищной силой накатывали всё новые конники Ярослава.

Удар был страшным.

Если бы у каменецкой дружины оставался хоть какой-то путь к отступлению, она, без сомнения, тут же, охваченная паникой, попыталась бы спастись бегством.

Но бежать было некуда. Зажатые между крутым склоном холма с одной стороны и врагом с другой, они сотнями гибли в огненной западне.

Роман встретил первый натиск, уперев копьё в землю.

Всадники проносились справа и слева, убивая всех, кто стоял на пути.

Один из них, на пегой кобыле, мчался прямо на воеводу.

Мужчина уже видел глаза врага, занёсшего оружие для удара. Казалось, смерть всё ближе, но он стоял неподвижно.

В последний момент, пригнувшись, Роман ловким движением поддел копьём грудь несущейся на него лошади. Раздалось пронзительное ржание, животное взвилось на дыбы, сбросив всадника, и рухнуло наземь, пронзённое золотистым остриём.

Схватив брошенный кем-то меч, воевода, волоча раненую ногу, стремительно подошёл к упавшему дружиннику и сильным ударом отсёк ему голову.

Выдохнув, командующий, с трудом держась на ногах, огляделся.

Расположенные по его приказу вокруг лагеря телеги всё-таки сослужили добрую службу. Они вынуждали вражеских всадников сбавлять скорость, одновременно служа укрытием для пехоты, которая, несмотря ни на что, продолжала держать оборону за пылающими повозками.

Со всех сторон доносились звуки битвы. Битва рассыпалась на несколько очагов сопротивления.

Роман вновь поднял знамя и, размахивая им над головой, принялся созывать оставшихся в живых воинов к себе. Пока дружинники живы, нужно было объединить их в единый кулак.

Сотни людей, едва успевших одеться и вооружившихся наспех, ринулись к своему лидеру, пробираясь сквозь пламя и дым, поскальзываясь на залитой кровью земле, спотыкаясь об обгоревшие тела павших товарищей.

Добравшись до воеводы, они без приказа выстраивались в ряды. Их вела не команда, а выучка и опыт.

Роман криво усмехнулся. Людей осталось много. Сотни. Тысячи. Больше половины его рати ещё было в строю.

С этим можно сражаться!

Высоко подняв стяг, мужчина указал им на врага. Опалённые, израненные, но горящие гневом солдаты рванулись в яростную атаку.

Две армии столкнулись, словно молот и наковальня.

Не уступая друг другу, люди Ярослава и Романа рубились наотмашь, без тени жалости. Каждый понимал: единственный способ выжить в этой огненной вакханалии – победить.

Минута текла за минутой.

Десятки тел падали с обеих сторон.

Замёрзшая было земля теперь растаяла от нестерпимого жара, смешавшись с потоками горячей крови. В липкой трясине вязли сапоги, мешая передвижению. По щиколотку в багряной жиже, бывшие соотечественники – каменецкие и радонские мужчины, отличающиеся друг от друга лишь цветом доспеха – без тени жалости убивали друг друга, сражаясь с остервенением.

Наконец стало ясно: несмотря на потери, перевес был на стороне людей Романа.

Постепенно они начали теснить дружину Ярослава, вынуждая её отойти от холма.

Безупречная выучка северян давала о себе знать.

Первоначальная растерянность улетучилась, вместо неё пришла решимость. В рядах противника послышался ропот.

Роман взглянул на стремительно светлеющее небо.

Заря поднималась над горизонтом, окрашивая всё вокруг в багряно-золотые тона. В свете восходящего солнца крепость на холме была алой, будто даже камень её стен обильно кровоточил.

Казалось, рассвет несёт северянам победу.

– Разом! – Прокричал воевода, подняв над головой измазанное алым лезвие меча.

Воодушевлённые дружинники усилили натиск, пядь за пядью продвигаясь вперёд.

Неприятель начал отступать.

Роман криво усмехнулся, предчувствуя скорое бегство врага.

И вдруг над изборовскими стенами раздался пронзительный звук горна.

Холод пробежал по спине командующего. Руки, из последних сил удерживающие скользкую, измазанную кровью рукоять клинка, предательски дрогнули.

Уже понимая что увидит, он медленно, с внутренней обречённостью опытного солдата, повернулся.

Из ворот Изборова, подобно бурному потоку, изливались сотни вооружённых людей.

Металлические шлемы ослепительно сияли в лучах занимающейся зари. Обнажив секиры, ратники Владимира приготовились ударить в спину почти победившей дружине Романа.

Утерев взмокший, покрытый сажей лоб, северянин покачал головой, восхитившись ловушкой, устроенной ему.

Время будто замедлилось. В этом замедлении он увидел, как перед свежими силами, выстроенными на крутых склонах холма, появился сам Изяславович.

Одетый в бирюзовый княжеский плащ, он высоко поднял меч. Эфес, украшенный драгоценным сапфиром, вспыхнул синим огнём, отражая лучи восходящего солнца.

– Разом! – разнёсся над полем его яростный крик.

– Разом! – раскатом грома ответили своему командующему воины.

Владимир натянул на русую голову шлем, перехватил рукоять Синего Пламени обеими руками и побежал вниз по склону. Подобно лавине, воины ринулись за ним, ускоряя шаг. Стены грозной твердыни содрогнулись от их боевого клича. Голоса ратников были столь оглушительны, что казалось – воздух дрожит от напряжения.

– Сзади! Сзади! – разнёсся ропот среди людей Романа.

Несколько рядов в тылу успели развернуться, встречая новый, жестокий натиск.

Люди княжича врезались в стену мечей и копий.

Строй Романа разорвался надвое.

Одна часть дружины продолжала теснить людей Ярослава в сторону от подножия холма. Другая, встав спина к спине, сражалась с новыми силами, пытаясь загнать их обратно на склон.

Каменецкая рать, истекая кровью, всё ещё была равна по численности войску Владимира. В сражении наметилось шаткое равновесие. Некоторое время невозможно было понять, на чьей стороне перевес.

Но вскоре безукоризненная выучка северян взяла своё. Людям Владимира оказали серьёзное сопротивление, вынудив отступать.

"Парень талантлив… В чистом поле у него не было бы ни единого шанса, но здесь он сумел сравнять силы. Такой военачальник пригодился бы Роговолду… Жаль, что его придётся убить," – отметил про себя Роман, завидев мелькающий среди тёмных силуэтов яркий бирюзовый плащ.

Вытерев о штаны окровавленные ладони, воевода крепче сжал оружие и двинулся вперёд.

Расталкивая своих воинов, он неумолимо приближался, пока наконец не увидел Владимира вблизи.

Княжич бился храбро. Почти окружённый, он двигался с ловкостью хищника, взмах за взмахом поражая каменецких воинов.

Роман не сбавляя шага, подошёл и нанёс быстрый, точный удар.

Острие его оружия пробило бирюзовую ткань и вошло в тело княжича.

Владимир вскрикнул, обернулся, пытаясь разглядеть того, кто его поразил. Наступив на край своего плаща, он поскользнулся и рухнул в смердящую кровью грязь.

Синее Пламя, меч, подаренный братом, выпал из его ослабевших пальцев.

Роман остановился, глядя на поверженного противника с холодным превосходством.

Княжич поднял на него голову – и его лицо исказилось от ужаса.

Левая сторона лица воеводы была выжжена до белой кости. Глаз вытек, открывая зияющую пустоту глазницы. На том месте, где еще недавно была щека, виднелись покрытые сажей зубы и обугленный язык.

Владимир рассмеялся.

Сначала тихо, затем всё громче.

Хохот княжича, будто это была насмешка над самой смертью, резал слух Романа. Уже готовый нанести последний удар, он замер, сбитый с толку.

– Чего ты смеёшься?! – с трудом шевеля языком выкрикнул он, пытаясь перекрыть гул сражения.

– Только погляди на себя! – выдохнул Владимир, сквозь слёзы глядя на него. – Да я ведь почти разбил вас!

Он хохотал как ребёнок, взахлёб, запрокинув голову. На короткий миг воеводе даже показалось, что княжич лишился рассудка.

– Я почти разбил вашу хвалёную дружину!

Зарычав, Роман снова поднял оружие.

– Но «почти» – недостаточно! – прохрипел он, замахиваясь для решающего удара.

Вдруг с востока, неожиданно для всех, донёсся протяжный звук охотничьего рога.

Владимир и Роман одновременно повернули головы.

Яркие лучи солнечного диска, уже показавшегося из-за горизонта, ослепили воеводу, но даже сквозь белёсую пелену он разглядел всадников, несущихся во весь опор под зелёным стягом с вытканной на нём золотой белкой.

Знамя Ярдума.

Не сбавляя хода, прямо из сёдел они обрушили на обессиленную дружину Романа град стрел.

Каменецкие воины падали один за другим. Десяток за десятком. Наконечники впивались в тела и лица. В носы, щёки и глаза. Дезориентированные, сбитые с толку северяне дрогнули, сломав строй.

В этот миг Владимир, воспользовавшись замешательством, поднял лежащее у его ног Синее Пламя и со всей силы вонзил его в бедро Романа – выше дотянуться он не смог.

Воевода охнул, покачнулся и, завалившись на бок, рухнул на землю.

Ярдумская конница, врезавшись между двумя частями каменецкой дружины, нанесла удар в спину сражавшимся с людьми Владимира воинам. Разгром был молниеносным.

К лежащему на земле княжичу, спешившись, подошёл крепкий воин в добротной кожаной броне с металлическими вставками. Сняв шлем, он белозубо оскалился и протянул лежащему в грязи княжичу руку.

– Здравствуй, племянник!

Тот, на мгновение опешив, улыбнулся в ответ.

– Здравствуй, дядюшка! – Владимир поднялся на ноги. – Не ожидал тебя встретить, но ты как нельзя кстати!

– Обниматься будем потом, – усмехнулся ярдумец. – У нас есть незавершённое дельце.

Княжич коротко кивнул. Подняв меч здоровой рукой, он с силой выкрикнул:

– Разом!

– Разом! Разом! – вторил ему ободрённый войско.

Оставшиеся у Владимира дружинники вместе с ярдумцами ударили по северянам, всё ещё сражавшимся с людьми Ярослава.

Окружённые, не выдержав натиска с двух сторон, каменецкие воины испугались.

Сначала то тут, то там раздались разрозненные крики:

– Сдаёмся!

А затем над полем битвы разнеслось многоголосое:

– Пощады! Пощады!

Потеряв надежду, северяне начали бросать оружие в грязь.

Выдохнув, Ярослав снял шлем.

Поглядев на поле, усыпанное телами в несколько слоёв, он, весь исколотый и вымазанный запёкшейся кровью, сполз с покрытой липким по́том лошади.

Хромая, тысячник поднял с земли испачканное сажей, наполовину сгоревшее бирюзовое знамя с серебряной чайкой, раскинувшей крылья в полёте.

– Владимир Удатный! – что есть силы, стоя по щиколотку в вязком месиве, хрипло заорал он, подняв стяг вверх.

– Владимир Удатный! Владимир Удатный! Владимир Удатный! – подхватило его крик обессиленное, но выстоявшее войско.

Взошедшее солнце озарило укутанное чёрным дымом подножие холма.

Битва за Изборов была окончена.

Часть 3. Два князя.

Глава 1. Сила слова.


– Княжич, пленные построены, – склонившись, доложил Ярослав.

Владимир, стоя с перевязанным плечом, опирался на сломанное древко копья, подобранное кем-то у подножия холма. Несмотря на смертельную усталость, он находил в себе силы улыбаться.

– Спасибо, – с благодарностью взглянув на своего военачальника, произнёс он. – Я видел как ты сражался. О твоей доблести однажды сложат песни.

Ярослав не ответил. Лицо его было иссечено глубокими порезами, а брови и ресницы, опалённые испепеляющим пламенем пожара, практически исчезли. Казалось, он вот-вот рухнет без сил. Но предстояло ещё многое сделать, и потому тысячник держался.

Он кивнул в знак благодарности за добрые слова и, прихрамывая, отступил в сторону, освобождая путь.

Святослав подвёл княжичу лошадь, держа её за уздцы. Рядом стояли Илья и Драгомир, посадник Ярдума. Они помогли Владимиру взобраться в седло.

Дядя княжича, Драгомир, был крепким, широкоплечим мужчиной, приближающимся к пятидесяти годам. Его длинные чёрные пряди с проседью были аккуратно зачёсаны назад, открывая высокий лоб, испещрённый глубокими морщинами. Густые брови в тон волосам обрамляли пронзительные зелёные глаза – такие же, как у его сестры, матери Владимира, Рогнеды. Мужественный подбородок покрывала коротко подстриженная щетина – ярдумские мужчины не носили длинных бород. Физическая сила и решительность делали главу охотничьего града грозным противником на поле боя, но при этом мудрость и дальновидность снискали ему уважение среди жителей лесного края, откуда он был родом.

– Дядя, спасибо, – встретившись с ним взглядом, проговорил княжич. – Без помощи твоих людей мы все погибли бы сегодня.

– В Ярдуме ценят кровные узы, племянник, – бодрым, уверенным голосом ответил Драгомир. – Время для благодарности ещё наступит. Ступай, заканчивай дела. Сегодня ты победитель.

Кивнув, Владимир осторожно тронул поводья. Лошадь медленно и грациозно двинулась вперёд, её копыта звонко цокали по каменной мостовой детинца.

Следом за командующим, гордо подняв стяги, двигались Святослав, Драгомир, Илья, Ярослав и немногие выжившие сотники. Их уставшие, суровые лица были изрезаны и опалены.

Проехав через величественные ворота Изборова, процессия начала спускаться вниз, к подножию холма.

Там, выстроенные ровными рядами, стояли сотни пленных каменецких воинов. Одни, измождённые и раненые, едва держались на ногах, опираясь на товарищей. Другие, более стойкие, стояли прямо, не показывая слабости.

Серое утро, пропитанное удушливым дымом, источало запах железа и крови.Ветер, словно испугавшись ужасающего зрелища завершившейся битвы, замер, и густая, едкая, чёрная дымка продолжала висеть над сотнями безжизненных, изорванных тел людей и лошадей.

Всё пространство у основания холма было усеяно останками павших воинов. Чтобы командующий и его свита могли проехать, дружинники были вынуждены оттаскивать их в стороны, складывая друг на друга и освобождая узкий проход, который словно был зажат между двумя стенами из мёртвых тел, покрытых сажей.

Обугленные остовы телег и шатров возвышались над землей, окрашенной в зловещий бурый цвет из-за бесчисленных луж крови.

Стоны и приглушённый вой разносились над этой поистине леденящей душу картиной.

Вереница всадников, возглавляемая княжичем, остановилась в трёх десятках шагов от пленных. Владимир оглядел их хмурым, сосредоточенным взглядом.

Несмотря на чудовищные потери, каменецких воинов осталось довольно много – около полутора тысяч. Но всё же – меньше трети дружины, которую Роман привёл вчера под стены Изборова. Погружённые в мрачное безмолвие, они исподлобья смотрели на княжича, ожидая решения своей участи.

Медленно, словно каждое движение причиняло ему боль, Владимир, не покидая седла, достал из ножен меч.

Синее Пламя.

Реликвия рода, столетиями передававшаяся в княжеской семье от отца к сыну. Владимиру же меч достался от старшего брата.

Княжич несколько мгновений рассматривал своё отражение на гладкой, холодной поверхности металла. Взгляд скользнул по словам, выгравированным на нём по велению Олега.

"Гордость. Вера. Верность."

На мгновение мужчина поджал губы. В памяти всплыл момент, когда брат передал ему это оружие.

Это было совсем недавно… но как много изменилось с того солнечного осеннего дня!

Собравшись, Владимир сделал глубокий вдох, наполнив грудь морозным воздухом. Снова взглянув на стоящих перед ним людей, он заговорил – громко, отчётливо, чтобы его услышал каждый:

– Этот клинок отдал мне мой брат, Олег, законный наследник Радонского княжества! – Он поднял Синее Пламя, чтобы все могли его видеть. – Он завещал мне защищать наш дом от врага! Любого, который придёт сюда с оружием в руках! И я следовал этому завету! Теперь мой брат мёртв! Пал по злому умыслу вашего князя – Роговолда!

Пленные начали перешёптываться между собой. На лицах некоторых из них отразилось удивление, другие выглядели испуганными и растерянными.

– Он не был врагом Роговолду! Более того, он был его племянником, родной кровью. Первенцем его брата! – Голос Владимира становился всё громче, всё яростнее. – Но ваш хозяин подстроил его смерть. Подло и бесчестно, как презренный разбойник!

Ропот пленных стал громче.

Впереди строя на земле сидел Роман. Он не мог держаться на ногах. Мужчина почти ослеп и, казалось, был готов лишиться чувств. Услышав речь княжича, воевода, превозмогая боль, криво усмехнулся остатком губ и недовольно покачал головой.

– Но и это не всё! – продолжил Владимир. – Убив наследника этих земель, он посягнул на то, что принадлежало его племяннику, а прежде – его брату, князю Юрию! Это тяжкое преступление! Преступление не только перед людским законом, но и перед законом божьим!

Глаза княжича пылали праведным гневом, который волнами накатывал на притихший строй.

– Как назвать человека, предающего смерти единокровных родственников ради наживы? Только врагом! И потому этот меч, подаренный мне невинно убиенным братом, был обращён против вас! Его лезвие направлено самим Владыкой! Зарог на моей стороне, ибо праведны мои деяния!

Теперь каменецкие воины не шептались. Они молчали, угрюмо глядя на гордо восседающего в седле мужчину, внимательно вслушиваясь в каждое его слово.

– А ваши? Стоя здесь, задумайтесь, кому и какой цели служите. Преступлению, убийству и греху!

Предки не смотрят на вас с небес. Они отводят глаза от позора, видя, как вы, подобно шайке кровожадных бандитов, пытаетесь захватить чужое, попирая законы! Бойтесь гнева Владыки, ибо Навь и забвение ждут вас всех!

Владимир подал знак Святославу, и тот, спрыгнув с лошади, поспешил помочь ему спешиться. Опираясь на руку мальчика, княжич сделал несколько шагов, приближаясь к строю пленных.

– Это опасно! Что он задумал? – обеспокоенно спросил Ярослав, наблюдая, как тот всё ближе и ближе подходит к неприятелю.

– Не знаю, – отозвался Илья, не сводя с командующего внимательного взгляда. – Но думаю, он уже доказал, что знает, что делает.

Остановившись перед обескураженными северянами, Владимир с размаху вонзил меч в мёрзлую землю. Украшенный крупным сапфиром эфес вспыхнул, словно синяя молния. Глухой удар эхом разнёсся над притихшими дружинниками.

В этот миг княжич выглядел как воплощение воинской доблести и чести. Его глаза пылали решимостью, а лицо оставалось суровым и непоколебимым. Казалось, вера в собственную правоту придавала ему силы, и ничто не страшило его в тот момент.

– Мне нечего бояться! – громогласно провозгласил он. – За мной правда и мощь Владыки нашего, всевидящего Зарога! Не я пришёл к вам – вы вторглись ко мне в дом! Поглядите, что натворили в моих землях! Сколько единоверцев полегло! Всё вокруг залито их кровью. Вы по щиколотку в ней! Это дело ваших рук! Устыдитесь!

Стоя посреди строя, Егор, молодой каменецкий дружинник, оглядел своих товарищей, многие из которых стыдливо потупили взоры. В памяти всплыли слова бабки: «Он и есть самый что ни на есть законный князь у нас».

Грудь юноши сжалась, словно в тисках, от осознания страшного преступления, на которое он пошёл, подчинившись чужой воле.

Егор перевёл взгляд на груды сожжённых, окоченевших тел, разбросанных вокруг. На его глазах выступили слёзы, а руки затряслись от увиденного.

– Прости нас, – едва слышно, дрожащими губами прошептал он. – Прости нас.

– А коли не хотите после моих слов раскаяться и не признаёте законов, отрекаетесь от них – то подойдите и убейте меня мечом брата моего! Вонзите его прямо в грудь мою на глазах своих предков, как вы уже хотели сделать сегодня ночью!

Дружинники, поражённые дерзостью княжича, стояли, будто околдованные, не в силах отвести взгляда от его горделивой фигуры и молча вдыхали запах гари, висящей над посадом.

– Прости нас! – раздался вдруг негромкий, но различимый возглас.

В зловещей тишине, окутавшей строй, эта искренняя мольба о милости прозвучала как набат, заставив дрогнуть сердца сотен присутствующих.

– Прости нас! – громче воскликнул кто-то с другой стороны, и его слова прокатились по рядам.

Вскоре надрывные, хриплые крики разнеслись над полем, постепенно сливаясь в единый голос. Десятки, сотни людей, охваченные внезапным раскаянием, с отчаянием взывали к княжичу о прощении.

Роман, оглянувшись на своих подчинённых, разочарованно покачал головой.

– Я в своём праве казнить вас – по всем законам. Но я – истинный наследник Речного престола, а не самозванец, подобный тому, кто направил вас сюда, под стены этого славного града! Я люблю каждого радонца в своих землях! Присягните мне на верность и смойте с себя позор!

Он набрал в грудь воздуха и провозгласил:

– Всех, кто раскается и принесёт присягу, я помилую! А кто откажется – пусть не пеняет на меня, ибо ваш князь не оказал бы моим людям той милости, которую я дарую вам!

Он махнул рукой Илье. Спрыгнув с лошади, тысячник быстрым шагом подошёл к нему и громко прокричал, обращаясь к пленным:

– Склонить колени перед княжичем!

Едва заметная улыбка скользнула по губам Владимира, когда он увидел, как сначала один, затем десятки, а потом и сотни северян преклоняются перед ним. Несколько мгновений – и весь строй, за исключением нескольких человек, опустился на холодную, твёрдую землю, присягнув ему.

Княжич удовлетворённо кивнул, глядя на ряды новых подданных, только что принёсших клятву верности. Несколько дюжин дружинников, оставшихся стоять, с неприязнью смотрели на своих коленопреклонённых товарищей. Следуя беззвучному приказу Ильи, стражники немедленно подошли и, взяв их под руки, увели в сторону.

Лица северян не выражали ни страха, ни раскаяния. Только суровое упрямство. Те, кто ещё недавно сражался с ними плечом к плечу, теперь молча расступались, глядя, как бывших товарищей ведут на смерть.

– Так тому и быть! – торжественно воскликнул Владимир, с лязгом выдернув Синее Пламя из мёрзлой земли. – Не забывайте клятвы, данной перед Зарогом и своими предками!

Издалека, сбоку, донеслись глухие удары меча и хриплые стоны. Каменецкие ратники, отказавшиеся нарушить данные Роговолду клятвы, отправились на встречу с Владыкой.

Развернувшись, княжич, опираясь на руку рынды, направился к ожидающей неподалёку лошади.

С трудом забравшись в седло, он обратился к Ярославу:

– Оружие и латы с поля собрать. Нам всё пригодится. Всех присягнувших принять в войско, – тяжело дыша, распорядился он. – Распределить по тысячам и сотням, да так, чтобы в каждой десятке было не больше половины каменецких дружинников. Назначить новых десятников и сотников вместо убитых. Все они должны быть из нашей дружины или из прибывших ярдумцев.

– Больно уж много бывших врагов принимаешь к себе, – задумчиво протянул Драгомир. – Измены не боишься?

– У нас большая часть дружины погибла, – покачал головой княжич. – Без пополнения войне конец. Так что боюсь я или нет – неважно. Ярослав, гляди. – он указал пальцем на сидящего у строя Романа. – Этого прямо сейчас к лекарю. После того, как сделают всё необходимое, отведите его в темницу. Отдельно, чтобы больше никого с ним не было. Это их воевода, он нам ещё понадобится.

И, обернувшись к Святославу, княжич добавил:

– Ты тоже к лекарю сходи. Принеси мне в покои обезболивающую настойку. – Он осторожно, кончиками пальцев, прикоснулся к раненому плечу. – Очень уж сильно болит.

Глава 2. Маленькая хитрость.

Святослав, укутавшись в плащ, не спеша брёл по улицам детинца.

Крепость была переполнена людьми: торговцы с тюками, тележками и обозами, крестьяне и воины. Сотни человек, словно муравьи в муравейнике, сновали по узким улицам, зажатым между розовыми каменными постройками.

Стоны и крики наполняли пространство. С телег, на которых перевозили раненых, струилась алая кровь, собираясь в багряные лужицы на мощеных булыжником мостовых крепости. Рында, стараясь не наступать в них, внимательно смотрел под ноги.

Он двигался в противоположную от ворот сторону – туда, где располагались амбары, ранее используемые для хранения зерна и других припасов, а теперь ставшие временным пристанищем для израненных в битве дружинников.

Воздух был пропитан запахом пота и дыма костров, на которых готовили еду и кипятили воду для промывки ран. Вдоль стен стояли палатки, где размещались те, кому не хватило места под крышей. Некоторые лежали прямо на земле, ожидая своей очереди на осмотр и перевязку.

Святослав прошёл мимо группы женщин, которые, несмотря на усталость и тревогу, продолжали штопать и перевязывать истекающих кровью мужчин. Движения их рук были быстрыми и уверенными, словно они выполняли привычную работу. Одна из них, заметив юного рынду, подняла голову и улыбнулась ему, но в её глазах читалось абсолютное изнеможение.

Осторожно ступая, мальчик приблизился к амбару.

Величественное здание, возведённое из тех же цветных валунов, что и остальные постройки, возвышалось перед ним. Массивная, приземистая, поросшая выцветшей рыжей травой и мхом крыша из щепы придавала ему сходство с грибом. Широкие, грубо сколоченные дощатые ворота были распахнуты настежь, открывая проход в скрытое во мраке внутреннее пространство. Из темноты, царившей там, доносилась многоголосая какофония воплей и стонов.

Собравшись с духом, Святослав уверенно шагнул в проём, едва не столкнувшись с выезжающей из мрака телегой, залитой кровью настолько, что она капала с бортов.

Войдя, рында осмотрелся, давая себе возможность привыкнуть к отсутствию света.

Воздух здесь был тяжёлым и влажным. Вдыхая его, оруженосец постепенно начал ощущать металлический вкус на языке. Прямо на голом полу, ровными рядами, до самой стены, лежали дружинники. Сотни человек. Каменецкие и радонские – вперемешку.

Люди, которые ещё несколько часов назад нещадно рубили друг друга в версте отсюда, теперь находились рядом, плечом к плечу, ожидая помощи. Некоторые были без сознания, другие – тяжело ранены. Святослав видел их глаза, широко распахнутые от боли и страха.

Третьи, казалось, уже покинули этот мир. Кожа на их неподвижных, обескровленных лицах отливала синевой.

Между рядами бродили просто одетые люди. Вероятно, это были крестьяне, которых по приказу Владимира призвали из посада для оказания помощи. Они бережно промывали раны, предлагали дружинникам утолить жажду, выносили на улицу тех, кто скончался, не дождавшись помощи, освобождая место для вновь прибывающих.

А ещё они отгоняли от обессилевших мужчин крыс, которые наводнили амбар, привлечённые запахом крови и возможностью поживиться. Их пронзительный писк вызывал холодную испарину на лбу Святослава, а острые, поблёскивающие в свете факелов зубы внушали животный ужас. С омерзительным шорохом они сновали между телами, выбирая из беззащитных жертв ту, что уже не могла дать им отпор.

Внимание мальчика привлёк седовласый и белобородый мужчина. Одетый в светлую, до пола рубаху, он аккуратно склонился над лежащим без движения дружинником и с заботой вытирал его лоб смоченной в воде тряпицей.

– Ты лекарь? – коротко спросил рында, подойдя к нему.

Мужчина поднял на него покрасневшие от усталости глаза.

– Нет, – дребезжащим голосом ответил он. – Я крестьянин, меня привели сюда, чтобы помогать тем, кто еще жив. Лекарь здесь только один. – Он ткнул пальцем в дальний конец амбара. – Никифором зовут. Я видел его где-то там, он раздавал дурманящую настойку.

Святослав поблагодарил и, перешагивая через тела, направился в указанном направлении.

Искалеченные воины, пытаясь привлечь его внимание, стонали, умоляя о помощи. Некоторые хватались за полы его плаща, но мальчик продолжал идти, не останавливаясь. Каждый хотел пить, каждый жаждал внимания и участия, но пришедших на помощь лекарю крестьян на всех не хватало.

Рында шёл молча, не глядя на их изуродованные, обожжённые лица. У него был приказ.

Наконец Святослав рассмотрел в погружённом во мрак углу человека, похожего на того, кого он искал. Он был высоким, худым и очень старым. Мужчина был совершенно лыс, но недостаток волос компенсировала длинная седая борода, которую, чтобы не мешала, он предусмотрительно заткнул за пояс.

Тонкими, похожими на истлевшие кости руками он методично выбрасывал что-то в тележку, находившуюся рядом с ним.

Подойдя, мальчик еле сдержал рвотный позыв – стоящая в луже крови тачка была до краёв наполнена обугленными конечностями – руками и ногами, на которых, никого не стесняясь, сидели десятки крыс, занятых своим омерзительным делом. Их длинные, голые хвосты, подобно сосулькам на весенних крышах, свешивались с бортов, почти касаясь пола.

От открывшейся ему картины рында потерял дар речи.

Ничего более отвратительного он не видел в своей жизни. Парень оцепенел, не в силах произнести ни слова. Юный оруженосец старался не смотреть на тележку, но взгляд снова и снова возвращался к этому жуткому зрелищу.

Старик, заметив интерес мальчика, поднял голову и посмотрел на него голубыми, удивительно добрыми глазами.

– Ты кто такой? – сиплым, будто простуженным голосом спросил он.

Святослав не ответил. Будто заворожённый, он не мог оторвать взгляд от горы плоти, кишащей падальщиками.

– А, это… – протянул старик, поняв его чувства. – Вопреки восторженным представлениям юных романтиков, именно так выглядит война. Но ты не бойся, – тихо сказал он. – Эти руки и ноги принадлежат тем, кто уже не сможет ими воспользоваться. Их пришлось отсечь, чтобы спасти остальное.

Слова старика вернули Святослава к реальности. Потрясённый, он покачал головой, словно пытаясь освободиться от жуткого морока.

– Ты Никифор, лекарь?

– Да, – кивнул тот. – Никифор – это я, а я – это Никифор.

Мужчина был странным. Выражение его лица показалось мальчику немного безумным.

«Немудрено с такой работой», – отметил он про себя.

– Я рында княжича, – громко, стараясь перекричать хор стонущих голосов, произнёс парень. – Я тут по его приказу, Владимиру нужна дурманящая настойка. Он ранен.

– Дурманящая настойка? – задумчиво повторил лекарь. – Кончилась она. Я как раз собирался смешать ещё.

Махнув рукой, он подозвал проходящего мимо крестьянина. Тот, приблизившись, тут же зажал рот рукой при виде злополучной тележки.

– Вывези-ка её пока отсюда, – распорядился Никифор. – Там, за амбаром, развели костёр – в него и скинь. Нечего нам тут крыс откармливать. Чай, не козы, доить их не будем.

Вытерев руки о серый шерстяной балахон, в который был одет, старик обратился к Святославу:

– Иди за мной.

Аккуратно, вдоль грубой каменной стены, они направились к выходу. Впереди, удивительно бодрой для его возраста походкой, шёл Никифор, за ним, стараясь не глядеть по сторонам, семенил юный оруженосец.

Иногда лекарь останавливался чтобы отдать распоряжения снующим туда и сюда помощникам. Закончив, снова продолжал путь к воротам.

– Давно такой битвы не видывал, – выйдя на свежий воздух, задумчиво произнёс он. – С ханатского вторжения, пожалуй, ничего подобного не было.

Не останавливаясь, мужчина семенил к городской стене, искусно избегая столкновения с многочисленными людьми, спешащими в разные стороны.

– И все обожжённые, кожа будто обуглилась, – продолжал бормотать старик, не сбавляя шага. – На всех рук не хватает! Много покалеченных! Тут и сотне врачевателей не справиться. Многие бы выжили, если б получили нужную помощь, но я здесь один. Потому почти все помрут еще до захода солнца.

Святослав угрюмо слушал Никифора, снова и снова прокручивая в голове увиденное в амбаре.

Вскоре они подошли к высокой башне, возвышающейся над городской стеной. У её основания находилась лестница, ведущая куда-то вниз, под землю.

Здесь пахло сыростью и плесенью. Лекарь начал спускаться по каменным ступеням, осторожно придерживая полы своего длинного балахона, чтобы не наступить на них.

Лестница оказалась длинной. Мальчик, следуя за стариком, слышал, как каждый его шаг отдавался глухим эхом, тут же убегающим куда-то вниз, в темноту подземелья.

Наконец они упёрлись в деревянную дверь. Достав откуда-то из складок балахона металлический ключ, Никифор с лязгом отпер её, и оба они – лекарь и посланник княжича – вошли внутрь.

Юный рында с интересом огляделся. Он впервые бывал в подобном месте.

Небольшая комната была лишена окон. Источником света служил лишь очаг, горевший странным, синеватым пламенем, свет которого придавал голым, холодным стенам таинственности. Пол и потолок помещения были устланы деревянными досками, тёмными, скорее всего, сделанными из чернодерева.

В комнате царил настоящий хаос. Бессчётное множество книг и свитков были разбросаны без какого-либо порядка, покрывая собой лавки и стол, стоявший у очага. Две из четырёх стен скрывались за бесконечными полками, на которых стояли сотни пузырьков разных форм и размеров.

Пахло здесь странно – землёй, травами, сырой бумагой. И чем-то ещё. Нос мальчика улавливал запахи, источник и природу которых он не мог определить.

Никифор сразу же направился к столу, на котором стояли разнообразные сосуды. Со знанием дела принялся чем-то наполнять горшки, смешивая настои разных растений.

Предоставленный сам себе, Святослав принялся ходить по комнате, внимательно разглядывая стоящие повсюду склянки.

– Это, наверное, очень страшно, когда тебе отрезают ногу. – Он не то спросил, не то просто высказал свои мысли вслух.

– Такова доля солдата, – не оглядываясь, отозвался лекарь. – Всего минута триумфа в обмен на долгие часы жестокой драки и годы страданий, которые следуют за ней. Для воинов терять конечности – обычное дело! Даже странно, что Зарог, во имя которого происходит большинство сражений, создавая всё сущее, не предусмотрел того, чтобы они снова отрастали. На мой, взгляд, это серьёзная промашка.

И тут же, уже серьёзнее , добавил:

– Это, конечно же, очень страшно. Но умирать ещё страшнее. Выбор тут невелик. Либо отдавай ногу, либо жизнь.

Старик достал из-под стола несколько металлических кувшинов. Критически осмотрев их и понюхав, он, видимо, остался доволен и начал наполнять посудину содержащимися в них жидкостями с сильным запахом: настойками мяты, полыни, дурмана и прочими.

– И как они смиряются с потерей? – задумчиво спросил Святослав, разглядывая стоящие на полках пузырьки.

– Осторожнее, юноша, – серьёзно предупредил Никифор, заметив, как мальчик взял один из них в руку. – Перед тобой яды. Некоторые из них настолько сильны, что достаточно одной капли, чтобы убить человека.

Вздрогнув, парень быстро поставил сосуд на место. Мужчина снова вернулся к приготовлению настойки.

– Так как же они смиряются с потерей ног и рук? – повторил свой вопрос мальчик.

– Это странно, что человека твоего возраста интересуют такие вещи, – не поднимая головы, ответил Никифор. – Не желаешь ли ты стать лекарем?

– Нет, мне просто интересно.

Старик ответил не сразу. По нему было видно, что он обдумывал каждое слово, прежде чем что-то сказать.

– Понимаешь, им нужно помочь принять потерю, – наконец проговорил он. – Для этого у меня есть хитрость.

– Какая?

– По моему мнению, любой человек острее всего переживает утрату, когда у него всё хорошо. Чем лучше ему было, тем тяжелее смириться с потерей. Важно не давать ложных надежд и сразу огорошить. Сообщить раненому, что у него большие проблемы. Полезно даже усугубить, приврать. А когда после сообщения о том, что всё плохо, оказывается, что ситуация не так уж и ужасна – всё воспринимается легче.

Поэтому если нужно отрезать ногу, то я говорю, что необходимо отсечь обе. Мужик уже попрощался с обеими своими ногами, расстроился. А потом, отняв всего одну из них, я сообщаю ему, что вторую можно спасти. И тогда дружинник, ожидающий продолжения мучений, сразу получает облегчение. Для него будто всё закончилось на полпути. Понимаешь?

– Кажется, да, – озадаченно отозвался Святослав.

– Возьми двух человек. Первому просто отрезали руку, а второму сначала сказали, что отрежут обе, но потом одну сохранили. Что получится? Получится, что первый будет несчастен оттого, что лишился руки, а второй будет рад тому, что сохранил руку. Один в отчаянии, а второй полон надежды. Хотя обоим отрезали по одной руке. Вот так вот!

Не переставая внимательно рассматривать полки, Святослав замер, внимательно слушая лекаря. Ход его мыслей показался мальчику интересным.

«Острее всего человек воспринимает утрату тогда, когда у него всё хорошо. И чем лучше ему было, тем тяжелее принять потерю», – повторил он про себя, будто стараясь сохранить эти слова в памяти.

Старик, склонившись над огнём, несколько минут прокипятил в котелке получившееся зелье, бормоча под нос какие-то заговоры. На мгновение пламя засияло ярче, озарив комнату сине-зелёным сиянием.

Сняв с огня снадобье, врачеватель наполнил им бутыль и закупорил её пробкой. Повернувшись к Святославу, отдал сосуд со словами:

– Держи, отнеси это своему княжичу. Но помни – важно не переборщить! Сильные слова были сказаны здесь. Да и некоторые травы, если не знать меры, могут вызывать видения и даже бред.

Коротко поблагодарив Никифора, Святослав быстрым шагом вышел из кельи.

Глава 3. Слова, вырезанные на металле.

Владимир отвёл взгляд от языков пламени, танцующих на припорошенных пеплом поленьях.

Почему-то сейчас смотреть на огонь ему было неприятно. Возможно, дело было во всплывающих в памяти образах прошедшей ночи: горящих людях, пронзительно ржущих лошадях, бешено проносящихся мимо с пылающей гривой и вытаращенными от ужаса глазами. А возможно – из-за всепроникающего запаха жжёной плоти, который, так и не развеявшись, к полудню успел проникнуть в каждый закоулок детинца.

Несмотря на бессонную ночь и участие в ожесточённой битве, спать княжичу не хотелось. Проклятый сон упорно не приходил, несмотря на то, что тело его едва ли могло двигаться от усталости. Отвернувшись от очага, он тяжело вздохнул и, сделав несколько больших глотков, осушил кубок, который держал в руках, не чувствуя вкуса напитка.

– Дядя, не окажешь мне услугу? – спросил он у сидящего рядом Драгомира, протянув ему пустой сосуд.

– Ещё одну услугу? – шутя ответил он и, поднявшись, снова налил Владимиру рубинового вина. – Знаешь, Изборовское такое хорошее, что ради него не грех и подняться с тёплого места у огня.

Княжич ничего не ответил на слова ярдумца, молча приняв хмельной напиток из его рук.

– Кстати, как вы успели?

– Мы вышли из Ярдума практически сразу после того, как получили письмо от твоей матери, – объяснил Драгомир. – Я слышал, что ты в Змежде, но, когда мы подошли к городу, выяснилось, что ты уже увёл войско. Твой тысячник, оставшийся за посадника, как его…

– Никита, – подсказал княжич.

– Да, он. Смышлёный малый. Принял меня и рассказал о том, что вы пошли на Изборов по руслу реки. Я повёл людей по твоим следам. И, хвала Владыке, успел. Рогнеда бы разорвала меня, опоздай я к её сыну в решающий момент.

Обменявшись взглядами, они устало усмехнулись.

– Весть о твоей победе разлетится по всем известным землям, – уже серьёзнее произнёс дядя. – Это была великая битва.

– Если бы не ты – всё пропало бы, – искренне поблагодарил Владимир. – Спасибо. Я в неоплатном долгу перед тобой. Твои всадники – умелые воины.

– Да, – согласился Драгомир. – Они действительно хороши. Ярдум славится доблестью своих мужчин. В тебе тоже течёт наша кровь.

Он многозначительно посмотрел на племянника.

– Вот только мой город невелик. Та пара сотен, что я привёл к стенам Изборова, не принесёт тебе победы над Роговолдом.

– Возможно, её принесут те, кто выжил благодаря твоим сотням, – предположил княжич, делая новый глоток.

В покоях воцарилась тишина. Оба – и дядя, и племянник – задумались о чём-то своём. Некоторое время лишь уютный треск поленьев нарушал молчание.

– Синее пламя, – наконец произнёс Драгомир, заметив прислонённый к очагу меч. – Я уже видел его прежде. Он висел на поясе твоего отца в день, когда он сочетался союзом с моей сестрой. Хороший меч. Говорят, он принадлежал самому Изяславу Завоевателю.

Владимир молча поднялся. Его движения были неуверенными и скованными. Княжич аккуратно извлёк меч из ножен, приподнял. Лезвие, словно живое, сверкнуло, отражая горящий в жаровне огонь.

Аккуратно, остриём вниз, он здоровой рукой протянул Синее Пламя дяде. Драгомир, затаив дыхание, принялся с интересом разглядывать его. Зелёные глаза ярдумца горели любопытством.

– Прошло столько лет, а он всё ещё безупречен! Этот клинок – не просто оружие, – сказал он тихо.

– Ты прав, – согласился племянник. – Особенно теперь.

Владимир указал на гравировку у самой рукояти.

– Работа Олега, – кивнул дядя. – Я слышал, как сегодня утром, стоя перед пленными, ты говорил о наставлении, данном тебе.

Покачав головой, Владимир снова сел в кресло, взяв кубок.

– Гордость. Вера. Верность, – задумчиво повторил он слова, вырезанные на гладкой поверхности металла. – В тот день, когда он передал меч мне, я тоже думал, что это наставление. Но сейчас, после прошедшей ночи, когда моя жизнь висела на волоске, я понимаю, что на самом деле это было предостережением.

Драгомир, оторвал взгляд от переливающегося лезвия.

– О чём это ты?

– Суди сам, – пожал плечами Владимир, глядя в одну точку. – Гордость. Это то, что заставило меня ввязаться в войну с врагом, превосходящим меня во всём. В богатстве, в силе, в опыте. Пока удача благоволит нам. Но надолго ли? Однажды гордыня может сгубить меня.

Вера. Она заставляет меня гнать своих людей в самоубийственные атаки. Я почему-то уверен, что со мной не случится беды, что всё сложится именно так, как нужно, каким бы авантюрным ни был замысел. Но всего одна ошибка – и эта самонадеянность может сыграть со мной злую шутку.

А что до верности… Это вообще опасная вещь. Я слишком часто полагаюсь на неё, забывая, что верность так же коварна и изменчива, как предательство, обратной стороной которого является. По сути, между этими двумя понятиями нет никакой разницы. Предав одного правителя ради кого-то иного, ты просто меняешь одну верность на другую. Если бы сегодня ночью Ярослав развернул войско и, вместо того чтобы ударить по каменецкой дружине, ударил по мне – был бы он предателем? Да. Но лишь для меня. Роговолд же назвал бы его верным защитником княжества от врага, сеющего смуту.

Княжич снова выпил, шумно выдохнув.

– Всё то, что начертано на фамильном мече, лишь высокопарные слова, которые каждый волен трактовать как ему угодно. Будешь слишком серьёзно относиться к благородным принципам – будешь первым, кто от них пострадает. Ладно, это всё пустые размышления…

– Ты говоришь, что гордость и вера заставляют тебя продолжать войну, и в то же время считаешь, что они же могут нанести тебе вред. Извини, племянник, тогда я не понимаю, зачем ты идёшь у них на поводу? Не только же из-за букв, вырезанных дружинным кузнецом на клинке, ты восстал против своего могущественного дяди?

– Правда в том, что я не знаю, почему ввязался в это, – не шевелясь, ответил Владимир. – Я никогда не чувствовал себя ответственным за наш род, в отличие от Олега, моего серьёзного брата. Он всегда знал, что однажды станет князем. Я же не примерял на себя эту роль и мог позволить себе смотреть на всё гораздо проще.

Мы с ним всегда отличались. Даже в детстве, играя, соперничали по-разному. Он злился и пыхтел. Проигрыш для него был равен позору. Я, конечно, старался не уступать, но не потому, что мне так уж была важна победа. Я всегда мог отказаться от неё. Ради брата.

Владимир говорил тихо, почти шёпотом. Ни один мускул на его лице не дрогнул, лишь губы слегка шевелились, произнося слова. Казалось, княжич делился сокровенными мыслями, которые никогда ранее не высказывал вслух. Каждая фраза, озвученная им, имела особую значимость и глубину.

– Сейчас всё то же самое, только теперь я не могу уступить. Не ради Роговолда. Он разжёг во мне азарт, и каждый укол, который я наношу ему, лишь сильнее разжигает его. Я будто снова играю, как в детстве. С той лишь разницей, что вместо брата – дядя. Я даже не вполне чувствую опасность, как если бы всё происходило понарошку!

Мне и престол-то не нужен, я никогда не видел себя на нём. Казалось бы, что мне от того, что теперь правит Роговолд? Согласись я – остался бы тем же безземельным княжичем Владимиром, что и был. Ничего бы не изменилось! Но нет. Пока всё было по моей воле, я принимал такое положение дел спокойно. Но когда он потребовал этого силой, всё изменилось. Дядюшка уязвил меня, и теперь я хочу утереть ему нос. Не ради обладания радонскими землями, нет. Просто так! Кажется, я становлюсь таким же заносчивым, каким был Олег!

Княжич печально усмехнулся.

– Ты не покорился ему потому, что он приложил руку к смерти твоих родных.

– На самом деле это всего лишь предположения. Скорее всего, так и есть, но я не знаю наверняка. Слишком много всего переплетено во мне. Я не покорился из-за гордости. Из-за взыгравшей во мне удали. Из-за боязни стать позором рода, человеком, спустившим с рук убийство родичей. Из-за вспыхнувшего азарта. Причин много! Я, честно говоря, даже не знаю, что буду делать, если смогу разбить его и взойду на Речной престол.

– Если сможешь? – удивился Драгомир. – Ты уже бьёшь его!

– Да, и это подстёгивает меня. И потому я продолжаю идти дальше. Но долго ли продлится везение? Хочется верить, что да, но опять же… – Княжич развёл руками. – Гордость, вера, верность. Предупреждение. Любое из этих трёх слов может погубить меня.

– Ты слишком суров и мрачен. Это из-за прошедшей битвы, – махнул ладонью ярдумец. – Выспишься – и будешь глядеть на всё веселее. Я вот думаю, что вера означает надежду на лучшее. Верность – это священные братские узы. А гордость – это то, что заставляет нас восстать против несправедливости!

– Да? – горько усмехнулся Владимир. – Заставляет нас восстать против несправедливости? Тогда ни у кого в Радонии нет гордости, ибо вместо того чтобы обратить оружие против ханатов, десятилетиями терзающих нашу землю, забирающих нашу еду, наш скот и детей, мы убиваем друг друга.

– Эко ты загнул, племянник… – покачал головой Драгомир, блеснув зелёными глазами. – О таких вещах я не думаю, я простой посадник. Об этом пусть размышляет князь! Когда он, конечно, у нас появится. Всему своё время.

Слова мужчины прозвучали с такой прямотой и уверенностью, что воздух вокруг будто стал свежее. Дядя и племянник пристально смотрели друг на друга.

В этот момент что-то неуловимо изменилось в душе Владимира. Словно тяжёлый груз, который он каждый день носил с собой, начал медленно, но верно таять. Не отводя взгляда, он мягко улыбнулся.

Кто-то негромко постучал в дверь покоев.

– Кто там? – громко спросил княжич.

– Владимир, это я, Лада, – донёсся из-за двери тихий женский голос.

Драгомир хитро подмигнул княжичу.

– Я всё понимаю, – встав, с улыбкой сказал он. – У нас ещё будет время поболтать. Не вешай нос. Сегодня день, когда ты одержал великую победу. Думай лучше об этом.

– Спасибо, дядя.

Выходя из покоев, ярдумец столкнулся в дверях с Ладой. Девушка выглядела уставшей и обеспокоенной. Было ясно, что этой ночью она ни на минуту не сомкнула глаз.

– Великий Зарог! – восхищённо воскликнул мужчина, глядя на неё. – Ну и везёт же моему племяннику! И победа, и красавица – всё ему!

Услышав шутливый тон дяди, Владимир расплылся в улыбке. Лада же, смутившись, кротко опустила глаза.


***


– Я так переживала, чуть не умерла, – обиженно прошептала девушка, проведя пальцем по щеке Владимира. – Почему ты не отправил никого ко мне сразу же после битвы?

– Прости, нужно было ещё многое сделать, – расслабленно ответил он.

Лада медленно поднялась, одеяло скользнуло по её нагому телу вниз. Дрожащие всполохи очага заиграли на обнажённой груди, хрупких плечах и тонкой, женственной талии.

Поправляя растрёпанные волосы, девушка села на край кровати и начала неспешно одеваться.

Владимир с улыбкой посмотрел на неё. Не сдержавшись, потянулся к любимой и нежно поцеловал её в спину, почувствовав ноздрями нежный, сладковатый аромат её кожи.

Лада вздрогнула от неожиданного прикосновения.

– Люди славят тебя, говорят, что это была великая победа, – улыбнувшись, произнесла она. – Знаешь, как тебя называют?

– И как же?

– Владимир Удатный! – с выражением продекламировала девушка. – Вот как!

– Этого могло бы и не быть, если бы не подоспевшие ярдумцы. Но в общем, да, победа славная. Враг был гораздо сильнее нас. В какой-то момент даже я потерял надежду.

Задумавшись, девушка замерла, так и не успев надеть платье.

– Странно это, – тихо сказала она.

– Что странно? – не понял Владимир.

– Да всё. Это ведь такой ужас, столько погибших! У стен груды окровавленных тел. Над городом до сих пор висит запах горелой плоти! – Она обернулась и с сожалением посмотрела на притихшего Владимира. – А ведь у каждого из этих мужчин есть мать, отец. Любой из тех, кто сейчас, окоченев, лежит на снегу, когда-то был ребёнком! Только подумай, для каждого из них мать пела песни, чтобы он лучше спал, шила ему рубашки, лечила, когда болел. Кормила грудью. – Девушка сокрушённо покачала головой. – А сейчас они, все эти дети, мертвы. Сгинули. Будто они никогда не любили, не плакали, не боялись. Будто и не было их никогда! А выжившие, те, кто видел этот ужас, те, кто сам убивал и мог быть убитым, – славят тебя. Хотя если бы не ты – все они были бы живы. Разве это не странно?

– Ничего странного, – серьёзно ответил мужчина. – Выжившие славят меня, потому что выжили. А ещё потому, что смерть их товарищей не была напрасной. Победа за нами. И, кстати, я был с ними в одном строю и рисковал так же, как и простые дружинники.

– Да, был. – согласилась девушка. – Но ты рисковал за себя. А они – за тебя! Между твоим и их риском большое различие. Подумай сам – какая им разница, кто будет князем? Они дети крестьян и рыбаков, охотников и лавочников. Они должны трудиться, рожать детей, помогать своим старикам на склоне лет. А не оставлять свои кости в этой замёрзшей грязи!

Сжав зубы, княжич поднялся. От сладкой неги, в которой он пребывал ещё минуту назад, не осталось и следа. Он снова был хмур и серьёзен.

– Это не я принёс в наши земли войну. Это война пришла ко мне! – жёстко ответил он. – Владыка свидетель – я не хотел всего этого. Ни одна смерть, ни радонская, ни каменецкая, не принесла мне радости. – Он пристально посмотрел в красивые серые глаза любимой. – Пойми же ты, они ведь сражаются не только за меня. Они бьются за правду, за справедливость…

– Вчера северяне верили своему князю, сегодня верят тебе, – отвернувшись, ответила Лада. – У тебя своя правда, у него другая. Вчера они умирали за его правду, а завтра будут умирать снова, но уже за твою. Ты сам говорил мне, что никакой истины и нет вовсе! Всё это – просто распри князей, в которых простой человек даже не знает, какая из двух правд вернее. Твои дружинники этого Роговолда, против которого бьются, и в глаза-то не видали! Всё, что они о нём знают было сказано им тобой!

Так что – у всех своя правда! А кто похитрее – тот и неправду за правду выдаст.

Да вот только любая мать, увидев своё искалеченное, обожжённое и раздавленное дитя, спросит: а стоила ли эта правда смерти её ребёнка?

Почему вам проще убить её сына, выношенного и рождённого ею в муках, вскормленного собственной грудью, чем решить всё без крови? Почему вы так легко распоряжаетесь тем, что создано чужими руками? Неужели ты думаешь, что вам договориться сложнее, чем женщине вырастить дитя?

Владимир замер, ошеломлённый таким мощным натиском Лады. Эта хрупкая девушка с такой страстью отстаивала свою точку зрения, что буквально обезоружила мужчину, который ещё недавно вёл сотни людей в атаку.

Несколько мгновений он молча смотрел на её раскрасневшееся лицо, не в силах найти подходящие для ответа слова. В глазах любимой горела неукротимая уверенность в своей правоте, которая одновременно и завораживала, и пугала его. Медленно поднявшись, он с трудом, одной рукой накинул на плечи рубашку и, подойдя к столу, налил себе воды.

– Да я бы рад, но тут не договориться, – наконец произнёс он. – Роговолд убил моего брата не для того, чтобы всё решить миром. Ты во всём права, но иногда другого пути, кроме как сражаться, нет. Если я отступлю, то зло, причинённое им моей семье, останется безнаказанным.

Княжич обречённо прислонил руку ко лбу, закрыв глаза.

– Даже если я и сдамся – мне не будет покоя. Пока я буду жив, всегда найдутся те, кто не признает за Роговолдом прав на престол. И однажды он всё равно убьёт меня. Выбора нет. Не обвиняй меня в случившемся. Всё просто: прав всегда тот, кто защищает свой дом, а виноват – тот, кто лезет в него с оружием. Всё остальное – лишь слова.

Лада встала и, тихо шлёпая босыми ногами по холодным доскам пола, подошла к нему, обняв сзади.

– Прости меня, – нежно произнесла она, и её горячее дыхание скользнуло по его шее. – Я всё понимаю. Просто очень боюсь за тебя, поэтому так говорю. Ведь на месте любого из убитых мог быть ты! Сегодня ночью я едва не умерла от страха! А теперь, когда всё кончилось, я боюсь того, что будет дальше. Снова битвы? Опять кровь и смерть?

Обернувшись, Владимир обнял её в ответ и, уткнувшись носом в копну густых волос, сказал:

– Дальше я верну наследие, подло украденное у меня. Я пойду на Радоград.

– Но даже если ты возьмёшь столицу – что потом? Каменецкий князь владеет сильным государством. Он снова соберёт силы, и война продолжится! Или ты решил убить дядю? Разве у него нет детей или кого-нибудь, кто захочет отомстить тебе? Это ведь будет длиться бесконечно! Неужто мало нам бедствий, принесённых ханатами? По всему княжеству они грабят, убивают, вырывают детей из материнских рук. Теперь и вы решили добавить страданий простым людям?

– Когда я верну себе Радоград – я не дам Роговолду снова собрать силы. А по поводу ханатского нашествия – ты снова права во всём, кроме одного. Это не они вырывают детей из материнских рук. Мы сами делаем это для них. Согласен, этому пора положить конец. Когда я покончу с дядей – придёт черёд и хана.

– Разве может Радонское княжество противостоять Степи? – округлив глаза, прошептала Лада.

– Радонское – нет. А Великое – может! – твёрдо ответил Владимир.

Девушка печально отвела глаза.

– Значит, будет бесконечная война? Будущее, которое ты описываешь, полно крови и слёз. Разве для меня найдётся в нём место?

Владимир, улыбнувшись, крепко обнял Ладу. Он так любил её в этот момент – маленькую, хрупкую, нагую.

Испуганную.

– Конечно, оно есть, – нежно произнёс он. – Великому князю понадобится наследник. А Владыка пока не придумал способа сделать его без Великой княгини.

Лада, отстранившись, удивлённо поглядела на него. Казалось, она не верила своим ушам. Владимир едва не рассмеялся, видя, как взметнулись вверх её брови.

– Наследник? Но ведь я дочь простого охотника… – пролепетала она.

– Плевать, – покачал он головой. – Ты сама сказала: люди славят меня. Они примут любое моё решение.

– Но пойдут разговоры. Князю негоже жениться на простолюд…

Княжич приложил палец к её полным губам, заставив замолчать.

– Я заткну рот любому, кто посмеет болтать. Как только я верну себе столицу – мы с тобой соединим наши судьбы перед взором Зарога.

Выдохнув, Лада изо всех сил обхватила его тонкими руками, уткнувшись носом в грудь. Владимир кряхтя поморщился – девушка задела раненое плечо.

– Прости, – обеспокоенно пискнула она, тут же отпрыгнув.

В дверь покоев постучали.

Обменявшись быстрыми взглядами, любовники принялись спешно одеваться.

– Кто там? – спросил княжич.

– Это я, Святослав, – послышался голос из коридора. – Я принёс настойку.

Убедившись, что Лада успела натянуть платье, княжич крикнул:

– Входи!

Мальчик вошёл, держа в руках бутыль. Увидев в комнате растрёпанную, небрежно одетую девушку, он опустил глаза. Лицо мальчика стало пунцовым.

– Ну наконец-то! – радостно произнёс Владимир, приняв из его рук долгожданное средство от боли.

– Я не знал, что ты не один, – не поднимая взгляда, холодно сообщил оруженосец. – Лекарь, который передал настойку, сказал много не пить.

– Хорошо, спасибо. Ступай, тебе тоже нужен отдых.

Развернувшись, парень направился к выходу.

– Святослав, постой! – остановила его Лада. – Я уже тоже ухожу, проводи, пожалуйста, до покоев. Коридоры крепости довольно мрачные, особенно вечером. Они пугают меня.

Обменявшись взглядами с Владимиром, Лада подошла к притихшему мальчику и, ухватившись за локоть, вместе с ним вышла за дверь.

– Небось, ты тоже гордишься своим княжичем? – взъерошив светлые волосы на его голове, задорно произнесла она. – Как ловко он обманул врага!

– Да, в искусстве обмана с ним никто не сравнится, – кивнув, согласился Святослав.

Глава 4. Призраки прошлого.

Полуденное солнце, находясь в зените, ярко освещало Великий тракт, покрытый свежим искрящимся снегом. Одинокий путник, сидящий в седле лошади, медленно бредущей на север, укутался в тёплый плащ, спасаясь от пронизывающего ветра, который безжалостно трепал его волосы.

Пегая кобыла, чувствуя понурое настроение своего всадника, неспешно перемещала копыта, оставляя на белом полотне дороги чёткие следы. Ничего не доносилось до ушей странника, лишь негромкий шелест ветвей редких деревьев да скрип снега под копытами. Погружённый в свои мысли, он не замечал, как медленно текло время. Мерно покачиваясь, глядел прямо перед собой, на виднеющиеся вдали руины некогда величественного города.

Там, где бескрайнее голубое небо встречалось с укрытой снегом равниной, чернели уродливые останки Сле́вска, издали напоминающие сломанные кости колоссального скелета. Над ними, подобно грозовой туче, клубились бесчисленные стаи чёрных птиц, пронзительное карканье которых было слышно за многие вёрсты.

Великолепный в былые времена город был стёрт с лица земли ханатами несколько десятилетий назад, во время их разрушительного вторжения. Путь Ростислава к его цели – деревне под названием Туманница, месту, откуда он был родом, пролегал через эти печальные руины.

До ханатской бури Слевск был одним из самых больших городов Радонии. Как важный торговый пункт он располагался прямо на проходящем сквозь него Великом тракте, хотя после разделения Великого княжества на Радонское и Каменецкое его роль слегка уменьшилась.

К моменту вторжения Слевск всё равно оставался значимым поселением, а его монументальный храм считался вторым по размеру после Радоградского. Бесчисленные купеческие караваны входили в город и покидали его через двое ворот – западные, обитые серебром и называвшиеся Серебряными, и восточные Золотые, украшенные драгоценным жёлтым металлом.

Ростислав был ещё совсем ребёнком, когда пришли степняки. Он не видел их своими глазами и не помнил, как именно всё произошло. Но события тех дней люди пересказывали друг другу бесчисленное количество раз, даже годы спустя. Поэтому мужчина знал о произошедшем в деталях.

Посадник Слевска, юноша четырнадцати лет, получивший пост от умершего отца, увидев многотысячную орду у своих стен, испугался и попытался сбежать. Но был пойман ханатами неподалёку от города.

Убив его спутников, степняки привели молодого посадника под Золотые ворота и заставили его требовать у стражи сдачи города. Однако Дума, видя, как захватчики поступают с пленными, отказалась удовлетворить требование.

Тогда юного главу города посадили на кол прямо перед въездом в город. Долгие часы посадник истошно вопил. Его крик был слышен даже в казематах Слевска, и заключённые там преступники покрывались холодным потом от страха, вызываемого им. Это продолжалось, пока один из лучников, защищавших стену, не убил несчастного, метким выстрелом оборвав ужасные мучения.

Разъярённый хан, который не смог простить жителям их твёрдость, решил воспользоваться чёрным колдовством, чтобы захватить гордый город. Когда стены пали, он приказал сжечь Слевск дотла.

Горожане, понимая, что они обречены, попытались найти спасение от безжалостных захватчиков в городском храме. Они заполнили его до отказа и под руководством езиста Ердария принялись молить Владыку о защите.

Однако Зарог либо оказался глух к их мольбам, либо могущество чёрных степных духов было сильнее воли семиликого бога Радонии. Никто из прихожан не спасся. Ханаты просто закрыли выходы из святилища и сожгли его вместе со многими сотнями укрывшихся внутри людей. Так и закончилась слава богатого торгового города.

Теперь на его месте царило запустение. Стены, когда-то гордо возвышавшиеся среди равнин, превратились в жалкие руины, а знаменитые ворота, о красоте которых слагались легенды, исчезли, словно растворившись в утреннем тумане. По преданию, ханаты, сердца которых пылали ненавистью к упорству оборонявших Слевск горожан, сорвали богато украшенные створки и увезли в далёкий Ханатар, где сделали из них двери для ханских конюшен, желая унизить радонцев.

Сегодня лишь густые заросли кустарника и развалины некогда грандиозных построек, ставшие приютом для диких животных, напоминают о прошлом. И ветер, нашёптывая что-то на ухо, словно пытается поведать случайно забредшим сюда путникам мрачную историю этого места.

Проезжая сквозь руины, Ростислав не хотел смотреть по сторонам. Вид мёртвого города вызывал у него глубокое отвращение, будто он глядел на разлагающийся труп. Насколько он знал, его родители происходили отсюда, из Слевска.

Как рассказывали ему позже, его смертельно раненая мать, чьего имени Ростислав так и не узнал, чудом вырвавшись из объятий смерти, передала его, младенца, случайному прохожему.

Этот незнакомец, движимый состраданием к умирающей женщине, согласился унести ребёнка как можно дальше. Пройдя несколько вёрст, он оставил мальчика у дверей деревенской хаты, которая и стала ему домом.

Нахлынувшие воспоминания вызвали в мужчине неприятную дрожь, словно от озноба. Накинув на голову капюшон, Ростислав пришпорил лошадь. Будто очнувшись от дремоты, пегая кобыла ускорила шаг.

Вскоре показались очертания того, что когда-то было великолепными Золотыми воротами. Тронув поводья, путник направил лошадь в их сторону. Там, в сотне вёрст, находилась его родная деревня, Туманница, расположенная в Туманном Разлужье, неподалёку от берега реки Зыть.

Ростислав впервые возвращался сюда после долгих лет вынужденного изгнания, и теперь его сердце билось чаще, предвкушая встречу с прошлым.


***


Уставшее солнце медленно опустилось за горизонт после долгого дневного перехода с востока на запад. Оно собиралось отдохнуть, чтобы завтра снова повторить проделанный путь.

В этот час, предшествующий наступлению темноты, Ростислав – мрачный силуэт на фоне угасающего неба – въехал в Туманницу.

Неприметная фигура в накинутом на голову капюшоне, скрывающем лицо, – он ничем не отличался от множества подозрительных личностей, влекомых своими стремлениями на север через эти места.

Родная деревня Ростислава была расположена в отдалённом уголке Туманного Разлужья. Так называлась низменность, раскинувшаяся в пойме реки Зыти, известная своими утренними и вечерними туманами, настолько густыми, что местные жители предпочитали не покидать свои дома в это время.

Для селян река была не только источником воды и рыбы, но и причиной многих трудностей. Весной, когда снег таял и шли обильные дожди, она выходила из берегов, превращая окрестности в бескрайнее море. Поэтому все дома в деревне были выстроены на сваях. Так хозяева пытались защитить своё добро от наводнений.

Но в зимнее время туман был редким явлением, и, несмотря на сгущающуюся темноту, Ростислав без труда мог разглядеть тесно стоящие избы, не спеша продвигаясь по узким, безлюдным улочкам.

Воспоминания волной накрыли его.

Сколько лет он уже не был здесь? Пятнадцать? Двадцать? Больше? Он никогда не считал. Однако, сколько бы времени ни прошло, мужчина помнил каждую из этих покосившихся хат, молча сопровождающих его печальными глазницами тёмных оконных проёмов.

Вот, например, в одном из таких домов, украшенном некогда красивыми ярко выкрашенными, а ныне ветхими резными ставнями, жила бабка Аглая – целительница, которая лечила заговорами хвори и принимала роды у деревенских женщин.

Ещё тогда, много лет назад, когда Ростислав был ребёнком, она уже была стара. Он помнил, как женщина, сгорбившись, шаркающей походкой расхаживала по деревне, строго цыкая на озорничающих детей.

Жива ли Аглая сейчас?

Вряд ли, время неумолимо.

А вот здесь, в избе, дверь которой украшало искусно выкованное седмечие, символ заревитства, жил Митька, местный кузнец. Рыжебородый и красноносый, большой любитель выпить, он, тем не менее, был сильнее всех мужиков в округе.

Ростислав горько вздохнул. Он видел, что в деревне многое изменилось. Некоторые из хат были брошены, какие-то – вовсе готовы рухнуть, едва удерживаясь на покосившихся сваях. Ханатское нашествие оставило отпечаток даже на таких захолустных местах, как это.

Ночь окончательно сгустилась, окутав всё вокруг непроглядной мглой. Мороз заставлял кожу покрываться мурашками даже под тёплым плащом.

Где-то неподалёку раздался пронзительный волчий вой, зловещим эхом разносясь над селом.

Ростислав невольно поморщился. Смотреть на царившее здесь запустение было невыносимо. Воспоминания о детстве и юности почему-то не согревали его сердце, а, наоборот, вызывали неприятное, щемящее чувство в груди.

Шаг за шагом он приближался к месту, о котором так старательно пытался забыть, но которое всё же хранилось в памяти, периодически всплывая с болезненной чёткостью. Постепенно вдалеке начали проступать очертания небольшой избы, стоящей на чёрных деревянных столбах.

Дом, в котором жил Ростислав.

Он явно был обитаем – сквозь прорези в ставнях виднелся тусклый свет тлеющей лучины. Однако общий упадок коснулся и этого жилища – избе явно не хватало заботливой руки. Возможно, там нашёл приют кто-то из пожилых людей, не способных к тяжёлому труду?

Ростислав замер, словно погружённый в глубокий сон, который часто посещал его по ночам все прошедшие годы. Взгляд мужчины был устремлён на место, где прошло его детство, – блёклые, обшарпанные стены, приземистая, покосившаяся крыша, грубая деревянная дверь. Это невзрачное строение, словно призрак прошлого, вдруг вышло из сумрака, чтобы предстать перед ним во всей своей бередящей сердце простоте.

В ночной тишине они стояли друг напротив друга – Ростислав и его дом. Время тянулось медленно, минута за минутой, густое, как сок жар-дерева.

Мужчина смотрел на жилище с неприязнью, словно под его ветхой кровлей скрывалось нечто, что долгие годы мучило его. Иллюзорный, неосязаемый враг, который мог дотянуться до него, даже если их разделяли сотни вёрст.

Поддавшись странному чувству, он хотел было подойти, заглянуть в окна, узнать, кто сейчас живёт там. Но, уже коснувшись поводьев, тут же спохватился и, развернув лошадь, направил её в сторону деревенского кабака, стоявшего на окраине, у самой кромки леса.

Погружённый в свои мысли, Ростислав медленно двигался по ночной дороге. Его лошадь, чувствуя настроение хозяина, шла неспешно, словно понимая, что сейчас не время для быстрой езды.

В воздухе витал терпкий аромат печного дыма.

Кабак стоял на том же месте, что и раньше. Время и запустение оставили свой след и на его фасаде.

Спешившись, мужчина аккуратно привязал кобылу у входа, накинув на её спину старое, но добротное походное одеяло. Затем, подойдя к массивной деревянной двери, осторожно толкнул её. Она, скрипнув, медленно открылась, и Ростислав, настороженно оглядываясь по сторонам, вошёл внутрь.

В безлюдном помещении царила полутьма. На пыльных стёклах окон бликами отражалось пламя горящего внутри очага. В углу, на старом столе, стояли пустые кружки и бутылки. На стенах висели выцветшие тряпицы, когда-то бывшие цветастыми гобеленами. В воздухе витал сводящий скулы запах скисшего пива.

В глубине зала он заметил фигуру человека. Это был кабатчик, который, казалось, дремал, облокотившись на стойку.

Ростислав подошёл ближе и тихо кашлянул, чтобы привлечь его внимание. Владелец заведения поднял голову и посмотрел на него затуманенными сонной пеленой глазами. Казалось, даже он был удивлён увидеть здесь гостя посреди ночи.

– Чего тебе? – хрипло осведомился он, не проявляя никакого гостеприимства.

Кабатчик был молодым и крупным детиной, но его опухшее лицо с красными прожилками, казалось, было вырезано из старой кожи, которую долго держали в воде. Глаза, тяжёлые и налитые кровью, смотрели с усталостью и безразличием. От него пахло дешёвым пойлом и по́том. Ростислав подумал, что если кто-то и выпивает в его заведении – так это он сам.

– Мне бы поесть. И вина. Да лошади моей что-нибудь пожевать. Она у входа.

Кабатчик окинул его угрюмым взглядом.

– Вина у нас нет. Только медовуха и яблочная брага. А из еды – тушёная капуста. Хотя… – он принюхался к витающему в воздухе запаху, – может, остался вчерашний пирог с рыбой.

Ростислав разочарованно покачал головой. После радоградских трактиров местная еда оставляла желать лучшего. Но выбора не было. Других селений не было на много вёрст вокруг.

– Неси медовуху и пирог, – решил он, протягивая несколько монет.

Кабатчик, зевая, кивнул и сгрёб деньги ладонью.

– А кобылу свою ты зря у входа оставил, – будто немного подобрев, проговорил он. – К нам ночью волки повадились бегать. Загрызут! Я её в конюшню отведу, соседний вход. Там пусть и постоит.

Ростислав, поблагодарив за совет, осторожно занял место в дальнем углу помещения, развернувшись лицом ко входу.

Было тихо. Лишь свист ветра за окном да далёкий вой голодных хищников доносились из-за стен.

«Да уж, глухое местечко», – пронеслась в голове мысль.

Вскоре румяный кабатчик, вернувшись с улицы, принёс ему пыльную бутыль с истлевшей пробкой и кусок серого высохшего пирога. Ростислав аккуратно налил в стакан золотистую медовуху и, прикрыв глаза, немного отпил.

«Сносно», – оценил он напиток.

Придвинув к себе тарелку с едой, откусил кусок. Но, пожевав немного, сморщился и брезгливо отставил стряпню в сторону. Рыба явно испортилась.

«Видимо, придётся налечь на выпивку», – разочарованно подумал он.

Неторопливо, глоток за глотком опустошая бутыль, мужчина хмелел.

Детина за стойкой снова принялся клевать носом, оглашая зал мерным храпом. Вязкая слюна тонким ручейком струилась из уголка его рта на замызганную столешницу. Унылое окружение не располагало к веселью. Мысли становились всё мрачнее.

Постепенно Ростислав погрузился в раздумья о своей жизни, о долгом отсутствии в родных местах. В его памяти оживали события многолетней давности, когда ему пришлось бежать отсюда ночью, спасаясь от соседей, жаждущих наказать его за убийство.

Тогда туман, обычный для этих краёв, стал его спасением. Туман и ещё кое-кто.

Минута лениво тянулась за минутой. Бутыль постепенно опустела. К столу вразвалку подошёл проснувшийся кабатчик.

– Ещё чего-то принести? – сонно спросил он.

Мужчина поднял на него усталые, подёрнутые хмелем глаза.

– Принеси ещё медовухи, – мрачно ответил он, протягивая монету.

– А пирога принести? Остался ещё кусок. Отдам за полцены, всё равно до завтра не простоит, придётся выбросить.

– Нет, – покачал тот головой. – Не нужно, я ещё этот не доел.

Пожав плечами, детина взял пухлыми пальцами монету и удалился. Ростислав проводил его безрадостным взглядом. Настроение было ни к чёрту.

«А чего я ждал, возвращаясь сюда? Веселья? Праздника в мою честь? Незачем тут оставаться! Завтра же продолжу путь на север».

Внезапно с тихим скрипом распахнулась дверь, и в помещение ворвалось облако морозной дымки.

В проёме возник худой мужичок, облачённый в жалкий истлевший тулупчик, который едва мог защитить его тщедушное тело от холода. Трясясь от пронизывающего ветра, он явно искал место, где можно было бы согреться. Осмотревшись с опаской, будто ожидая удара, бродяга короткими шажками направился прямиком к кабатчику.

– Федька! – едва завидев нового посетителя, недовольно воскликнул тот. – Ты зачем припёрся? А ну проваливай отсюда!

– Валька, ну ты чего! – дребезжащим голосом принялся упрашивать мужичок. – Ну дай выпить, замёрз я. Сил нет, не могу терпеть, вот-вот подохну!

– Нет, дудки! Хватит с меня! – отрезал кабатчик. – Надоело тебя поить задарма, проваливай, пока цел! Будут деньги – тогда и приходи.

– Ну хочешь, я перед тобой на колени упаду? – взмолился Федька. – Не хочешь поить – не пои, дай хоть посижу, погреюсь! Видит Зарог – нет мочи на улице стоять! Помру, а виноват будешь ты!

Детина недоверчиво поглядел на бродягу, о чём-то напряжённо думая. Разрешать ему просто так сидеть в кабаке он явно не хотел, но и брать грех на душу побоялся.

– Ладно, бес с тобой. Сиди!

– Спасибо тебе, благодетель ты мой! Пусть семь раз благословит тебя Владыка за доброту!

Кабатчик молча отмахнулся.

Обрадовавшись, мужичок с надеждой огляделся по сторонам. Его взгляд упал на сидящего в дальнем конце зала Ростислава. Немного поколебавшись, Федька теми же короткими шажками засеменил к нему.

– Мил человек, добрый вечер! – подойдя, тихо произнёс он. – Прости ради Зарога. Нужда заставила обратиться к теб…

– Мне не нужны собеседники, – подняв ладонь, грубо отрезал тот.

Мужичок на мгновение замер, не ожидав такого резкого ответа. Его глаза расширились от удивления. Но уже через мгновение, взяв себя в руки, он продолжил тем же заискивающим голосом, пристально глядя на бутылку медовухи на столе:

– Владыкой прошу, добрый незнакомец, дай выпить! Так в горле пересохло, что даже слова застревают!

– Тебе не ясно? – начал злиться Ростислав. – А ну проваливай подобру-поздорову!

– Да что тебе, жалко, что ли? – не прекращая верещать, Федька сел за стол, прямо напротив него. – Перед тобой две бутылки стоит! Ну хоть полстакана налей, а?

Ростислав, не сдержав гнева, молниеносным движением извлёк кинжал из-под плаща. Схватив мужичка за ворот худого тулупчика, подтянул его к себе. Другой рукой приставил лезвие к горлу. От резкого движения капюшон слетел с его головы, открыв спрятанное до этого лицо.

– Ты что, друг, ты что! – глядя на клинок, запричитал Федька. – Я ж просто здоровье поправить хочу и всё!

Беспомощно подняв ладони, он не прекращал испуганно хлопать глазами. Но внезапно перевёл взгляд на лицо Ростислава и страх его словно куда-то улетучился. Какая-то неуловимая перемена произошла в этом невзрачном бродяге. На мгновение показалось, он забыл о приставленном к его кадыку остром металле.

Брови мужичка сошлись на переносице, он явно пытался что-то вспомнить.

– Ростислав? – осторожно спросил он.

Тот отпустил ворот, и Федька тяжело плюхнулся на самовольно захваченный стул. Снова натянув капюшон, Ростислав тем же быстрым движением спрятал кинжал под плащ.

– Проваливай, – уже спокойнее повторил он. – Ты обознался.

Но Федька теперь не сводил с него цепкого взгляда.

– Нет, я не ошибся, – улыбнулся он, обнажив лишённые зубов дёсны. – Это же я, твой приятель! Ты что, меня не узнал?

Ростислав, прищурился, внимательно изучая незваного собеседника. Худое, измождённое лицо выглядело усталым и болезненным. Кривой, не единожды ломаный нос. Впалые щёки, подчёркивающие худобу. Редкие, мышиного цвета волосы, едва прикрывающие маленькую, круглую голову. Несмотря на удручающий внешний вид, он мало-помалу начал замечать в этом выпивохе знакомые черты.

– Федька…

– Ага, я, – радостно подтвердил мужичок. – Признал всё-таки?

Пользуясь заминкой Ростислава, он быстро, трясущимися руками взял со стола бутылку и, налив в стакан медовухи, в два глотка осушил его. Отрыгнув, удовлетворённо утёрся рукавом.

– Я вот тебя сразу узнал! Ты что тут делаешь?

– Проездом, – односложно ответил Ростислав.

– Проездом? – с сомнением переспросил бродяга. – Я бы на твоём месте после того, что тогда случилось, сюда носа не казал.

Не упуская момента, он снова схватил бутыль и до последней капли перелил её содержимое в стакан.

– Но ты, я вижу, не пропал, – выпив, заключил он. – Молодца!

Ростислав молча сделал жест кабатчику, указав на пустые сосуды. Тот, поднявшись, принёс ещё медовухи и второй стакан. Расплатившись, мужчина налил себе и давнему знакомцу.

Когда Ростислава подбросили на порог местному охотнику, деревня встретила его с настороженностью и недоверием. Живущая уединённо община, состоящая из людей, подозрительных к чужакам, не приняла мальчика.

Со временем он стал объектом всеобщего недовольства. В селе было принято винить парнишку во всех проблемах и неудачах. Если сбегал хряк из хлева, сразу говорили, что это подкидыш открыл калитку. Если в сохнущей на заборе рыболовной сети обнаруживалась дыра, все знали, что это нашкодил именно он. Даже если у кого-то падал ветхий, давно клонящийся к земле забор, в хулиганстве обвиняли найдёныша.

Приёмный отец, хоть и был работящим человеком, имел склонность к выпивке. Наслушавшись жалоб от соседей в этом же кабаке, он иногда мог отвесить пасынку оплеуху. А иногда – того больше. Гораздо больше.

У Ростислава был лишь один товарищ – Федька, парень простоватый, можно даже сказать, глупый, но добрый. Он был сыном местного колёсного мастера, и его семья считалась в деревне зажиточной.

С Федькой они вместе ходили на рыбалку и за грибами. Иногда парень, несмотря на строгие запреты матери, подкармливал товарища сдобными булками и пирогами, которые она пекла. Хотя ему и доставалось за то, что он выносил еду из дома, приятель делал это, не ожидая получить что-либо взамен.

– А тебя не узнать, – наконец произнёс Ростислав. – Выглядишь паршиво. Что случилось? Пьёшь?

Хотя Федька и был его ровесником, сейчас этот высохший, побитый жизнью пьянчужка казался дряхлым стариком.

– Пью, когда есть что. А когда нет – не пью, – пожал плечами бродяга. – Отец мой помер, а вскоре и мать за ним. Помнишь её? Семейное дело на мне осталось. Да вот только после нашествия Великий тракт совсем опустел. Колёса стали никому не нужны. Работы нынче нет.

Федька сделал несколько больших глотков.

– Я было женился. Да вот только как деньги, что от отца остались, потратили – жены и не стало. Хвостом вильнула, и нет её! – с горечью усмехнулся он. – Вот и живу теперь один, бобылём.

– А хата что? Хата-то осталась?

– Сгорела летом. Я по пьяному делу свечку опрокинул, так сам чуть не помер. Хвала Владыке, Митька-кузнец вытащил.

– А он жив ещё? – хмуро осведомился Ростислав.

– Кто? Митька-то? Да жив, конечно. И он жив, и Егорка-рыбак жив. Помнишь, как он тебя за свои сети лупил ивовым прутом? Рука у него была тяжёлая! Потом приходилось в холодном ручье лежать, чтобы струпья сошли.

Федька кивнул в сторону стойки и, пригнувшись к столу, понизил голос:

– А это знаешь кто? – он показал пальцем на клюющего носом молодца. – Свельки-кабатчика сын. Ох, и вредный же чёрт!

Ростислав понял, откуда знал его. В тяжёлых, грузных чертах узнавалось сходство с его отцом, который владел заведением в давние времена.

– А Борис? – стараясь скрыть интерес, будто невзначай, осведомился Ростислав.

Федька прищурился, смерив его взглядом. Не спеша взял бутылку и, налив себе, выпил.

– И Борька жив, – покачав головой, ответил он. – Работал на лесосеке, но прошлым летом несчастье у него случилось. Валили дерево, да оно возьми и не в ту сторону упади. Так отдавило ему ноги. С тех пор и не ходит.

– И где же он живёт?

– Как где? – удивился Федька. – В твоей хате и живёт!

– В моей хате? – Ростислав сжал стакан в кулаке.

– Ну да, – кивнул бродяга. – Своей-то у него не было, вот староста, прими его Зарог, и решил, что, раз он от тебя вред понёс и не осталось в избе никого, пусть он её себе и забирает.

Ростислав тяжело выдохнул, ощущая, как жар поднимается к лицу.

Если и был во всей Радонии человек, которого он по-настоящему ненавидел, то это был Борька. Новость о том, что тот теперь стал хозяином в его старом доме, взбесила его. Он стиснул зубы, стараясь подавить гнев.

– Значит, у тебя ни работы, ни жилья? – пытаясь отвлечься, снова спросил он. – Что ж ты делать-то собираешься? Так ведь и подохнуть недолго.

Федька, уже порядком захмелевший, хитро усмехнулся, услышав вопрос. Оглянувшись по сторонам, он наклонился к собеседнику и очень тихо, чтобы никто не услышал, прошептал:

– А я в бандиты пойду.

– В бандиты? – хохотнул Ростислав. – Ты ж трясёшься весь! Небось, меч не удержись. Кому ты там такой нужен?

– Да, в бандиты! Завтра утром и отправлюсь. – Мужичок не обратил внимания на насмешливый тон знакомца. – Там всех берут, кто ни придёт.

Было видно, что Федька совсем пьян. Разомлев в тепле, он как будто растёкся по столу, обмяк и сидел, почти опустив веки. Покрытая редкими волосами, похожая на лесной орех, голова безвольно склонилась к столешнице.

– А хоть знаешь, где их искать-то? Разбойников этих.

– Знаю, – засыпая, пробормотал он.

– И где же?

Федька, зевнув, окатив Ростислава удушливой волной перегарного смрада.

– Слыхал я… Ик… Что головой у них Мишка-разбойник… И сидит… Ик… Этот Мишка в Ротинце, – икая, сообщил он. – Туда и двину!

– В Ротинце, говоришь? В разрушенной крепости?

Мужичок не ответил. Совсем обессилев, он нашёл в себе силы лишь кивнуть перед тем, как упереться покатым лбом в стол. Через мгновение он захрапел. Из беззубого рта на покрытую пятнами сосновую столешницу полилась слюна.

Поглядев на него, Ростислав медленно встал.

– Пусть поспит тут до утра, – сказал он сонному трактирщику, снова протянув пару медяков.

Затем, аккуратно запахнув плащ, решительно направился к выходу.

Снаружи царила ледяная стужа, и ветер безжалостно хлестал по щекам. Рваные облака стремительно неслись по мрачному небу, заслоняя тусклый лунный диск. Улица была темна и безлюдна. Оглянувшись, Ростислав быстрым шагом двинулся к своему старому дому.

Он ощущал, как холодный воздух обжигал лицо. Хруст снега под подошвами разносился по спящей улице. Он шёл мимо покосившихся изб, которые надёжно скрывали в лишённых света чревах безрадостные жизни своих обитателей.

Приблизившись, мужчина замедлил шаг, внимательно рассматривая старый дом.

Да, время не пощадило его. Он был в очень плохом состоянии. И сейчас, зная, что в нём живёт безногий калека, Ростиславу было понятно почему.

Свет лучины уже не горел. Хозяин спал.

Шумно втянув ноздрями воздух, Ростислав поднялся по скрипучим ступеням, покрытым давно не убиравшимся снегом, и тихо, как кот, крадучись, открыл дверь.

Сквозь окно внутрь струился призрачный лунный свет.

Всё в хате было ему знакомо. Ничего не изменилось с тех времён, как он сам жил тут. Полати, печка, стол. Всё это осталось таким же, каким было прежде. Всё было привычным и знакомым. Вот только человек, храпящий в тени на лавке, был чужим и инородным, как песчинка в глазу.

Мужчина тихо, не издавая ни звука, подошёл ближе. Склонившись над спящим, он посмотрел на нового хозяина дома сверху вниз. Несмотря на прошедшие годы, он узнал его. Да, это Борька.

Сын старосты, он был старше его на несколько лет. Будучи злым и заносчивым, без колебаний лез в драку по любому поводу, уверенный в заступничестве отца. Даже в юности грубый нрав вкупе с покровительством главы поселения давали ему возможность посещать деревенский кабак наравне со взрослыми мужиками.

Когда Ростислав был ребёнком, лет десяти от роду, Борька повздорил там с его отцом как раз накануне Зарогова дня. Ночью, когда пьяный охотник уснул, по обыкновению перед этим сильно поколотив пасынка, Борька влез в их дом и зарезал его. После этого, не заметив лежащего на печке мальчишку, начал рыться в хате, желая найти что-нибудь ценное.

Звук рыскающего под лавками убийцы привлёк внимание Ростислава, и он тихо слез с лежанки, стараясь не издавать ни звука. Увидев окровавленное тело отчима и душегуба, обыскивающего дом, приёмыш схватил лежащий на лавке нож для снятия шкур и набросился на Борьку.

В короткой драке Ростислав, будучи младшим, проиграл, но сумел ударить ножом по лицу противника, практически полностью срезав ему нос.

Смекнув, что случилось, Борька скрутил мальца и отвёл его к старосте, своему отцу. Там он уверенно рассказал, что, проходя мимо хаты охотника, услышал оттуда крики. Зашёл – а там Ростислав режет отчиму горло. Попытался помочь, но поплатился за это носом.

Мальчонку заперли в свинарнике, а наутро глава деревни собрал селян. Его сынок повторил историю уже перед всеми жителями деревни. Никто не сомневался в его словах – это же чужак, найдёныш. К нему всегда относились с недоверием, ожидая чего-то подобного. Все решили, что так он отплатил отчиму за избиение, нанесённое ему тем вечером, благо убиенный охотник колошматил его на глазах свидетелей, которые сразу же и отыскались.

Разъярённые соседи решили казнить кровожадного чужака. Сжечь живьём по распространённому обычаю.

Так как родственников у погибшего не было, хату, как и право умертвить обидчика, отдали потерпевшему – Борьке. Тот был очень рад. Сжигать живого человека ему ещё не доводилось! Ухмыляясь, он глядел на рыдающего Ростислава, сбивчиво пытающегося рассказать односельчанам правду. Но никто его не слушал.

Так как убийство, пусть и праведное, в Зарогов день считалось грехом, Ростислава привязали верёвкой к вырезанной из дерева фигуре Владыки, стоявшей в центре деревни. Так бы мальчика и казнили, если бы ему не помог бежать пришедший перед самым рассветом Федька.

Пропажу быстро заметили и снарядили за ним беглецом с факелами и собаками, но Ростиславу удалось уйти по густому туману. Так, благодаря Борьке, он в один день лишился отчима, которого считал хоть и жестоким, но всё же отцом, дома и единственного друга.

А теперь он – перед ним. Лежит там же, где мирно спал охотник, когда ему вспороли горло. Совершенно беззащитный. Сколько раз Ростислав видел его самодовольную ухмылку во сне! Сколько слёз было пролито из-за этой падали, убившей невинного человека в его же постели!

Мужчина поджал губы от отвращения. Медленно, не сводя с Борьки глаз, достал из-под плаща кинжал.

Ненависть бурлила в нём.

Эта тварь сломала ему жизнь!

Он мог бы жить здесь с отцом, стать охотником, хозяином этой хаты. Жениться, завести детей. А вместо этого долгие годы был вынужден скитаться по всему княжеству, будто и без того хапнул мало горя!

Рука уже готова была нанести удар, но что-то останавливало его. Да, этот человек был подонком. Но убить спящего Ростислав не решался. Он вдруг подумал, что этим уподобится ему же.

Время текло.

За окном начало светлеть. Небо, поседев на востоке, возвестило о скором начале нового дня.

Вдруг Борька повернулся на спину, и Ростислав увидел его обезображенное лицо. Отвратительный, похожий на свиной пятак, срезанный нос с торчащими вперёд ноздрями. Одеяло скользнуло вниз, и взору мужчины открылись грубые деревянные культи, заменившие убийце потерянные ноги. Словно почувствовав что-то, он застонал во сне.

Ростислав оглянулся. В скудном свете зарождающейся зари он отчётливее рассмотрел хату.

Валяющиеся без порядка бутыли, прохудившийся пол. Ни следа еды на столе. Ни детей, ни жены – ничего.

Жизнь, которой жил искалеченный Борька, была убога и безнадёжна.

Мгновенное изменение произошло внутри незваного гостя. Его будто окатило холодной водой. Ненависть, клокочущая в нём, остыла. Ростиславу вдруг стало противно находиться здесь. Тошнота подкатила к горлу, казалось, его вот-вот вырвет на загаженный пол.

Сунув нож за пояс, он вышел на свежий воздух. Мужчина больше не хотел смерти Борьки. Его жизнь была наказанием куда более жестоким, чем то, что хотел свершить Ростислав.

Вернувшись в кабак, он разбудил спящего Федьку.

– Поехали!

– Куда? – протирая глаза, пробормотал тот.

– В Ротинец, – твёрдо ответил мужчина.

Глава 5. Раны, которые не заживают.

– Уа-а-а! Уа-а-а!

На руках Романа лежал ребёнок. Совсем маленький мальчик, всего несколько месяцев от роду. Короткий пушок его русых волос, который ещё не успел оформиться в локоны, лёгким золотистым облачком обрамлял крохотную головку. Ярко-голубые глаза под светлыми, почти незаметными бровями метались из стороны в сторону.

Настоящий маленький радонец.

Белая пелёнка, в которую был заботливо укутан малыш, раскрывшись, плавно колыхалась на ветру.

На ней виднелись красные пятна.

Роман осторожно прижимал дитя к себе, стараясь успокоить, но тот продолжал пронзительно кричать.

– Тише! Тише, малыш! – снова и снова повторял мужчина, но ребёнок будто не слышало его.

Мальчик бешено тряс маленькими ножками. Крохотные кулачки, колотя воздух, мелькали перед обеспокоенным лицом Романа. Из глаз малыша прямо на пухлые розовые щёки ручьём лились слёзы.

– Иш! – услышал он низкий, похожий на звериный рык, голос. – Дереш рас хек орт!

Роман огляделся вокруг.

Он стоял посреди деревни, дома которой, полыхая, наполняли всё вокруг едким сизым дымом. От него першило горло и слезились глаза. У его ног лежали мёртвые люди – мужчины и женщины в белых, окровавленных рубахах. В воздухе витал запах горелой плоти и древесины, смешанный с тошнотворным зловонием смерти.

– Что происходит… – растерянно глядя по сторонам, прошептал мужчина.

– Дереш рас хек орт! – снова раздался страшный, похожий на раскат грома голос.

Роман испуганно обернулся, чувствуя, как по спине пробежал холодок. За его спиной неподвижно стоял ханатский шаман. Его лицо, чёрное, как сама ночь, казалось высеченным из обсидиана, а глаза, пылающие красным пламенем, излучали обжигающую ненависть. Поглядев в них, мужчина невольно отшатнулся, не выдержав яростного потока злобы, который они источали. Воздух вокруг колдуна словно сгустился, превратившись в зловещие клубы́, которые двигались как живые существа.

– Дереш рас хек орт! – обнажив белоснежные острые зубы, повторил он, указывая на горящий чёрным пламенем костёр.

Ребёнок закричал сильнее.

Руки Романа задрожали.

Шаман хотел, чтобы он бросил малыша в огонь.

– Дереш рас хек орт!

Мужчина снова поднял глаза на ханата. Теперь в его руках был кривой нож. Рядом, стоя на коленях, рыдала его, Романа, жена. Медленно поднеся лезвие к её горлу, колдун плотоядно ухмыльнулся.

– Дереш рас хек орт, сиюч!

Мужчина, одеревенев от ужаса, опустил глаза на женщину, содрогающуюся в рыданиях у ног степняка.

– Не делай этого, Рома, – поймав его взгляд, умоляла она. – Уж лучше меня саму…

Время будто остановилось.

Он видел, как лезвие ханатского клинка коснулось её нежной кожи. Задыхаясь от бессилия, мужчина неотрывно смотрел на неё.

– Дереш рас хек орт!

Он так любил жену.

Она, настоящая красавица, выбрала его из многих других. Он должен был оберегать её. Её и их маленького сына. Но он оказался слаб.

От ненависти к самому себе, от того, что не может защитить любимую от этого существа, живого воплощения зла на земле, Роман заплакал. Не в силах унять дрожь, он опустил глаза на малыша.

– Прости меня, – захлёбываясь слезами, прошептал он. – Прости, но я не могу поступить иначе.

Ханат расхохотался жутким, зловещим смехом.

Мужчина сделал шаг вперёд, к бушующему на груде костей чёрному пламени, которое обжигало его лицо невыносимым жаром, причиняя невообразимую боль.

Младенец пронзительно орал, казалось, его вопли раскололи небосвод, скрытый за клубами дыма, источаемого пожарищем.

Воевода, закричал, резко открыл глаза.

Сердце бешено колотилось в груди.

Часто дыша, он несколько мгновений безуспешно вглядывался в окружающий его мрак, пытаясь вспомнить, где находится.

Наконец в темноте он сумел рассмотреть влажный каменный пол, устланный соломой, и железную решётку, к которой, уснув, прислонился затылком.

Тело и лицо ужасно болели. Мужчина почувствовал, что может снова лишиться чувств.

Где-то вдалеке раздавалось тихое, ритмичное капанье воды, словно кто-то невидимый отмерял время. Горло обожгла невыносимая жажда.

– Ну что, теперь тебе достаточно? – словно сквозь плотное одеяло, донёсся до него насмешливый голос.

Роман поднял голову.

За прутьями решётки, скрытый в непроглядной мгле, кто-то сидел. Кем именно был незнакомец, воевода не мог разобрать. В тусклом свете луны, струящемся сквозь узкую прорезь в стене, виднелись лишь нечеткие очертания фигуры.

– Пить, – задыхаясь, произнёс он. – Пить!

Человек взмахнул рукой, и, пролетев сквозь прутья, к ногам пленника упал кожаный мех, наполненный жидкостью.

Не помня себя, Роман дрожащими руками достал из него пробку и, поднеся ко рту, принялся жадно глотать. Внутри была вода. Холодная и вкусная. Однако она почему-то вытекала изо рта мужчины, заливая его одежду.

– У тебя нет левой щеки, – подсказал незнакомец. – Всё выливается сквозь зубы. Наклони голову на правый бок.

Воевода, последовав совету, наклонил голову. Действительно, теперь стало гораздо лучше.

– Кто ты? – тихим, свистящим голосом спросил он, вытерев рукой то, что осталось от его губ.

Не ответив, фигура медленно поднялась и, шелестя плащом по каменному полу, приблизилась к решётке. Теперь Роман сумел рассмотреть таинственного собеседника.

– Наши люди при радонском дворе ошиблись. Они говорили, что твой брат Олег был самым способным воеводой из всех вас.

– Они не ошиблись, он и вправду был талантливым, – подтвердил Владимир.

– Но ты превзошёл его.

– Брат слишком полагался на Владыку и закон, – развёл руками княжич.

– А ты нет?

– А я думаю, что у Зарога есть дела поважнее, чем решать за меня мои проблемы.

На несколько мгновений в мрачной темнице повисла тишина. Пленник, сидящий на покрытом соломой полу, и тюремщик, стоящий над ним, внимательно изучали друг друга.

– Как вы опередили нас? По руслу реки? – спросил Роман.

Владимир молча кивнул.

– А как же болота?

– Они замёрзли, – буднично ответил княжич.

– Хитро, – похвалил его Роман и, глядя на перевязанное плечо Владимира, добавил: – Я тоже достал тебя. Ещё пара мгновений – и ты был бы мёртв.

– Да, – улыбнулся в ответ гость. – Знаешь, я очень рад, что у тебя их не оказалось.

Воевода попытался подняться, но обессилевшее тело не слушалось его. Тяжело дыша, будто только что пробежал несколько вёрст, он снова облокотился на холодные прутья решётки.

– Чего пришёл? – с трудом произнося слова, осведомился Роман. – Если казнить – так незачем было утруждаться. Я и так скоро умру.

– Нет, не казнить. И, думается мне, ты умрёшь не так уж и скоро. Лекарь обработал твои раны.

– А зачем тогда? Увещевать? Зарогом хочешь устыдить? Как моих дружинников? Не старайся, я не так глуп, как они.

– Нет, не думаю, что это с тобой сработает, – покачал головой Владимир.

– А мне показалось, что думаешь. Там, перед строем, ты верил в то, что говорил.

– Я хотел, чтобы так выглядело. Видишь ли, заставлять верить других и верить самому – это не одно и то же. Любой езист это подтвердит.

– Тогда что тебе надо?

– Всё просто, – ответил княжич. – Я хочу тебя переманить. На свою сторону.

Роману сначала показалось, что он ослышался. Затем, убедившись, что всё понял верно, он разразился хриплым, похожим на кашель смехом. Его гость спокойно, улыбаясь, терпеливо ждал, пока воевода успокоится и сможет продолжить разговор.

– Переманить? – воскликнул Роман. – Зачем я тебе? Посмотри, я ведь уже не жилец.

– Не сгущай краски. Ты хороший воевода, – пожал плечами Владимир. – Но, знаешь, даже не это интересует меня. Ты хорошо знаешь Роговолда. Знаешь его людей. Ты можешь быть полезен. А самое главное – твоим людям, присягнувшим мне, будет легче воевать против прошлого хозяина, зная, что ты поступил так же. Их меньше будет мучить совесть.

– Я не стану этого делать. Ради чего я должен стать предателем? Тебе нечего мне предложить. Денег мне не нужно, смерти я не боюсь. Женщины теперь вряд ли захотят лечь со мной. Даже вино я не смогу пить так, чтобы не пролить большую часть себе на брюхо.

Княжич, пристально глядя на то, что осталось от лица пленника, сел на корточки, так, чтобы их глаза оказались на одном уровне.

– Я предложу тебе сохранить положение. И приму тебя в войско. Не на правах воеводы, конечно. Ты будешь моим советником. Не в свите – подпускать тебя близко я, конечно не стану. Но это весьма почётная должность.

– Ты умён. Но молод. Тебе не хватает жизненного опыта. Ты совсем не разбираешься в людях. Что ты знаешь обо мне?

– Немного, – честно признался Владимир. – Я поговорил с некоторыми из твоих людей, но все они говорят одно и то же. Холоден, исполнителен. Умело управляет войском. Правая рука Роговолда.

– И это всё? – презрительно бросил Роман.

– Ещё они говорят, что ты похож на каменного истукана. Вурдалака с глазами мёртвой рыбины, пришедшего к нам прямиком из Нави. – На губах княжича на мгновение появилась улыбка. – Но в целом, да, это всё.

Воевода, снова открыв кожаный мех, принялся пить. Звук его глотков громко разносился по камере изборовской темницы.

– Ты знаешь, как я попал к Роговолду? – негромко спросил он, утолив жажду.

– Нет. Как?

– Он выкупил меня в Ханатаре, – помолчав, сообщил Роман. – Много лет назад. Мы с женой и сыном жили в деревне недалеко от Скрыженя, но после прихода степняков они…

Он осёкся, видимо, не желая заканчивать фразу.

– Когда я остался один, я хотел отомстить, – продолжил воевода. – И подался в войско. В битве при Зыти я был с Роговолдом. Простым дружинником.

Слова давались мужчине тяжело. Голос постепенно слабел, и он с трудом заканчивал фразы. Узник снова поднял мех и приложился к горлышку.

– То была страшная битва, – мрачно продолжил он. – Они появились из ниоткуда, целое полчище, подобное грозовой туче, и ударили нам в тыл. Если честно, мы даже не поняли, кто это. Лагерь стоял в походном порядке, готовился к переправе.

Роговолд сразу же поднял нас, мы даже почти успели построиться, но почти – недостаточно.

– Да, ты уже говорил мне это, – поддел пленника Владимир. – Сегодня утром у подножия холма.

– За неполный час они вырезали половину. – Он не обратил внимания на язвительный тон. – Мы ещё могли сражаться, но князь уже всё понял. Он сдался. Но в этой сдаче не было позора. Он сберёг своих людей.

– И что было потом?

– Часть угнали в рабство, и я был среди них. В Ханатаре я жил как пёс, рядом с животными, глодая кости, которые бросали мне хозяева. Я дрался с собаками за объедки. Ты можешь себе такое представить, княжич? – горько спросил он.

Владимир не ответил. Он смотрел на Романа серьёзно, без глумления. Воевода, подняв руку, отогнул высокий воротник, который, по обыкновению, скрывал его шею до самого подбородка.

– Видишь? – Он показал широкую, с ладонь, полосу на коже, подобную уродливому шраму. – Это след от ошейника, я носил его десять лет. Железный такой. К нему привязывали верёвку, чтобы я не сбежал.

Он снова промочил горло.

– А потом в Ханатар приехал Роговолд. Он увидел меня, лежащего в грязи. И узнал. Узнал, понимаешь? Вспомнил моё имя! Имя, которого я не слышал долгие годы. И он выкупил меня.

Мой ханатский хозяин, ублюдок, любил сечь рабов кнутом. Он так развлекался. И из прихоти не хотел продавать. Князь дал ему своих лошадей за меня. Двух отличных скакунов за того, кто не стоил и медяка! За живой труп!

Снова несколько глотков в звенящей, нарушаемой лишь звуком капающей воды, тишине камеры.

– Он спас меня. Сначала сделал слугой, потом десятником, затем – сотником. А позже – воеводой! Всё, что у меня есть, я получил от него. Он не просто выкупил меня из рабства. Он дал мне смысл жить!

Мужчина поднял голову и твёрдо поглядел на Владимира.

– Ты, княжич, хоть знаешь, какая у него цель? Да ради неё я потерял бы и десяток жизней, будь они у меня! Я никогда не предам его. Этого просто не может случиться, как восхода солнца на западе! Я буду убивать, калечить, жечь ради него. Тебе нечего предложить мне, чтобы перебить то, что дал мне он.

Он ненадолго остановился, чтобы перевести дыхание.

– Я рассказал тебе всё это только потому, что знаю – мой конец близок. В другом случае я не стал бы даже говорить с тобой.

Владимир ничего не ответил. Молча выслушав слова пленника, он немного подумал, кивнул и неспеша направился к выходу. Но у самой двери замер и, не оборачиваясь, спросил:

– Роман, скажи мне, куда вы шли войском, переходя реку в день битвы у Зыти?

– Роговолду было известно, что скоро будет вторжение, – послышался хриплый ответ. – Он просто не ожидал, что оно случится так скоро. Он знал, что только единое, Великое княжество могло тягаться с ханатом.

Княжич, достав из-под плаща небольшой пузырёк и бросил его в клетку. Пролетев сквозь прутья, он упал на колени Романа. Мужчина с недоверием поглядел на сосуд.

– Это дурманящая настойка. Помогает от боли. Ты не умрёшь, воевода. Пока не умрёшь. Скоро здесь будет лекарь. Лучший в округе. Говорят, его настойки и заговоры способны помочь даже такому как ты. И уж пожалуйста, будь с ним любезнее, чем со мной. Ведь он, в отличие от меня, может и отравить.

Тихо скрипнув дверью, Владимир вышел из камеры, оставив пленника наедине с самим собой.

Глава 6. Новые перспективы.

Морозный ветер, словно играя, ласкал длинный мех шубы Тимофея Игоревича. Он стоял на стене детинца, задумчиво глядя на замёрзшую Радонь. Здесь, в южной части крепости, стена расширялась, достигая десяти саженей в толщину. Всё дело в том, что внутри неё, зажатая между внутренним пространством крепости с одной стороны и отвесным обрывом с другой, находилась темница Радограда.

Посадник часто приходил сюда в минуты тяжёлых раздумий и мог стоять на укреплениях часами, строя планы и обдумывая возможные действия.

В этот день он наведался в излюбленное место ещё в полдень, и сейчас его красное, обветренное лицо было обращено в сторону розовой ледяной пустыни, в которую превратилась покрытая льдом река в свете закатного солнца.

Вокруг раскинулась бескрайняя снежная равнина, простирающаяся до самого горизонта. Вдали, на расстоянии более двух вёрст, справа и слева у берегов едва виднелись тёмные силуэты крестьянских изб, спящих под снежными шапками.

Время от времени внизу, у основания радоградского острова под ногами посадника, проезжали сани, запряжённые лошадьми, оставляя за собой на гладком белоснежном полотне следы, похожие на шрамы.

Тимофей Игоревич вдохнул холодный воздух и угрюмо сдвинув брови. Тягостные мысли терзали его. Положение, в котором он оказался, было непростым.

После последнего разговора с Роговолдом посадник чувствовал себя неуверенно. Князь вёл себя слишком независимо, не оглядываясь на него.

Освоившись в столице, северянин приступил к изменению устоявшегося уклада и расстановке своих людей на все значимые посты. Он уже заменил начальника стражи на этого молчаливого истукана Ивана, что заметно ослабило влияние Тимофея на происходящее в городе.

В его городе!

Иван был неприятен посаднику до омерзения. Высокомерный, молчаливый и подчёркнуто преданный Роговолду. Тимофей однажды попытался с ним заговорить, как он умеет, притворившись своим парнем. Хотел подружиться. Возможно, договориться о сотрудничестве. Но, подойдя к нему с приветствием, в ответ получил лишь холодный, отчуждённый взгляд. Будто не голова столицы говорил с ним, а безродный уличный бродяга.

Оставив опешившего Тимофея хлопать глазами, Иван удалился, даже не выразив кивком головы своего почтения. Было ясно, что каши с таким человеком не сварить.

– Собака! Никчёмное животное! – тихо выругался посадник, вспомнив пережитое в тот момент унижение.

Но это не всё.

Основная причина охватившей мужчину тревоги крылась в другом обстоятельстве. Он узнал, что недавно князь начал проводить личные встречи с наследниками знатных родов: Шлёновым, Залуцким и Стегловитым.

Они были детьми и внуками бояр, убитых по его приказу. Посадник понимал, что это неспроста. Новому правителю Радонии была нужна их поддержка и их деньги. И они дадут ему всё, что нужно.

Было ясно, что теперь главный враг знати – не Роговолд, захвативший Речной престол, а он сам, Тимофей Игоревич, недавно вырезавший половину Думы, чтобы без сопротивления сдать северянину город.

Бояре не забудут этого. Они боялись и ненавидели его.

В последнем разговоре князь заявил, что посадник убил их по своему желанию, из личной неприязни. Якобы можно было поступить иначе, обойтись без жертв.

Но какая разница? Дело-то сделано! А как именно он всё провернул, его, Роговолда, волновать не должно! Цель оправдывает любые средства!

Что плохого в том, что Тимофей одним махом решил две проблемы: открыл ворота и избавился от вечно мешавших ему вельмож? Но вместо того чтобы быть благодарным, сообщник решил обвинить во всём его и искать дружбы со знатными семействами!

Посадник ощущал, как почва уходит из-под ног. Он прекрасно понимал, что Роговолд не сможет одновременно поддерживать доверительные отношения и с ними, и с главой столицы.

Тимофей сам сделал такую дружбу невозможной, противопоставив себя им. Князю предстояло сделать выбор, и, судя по его словам и поступкам, решение уже было принято.

Что будет дальше, можно было легко угадать. Если северянин стремится заручиться верностью Шлёновых, Залуцких и прочих, ему нужно было что-то предложить им. И первое, что приходило на ум, – это отдать им Тимофея.

– Сука! Вот же сука! – зло выругался он, топнув ногой.

Нужно спасать себя, положение крайне шатко! Время работает против него.

Другой на его месте давно бы покинул город, но не Тимофей. Радоград принадлежал его роду веками! И на нём эта традиция не закончится!

Посадник не был готов потерять всё, что имел, из-за непоследовательности бывшего – как теперь уже ясно – союзника. Из-за его неспособности оценить оказанную услугу! Тимофей должен был найти способ обезопасить себя, сделать свою фигуру неприкосновенной.

Найти защитника!

И если князь решил положиться на знать, то он должен заручиться поддержкой другого рода. Той, что даёт благоволение народа, столичных горожан. Нужно притвориться хорошим и заботливым. Чернь это любит!

Изобразить того, кем не является, как он это умеет. Сделать так, чтобы каждый бродяга в Радограде знал о нём, молился Зарогу за его здоровье. И в случае необходимости, спасая его, был готов разрушить стены темницы, на крыше которой он сейчас стоял.

Заигрывать со смутой опасно, но другого выбора у него не было. Роговолд не оставил ему выхода.

– Тимофей Игоревич, – внезапно раздавшийся голос тиуна, старика Прохора, вернул его к реальности.

Посадник, повернувшись, хмуро поглядел на почтительно склонившегося слугу.

– Чего тебе?

– С вестью прибыл человек из Изборова, – не поднимая головы, ответил тот. – Ждёт тебя в посадном тереме.

– Что за вести?

– Того я не знаю, Тимофей Игоревич.

– Что ж, пойдём. Коль есть уши – надобно слушать!

Как обычно, ввернув придуманную на ходу пословицу, посадник начал спускаться по узкой каменной лестнице, нарочито громко кряхтя и охая. Ступив, наконец, на землю, он в сопровождении своего управляющего быстрым шагом направился в сторону Храмовой площади.

– Тимофей Игоревич, дозволь спросить, – почтительно обратился к нему Прохор, едва поспевающий за широким шагом хозяина.

– Обращайся.

– У меня жена захворала, – залепетал тот. – Застудилась. Не разрешишь ли ты мне на пару дней отлучиться?


– Куда это?


– Тут недалеко. Внизу по Радони, знахарка живёт, Оксаной зовут. Тиун Остапа Туманского, отца супруги твоей, Мартын, насоветовал мне. Он к ней дочку возил, заикалась она. Так Оксана эта пошептала – и как рукой сняло! Хочу жену свозить, вдруг поможет! Одна она не доберётся, а не повезу – того и гляди помрёт. Дозволь, Тимофей Игоревич!


– Ладно, два дня тебе, – буркнул посадник. – Вместо себя оставь кого-нибудь. Увижу, что терем без глаза – высеку!

Если бы попросил кто другой, а не старик Прохор – отказал бы. Плевать, кто там у него болеет. Но тиун служил в посадном тереме с самого рождения Тимофея, и какое-никакое уважение к нему хозяин испытывал.


– Да узрит Зарог твою доброту! – горячо поблагодарил тот.

Тимофей отмахнулся.

Прижав ладонь к лицу, он с отвращением поморщился от застоялого запаха готовящейся повсюду рыбы, с недавних пор ставшего вездесущим. Ни из Изборова, ни из Змежда, ни из Ярдума уже несколько недель ничего не прибывало – ни мяса, ни дичи. Столичные рынки опустели, а если где и попадался хороший товар, цена на него была заоблачной. Так и до голода недалеко!

Радоград ведь ничего не выращивает. Здесь нет ни скота, ни птицы, ни зерна. Только рыба, да и той по зимнему времени мало. И вот теперь её готовят в каждом дворе. Где только берут! Тимофея уже мутило от её аромата. Хорошо, что у посадника есть собственные запасы.

Войдя в терем, он, не сбавляя шага, направился к своим покоям. У двери, как и говорил Прохор, стоял невысокий, невзрачный мужичонка, осторожно поглядевший на посадника снизу вверх.


– Вестник? – коротко осведомился Тимофей.


– Д-да, – сбивчиво ответил тот.


– Давай, заходи, – скомандовал мужчина, ввалившись внутрь.

Небрежно скинув роскошную шубу прямо на пол, он неторопливой, властной походкой приблизился к массивному резному столу у пылающего очага. Налив себе густого красного вина, похожего на кровь, с наслаждением отхлебнул.


– Изборовское – лучшее вино в княжестве! – воскликнул он, посмаковав напиток.

Усевшись в глубокое кресло, посадник устремил тяжёлый, проницательный взгляд на сгорбленного, плохо одетого мужичка, скромно топтавшегося посреди комнаты.


– Ну, с чем пришёл? Какие новости? Разбили Владимира? Небось, уже лишился головы?


– М-много вестей, Тимофей Игоревич, – дрожащим голосом ответил тот.


– Ну так рассказывай!


– Владимир взял город. Изборов теперь за ним!


– О как! – удивлённо воскликнул посадник и, поперхнувшись вином, залив дорогой кафтан из алой парчи с золотым шитьём. – Как это – взял? А войско Роговолда, которое вёл этот… с рыбьими глазами… Роман?


– Владимир захватил город ещё до подхода княжеской дружины. Хитростью, без боя взял. А княжеское войско заманил в ловушку и разбил.


– Разбил? – не поверил своим ушам столичный глава.

– Да, разбил, – подтвердил вестник. – Ярдумская дружина подошла в решающий момент. Страшная битва была. Вокруг Изборова вся земля красная от крови. Тысячи мёртвых тел лежат у подножия холма.

На мгновение потеряв дар речи, Тимофей замер. Потом, придя в себя, встал и начал быстрыми шагами мерить покои. То, что рассказал ему этот плохонький мужичок, невероятно взволновало его.

«Вот это вести! А мальчонка-то оказался неплох! Получается, что и Змежд, и Ярдум, и Изборов за ним».

– Я вот чего не пойму, – произнёс он. – Ты говоришь, разбили Романа, верно?


– Верно!


– А почему тогда никто не возвращается обратно в Радоград? – теребя толстыми пальцами золотую серьгу в ухе, спросил Тимофей. – Воевода где-то недалеко от города закрепился? Осаду держит?


– А некому возвращаться, Тимофей Игоревич. Окружили их всех, и кого не вырезали – те сдались. Удатным Владимира прозвали, дружина чуть не молится на него.

Присвистнув, посадник застыл, будто окаменев. Его густые чёрные брови взлетели вверх, мясистые губы приоткрылись, обнажив крупные, крепкие белые зубы.

– Да и это не всё, – продолжил вестник.


– Не всё? Что? – выпалил хозяин терема. – Что там ещё?


– Наутро построили всех тех, кто сдался. Владимир речь держал. Говорил, что подлостью направил Роговолд их, дружинников пленных, значит, против него. Говорил, что князь против Владыки и закона пошёл. Раскаяться призывал.


– И? – поторопил Тимофей, пронзая взглядом мужичка. – Ну, говори же!


– Раскаялись, – развёл руками тот. – Раскаялись и ему присягнули. Так теперь у него войска столько же, сколько и было, даже поболе.

Тимофей, не произнося ни слова, отвернулся и, подойдя к окну, устремил невидящий взгляд на двор. Его мысли, подобно вихрю, кружились в бешеном танце, сменяя друг друга с невероятной скоростью.

Ещё утром он был убеждён, что княжича уже везут в клетке в столицу, но теперь перед ним открылась совсем иная картина.

«Вот тебе и мальчонка. Дальше – только Радоград», – с некоторым восхищением подумал посадник.

– Тимофей Игоревич, не отпустишь ли ты меня? – переминаясь с ноги на ногу, жалобно попросил вестник. – Уже который день на ногах, всё к тебе спешил. Живот к спине прилип. Мне поесть бы хоть чего да поспать маленько!

Его слова вывели посадника из оцепенения. Очнувшись, он будто просветлел лицом и улыбнулся. Терзавшая его утром проблема, кажется, постепенно обретала решение.

– Нет, – бодро ответил он мужичку.

Хозяин терема взял в руку листок бумаги и сел за стол.

– Отдых тебе пока не светит. Сначала рабо́та, а уж потом дремо́та!

Посадник вынул из чернильницы перо и принялся что-то быстро писать.

– По дороге поешь. На свежем-то воздухе аппетит получше будет, верно?


– По дороге? – разочарованно протянул мужичок.


– Да, езжай в Изборов и передай Владимиру это. – С этими словами Тимофей протянул ему записку.

Глава 7. Владыка руин.

Когда-то Ротинец был великим городом. Могучей твердыней, стоявшей на страже восточных рубежей Радонии. Ещё князь Изяслав, покорив эти земли, повелел поставить здесь мощную крепость, которая защищала бы молодое государство от бесчисленных восточных племён – диких и воинственных.

На протяжении долгих лет нескончаемые обозы доставляли строительные материалы на равнины у границы, служившие преддверием Степи. Чёрный каменецкий камень и древесина со всего княжества направлялись сюда, чтобы возвести сооружение, какого ещё не видывал свет.

Чтобы привлечь рабочих, Изяслав дозволил на стройке исповедовать не только заревитство, но и культ Матери-Земли. Это решение оказалось крайне удачным, и мастера, желающие заработать, начали стекаться со всех концов княжества, в том числе и с севера, где влияние языческих верований было особенно сильным.

Устой, предусматривавший мирное сосуществование культистов и единобожников, сохранился в некоторых уделах Каменецкого княжества и по сей день.

Но Завоеватель не смог увидеть, как его замысел воплотится в жизнь. Возведение Ротинца завершилось лишь через тридцать лет после его смерти – при князе Михаиле Сутулом, внуке Изяслава.

Место для будущей твердыни выбирали тщательно и остановились на Штормовой Волне – одиноком утёсе посреди необозримых восточных равнин. Здесь земля вздыбилась, образовав высокий, вытянутый каменный массив длиной около полутора вёрст и примерно вдвое меньшей ширины. С запада он имел пологий подъём, а с восточной стороны обрывался отвесной скалой в пятьдесят саженей высотой. Название утёс получил благодаря своему внешнему виду – при взгляде сбоку он напоминал одинокую, вспенившуюся волну посреди бескрайнего травяного моря.

На западной, пологой стороне возвели две каменные стены, одну за другой. Чёрные, сложенные из тяжёлых валунов, они были настолько широкими, что по ним с лёгкостью могли проехать две телеги бок о бок. Словно могучие стражи, они охраняли подступы к вершине, не давая врагу возможности прорваться наверх.

На самой высокой точке Штормовой Волны, у её восточной оконечности, прямо над обрывом, гордо возвышалась колоссальная башня высотой в пятьдесят саженей. Это грандиозное сооружение, с любовью наречённое зодчими Искрой Радонии, кроме своих поистине исполинских размеров обладало и другой особенностью.

На её вершине, там, где каменный остов, казалось, касался небес, находилась невообразимо огромная жаровня. Размеры её были столь впечатляющими, что в неё можно было бы поместить сотню телег, разобранных до состояния дров.

Когда стражник с острым зрением, стоящий в дозоре на вершине Искры, смотрел на восток и замечал вторгшееся для грабежа племя, он обязан был возжечь кострище, пропитанное маслом жар-дерева.

Свет, испускаемый им, был настолько ярким, что его видели за многие вёрсты даже при свете дня. А ночью и вовсе казалось, что над Степью, не дожидаясь утра, снова взошло нетерпеливое солнце. Бесчисленные заставы, завидев сигнал, поданный Ротинецкой крепостью, тут же разносили вести о нашествии по всему Великому княжеству, давая уделам возможность подготовиться к защите и уберечь людей и добро.

Твердыня оказалась настолько действенной, что набеги племён к северу от Зыти практически прекратились. Почувствовавшие себя в безопасности люди перестали ожидать нападения с востока.

На Степь больше не глядели с опаской.

Вокруг ротинецких укреплений со временем вырос большой посад, и она превратилась в город с рынками, кабаками, публичными домами и прочими заведениями, присущими любому крупному поселению.

Оставаясь крепостью по сути, Ротинец приобрёл вид города. Единственного в Великом княжестве, которым управлял не посадник, а голова ротинецкой дружины.

Шли годы. Пролетали десятилетия и века. Поколения сменяли друг друга, и постепенно об изначальной цели возведения столь мощных укреплений стали забывать.

Город из военного превратился в обычный. Лишь грозные бастионы на утёсе с величественной Искрой отличали его от Средня или Слевска.

Любая твердыня, бесценная в военное время, в мирное становится лишь раздражающим источником затрат. И однажды великий князь Станислав Добрый, после разразившейся в государстве засухи и неурожая, приказал сократить ротинецкую дружину вдвое, снизив расходы на её содержание. А затем, в целях экономии, передал город в управление посаднику, выбранному из числа бояр.

Так слава Ротинца начала меркнуть.

Уволенные солдаты, лишённые привычного уклада жизни и несправедливо обиженные, оказались в безвыходном положении. Многие из них провели в крепости не одно десятилетие и не знали ничего, кроме воинской службы.

Не имея дома, семьи и хозяйства, они сбивались в шайки, пытаясь добыть пропитание разбоем. Такие банды представляли особую опасность, поскольку их участники, бывшие ратники, обладали боевой выучкой и были приучены к порядку и дисциплине.

Крепко сплочённые, возглавляемые избранным из своих рядов атаманом, они на долгие десятилетия погрузили окрестности города в пучину беззакония. Восточные уделы нынешнего Каменецкого княжества вновь стали самыми опасными для купцов и путников во всей Радонии. Всё вернулось на круги своя. Только теперь угроза исходила не от степняков, а от бывших защитников государства.

Более полутора веков пройдёт, прежде чем на этой почве вырастет могущественная разбойничья армия, которой удастся полностью парализовать торговлю и перемещение людей между севером и югом Радонии.

Ротинец, долгие годы не получавший должного внимания, пришёл в упадок. Посадники, больше занятые торговлей и выстраиванием выгодных отношений с местными атаманами, чем защитой города, в отсутствие явной угрозы с востока мало заботились о состоянии укреплений, используя их для своих нужд. Великую башню, Искру Радонии, отвели под закрома, а многочисленные бастионы, непревзойдённые по своей мощи, – под конюшни и хлева.

По преданию, перед ханатским вторжением много дней над княжествами бушевала невиданная буря, пришедшая со Степи. Деревья стонали и трещали, а животные в лесах выли от страха. Экзерики, стоя на коленях в переполненных храмах, стены которых содрогались от раскатов грома, со слезами на глазах молили Владыку о спасении, ибо думали, что настал конец времён. Небо почернело так, что невозможно было отличить день от ночи. Птицы, не справляясь с порывами горячего ветра, обессилев, целыми стаями падали на землю замертво.

А когда, наконец, на седьмой день буря утихла и наступил ясный день, на горизонте появились неисчислимое ханатское войско.

В этот день крепость, некогда наводившая ужас на врагов одним своим видом, оказалась беззащитной перед вторжением. Кострище, заложенное в жаровне Великой башни, не обновлявшееся десятилетиями и ставшее домом для перелётных птиц, совершенно истлело, и его невозможно было разжечь.

Никто не смог предупредить Каменецкое княжество о шторме, надвигающемся с востока.

Ханатам было известно о существовании ротинецкой твердыни, и, как многие племена до них, они полагали, что её невозможно взять. Поэтому хан отправил посольство и потребовал сдать город в обмен на половинную дань людьми и деньгами.

Но посадник, оскорбившись, отказался. Веря в неприступность своих стен, он приказал казнить послов, укрывшись за каменными укреплениями.

Этот необдуманный поступок оказался роковой ошибкой. Личность посла была священна для жителей Степи, и потому учинённое главой Ротинца злодеяние не оставило хану иного выхода, кроме как напасть. Так начались великие бедствия, от которых Радония не оправилась до сих пор.

Вопреки ожиданиям самонадеянного посадника, крепость не смогла защитить его. Вдруг выяснилось, что стенам самим нужны защитники. И если их окажется недостаточно – они падут.

Летописи рассказывают, что ханатские шаманы собрались у подножия Штормовой Волны и несколько часов приносили в жертву пленных радонцев, живьём сжигая их в кострах, горящих чёрным пламенем. Среди убитых были как те, кто не успел покинуть посад, так и люди, схваченные ещё на подходе к Ротинцу, в близлежащих деревнях.

Не разбирая, в огонь бросали женщин, детей и стариков. Колдуны были глухи к увещеваниям и мольбам. Жестокие божества пустошей требовали крови, и колдуны с радостью проливали её без всякого сожаления.

А затем они провели ритуал, во время которого весь лагерь хана окутала непроглядная, клубящаяся тьма, хотя стоял ясный летний день. Когда она рассеялась, нукеры изменились: их кожа стала чёрной, глаза загорелись багряным сиянием, а сами они стали наполовину выше и шире в плечах.

Ни одна стрела не могла причинить им вреда, когда они вышли со своими лестницами на приступ крепостных стен.

Вслед за верными воинами шёл сам хан в образе чёрного зверя. Его глаза пылали гневом, туловище размером с трёх лошадей было покрыто густой шерстью, вставшей дыбом. Слюна, капающая из его пасти, сжигала камни под обращёнными в копыта ногами.

Медленно шагало бесовское отродье по склону к воротам, и жар, источаемый им, опалял травы вокруг. Подойдя к дубовым, окованным железом створкам, оборотень ударил по ним. Да так, что нерушимые стены содрогнулись.

Удар, ещё удар – и ворота Ротинца, бывшие неприступными веками, разлетелись в щепки.

Город был разрушен.

В тот день в нём не осталось ни одного живого человека. Хан, ослеплённый жаждой мести за казнь послов, обрушил на Ротинец всю силу чёрного степного колдовства. Половина жителей была угнана в рабство, а вторая, включая посадника и его приближённых, постигла страшная участь – их сердца и языки были принесены в жертву злобным степным духам.

С того мрачного дня минули десятки лет. На руинах некогда славного поселения до сих пор видны чёрные следы, способные напугать путников, но не его нынешних, весьма сомнительных обитателей.

Камень, обожжённый яростью хана, превращённого в зверя, – это предостережение об опасности, которую таит в себе гордыня. Он служит также напоминанием о том, как быстро, подобно древу с гнилыми корнями, может рухнуть, казалось бы, самая несокрушимая сила, внушающая всем ужас.


***


Шумная кавалькада разбойников с гиканьем и свистом въехала в Ротинец.

Впереди важно восседал Емелька на вороном коне, его голова была горделиво приподнята, а на лице застыла довольная ухмылка. За ним следовали повозки, доверху гружённые награбленным добром, отнятым у купца. В телегах тряслись перепуганные слуги, которым повезло остаться в живых. Ярополк сидел здесь же, молча глядя по сторонам.

За неполную неделю, пока они плелись к городу-крепости, княжич почти не раскрывал рта. Лишь однажды, в самом начале пути, он осмелился спросить, куда их везут, и тут же получил болезненный удар палкой по спине. Разбойники, опасаясь сговора среди пленных, строго следили за тем, чтобы они не общались, и каждый раз, когда замечали даже короткий, ничего не значащий разговор, жестоко наказывали посмевших нарушить молчание.

Ярослава Михайловича везли отдельно от остальных, рядом с Емелькой. Даже на ночных стоянках, когда все спали, его держали подле предводителя шайки. Немудрено – за него одного можно было выручить больше, чем за всех остальных узников вместе взятых.

В пути Ярополк почти не спал. Как только он закрывал глаза, мысли сразу же возвращались к Стёпке, который смотрел на него с такой печалью, что сердце мальчика сжималось от невыносимой жалости к бедному старику, дважды спасшему его.

Парнишка пытался отвлечься, но эти пронзительные образы не оставляли его.

Княжич знал, что купеческий слуга мог легко спасти свою жизнь, рассказав бандитам правду о его происхождении. Но старик не стал этого делать. Поэтому ночами он молча смотрел на звёзды, надеясь, что одна из них – это Стёпка, успевший стать ему другом.

Другом, который завершил свой земной путь с достоинством.

По прошествии пяти дней на горизонте показался Ротинец. Словно призрак, он постепенно проявился в туманной дали.

Даже те, кто бывал здесь прежде, с замиранием сердца смотрели на него. Ярополк же, при виде Великой башни – Искры Радонии, – вовсе потерял дар речи. Чёрная, будто сделанная из обсидиана, она подпирала собой небесный свод. Издалека её можно было бы спутать с исполинским горным пиком, если бы не правильная, округлая форма, выдающая рукотворное происхождение.

Нигде до этого, даже в столице, княжич не видел столь грандиозного сооружения. С трудом верилось, что оно было возведено руками человека.

Издалека Ротинец казался парню заброшенным и лишённым жизни. Однако по мере приближения обоза к утёсу становилось ясно: безлюдность сожжённой твердыни была обманчивой.

Когда же путники, наконец, пересекли ворота и въехали за покрытые чёрной сажей стены, мальчик убедился – крепость была полна людей, но не обычных горожан.

Все они были разбойниками.

Разномастная толпа, громко и весело гудящая, тут же окружила повозки. Оборванные и одетые в богатые одежды, явно снятые с чужого плеча. Рослые и крепкие, худые и толстые, статные и сгорбленные. Трезвые и пьяные, с безумным блеском в глазах. Бородатые и гладковыбритые, с усами и без. Рыжие, черноволосые, лысые. Сброд со всей Радонии обрёл здесь приют. Разные, как снежинки, медленно падающие с неба, но при этом и похожие друг на друга, как капли воды. И все при оружии – от простых ножей до массивных мечей и длинных луков.

– А ну, не трогать! – закричал Емелька, увидев, как десятки рук тянутся к лежащему на обозе добру. – Это Мишкина добыча!

Княжич с интересом глядел по сторонам, поражаясь царящему здесь хаосу. Люди, нашедшие пристанище в крепостных развалинах, ютились под провалившимися крышами и навесами, которые непонятно как до сих пор не обрушились прямо на головы своих новых обитателей.

Всё вокруг было густо увешано красными тряпками, развевающимися на морозном ветру. Яркие куски материи были повсюду. Они свисали с перекрытий и выстроенных из чёрного камня стен, напоминая струи крови, текущие из разрезанного горла. Связанные между собой, они образовывали причудливые своды над дорогой, нависая над головами путников. Казалось, алый цвет – это своеобразное знамя, которое эти люди выбрали для себя на манер бирюзового полотнища Радонского княжества.

В воздухе витал густой смрад испражнений, смешанный с едким дымом костров и тошнотворным запахом блевотины.

Бесчисленные пьяные тела валялись в грязи. Одежда храпящих пьянчуг была изорвана желающими поживиться за их счёт товарищами. Распутные девки, с помятыми лицами и часто со следами побоев, стояли вдоль стен, призывно маня любого, у кого в кармане завалялась хоть пара медяков. Среди них были и совсем юные, ровесницы Ярополка, а порой и младше. Намного младше. Все они кричали, пели, хохотали, ругались и дрались, наполняя пространство раскатистым гулом, в котором невозможно было разобрать ни слова.

Под шум пёстрого сборища процессия, ведомая Емелькой, приблизилась к подножию величественной башни, довлеющей над всей крепостью. У входа – широких ворот в форме арки – собралась толпа, которая, несмотря на такую же разномастную одежду, выглядела более опрятно и сдержанно по сравнению с теми, кого юный княжич видел у стен.

«Разбойничья знать», – невольно промелькнуло у него в голове.

– Давай, парни, снимай их! – спешившись, бодро скомандовал Емелька.

Ярополка грубо стащили с повозки и, проверив, что его руки надёжно связаны, подвели к остальным пленным, испуганно озирающимся по сторонам.

Вскоре к ним подтолкнули и Ярослава Михайловича. Пытаясь сохранить достоинство, он старался не показывать своего беспокойства, но в глазах мужчины всё же читалась тревога.

– Ободритесь! – низким голосом произнёс он, глядя на своих спутников. – Владыка защитит нас!


– А ну, молчать! – прикрикнул рыжий, сопровождая свои слова ударом плетью по спине купца. – Пошли, пошли!

Кучку узников, жмущихся друг к другу, как испуганные овцы, ввели внутрь зала, служившего основанием Великой башни. Княжич держал связанные руки перед собой. Стараясь не упасть, он рассматривал окружение, приоткрыв рот.

Зал был огромен, гораздо больше Престольной палаты Радограда. Выглядел он то ли недостроенным, то ли изрядно обветшавшим. Выполненный из того же камня, что и вся крепость, он был тускло освещён солнечными лучами, пробивающимися через многочисленные окна в толстых стенах – узкие, с пядь шириной и вытянутые. Массивные деревянные балки подпирали готовый осыпаться на головы собравшихся здесь высокий потолок. И всё те же неизменные красные полотнища – они свисали отовсюду: со стен, перекрытий, деревянных подпорок.

Здесь толпилось множество людей. Распределившись по краям помещения, они, тихо перешёптываясь, глядели в противоположном от ворот направлении. Там, во главе зала, на простом деревянном кресле сидел человек. Свет, льющийся из окон прямо за его спиной, придавал этому жалкому подобию престола величественный, сакральный вид.

Княжич внимательно поглядел на него.

Мужчина был хорошо – и, в отличие от остальных присутствующих, – со вкусом одет. Он был молод, немногим старше Олега. Русоволосый, с колючими глазами, похожими на маленькие кусочки голубого льда. На короткий миг мальчику показалось что он уже видел их прежде, но где – вспомнить не смог.

По бокам голова незнакомца была обрита. Над ушами и на затылке виднелись узоры, набитые на коже и опоясывающие голову так, что чистым оставался только высокий лоб. Ярополк узнал в них древние руны, взятые из языка северных земель, норда. Они напоминали те, что были вырезаны на Железном Когте, который Олег взял с собой в Ханатар.

Мужчина сидел, откинувшись на спинку. Расслабленная поза выдавала уверенность в себе. У кресла, прислонённый к подлокотнику острием вниз, виднелся меч. Его гладкое лезвие, выкованное из каменецкого сплава, отливало золотом. Очень дорогое оружие, доступное лишь князьям да немногим высокородным боярам. Простой смертный не мог даже мечтать о владении таким клинком.

Перед ним, насупившись, стояли двое. Всклокоченные и неопрятные – разбойники, точь-в-точь такие же, каких парень в избытке видел за пределами зала. Тыча друг в друга пальцами, они громко переругивались, явно пытаясь что-то объяснить человеку на скромном троне.

«Как просители перед князем», – подумал Ярополк.

Мальчик прислушался, пытаясь понять, о чём идёт речь.


– Мишка, я же говорю – он, – один из всклокоченных мужиков указал на второго, – забрал себе большую часть добычи, хотя на дело явился с опозданием! Я всё сделал! Я сам! Так с чего мне что-то ещё отдавать?

«Мишка? Мишка-разбойник? Предводитель всех шаек в княжестве. Так вот он какой! Это с ним воевали мои братья на протяжении трёх лет!» – догадался, нахмурившись, княжич.

– Так ли это? – спокойно, выслушав первого, спросил Мишка, глядя на второго.

– Нет! – отрезал тот. – Я опоздал только потому, что он назвал мне одно время, а сам пошёл в другое! Обманул! А наводка-то моя была!

Двое продолжили ожесточённо спорить, наполняя зал криками. Мишка, немного послушав их перебранку, со скучающим видом поднял руку, призывая к тишине. Однако спорщики в запале не обратили внимания на его жест. Лицо предводителя изменилось. Холодная ярость блеснула в синих глазах, мгновенно придав ему угрожающий, свирепый вид.

– А ну, заткнулись, – властно скомандовал он.

Несмотря на то что голос атамана был тихим, его слова мгновенно разнеслись по залу. В них чувствовалась такая зловещая сила, что даже у тех, к кому они не были обращены, кровь застыла в жилах.

Ярополк ощутил, как по спине пробежал холодок. Просители, оборвав склоку на полуслове, тут же притихли.

– Вы утомили меня. Раз вы, два брата, не смогли договориться между собой в таком простом деле, тогда всё решу я. Ты, – он указал на первого, – взял себе только треть и обижаешься, что второй взял две трети. Взял больше, хотя вы собирались поделить добычу поровну.


– Да, Миша, всё верно.


– Хорошо. Ты же, – обратился он ко второму, – не хочешь отдавать ему больше трети, потому что он обманул тебя, назвав неверное время.


– Истинно так. Хотя наводка была моя!


– Вы оба получите то, чего хотите, – с леденящей сердце ухмылкой произнёс предводитель. – Одну из третей вы отдадите мне. Так добычи у вас останется поровну. И при этом никто из вас не получит больше трети. Я учёл все ваши пожелания!

Просители задохнулись от возмущения.

Никто из них не хотел отдавать часть награбленного третьему лицу. Оба, казалось, мигом забыли о своей склоке и, став рядом, с вызовом посмотрели на Мишку.


– Да как ты смеешь! – вскипел первый. – Ты кто вообще так…

Атаман, не вставая с кресла, всем телом подался вперёд, вцепившись в него своими голубыми глазами, словно коршун в добычу.


– Советую тебе хорошенько подумать, прежде чем произнести ещё хоть одно слово, – прошипел он. – Чтобы не пришлось горько пожалеть о сказанном.

Разбойник тут же осёкся.

Молча, вжав голову в плечи, он замер, страшась гнева владыки Ротинца. Удовлетворившись произведённым впечатлением, Мишка откинулся на спинку и, мигом потеряв интерес к взъерошенным жалобщикам, взмахнул ладонью:


– Чтобы сегодня же принесли мою долю. Узнаю, что пытаетесь надуть – выколю каждому по глазу. Пошли вон.

Затем, обратившись к стоящему у кресла вооружённому черноволосому мужчине с серьгой в ухе и красным платком на шее – вероятно, телохранителю – устало спросил:


– Кто там дальше?

Ярополк ощутил резкую боль в спине.

Пленных, подгоняемых тычками Емельки, медленно гнали к подножию трона. Сам он, с широкой улыбкой на лице, вышел вперёд и, приняв напыщенную позу, встал напротив Мишки. Веснушчатое лицо, исполненное самодовольства, было задрано вверх. Наслаждаясь всеобщим вниманием, рыжий громко произнёс:


– Миша, предводитель наш! С богатой добычей я прибыл к тебе сегодня! – Картинным жестом он указал на испуганных пленников рядом. – Давно такой не было! Здесь и люди, и шелка, и прочее. Много всего захватили! И чтобы тебя уважить – половину преподношу тебе.

Присутствующие в зале возбуждённо зашептались.

Емелька расправил плечи, выставив грудь вперёд. Атаман с удивлённой улыбкой покачал головой, будто не веря своей удаче. Оперевшись руками о подлокотники, он поднялся, взял в ладони клинок с золотистым лезвием и, не спеша, подошёл к Емельке. Встав вплотную к нему, опёрся на меч, наклонил голову. Продолжая хищно улыбаться, заглянул главарю шайки прямо в глаза.

Ярополк отметил, что предводитель разбойников хорошо сложен, высок и плечист.

В помещении стало тихо

Емелька невольно сжался под холодным взором Мишки. Ему вдруг показалось, что атаман чем-то недоволен и, чтобы тот понял, как много богатств ему достанется, принялся тараторить, уже без былого самодовольства:


– А ещё привёз я тебе и того лучше! – Он отвёл глаза, не в силах выдержать пристального взгляда.

Предводитель продолжал молчать. Потянув за верёвку дрожащими руками, Емелька вытащил вперёд Ярослава Михайловича и с силой толкнул его к ногам Мишки.

Коротко охнув, купец упал на колени.

– Это – Потоцкий, купец! Первой гильдии Каменца! Выкуп за него можно взять такой, что и не видывали в наших краях! Он твой! Тебе его отдаю!

Тот молча посмотрел на притихшего мужчину и снова, всё так же не говоря ни слова, перевёл взгляд на Емельку. Теперь улыбка окончательно исчезла с лица рыжего разбойника.

Что-то явно было не так.

В воздухе чувствовалось звенящее напряжение. Люди, стоящие в зале, застыли, почуяв надвигающуюся бурю. Мишка, не отводя взгляда от покрывшегося по́том Емельки, наклонил голову набок и тихо проговорил:

– Богатый улов. А где ты, дорогой друг мой Емельян, добыл его?

Голос атамана струился мягко и тягуче, словно мёд, стекающий с ложки. Он настолько не соответствовал тревоге, разлитой в помещении, что от этого становилось ещё жутче.

Емелька испуганно огляделся по сторонам, сердце его заколотилось, дыхание вмиг стало рваным. Лицо потемнело, будто тень легла на него.

– На… на Великом тракте добыл, – пробормотал он.

– А знаешь ли ты, милый мой друг, что в Радонии идёт война?

– З-знаю, Миша.

– Тогда ответь мне, будь добр, – тем же елейным тоном, не моргая, продолжил мужчина. – Что каменецкий купец первой гильдии делал на Великом тракте?

Емелька промолчал. Сжавшись, он опустил глаза в пол.

– Да и шелка… Откуда на Великом тракте шёлк, Емеля? Его можно достать только на ханатарском рынке, у ликайцев. Все знают, что в Радонии его не производят, – голос внезапно похолодел, стальные нотки появились в нём – Сдаётся мне, друг мой, врёшь ты.

– Нет, не вру! – взвизгнул Емелька, вытаращив глаза.

Мишка, наклонившись, обратился к притихшему у его ног купцу:

– Скажи, где вас взяли?

– На границе со Степью, на Степном тракте, – сглотнув, хрипло сообщил тот. – Два дня, как перешли Зыть.

Молча кивнув, предводитель снова повернулся к рыжему.

– Слыхал, что человек говорит? Не перепутал ли ты, вы́месок, Великий и Степной тракты?

– Это неправда, Миша! Брешет! – истошно завопил Емелька, тыча пальцем в купца. – Надо было язык ему вырвать, мрази!

Внезапно атаман сделал едва заметное движение и с неожиданной силой саданул его в рябое лицо.

Зал оцепенел.

Удар был сокрушительным – рука у разбойничьего головы, видимо, была тяжела, как кузнечный молот. Из разбитого носа Емельки, который с трудом удержался на ногах, хлынула алая струя.

– Я кому, пёс паршивый, говорил, что никакого каменецкого купца, едущего в Ханатар или обратно, не трогать?! – взревел предводитель. – Кому?!

От былого спокойствия не осталось и следа.

Охваченный яростью атаман замахнулся и обрушил на Емельку, который даже не пытался защищаться, свой кулак еще раз.

Разбойник рухнул на колени у ног Мишки. Его глаза были полны ужаса и отчаяния, кровь закапала на каменный пол зала.

– Ты, вошь, хоть разумеешь, что будет, коли твой купец князю расскажет, что случилось? Или забыл, по чьему дозволению мы тут сидим?

– Я… Прости… Давно нам ничего не перепадало, вот я и… – захныкал Емелька.

Выдохнув, Мишка отвернулся и, будто спрашивая самого себя, тихо проговорил:

– Что ж теперь делать-то?

– А может, зарежем их, а? – подобострастно предложил рыжий. – Зарежем, Миша, да и дело с концом! Тогда и князю никто ничего не скажет.

Атаман с отвращением посмотрел на пресмыкающегося у его ног рябого бандита:

– Да ты не просто неслух, – ядовито процедил он. – Ты ещё и дурак. Это купец первой гильдии. Первой! Таких на всё княжество десяток. Да о его пропаже Роговолду доложат сразу как заметят. Если уже не доложили! Вырос ты под небо, а ума не нажил! Ну ничего, дорогой мой Емельян, этот урок ты, наконец, запомнишь.

Резко схватив его за рыжую шевелюру, Мишка наклонил голову подвывающего Емельки набок и острым как бритва лезвием меча отсёк ухо, задев кожу на щеке. Кровь брызнула во все стороны. Разбойник завопил от боли, прижимая ладонь к ране.

– Каменецких купцов не трогать! – проорал Мишка прямо в отрезанное ухо, поднеся его к губам. – Не трогать! А теперь пшёл вон!

Бросив скулящему на полу Емельке отрезанное ухо, атаман пнул его. Тот, упав на четвереньки, схватил окровавленный ошмёток плоти и, не вставая, пополз к выходу из зала, оставляя за собой красный ручеёк.

– И не дай Матерь-Земля хоть что-то из купеческого добра пропадёт, – добавил ему вслед предводитель. – Ухом уже не отделаешься!

Проводив взглядом неудачливого подручного, Мишка подошёл к Ярославу Михайловичу. Он помог тому подняться и, аккуратно, стараясь не причинить боли, развязал руки.

– Ты уж извини, – спокойно произнёс он, покачав головой. – Сам видишь – мои люди умом не блещут. Сплошь недоумки. Я тебя отпущу, если пообещаешь не жаловаться Роговолду. Хотя, честно говоря, и без того отпущу. Но мне бы спокойнее спалось, зная, что проблем с князем не будет.

Купец, будто не веря, что всё это происходит наяву, с опаской глянул на Мишку, снимающего с него верёвки.

– Х-хорошо, – запинаясь, проговорил он. – Не стану. А как же остальное? Что с моими людьми?

– Ну, треть товара я оставлю себе, – после паузы ответил атаман. – Люди не поймут, если совсем отпущу, просто так.

– Бог с ним, – кивнул Ярослав Михайлович. – А мои слуги?

Мишка осмотрел молчаливых пленников. Ледяной взгляд скользнул по их лицам и задержался на Ярополке.

– Забирай. – решил он. – Только парня здесь оставь. Мне рында нужен. А этот, по глазам вижу, смышлёный.

– Но… – попытался было возразить купец.

– Не спорь, старик, – жёстко оборвал его Мишка. – Ступай, пока я не передумал. – И, повернувшись к охране, бросил: – Треть добра взять. Остальных сопроводить до тракта. Чтобы ещё какой-нибудь олух не напал.

Отдав распоряжение страже, атаман повернулся к стоящему у кресла темноволосому мужчине с красной повязкой на шее.


– А ты, Славка, бери мальца и на кухню отведи. Пусть найдут работу да покормят заодно.

Славка кивнул, схватил Ярополка за локоть и, приподняв, потащил к выходу из зала. Проводив их задумчивым взглядом, Мишка снова опустился на деревянное кресло.


– Кто следующий? – властно осведомился он.

– Предводитель, прошу принять меня с товарищем к себе и дозволить присоединиться к шайке! – донёсся до ушей удаляющегося Ярополка смутно знакомый голос.

Мальчик попытался обернуться, но толпа, пропустившая их, уже сомкнулась, скрыв происходящее из виду.

Глава 8. Запах наживы.

Кабак, находившийся в полуразрушенном каземате Ротинца, был переполнен людьми. Под его обвалившейся крышей собралась разношёрстная публика: шлюхи, головорезы, воры и прочие сомнительные личности, которые пили, кричали и буйно веселились.

В углу пьяный музыкант с огромным синяком на всё лицо лениво перебирал струны гуслей, настойчиво пытаясь извлечь хоть какие-то звуки из своего непослушного инструмента.

Федька, устроившийся рядом с Ростиславом за шатким деревянным столом, покрытым подозрительными тёмно-бурыми пятнами, с грустью подпёр подбородок, наблюдая за разворачивающейся неподалёку пьяной потасовкой. Это была уже третья драка, случившаяся в питейном заведении за последние полчаса.

Без интереса оглядевшись, он опустил голову. Его печальный взгляд остановился на полупустой бутылке, одиноко стоящей перед ним.

– Уже четыре дня, как мы тут, – обеспокоенно буркнул он. – Денег всё меньше, а дела нет! Скоро ни гроша не останется.

– У тебя и не было ни гроша, – равнодушно ответил Ростислав. – Пьём за мои.

Федька продолжил что-то обиженно бормотать под свой красный, распухший от пойла нос, но приятель его не слушал, погружённый в раздумья.

Действительно, они уже несколько дней слонялись без дела.

Четыре дня назад, когда они с Федькой приехали в Ротинец, стражники с красными повязками на шеях, стоящие у разрушенных ворот, недоверчиво осмотрели их и спросили, кто они такие и зачем прибыли. Напарники представились и рассказали, что хотят присоединиться к какой-нибудь из банд. Указав на громадную башню на противоположном конце утёса, люди на въезде направили их к Мишке – просить дозволения остаться в крепости.

Пока приятели стояли в длинной очереди на аудиенцию к предводителю разбойников, они стали свидетелями происшествия с Емелькой. Именно тогда Ростислав впервые увидел человека, который теперь занимал все его мысли.

Среди пленных он вдруг заметил Ярополка. Сказать, что бывший командующий столичной стражи был ошеломлён – значит, не передать и половины его чувств. В тот момент он застыл на месте с открытым от удивления ртом. Лишь спустя несколько мгновений мужчина спохватился и натянул капюшон, опасаясь, что юный княжич узнает его.

С тех пор осознание того, что мальчик находится где-то поблизости, не давало новоиспечённому разбойнику покоя. Он лихорадочно размышлял, как можно извлечь выгоду из этого неожиданного открытия.

Мишка, очевидно, не подозревал о высоком происхождении пленника, оставив его простым рындой. Но вот если бы он попал в руки Ростислава – тот мог бы получить за него огромный выкуп, причём как от Роговолда, так и от Владимира. А если передать его каменецкому князю, возможно, тот вернул бы ему пост головы радоградской стражи.

Мужчина понимал, что Ярополк может оказаться крайне полезен, и не собирался упускать такой редкий шанс.

Вот только похитить мальчика просто так не выйдет – не тогда, когда на него положил глаз сам владыка Ротинца.

Ростислав ещё не участвовал ни в одном деле, в шайку его никто не принимал. Их с Федькой здесь никто не знал, и на каждом углу люди спрашивали, кто они такие. Хорошо вооружённые люди с красными повязками на шеях, местная стража, старающаяся хоть как-то поддерживать порядок в этом разбойничьем городе, обязательно остановит чужака, если тот попытается выехать из крепости с огромным тюком, в котором будет извиваться сопротивляющийся ребёнок.

Покинуть город с другой стороны, где утёс обрывался высоким отвесным склоном, вовсе не представлялось возможным.

Можно, конечно, было бы применить хитрость и, выбрав подходящий момент, встретиться с парнишкой. Он, конечно же, узнает бывшего голову радоградской стражи. Ростислав мог бы пообещать, что отвезёт его домой, к матери, и тогда Ярополк покинет крепость добровольно, став соучастником побега.

Но этот план имел существенный изъян. Даже два.

Во-первых, мужчина не знал, что именно известно мальчику о событиях, случившихся в Радограде. Если всё – Ярополк сможет легко выдать его, рассказав о его прошлом. Тогда проблемы могли начаться и у самого Ростислава. Его, ведавшего наказаниями и казнями столичных преступников, вряд ли пощадят их ротинецкие соратники.

А во-вторых, даже если бы мальчик и согласился, вывести его незаметно за ворота без посторонней помощи в любом случае не удалось бы.

Всё сводилось к одному – чтобы умыкнуть имущество Мишки, коим являлся княжич, необходим человек, которого здесь знают и, в случае чего, не станут тщательно досматривать на выезде. Причём такой человек, судя по строгому и решительному нраву предводителя разбойников, должен был быть настоящим авантюристом, способным на любое, даже самое дерзкое безрассудство ради наживы.

– Ты чего молчишь? – обеспокоенно произнёс Федька, опустошив бутылку. – Делать-то что будем?

Ростислав, погружённый в свои мысли, не обратил внимания на изрядно захмелевшего напарника, пытавшегося привлечь его внимание. Взгляд его скользнул к двери кабака, в которую как раз вошёл Емелька.

Угрюмое лицо рыжего выражало глубокую печаль, вызванную нанесённой обидой и потерей богатой добычи, а серая тряпка, обмотанная вокруг головы, была пропитана кровью, всё ещё сочившейся из покалеченного уха.

Несмотря на повязку, все в заведении его сразу узнали. Едва он опустился на стул, как кабатчик тут же принёс разбойнику кувшин с мутной, дурно пахнущей жидкостью – местным пойлом, совершенно неоправданно называемым “пивом”.

Ростислав почувствовал, как по затылку пробежали мурашки.

«То, что надо», – невольно улыбнувшись, подумал он.

– Ну-ка, подожди меня тут, – бросил он продолжающему ныть Федьке и, встав, уверенным шагом направился к столу, за которым устроился Емелька, по дороге на последние деньги прихватив у стойки ещё одну бутыль.

Ростислав, не говоря ни слова, подошёл к рыжему разбойнику и, не дожидаясь приглашения, уселся прямо напротив. Емелька, потягивавший хмельную бурду, едва не расплескал её от неожиданности. Лицо его вмиг приобрело багровый оттенок, выдавая крайнее возмущение.

– Ты, сука, кто такой? – вспылил он.

– Прошу прощения, – вежливо отозвался Ростислав. – Я не обучен здешним правилам приличия.

– Чудно ты как-то говоришь, – прищурился рыжий. – Кто таков?

– Мы с дружком прибыли на днях. Новенькие, ещё не освоились. Хотим к какой-нибудь шайке прибиться, а твоя, Емельян, – лучшая. Вот и бутылку принёс, в знак уважения.

– С чего это у меня лучшая шайка?

– Видели мы с приятелем, как ты с обозом в крепость въезжал. У всех рты пооткрывались от зависти!

– А что дальше было – видел?

– Нет, – не задумываясь, соврал Ростислав. – Дальше, небось, девок собрал да прокутил всю ночь. А что ещё при такой добыче-то делать?

Емелька, начавший хмелеть, самодовольно ухмыльнулся, не распознав грубой лести.

– Как звать? – уже дружелюбнее спросил он.

– Ростиславом. А дружка моего – Федькой.

– Откуда прибыли? Что умеете?

– Я из Радограда, а дружок мой – деревенский. Он мастер по колёсам, а я при купце стражником служил, пока не попёрли.

– За что?

– Да так, – уклончиво ответил Ростислав. – Проворачивали с товарищем делишки. Из обоза понемногу тянули то да сё. Как поймали – сразу выгнали.

– С Федькой?

– Нет, с Тимохой. Он в другие края подался.

Откупорив бутылку, Ростислав наполнил кружку Емельки напитком и, взяв стакан, налил и себе тоже. Чокнувшись, они выпили за знакомство.

– То, что ты в охране был, – это хорошо, – покачав головой, рассудил рыжий. – Некоторым тут это может не прийтись по нраву, но мне – насрать. У нас здесь кого только нет: бывшие дружинники, кабатчики, крестьяне и ещё бес его знает кто. Я так думаю – раз с оружием дело имел, значит, пригодишься. На деле тушеваться не будешь! А то на последнем несколько моих положили. Так что свежая кровь не помешает.

– Ну вот и славно! – обрадовался Ростислав.

– Славно-то славно, – мрачно отозвался Емелька. – Только дела нет. С тех пор как война началась – с Радоградом торговля прекратилась. Великий тракт пустой. А Степной – под запретом.

Рыжий осторожно прикоснулся к влажной от крови повязке, вспоминая о нарушенном приказе, и тут же отдернул руку. Несмотря на опьянение, боль была невыносимой.

– Скоро сами себя грабить начнём, – угрюмо заключил он.

– Кто ж такой запрет установил?

– Знамо кто. Князь каменецкий. Его слово для Мишки – закон. Дескать, радоградских купцов грабь без разбора, а вот каменецких – не тронь! А раз он подчинился, то и нам другого не остаётся.

Ростислав, затаив дыхание, внимательно слушал рыжего разбойника. Уныние и подавленность, обуявшие его, были ему на руку. С опаской оглядевшись, мужчина убедился, что их никто не подслушивает, и, наклонившись к Емельке, негромко прошептал:

– Тогда у меня будет дело.

– У тебя? – не поверив, оскалился тот. – Дело? Какое у тебя может быть дело? У козла молоко красть?

Ростислав пропустил язвительное замечание мимо ушей.

– Да. У меня есть дело. Хочешь – пойдём вместе.

– Что за дело?

– Видал я на твоём обозе мальчонку…

– Ну да, был один. Васька, конюший купеческий.

В глазах Емельки заискрился интерес, когда он заметил невозмутимость собеседника. Он осторожно подался вперёд. Ростислав ощутил резкий запах перегара, смешанный с металлическим духом крови, пропитавшей повязку.

– А на что он тебе сдался, этот Васька?

– Сдался он мне потому, что не конюший это.

– А кто?

– Это Ярополк. Княжич Радонский.

Емелька поперхнулся пойлом.

– Не может быть, – протянул он.

– Может, – подтвердил Ростислав. – Я когда с купцом своим в Радограде был, видал его. Уж поверь, я мальчонку ни с кем не перепутаю.

– Точно, – вспомнил рыжий. – Разносили же весть, что парнишка сбежал и за него дают серебра столько, сколько весит.

– Кто разносил?

– Да приезжал сюда вестник каменецкий, – развёл руками Емелька. – Рассказывал, что, мол, княжич пропал. Кто найдёт и приведёт к Роговолду – тому награда. Только мы послушали, да и забыли об этом. Дело гиблое. С чего бы мальцу у нас ошиваться?

– А ты когда у купца его увидал – не догадался?

– Так а как мне догадаться-то? Это ж торгаша хлопец. Васькой назвался. Откуда сыну князя взяться у купца на посылках?

– Он это, он. Точно тебе говорю.

Рыжий задумчиво почесал бороду. Хмельная пелена всё больше заволакивала его глаза.

– Так вот почему Мишка всех отпустил, а его – нет, – с ненавистью проговорил он. – Знает, шельмец, кто это. Моё серебро прикарманить решил, падаль! Я прямо сейчас пойду к нему и потребую мальчишку назад!

Ростислав, испугавшись, схватил резко поднявшегося собеседника за рукав и с трудом усадил обратно.

– Ты что! – воскликнул он. – Потребуешь тут! Если он узнает, что мы пронюхали, кто такой этот Васька – конец нам! Атаман парнишку ни за что не отдаст. Тут выход один – красть его и самим везти Роговолду.

– У предводителя украсть?.. Нам сюда потом ходу не будет!

– А на хрена нам эти развалины сдались? Мы с такими деньгами в столице отлично заживём! Трактиры там получше здешних будут! Да и девки тоже!

Емелька притих, пытаясь пьяной головой обдумать слова человека, которого ещё полчаса назад не знал.

– Хорошо, а кого с собой брать будем? – наконец спросил он, пристально глядя в глаза Ростислава.

– А много народу нам не надо, – ответил тот. – Я, ты да мой напарник. Он в курсе, что к чему, так что нужно и его взять. Втроём и пойдём. Меньше человек – больше доля.

– Ладно, – после недолгой паузы согласился рыжий.

– Когда выступим?

Емелька сделал жест кабатчику, чтобы тот принёс ещё выпивки, и сказал:

– Ну, зови своего приятеля. Давайте прикинем.

Глава 9. Разбойничий князь.

Ярополк прислуживал на кухне уже несколько дней.

Все люди, окружающие его, были родом из Радонского княжества, однажды захваченные в плен во время набега. Кто-то из них входил в свиту купца, ехавшего в Каменец, кто-то жил в приграничной деревне, подвергшейся налёту разбойничьей шайки.

Княжич догадывался об этом по обрывкам фраз, которые изредка доносились до его ушей во время работы – ни с кем подружиться он ещё не успел. Было мало времени, да и люди тут предпочитали помалкивать и выполнять свою работу тихо, держа язык за зубами.

Кухня располагалась в одном из бастионов крепости, рядом с Великой башней. Стены, выложенные из чёрного камня, здесь были покрыты инеем, а из дырявой деревянной крыши, в зависимости от времени суток, внутрь просачивался блёклый свет луны или солнца, в котором, покачиваясь, плавали редкие снежинки.

Жили кухонные рабочие здесь же, в прилегающем помещении, таком же невзрачном, как и место для готовки.

Оно никак не обогревалось. Ночью изо ртов и носов спящих под грудой тряпья людей поднимались причудливые облака пара, посмотреть на которые сбегались крысы, полчищами рыскающие в здешних казематах в поисках какой-нибудь пищи. Иногда они подбирались близко к похрапывающим невольникам и кусали их руки, пропахшие едой. Тогда люди с криками просыпались, и окружившие их зверьки с громким писком разбегались по тёмным углам.

Два десятка человек, находившихся в помещении, были заняты приготовлением пищи для Мишки и его личной стражи, которую можно было легко распознать по красным повязкам на шеях.

Помимо этого, пленники часто покидали свои места, чтобы заняться уборкой помещений, стиркой одежды и выполнением любых других задач, которые могли возникнуть в крепости.

Работа здесь считалась хоть и непростой, но не самой плохой. Некоторые из окружавших княжича людей и вовсе были рады находиться в этом промёрзшем каменном мешке на правах слуги – в их родных деревнях, страдающих от голода, условия были и того хуже.

Хотя мальчик и слышал, что его взяли рындой к атаману, пока что он выполнял лишь простые и однообразные поручения: уборка, подметание полов, мытьё посуды и перетаскивание тюков с овощами.

Каждый день, рано утром, задолго до рассвета, Егор, поставленный старшим над ними – плотный черноволосый мужчина с длинными усами и огромным, похожим на барабан пузом – поднимал всех с соломенных топчанов и, дав пару минут на «продрать глаза» – как он это называл – выстраивал в ряд, а затем раздавал указания.

Ярополк, самый младший, серьёзных задач не получал. К готовке его не подпускали, чему парень был несказанно рад – кашеварить он не умел вовсе. Его обязанности сводились к тому, чтобы приносить и подавать. Скучно, конечно, но и спрос с него был меньше, чем с других.

Хоть задачи и были несложными, они изрядно изматывали. Будучи постоянно занят, княжич не успевал подумать ни о чём, кроме работы.

Вечером первого дня он провалился в сон, едва добрёл до лежанки. Забравшись под кучу тряпья, парнишка уснул вязким, тяжёлым сном, полным крови и убийств. Ренька, Степан, Олег – все они выстраивались перед ним и неразборчиво говорили что-то, постепенно растворяясь во тьме. Мальчик пытался ответить им, сказать, что он не виноват в их смерти, и незачем терзать его, но мрачные фигуры будто не слышали.

Ярополк боялся этих кошмаров. Опасался, что начнёт говорить вслух, и кто-нибудь, как Стёпка, что-то заподозрит.

Проснувшись утром, мальчик украдкой всматривался в лица других работников. Он хотел поймать их взгляд и по нему определить – слышали ли они что-то.

Последние недели сделали его очень подозрительным.

Но, к облегчению княжича, никто не проявлял к нему никакого интереса. Все молча поднимались, молча выслушивали распоряжения, молча трудились и молча же ложились спать в холодных казематах под прохудившейся крышей.

Иногда кровавые картины сменялись более приятными грёзами.

Несколько раз Ярополк видел, как идёт по длинной лестнице вглубь земли, к огромному, расположенному там чёрному, приземистому зданию. Внизу, его ждала она. Девушка, которую парень уже видел раньше, но где именно, ему не удавалось вспомнить.

К сожалению, княжич так и не смог разглядеть её лица, но был уверен – оно прекрасно! Незнакомка протягивала к нему руки, и он шёл и шёл к ней навстречу. А потом мираж исчезал и, проснувшись, мальчик видел перед собой не красавицу, а пузатого орущего Егора.

Однажды вечером Ярополка неожиданно вызвал Мишка. Произошло это буднично. Старший подошёл к нему – княжич в тот момент мыл котлы после ужина – вручил бутыль с вином и корзину с какой-то едой, а затем отправил на пятый уровень Великой башни.

– Смотри, нигде не шатайся! – строго предупредил Егор. – Как только атаман отпустит – сразу назад. Понял?

Кивнув, парень вышел из тёмной арки, служившей входом на кухню, и впервые за несколько дней пересёк погружённый во мрак внутренний двор.

Ночной Ротинец гудел от разнообразных звуков – криков, пьяных песен, леденящих душу воплей и прочих свидетельств непрекращающейся ни на миг вакханалии, доносящихся откуда-то из освещённых кострами закоулков.

У входа в Искру Радонии его остановили стражники – личная охрана Мишки. Мальчик уже научился отличать их от прочих: как на подбор, все высокие, крепкие, бородатые. Всегда с угрюмыми лицами и неизменной красной тряпицей на шее. Он часто видел их во время раздачи еды, когда они собирались за длинными столами. Иногда кто-то из стражников заходил на кухню днём – передать распоряжения или пожелания от своего предводителя. Но ни разу, в отличие от остальных, Ярополк не замечал их пьяными или распущенными. Всегда собранные, с безупречной выправкой.

Парень решил, что они все – бывшие княжеские дружинники.

– Куда? – резко спросил стражник, вытянув вперёд руку.

Мальчик показал бутылку и корзину, которые нёс в руках.

– Я иду с кухни, – ответил он. – Старший отправил к Мишке.

Смерив его холодным взглядом, мужчина произнёс:

– Мал ты ещё чтобы Мишкой его называть. Не вздумай к нему так обращаться, если голова дорога. Для тебя он – атаман.

Затем, подумав, он всё же кивнул и шагнул в сторону, освобождая проход.

– По лестнице вверх, пятый уровень.

Великая башня, выбранная нынешним владыкой для проживания и проведения приёмов, была единственным сооружением в Ротинце, сохранившим отголоски былого величия.

Хотя состояние постройки и было удручающим – стены осыпа́лись, а деревянные перекрытия прогнили до основания – работники всё же поддерживали её в относительном порядке. Ежедневно занимаясь уборкой и мелким ремонтом, они хоть и не могли полностью остановить разрушение, но существенно замедляли его.

Наверх вели каменные ступени, спрятанные в дальнем конце зала. Ярополк миновал массивное деревянное кресло, служившее Мишке чем-то вроде трона. Освещённое мягким серебристым сиянием, сейчас оно показалось княжичу не таким уж и убогим.

«Разбойничий престол», – невольно пронеслось у него в голове, когда взгляд скользнул по деревянной, покрытой примитивной резьбой спинке.

Звук шагов эхом разносился по просторному помещению, отражаясь от грубой кладки. Пройдя его насквозь, парень начал подниматься по узкой винтовой лестнице, свещённой лишь несколькими факелами, установленными на стенах.

В некоторых местах было настолько темно, что ступени вовсе исчезали из виду, и княжич несколько раз споткнулся, едва не уронив бутыль и вспугнув летучих мышей, гнездившихся под потолком, теряющимся во мраке.

Запыхавшийся и покрытый по́том, он наконец добрался до пятого уровня. У обитой железом двери стоял ещё один стражник – удивительно похожий на тех, кого мальчик видел внизу, словно все они были родными братьями.

Ярополк остановился, ощутив на себе его суровый взгляд.

– Я по поручению Егора. Отправил к Ми… К атаману, – вовремя исправился он, повторив он то же, что сказал у ворот.

Охранник кивнул и отступил в сторону.

Княжич толкнул дверь, но та не поддалась. Мужчина искоса взглянул на него. Мальчик попробовал ещё раз и снова безуспешно – створка была либо слишком тяжёлой, либо заржавевшие петли отказывались двигаться.

– Помоги мне, – стесняясь, попросил он.

Хмыкнув в густые чёрные усы, стражник легко толкнул створку одной рукой. Она со скрипом открылась.

– Благослови тебя Владыка! – кивнув, поблагодарил Ярополк и, втиснувшись внутрь, на миг ослеп от яркого света, заливавшего помещение.

В комнате полыхал очаг. У него сидел Мишка, закутанный в бурую медвежью шкуру. Княжич остановился на пороге, озираясь.

Обстановка была скудной, но уютной. Сквозь несколько широких сводчатых окон в помещение струился холодный лунный свет. Выщербленный дощатый пол покрывали цветастые ковры ликайской работы. В глубине покоев стояла простая деревянная кровать.

Одна деталь удивила Ярополка – стены были сплошь уставлены полками с бесчисленными книгами. Сотнями книг. Тысячами. Такого он точно не ожидал увидеть в логове безжалостного разбойника, который, как казалось ему, и грамоте-то не был обучен.

В воздухе витал нежный аромат трав и смолистых дров, ярко пылающих в жаровне. Ярополк заметил, что на столе лежала небольшая книжка в коричневой кожаной обложке с торчащей из неё закладкой. Мальчик явно отвлёк хозяина от чтения.

– Заходи, – не поворачиваясь, велел он, глядя в огонь. – Поставь вино и корзину сюда, на стол.

Парнишка, стараясь не шуметь, приблизился и с тихим стуком поставил бутыль перед атаманом.

– Как зовут? – по-прежнему глядя в пламя, спросил тот.

– Васькой, – коротко ответил Ярополк.

– Васька?

Мишка перевёл на него недоумённый взгляд, будто не понимая, что только что услышал. Он по-прежнему почти не моргал. Видимо, это было его отличительной чертой.

Княжич отметил, что теперь его глаза не казались такими холодными и колючими. Теперь их взгляд был, скорее, проницательным, цепким. Создавалось ощущение, что мужчина видел его насквозь.

– А, Васька, – странно улыбнувшись чётко очерченными губами, произнёс он. – Понял. Васька – так Васька. Ты знаешь, кто я?

– Да. Тебя зовут Мишка, – тихо отозвался Ярополк, забыв о предостережении стражника у ворот.

– Да, так меня зовут. Но ты знаешь, кто́ я?

– Атаман. Ты тут главный. Все тебя боятся.

Парнишка чувствовал себя неуютно. После сцены с Емелькой мальчик опасался вспыльчивого нрава предводителя.

– Что ж, этого достаточно, – не переставая странно улыбаться, удовлетворился Мишка. – Ладно, ступай.

Мальчик помялся минуту, будто его мучила какая-то мысль. Но, не решившись выговориться, он развернулся и быстрым шагом направился к выходу. Однако внимательный атаман окликнул его у самой двери.

– Подожди. Ты хочешь что-то сказать мне?

– Да, – пробормотал Ярополк, опасаясь прогневить его. – Я хотел сказать спасибо… за то, что ты отпустил людей, которых привезли со мной.

– Они были дороги тебе?

– Некоторые из них – неплохие люди, – пожал плечами мальчик. – Остальные, наверно, тоже, но их я знал меньше.

– Им просто повезло, – махнул рукой Мишка. – Я отпустил их не по доброте душевной. Но, в любом случае, ты, должно быть, рад, что все хорошие люди отделались лишь испугом. Верно?

– Не все, – сквозь зубы процедил княжич.

– Это ты о себе?

– Нет, – покачал головой Ярополк. – Один из твоих подручных, Емелька, зарезал моего товарища. Степана.

– За что?

– Ни за что. Просто он был слишком стар. – Мальчик невольно поднял голову и зло посмотрел на хозяина комнаты. – А он был очень хорошим человеком. И моим другом!

Мишка задумался.

Налив в деревянный стакан вина из принесённой бутылки, он несколько мгновений молча пил, глядя на тлеющие поленья.

– Емелька, безусловно, недоумок, – наконец изрёк он. – Но ты должен уяснить кое-что, если до сих пор не понял. Быть “хорошим человеком” – это ничего не значит. Многие наивно полагают что раз они честные, справедливые, жалостливые – это как-то защитит их от зла. Но всё совсем не так. Видишь ли, доброта – плохая броня. И она будет слабым утешением когда кто-то менее безгрешный всадит в твою праведную грудь нож, чтобы обобрать до нитки.

На самом же деле важно только одно. Оказавшись в ситуации, похожей на ту, в которую попал твой приятель Стёпка, – сможешь ли ты что-то сделать с ней или нет. Сумеешь ли выжить. Стёпка не смог – и он мёртв. Это факт. А добрым он был или злым – это не ко мне, это к езистам. Только и они не дадут тебе ничего, кроме лживого сочувствия. Ибо, к несчастью, в мире, что, по их мнению, создал семиликий бог, порядочность не имеет никакой ценности. Ступай.

Ярополк вышел из комнаты, и стражник прикрыл за ним дверь.

У мальчика остался тяжёлый осадок от разговора. Но он не был зол или обижен. Прежде княжич рассердился бы на Мишку за чёрствость к старику, но теперь будто что-то в нём изменилось – и он неожиданно для самого себя согласился с его словами.

Вернувшись в промозглый барак, где все уже спали, Ярополк улёгся на свой топчан и, глядя на серебристое сияние, льющееся внутрь сквозь дыру в крыше, долго не мог уснуть, вновь и вновь вспоминая, как Стёпка упал к его ногам. В памяти всплывали жуткие сцены последних дней. Когда, наконец, сон одолел его, мальчика начали терзать кошмары, и он метался на соломенной подстилке, тщетно пытаясь вырваться из их цепких объятий.

На следующий вечер Егор вновь отправил его к Мишке.

На этот раз атаман стоял спиной ко входу, глядя на восток сквозь высокую арку окна. Полная луна ярко освещала покрытую снежным саваном Степь. Отсюда, с высоты птичьего полёта, она просматривалась до самого горизонта, на многие вёрсты вперёд. Где-то там, вдали, в холодном свете ночного светила поблёскивали ледяные вершины Зубов Степи, чётко выделяясь на фоне тёмного неба.

Мишка был погружён в свои мысли. Так и не дождавшись распоряжений, Ярополк молча поставил принесённую бутыль на стол.

– Я разбил кувшин, – неожиданно произнёс разбойник, заставив княжича вздрогнуть. – Там, в углу. Убери черепки и выкинь.

Кивнув, мальчик покорно подошёл и, наклонившись, принялся осторожно собирать острые осколки, стараясь не поранить пальцы.

– Васька.

Не замечая, что его зовут, Ярополк продолжал собирать черепки. Внезапно, порезав палец, он по привычке сунул его в рот, пытаясь остановить начавшую сочиться кровь.

– Васька.

«Проклятые осколки! Теперь будет ныть весь вечер», – раздражённо подумал парень.

– Мальчик!

Княжич наконец понял, что обращаются к нему. Он поднял голову. Оказалось, атаман уже некоторое время смотрит не в окно, а прямо на него. Пронзительно, цепко, подобно соколу, заметившему добычу в густой траве.

– Я звал тебя трижды. Ты не откликаешься на своё имя?

– Я… Я… – забормотал тот. – Я просто не услышал.

– Ну да, – усмехнулся Мишка. – Такое бывает с людьми. В некоторых обстоятельствах.

Он легонько взмахнул ладонью.

– Подойди ко мне.

Не выпуская из рук собранные кусочки кувшина, мальчик встал и, опустив глаза, приблизился к разбойнику.

– Сколько лет ты работаешь у купца конюшим? – с интересом спросил тот.

– Всего третий год, – неуверенно ответил Ярополк.

– Хорошо, – Мишка взял его за плечо и подвёл к окну, в которое только что смотрел. – Погляди..

Сердце княжича замерло от восхищения.

Перед ним простиралась бескрайняя белая Степь, мерцающая под усыпанным звёздами небом. Тысячи огоньков, словно драгоценные камни, были рассыпаны по нему. На горизонте возвышались величественные горы, чьи заснеженные вершины сияли, будто выкованные из драгоценного металла.

– Ты знаешь, что это за гряда?


– Это Каменецкие горы, – почувствовав подвох, ответил мальчик.


– Ты, видимо, плохо различаешь стороны света. Каменецкие – в другом направлении, на севере, – терпеливо объяснил Мишка. – Перед тобой Степь. Горы, которые ты видишь, находятся на границе с ней. Как они называются?


– Я не знаю.


– Это Зубы Степи. Ты ездишь с купцом мимо них третий год – и не знаешь их названия?

По спине мальчика пробежал холодок. Вопрос действительно был с подвохом. Вот только, спасаясь от одной ловушки, Ярополк угодил в иную. Он старался скрыть от атамана свою образованность, но попался на другом. Нужно было срочно что-то придумать.

– Я ездил в Ханатар впервые, – выпалил он, пытаясь спасти положение. – До этого – в Радоград.


– Не думаю. Уже три года как торговля между Каменецким и Радонским княжествами полностью остановлена. Мне ли этого не знать? Я сам остановил её.

Княжич никак не отреагировал на эти слова.

– Ладно, ступай, – догадавшись, что ответа не последует, произнёс Мишка. – Продолжим беседу завтра. Или ты снова хочешь что-то спросить?


– Да, – подумав, ответил Ярополк. – Красная ткань по всему лагерю – что это?


– Это моё знамя, – развёл руками атаман.


– Знамя? – протянул княжич. – И что изображено на нём?


– Ничего, – пожал плечами Мишка. – Цвета вполне достаточно. Он полностью передаёт суть.


– Просто алый цвет? Разве бывают такие знамёна?


– Тебе не нравится? Может, ты предпочитаешь что-то более спокойное? Бирюзовый, например?

Мальчик осёкся. Видя, что его вопрос попал в точку, Мишка медленно расплылся в довольной улыбке.

– Нет, – покачал головой парень, пытаясь сменить тему. – Цвет меня не волнует. Суть в другом. Разве ты князь, чтобы иметь знамя?

Усмехнувшись, разбойник сел в кресло у огня и, налив себе вина из принесённой бутыли, не спеша сделал несколько глотков.

– У меня есть войско. И замок тоже есть, – он обвёл ладонью помещение. – Чем я не князь?


– Ты не князь, ты разбойник, грабящий людей!

Ярополк замер, поражённый собственной дерзостью. Его почему-то задело, что этот головорез сравнивает себя с государем.

Мишка холодно посмотрел на него. Казалось, он вот-вот вспыхнет, но вместо этого предводитель разбойников снова улыбнулся.


– А разве князь не грабит людей? За чей счёт, по-твоему, живёт его двор?


– Правитель собирает налог, а не грабит! – отрезал мальчик.


– Интересно, – подался вперёд атаман. – Представь, что ты купец. Князь потребует от тебя уплатить налог серебром, как только ты заработал деньги. Это раз. Затем он снова потребует налог, когда ты решишь потратить их. Это два. Но даже после того, как ты потратишь деньги и уплатишь все подати, например, приобретя надел, ты обязан продолжать платить за владение этой землёй, хотя уже вносил деньги в казну дважды. В итоге с одной и той же суммы ты платишь князю три раза: за заработок, за трату и за владение. Разве это не грабёж? Мне кажется – это он и есть, просто более изощрённый.

Ярополк, громко пыхтя, слушал рассуждения Мишки, не зная, что ответить.


– Не хочешь ставить себя на место купца? Хорошо. Тогда представь, что ты крестьянин, – продолжил он. – Князь соберёт налог на урожай с твоей земли. Это раз. Затем он установит налог на скот, который ты разводишь. Это два. А после этого он потребует налог на дом, в котором ты живёшь. Это три. И так будет всегда, всю твою жизнь. Ты будешь вынужден отдавать значительную часть своего дохода на подати, что не позволит тебе ни накормить семью досыта, ни улучшить условия своей жизни. Разве это не лишает тебя возможности обеспечить достойное будущее для своих детей?

Между мной и князем не такая большая разница, как тебе кажется. Хотя отличие всё же есть. Я граблю людей один раз, а он – каждый год. И неважно, кто ты – купец, крестьянин, ремесленник или воин. Он обдерёт тебя до нитки.


– Налог платят добровольно! – воскликнул Ярополк. – А ты забираешь деньги и добро силой!


– Правда? – картинно вскинул брови Мишка. – Добровольно? То есть можно не платить, если не хочешь?

Княжич осёкся, едва открыв рот.

Нужно было признать, что у хозяина Ротинца был острый ум. Он без труда ставил собеседника в тупик. Мальчик почувствовал, как охватившая его злость постепенно тает под натиском проницательности и находчивости этого человека.


– Если ты не заплатишь князю – он казнит тебя, – добавил атаман. – То же и у нас – отдавай деньги и иди с миром. Не всегда, конечно, но в большинстве случаев это так. – И, глядя на замершего Ярополка, он скупо заключил: – Ладно, кажется, тема исчерпала себя. Ступай. Васька.

Княжич вновь покинул покои, охваченный бурлящими в нём чувствами. Но на этот раз его гнев был направлен не на окружающих, а на самого себя. Он злился оттого, что Мишка опять оказался прав.

Выйдя из Великой башни, парень остановился в укрытом тьмой внутреннем дворе крепости, чтобы перевести дух и собраться с мыслями.

Здесь было холодно.

Пронизывающий ветер трепал полы его плаща. В морозном воздухе пахло камнем и терпким дымом многочисленных костров. Сделав глубокий вдох, мальчик поднял глаза в усыпанное звёздами небо.

Внезапно откуда-то из темноты послышался голос, зовущий его:

– Ярополк!

Княжич онемел от охватившего его ужаса.

Пальцы задрожали.

Сердце принялось бешено колотиться в груди.

Первой его мыслью было убежать, скрыться на кухне и, как ни в чём не бывало, забраться под одеяло с головой. Но ноги отказались слушаться.

Он затравленно оглянулся по сторонам, в глубине души надеясь, что ему показалось. Что это не его имя прозвучало. Что это была лишь причудливая игра ветра в прохудившихся крышах бастионов. Но через мгновение он снова услышал приглушённый окрик:

– Ярополк! Подойди!

Княжич крадучись, дрожа всем телом, пошёл на голос.

Шаг.

Ещё шаг.

Постепенно он начал различать у стены нечёткий силуэт. Кто-то стоял там, скрытый во мгле. Остановившись в нескольких шагах, мальчик тихо, дрожащим голосом спросил у незнакомца:

– Кто ты такой?


– Я друг.

Ярополку показалось, что его речь знакома ему.

– Подойди, у меня есть послание от твоего брата.


– От Владимира?


– Да-да, от него.

«Может, всё-таки убежать, пока не поздно?» – пронеслась в его голове мысль, но княжич не прислушался к ней.

Он сделал ещё несколько шагов, вплотную приблизившись к таинственной фигуре, неподвижно замершей у каменной кладки.

– Кто ты такой? – настороженно прошептал Ярополк. – Откуда знаешь моего брата?

Ответа не последовало.

Краем глаза мальчик уловил вторую размытую фигуру, мелькнувшую за спиной. Почувствовав неладное, он попытался обернуться, но сзади его настиг мощный удар чем-то тяжёлым прямо по голове.

Мир вокруг начал меркнуть, и княжич рухнул на землю, словно подкошенный, теряя сознание.

Глава 10. Слава и тлен.

Роговолд задумчиво поднёс ладонь к лицу, коснувшись высокого лба.

В покоях царило безмолвие, даже ветер, весь день с остервенением бивший в окна, к вечеру утих. Единственным звуком, нарушающим почти совершенное спокойствие, был тихий треск дров в жаровне. Пламя, пляшущее за кованой решёткой, создавало причудливые тени на стенах, вызывая иллюзию того, что всё в комнате – и предметы, и резьба на толстых балках под потолком – ожило и дышит в унисон с князем.

Взгляд уставших, покрасневших глаз Роговолда был прикован к небольшому, округлой формы деревянному столу на витиеватых ножках.

На столешнице, отбрасывая дрожащие блики, лежал простой охотничий нож.

Железный Коготь. Реликвия рода Изяславовичей.

На первый взгляд он казался ничем не примечательным. Невзрачная, без изысков рукоять, вырезанная из чернодерева и украшенная тонкими полосками кожи, выглядела почти чёрной в полумраке комнаты. Простое, даже примитивное лезвие, покрытое замысловатыми знаками.

Значение этих рун, начертанных на древнем норде – языке предков Роговолда – давно было утрачено. Даже сам князь, в юности изучавший северное наречие, не мог их прочесть – настолько скудными были знания о нём даже у самых сведущих радонцев. Суть выгравированных на лезвии колдовских символов затерялась где-то там, за Штормовым проливом, в скованных вековым льдом равнинах и горных долинах.

Вид могущественного артефакта не будоражил князя. Он смотрел на Коготь равнодушно. Роговолд знал, что перед ним не предмет семейной гордости, овеянный легендами.

На столе лежала копия. Жалкая подделка.

Князь провёл пальцами по поверхности рукояти, ощущая грубую текстуру древесных волокон. Этот нож, передававшийся из поколения в поколение, был не просто оружием, а символом власти и могущества его рода, заставлявшим врагов трепетать.

Он был частью великой истории, о которой Роговолд знал почти всё. Но… предмет был лишь бледной тенью того, чем когда-то владела его семья.

Как и любой взрослый член династии, мужчина знал о событиях, происходивших с его предками на протяжении сотен лет. Кропотливо записанные придворными летописцами, деяния правителей прошлого были обязательны к изучению юношами и девушками из благородных семейств.

«Знать историю рода должен каждый, ибо на неё опираемся в свершениях», – часто говаривал его отец, князь Игорь, тогда ещё Великий.

Роговолд усмехнулся, вспомнив эти слова.

Наивные, лишённые смысла. Он понимал, что истинная история династии так же туманна, как и мрачна. Любой из государей, кроме, пожалуй, его беспечного брата, корректировал записи хронистов, желая оправдать свои решения или придать особый смысл какому-либо событию.

Причина такого вмешательства могла быть любой, даже самой незначительной. Важно лишь то, что никому доподлинно неизвестно, что и как происходило в действительности.

Взять хотя бы Железный Коготь. Точнее, подделку, лежащую перед ним. Как именно его предки могли позволить, чтобы величайшая в мире сила была безвозвратно утрачена?

Этот вопрос будоражил разум Роговолда с самого детства, с того момента, как он впервые услышал о Северных землях. Много лет он, изучая события минувших дней, пытался найти на него ответ и, как ему кажется, отыскал.

В летописях было указано, что первым и единственным потомком Изяслава Завоевателя, получившим силу зверодлаки, был Святомир, младший ребёнок-калека Великого князя Ивана, за неимением других достоинств прозванного Высоким. Как и все сыновья правителей до него, он мечтал проверить, не досталась ли ему сила, о которой в семье ходили легенды.

В возрасте двенадцати лет он решил украсть Железный Коготь из покоев своего спящего отца.

В полночь он превратился в сокола с серебряными крыльями и отправился в полёт над Радонью. Однако, когда наступило утро, Святомир не смог вернуться в человеческий облик, поскольку кто-то похитил нож.

Так как молодой княжич ещё не восшёл на престол и не получил реликвию из рук отца – твилина у него не было. Потому защищать её, пока мальчик находился в образе зверя, было некому.

Считается, что именно та ночь стала последней, когда род Изяславовичей владел настоящим Железным Когтем. После он был заменён на подделку, созданную лишь для того, чтобы скрыть пропажу и избежать позора.

Но кем был тот загадочный человек, который вытащил нож из земли и тем самым обрёк Святомира на столь печальную участь?

Как удалось выяснить Роговолду, княжич-сокол был третьим из сыновей Ивана. По древним обычаям, престол наследовал старший, если только кто-либо из его братьев не обретал силу зверодлаки. Первенцем Великого князя был Мстислав, а Святомир, неприметный калека, случайно получивший колдовскую способность, украл у него наследство, пусть и не по своей воле.

Роговолд не сомневался в том, что именно Мстислав был тем, кто похитил нож, спасая свои права на правление.

Даже не так. Не похитил. Князь был уверен – просто выбросил его в Радонь. Ведь зачем он тому, кто всё равно не может воспользоваться его силой? Подлый поступок, о котором летописи предпочли умолчать. Ослеплённый жаждой власти, старший из сыновей лишил свой род невиданной мощи, а Радонию – надёжной защиты.

Роговолд часто думал о том, как поступил бы он на его месте. Уступил бы права на Речной престол младшему брату-калеке? Отошёл бы в сторону, позволив другому занять его место?

Кто знает.

В одном князь был уверен – он никогда не лишил бы Изяславовичей оружия, повергавшего врагов в ужас. Силы, которая, возможно, уберегла бы Радонию от того унизительного положения, в котором она находилась сейчас.

И так же, как Мстислав погубил брата, совершая самую страшную ошибку в истории рода, Роговолд сжил со свету своего, пытаясь исправить последствия этой ошибки.

Он знал, что государство нуждается в сильном правителе, который сможет снова объединить земли и вернуть им былое величие.

Князе, который сможет сбросить рабскую цепь. Ярмо, надетое на шею его народу степным владыкой.

Поэтому, оказавшись на месте Мстислава, он лучше бы задушил своего брата в постели ночью, чем выбросил Коготь в Реку.

С того дня, как Роговолд осознал свою великую цель, он всегда понимал, что путь к ней будет трудным и опасным. Но он был готов пожертвовать всем, чтобы проделать его. Даже добрым именем, которое могло бы попасть в хроники, став частью семейной истории. Той, на которую, по мнению его отца, нужно было опираться.

Но как можно найти опору в не соответствующих действительности россказнях? Героическое, во многом выдуманное, прошлое настолько не желало соотноситься с позорным настоящим. Сложно было бы найти в них что-то общее, какую-либо преемственность и взаимосвязь.

Что-то из этого явно было фальшивкой, как и сам нож, лежащий перед ним.

Подобно Мстиславу и вопреки традиции, Роговолд никогда не имел ни Железного Когтя, ни твилина. В отличие от Юрия, который в придачу к Радограду получил от любящего отца и одно, и другое.

Каменецкий князь хорошо знал человека, которого выбрал ближайшим телохранителем его брат в день своего восхождения на Речной престол. Им был Станислав. Достойнейший человек, способный и невероятно преданный. Член городской стражи, защищавший покои княжичей.

С ним, единственным при дворе, Роговолд дружил до отбытия в Каменец.

Даже тут Юрий сумел уколоть брата, сделав его единственного товарища своим ближайшим слугой. Хотя, конечно, он поступил так не со зла – кандидата лучше Станислава, действительно, не было.

Именно он спас жизнь князя, вытащив его на себе с поля брани, когда тот неудачно упал во время сражения при Радони, покалечив себя собственным мечом и заслужив прозвище Поскользнувшийся Князь.

И тем унизительнее были обвинения, которым впоследствии подверг своего спасителя государь.

Сразу после нашествия Станислав был возвышен в благодарность за службу. По дворцу ходили слухи, что Юрий, вопреки обычаю, хочет даровать своему тви́лину боярский титул, а то и вовсе назначить его посадником Радограда вместо Тимофея Игоревича.

По странному совпадению, вскоре после этого поползли иные пересуды, прямо противоположные по содержанию.

Рогнеда была не первой женой Юрия. До неё была Ефросинья – скромная, хорошо воспитанная девушка из древнего боярского рода. В то время она как раз ожидала ребёнка. И вдруг придворные стали перешёптываться: княгиня будто бы изменила мужу, и отец внебрачного ублюдка – Станислав, телохранитель и соратник князя.

Не в силах вынести позора и, как считал Роговолд, по наущению всегда готового помочь советом Тимофея Игоревича, оба – и супруга, и твилин – были изгнаны из Радограда, и след их затерялся. А Юрий вскоре женился вновь – на Рогнеде. Другого твилина с тех пор у него не было.

Роговолду было жаль, что Станислава постигла такая участь. Только дурак мог бы поверить, что он способен предать своего господина.

Но Юрий поверил. Он никогда не разбирался в людях.

Каменецкий же князь, напротив, никогда не жаловал советчиков. Он не выносил тех, кто полагал, будто способен его чему-то научить. Все, даже самые тяжёлые решения последних месяцев он принимал сам и не сомневался в их правильности. Его главной целью было исправить просчёты прошлого, приведшие Радонию к нынешнему положению.

Он стремился восстановить справедливость и вернуть стране былое величие, загладить ошибки Мстислава, своего отца и брата. Сделать настоящее достойным славного прошлого, описанного в древних хрониках, стерев вопиющее несоответствие между ними.

Внезапный стук в дверь отвлёк сидящего в кресле князя от раздумий. Встрепенувшись, будто очнувшись ото сна, Роговолд громко произнёс:


– Кто там?


– Это Иван, – последовал короткий ответ.


– Что у тебя?

В покои уверенной поступью вошёл голова радоградской стражи. Пройдя вглубь комнаты, он остановился в её центре.


– Говори. – устало спросил Роговолд.


– У ворот остановили путника, – доложил тот. – Говорит, прибыл из Изборова с вестью от Владимира.


– От Владимира? – удивился князь. – Я ожидал, что к этому времени он будет уже не в состоянии отправлять записки. И где он, этот посланец?


– Я лично обыскал его и нашёл это. – Иван протянул Роговолду аккуратно сложенный клочок бумаги. – Он под присмотром. Я подумал, что лучше сам передам письмо.

Нехорошее предчувствие зародилось в груди у северянина. Поджав губы, он аккуратно взял бумагу из рук помощника. Осмотрев её, заметил на обороте оттиск – чайка, раскинувшая крылья в полёте.

Княжеский герб Радонии.

«Щенок», – недовольно сморщившись, подумал Роговолд.

Не тратя времени, он сломал печать и, развернув лист, принялся читать, постепенно меняясь в лице:


“Правителю Каменецкого княжества Роговолду Изяславовичу.


Дорогой дядюшка, гостей, которых ты отправил, ждал горячий приём. Настолько горячий, что большая часть войска не выдержала его и попросту сгорела. Твой воевода, Роман, оказался покрепче – и был сожжён лишь наполовину.


Я благодарю тебя за то, что в моё отсутствие присмотрел за столицей, но, кажется, ты справляешься не очень хорошо. Злые языки разносят сплетни о том, что, переругавшись с уездами, ты поставил Радоград на грань голода. Твоя родственная помощь пришлась как нельзя ко времени, но считаю необходимым, чтобы законный князь наконец сам занялся делами.


Как наследник Речного престола, поддерживаемый всеми крупными городами – Изборовом, Змеждом и Ярдумом, – я требую освободить мою столицу от твоего присутствия. В этом случае кровные узы, связывающие нас, не ослабеют. Иначе неминуема наша встреча в Радограде, где я, как любящий племянник, заключу тебя в такие горячие объятия, какие не снились даже твоему военачальнику.


Кроме того, надеюсь, что моя матушка и брат, находящиеся на твоём попечении, пребывают в добром здравии и продолжат и впредь пребывать в нём. В противном случае боюсь, как бы меня ни посетили дурные мысли о том, что ты недостаточно заботишься о них.


Твой любящий племянник,


законный наследник Радонского княжества,


Владимир Изяславович”


Роговолд побелел.

Бессильно опустив руку с письмом, он поднял глаза к потолку. Некоторое время стоял молча, замерев. Наконец, собравшись с духом, вновь перечитал строки послания. С трудом сдерживая чувства, вернул письмо Ивану.

– Роман разбит? – прочитав, воскликнул тот. – Этого не может быть!


– Либо Владимир вдруг записался в шутники, либо моя дружина действительно уничтожена, – глухо отозвался князь. – Хотя, соглашусь, это кажется невозможным.

Князь и голова столичной стражи обменялись взглядами. Иван выглядел растерянным. Обычно холодное, бесстрастное лицо изменилось: глаза округлились от удивления, а побледневшие губы были плотно сжаты, выдавая охватившее его смятение.

– Может, всё-таки врёт?


– Не думаю. Владимир не знал ни о чём. Ни о том, что мы отправили войско, ни о том, кто его ведёт. Но в письме он написал: «Роман». Прошло уже много времени со дня, когда мои люди ушли к Изборову. Если бы это, – он указал на клочок бумаги в руках Ивана, – было неправдой, то Роман уже либо занял бы город и сообщил об этом, либо прямо сейчас осаждал его и тоже написал бы.

Голова стражи, обдумывая услышанное, с ненавистью посмотрел на клочок бумаги на своей ладони, будто он был его злейшим врагом.


– И что же теперь делать? – подрагивающим голосом спросил он. – Нужно срочно писать твоему сыну, княжичу Игорю в Каменец! Звать подмогу!


– Не выйдет, – покачал головой Роговолд. – Я забрал почти всю дружину. Силы, которыми владеет мой мальчик, не смогут повлиять на ход событий. Кроме того, на него возложена другая, не менее важная задача, и люди нужны ему самому. Да и дело даже не в этом: пока он получит письмо, пока соберёт людей и придёт к нам на помощь – уже минует цветень. Владимир давно будет здесь, и всё к тому времени успеет закончиться. Безусловно, стоит направить Игорю письмо с просьбой о дополнительном призыве, – согласился Роговолд, посмотрев на почерневшее лицо Ивана. – Но только для того, чтобы в будущем восполнить понесённые потери. В войне с племянником он нам не помощник.


– Тогда хан. Нужно просить помощи у Угулдая!


– Хану плевать, кто будет править. Он предупредил меня, чтобы я не создавал проблем. Если он увидит, что я слаб, а Владимир силён – он отдаст меня ему и покончит с этим. Не стоит переоценивать наш договор с владыкой Степи. Он в силе, только пока для Угулдая всё идёт согласно плану.

Иван положил бумагу на стол, поверх Железного Когтя. Его руки дрожали. Глаза метались по комнате, словно он изо всех сил пытался найти выход из сложившейся ситуации, но никак не мог.


– Что же делать? Оставлять город?

Эти слова резанули слух князя. Он невольно поморщился.


– Конечно, нет! – поднял брови Роговолд. – Всё не так плохо. Наше положение осложнилось, но не время поджимать хвост! Радоград – это наше преимущество. Племянник оказался способным, но у нас ещё осталась серьёзная сила, а столицу брали только единожды – и то с применением колдовства. – Его взгляд скользнул по торчащему из-под язвительной записки ножу. – Племянник не сможет взять город. Не смог бы, даже если бы у него было в десять раз больше людей.


– Но и мы не потянем долгую осаду. В городе и так наблюдаются перебои со снабжением. За последние две недели не прибыло ни одной телеги с провизией.

– Ты прав. И потому нам нужно заручиться поддержкой бояр. Пусть поделятся деньгами, на которые мы сможем пополнить закрома и, кстати, своими собственными запасами пусть поделятся тоже. – Князь пристально посмотрел на Ивана. – Голод может послужить причиной бунта, а нам нужна полная покорность горожан.

– Я понял, князь. Будет исполнено.

– Возьми из дружины три сотни людей и усиль городскую стражу. С сегодняшнего дня следует пресекать всё, любые крамольные разговоры, способные смутить людей. – И, будто вспомнив что-то, Роговолд добавил: – Созови городскую Думу, но без Тимофея Игоревича. Тайно, желательно ночью. Посаднику ни к чему знать об этом. Вопросы, которые я планирую обсудить со знатью, слишком, эм… незначительны для Первого наместника. Я приму его отдельно, как-нибудь потом. И вот ещё что – призови архиезиста. Пусть навестит меня сегодня вечером.

Не сводя глаз с хозяина, Иван решительно кивнул. Уже собираясь уходить, он вдруг обернулся и спросил негромким, мрачным голосом:


– Князь?


– Да?


– Может всё-таки оставим город? Вернёмся в Каменец, подготовим новое войско…


– Если мы покинем его, я больше не смогу войти обратно, – пожал плечами Роговолд. – Я уже немолод, и такого шанса у меня больше не будет. Единственное, что нам остаётся, – это истощить силы Владимира и затем нанести удар. Каждый день осады будет удалять его от желаемого, а нас приближать к победе. Все силы, которые племянник мог собрать, уже собраны. Отступать ему некуда. Да и нам тоже.


– Я могу идти? – молча выслушав, спросил голова стражи.


– Да, ступай. Хотя постой! Скажи мне, вестник, который принёс письмо, – он был один? Кто-то его сопровождал?


– Да, у него были спутники, – сдвинув брови, ответил Иван. – Двое человек.


– Где они? – резко спросил князь, впившись в собеседника глазами.


– У них ничего не было, я лично обыскал их. Они лишь охраняли гонца, обыкновенная чернь. Сейчас дожидаются его возвращения. Наверное, в каком-то из посадских кабаков.

Роговолд сжал губы так, что они побелели.


– Мигом задержать их! – резко скомандовал он.

Глава 11. Избранник Зарога.

– И как только подошли они к Изборовским стенам – ударила молния, и небесный огонь обрушился на землю! В день обратилась ночь! Сам Зарог своей волею покарал изменников, и не было места, где можно было бы спастись от его праведного гнева! Поняв, какое злодеяние совершили, люди и кони метались, объятые нестерпимым жаром, крича и моля о пощаде! Но лишь новые потоки пламени были им ответом! Ибо нет у Владыки нашего сострадания к изменникам!

В одном из посадских кабаков Радограда, в полумраке, с которым пытались бороться лишь несколько чахлых свечей, на лавке стоял щуплый, рыжебородый мужичок. Его карие глаза горели, а на носу, похожем на крючок, красовалась огромная бородавка, похожая на спелую ежевику. Закатывая глаза и размахивая руками, он с придыханием, нараспев рассказывал поразительную историю победы Владимира в битве за Изборов.

Вокруг него собралась толпа любопытных слушателей. Впечатлённые мастерством рассказчика, они позабыли о своих кружках. Даже кабатчик, отложив дела, навострил уши, оперевшись на покрытую бурыми разводами сосновую стойку.

Мужики, пришедшие промочить горло, с интересом ловили каждое слово рыжебородого, который оживлял перед ними картины произошедшего во всех красках.

– А потом? – нетерпеливо произнёс один из них, толстый и лысый, с пятнами от пива на грубой льняной рубахе.


– А потом тьма развеялась, и небеса посветлели! – рассказчик поднял руки, будто разгоняя что-то над головой. – Тучи разошлись! Божественное сияние накрыло город! И тогда отворились ворота, и вышел из них князь Владимир в искрящихся латах! Да не один, а со своим воинством праведным!

Зрители зашептались между собой. Образ княжича, облачённого в сверкающие доспехи и окутанного божественным сиянием, вызвал у них восторг и восхищение.

– Да не князь он, а княжич! – громко заметил из-за стойки кабатчик. – Да и княжич ли? Государь-то теперь Роговолд, а у него свой сын есть!


– Коли Юрий был князем, а его старший сын, Олег, мёртв, так Владимир по закону князь! – ответили ему из толпы.


– Да молчите вы уже, дайте послушать, что дальше было! – оборвал наметившийся было спор толстый мужик в грязной рубахе.

– Владимир поднял меч брата и обратился к дружине своей: «На нашу землю пришёл враг, так долго притворявшийся другом! Как разбойник он повёл себя, убив князя вашего, Юрия, и сына его, Олега, законного наследника престола! Не простит нам Радония малодушия! Не благословят нас предки, что глядят на дела наши с небес, коли посрамим мы государя своего усопшего! Не примет нас Владыка Зарог в чертоги Иридийские, коли позволим душегубам да разбойникам волю свою вершить в вотчине нашей!»

Голос рассказчика плавал вверх и вниз, то поднимаясь к закопченному потолку, то падая камнем вниз, заставляя зрителей замирать. Обороты его речи, как волны, накатывали и отступали, вызывая у слушателей то благоговейный страх, то внутренний трепет.

В воздухе витало напряжение, словно перед грозой, и каждое слово в этой истории, похожей на древнюю героическую былину, эхом отдавалось в сердцах присутствующих.

– «Покажите им, захватчикам и предателям закона божьего и людского, что в Радонии ещё остались люди праведные, рукою крепкие. Идите же, а я поведу вас. Не бойтесь, с нами Зарог всемогущий!»

Мужики восхищённо притихли, поражённые красноречием Владимира в столь ответственный момент и правильностью сказанных им у ворот Изборова слов.

Рыжий мужичок с горящими глазами и раскрасневшимися щеками прижал ладони к груди, словно пытаясь удержать рвущееся наружу сердце. Нос-крючок подрагивал от переполнявших его чувств, вызванных только что рассказанной историей.

– Я не понял, это Роговолд, что ли, разбойник? – спросил кучерявый, темноволосый мужик с одним глазом.


– Получается, так! – отозвался кто-то. – Он же с княжичем воюет.


– Да дайте вы послушать! – снова призвал к тишине лысый мужик в грязной рубахе.

– И тогда яркий луч упал на Владимира! И он, сверкая, будто отлитый в серебре, направил войско своё на врага и сам шёл в первых рядах! Праведным гневом пылало лицо князя, и содрогнулись недруги его! И сошлись они в бою, как день с ночью, добро со злом, правда с неправдой! И бил истинный наследник врагов поганых мечом брата своего! И падали перед ним недруги замертво десятками!

Ни единый шорох не нарушал повисшую в кабаке торжественную тишину. Каждый из собравшихся будто сам присутствовал там, под стенами розовой крепости Изборова, и своими глазами видел, как Владимир с мечом брата в руке прорубается сквозь тесные ряды визжащих от ужаса врагов, оставляя за собой кровавый след на мёрзлой земле.

– И когда сошёлся князь с воеводой их, великаном, выше наследника наполовину… – пугающе поднял руки вверх рассказчик.


– Как Весемир? – снова решил уточнить одноглазый.


– Да больше, чем Весемир, – ответил ему кабатчик. – Выше наполовину, тебе говорят. Весемир на треть только!


– Не было среди них такого! – не согласился кучерявый. – Я видел, как дружина из города выходила.


– Видать, привели басурманина из орды степной, с них станется, – махнул рукой хозяин заведения, почесывая седую голову.


– Да замолчите вы, наконец! – снова возмущённо воскликнул лысый толстяк, пригрозив пальцем.

Дождавшись, когда болтовня стихнет, рассказчик откашлялся и, утерев рукавом простой льняной рубахи взмокший лоб, продолжил:

– И сошёлся Владимир с воеводой их, богатырём! Зарычал великан, захрипел как лесной зверь и что есть сил ударил своей палицей по князю! – Рыжий взмахнул тощим кулаком, показывая, как именно произошёл удар. – Был он такой силы, что содрогнулась земля под Изборовом! Но не испугался Владимир, так как знал он, что Владыка бережёт его. Лишь крепче сжал он рукоять своего меча и, взмахнув им, отразил страшный выпад! Чёрное оружие, встретившись с сияющим лезвием, переломилось! И сразил великана князь! И пал могучий враг к ногам его! И дрогнули захватчики и побежали! Да вот только не уйти им было от гнева истинного наследника! Всех на месте и перебили!

– А дальше? – восхищённо подняв брови, спросил толстый.


– Да что ты заладил: «Что дальше, что дальше»? Понятно, что дальше – победил Владимир!


– Да! Твоя правда, – восторженно подтвердил рассказчик. – Как очистили от погани землю – сразу и утро наступило!

На некоторое время все замолкли, обдумывая услышанное.

– Да байки это, – наконец произнёс кабатчик, махнув рукой.


– Ага, байки! – не согласился одноглазый. – Коли не было так, отчего уже неделю ни одного купца Изборовского в столице нет? Я на Торговой улице каждый день милостыню прошу – знаю, о чём говорю! Видать, правду рыжий говорит. Владимир верх взял! Потому что Владыка на его стороне!

– А правда, что Роговолд брата убил? И своего племянника Олега? – спросил кто-то из глубины зала.


– Кто его знает, может, и так, – пожал плечами кучерявый. – Да вот только Зарог всё видит! Раз он княжича поддержал – видать, так и было!

– И что же теперь дальше будет? – с опаской спросил толстый, положив пухлую ладонь на лысую голову.


– А дальше, как и положено по закону, – буднично, будто говорил об очевидной истине, произнёс рассказчик, не слезая с лавки. – Придёт Владимир к себе домой, в Радоград. И с помощью Владыки возьмёт его! А всех, кто воспротивится и не пожелает принять его сторону, – накажет Зарог. Помрут они – да и дело с концом!

Он оставил свой поэтический тон и теперь говорил прямо, без обиняков.


– Это нас всех, получается? – испуганно залепетал лысый, оглянувшись на остальных. – Мы же все тихонько сидим под Роговолдом, бунт не поднимаем!


– Ну, может, и так, – развёл руками рыжебородый. – Каждый виноват! Вот только Владимир как истинный князь милосерден. Он любит любого радонца всем сердцем и потому пощадил жителей Изборова и Змежда – ни одного из них не покарал! И вас помилует, коли в нужный час не оплошаете.


– А как понять, когда нужный час наступит? – спросил одноглазый.


– Поймёте, Владыка даст знать!

Вдруг дверь кабака резко распахнулась от мощного удара ноги, и внутрь ворвался поток холодного ветра. Посетители, ошеломлённые внезапным вторжением, опасливо повернули головы ко входу.

С улицы, один за другим, стали стремительно заходить стражники – не менее десятка. Выстроившись вдоль стен, они скользили суровыми взглядами по испуганным лицам мужиков.

Вслед за ними, последним, вошёл Иван и, быстро оценив обстановку, коротко скомандовал, указывая на рыжего:


– Схватить его! Остальных – разогнать!

Двое плечистых молодцов, в мгновение ока подскочив к рассказчику, стянули его с лавки и, заломав руки, потащили к выходу. Остальные принялись колотить палками растерянных выпивох.

– Проваливайте! Живо! – кричал Иван, подгоняя их.


– За что вы бьёте нас? – закричал рыжий. – Глядите, добропорядочные горожане! При Юрии не было такого! Вы люди аль звери лесные в человеческом обличьи?

Лицо командующего стражей исказилось от неприязни.

Быстрым шагом он подошёл к сказителю. Сняв рукавицу, свернул её в трубочку и с силой запихнул тому в рот наподобие кляпа.


– Увести! – стальным голосом распорядился Иван.

Глава 12. Пылающие мосты.

– Как продвигается распределение людей? – обратился к сидевшему напротив него Илье Владимир.

В просторном зале думского собрания Изборова за столом удобно расположились пятеро мужчин: Владимир, тысячники Илья и Ярослав, а также Драгомир и Святослав. Каждый из них был сосредоточен и собран. С тех пор как неделю назад завершилась Изборовская битва, участники не знали сна. Теперь, когда основные задачи, требующие неотложного внимания, были выполнены, они пришли сюда, чтобы определить дальнейшие планы.

У подножия холма, где происходило ожесточённое сражение, все эти дни пылали бесчисленные костры, в огне которых покидали этот мир тысячи радонских мужчин. Для свершения ильда потребовалось столько дров, что пришлось вырубить целую рощу к западу от города. Казалось, запах жжёной плоти навсегда пропитал каждый уголок как посада, так и самой крепости.

Те же, кто выжил, должны были быть включены в заново собранное войско. В некоторых сотнях осталось всего по два-три десятка человек, и для восстановление боеспособности дружины военачальники приложили огромные усилия.

– Все, кто мог сражаться, распределены, – ответил на вопрос княжича Илья. – Вместе с новыми, каменецкими воинами получилось три с половиной тысячи человек.

– Что с их тысячниками и сотниками?

– Из северян в живых осталось только двое, у одного из них по локоть отсечена рука, – пояснил Илья. – Второго я взял к себе в тысячу. Оставшиеся сотники из дружины Романа назначены десятниками в разные подразделения, при этом в каждой десятке не меньше половины – наши и ярдумцы.

Владимир удовлетворённо кивнул, молча выслушав своего воеводу.

– Хорошо, всё сделано верно, – одобрил он. – Мы обезопасили себя от предательства настолько, насколько это возможно. Требуется ежедневно проводить учения в составе новых десяток и сотен. Пусть недавние враги привыкают друг к другу.

– Да, княжич, – откликнулся Ярослав. – Я уже отдал указания. И слежу за их выполнением.

Командующий, с удовлетворением покачав головой, аккуратно поднялся, стараясь не тревожить саднящую рану. Она уже начала затягиваться, но каждое движение всё ещё отдавалось болью. Сопровождаемый взглядами собравшихся, он обогнул массивный стол и не спеша подошёл к окну, подставляя лицо мягким лучам зимнего солнца и закрыл глаза.

– Я доволен вами, – произнёс он, не оборачиваясь. – Все поработали на славу. Понимаю, как вы устали, но у нас нет времени на отдых. Если мы хотим победить – нужно спешить.

– У тебя есть план, княжич? – поинтересовался Ярослав.

– Да, – негромко ответил Владимир. – И я уже приступил к нему. Драгомир, вестник отправлен в Радоград?

– А то! – бодро ответил ярдумец. – И люди, что его ведут, тоже. Всё, как мы решили. Думаю, они уже достигли столицы.

– С кем он пошёл? Сказителей хороших подобрал?

– Лучших. Языки как помело. Скоморохами были у посадника. Глава города, конечно, был не рад, но я уговорил его отдать их.

Тысячники обменялись взглядами.

– Владимир, можем ли мы узнать, что именно ты задумал делать дальше? – осторожно спросил Илья.

– Конечно. Но пока только в общих чертах. У нас осталось всего несколько недель морозов. Может, больше, если повезёт с погодой и весна припозднится. Затем ещё через несколько недель на Радони начнётся ледоход. Оттаяв, река сделает окружение столицы невозможным. Следовательно, нам необходимо решить вопрос со взятием Радограда до этого момента.

Он окинул сидящих за столом взглядом лучистых голубых глаз.

– Как я и сказал, времени мало. Поэтому готовьте поход. Мы должны выйти через три дня.

– Драгомир, ты пойдёшь с нами? – спросил Илья, поглядев прямо в мужественное лицо ярдумца.

– Конечно! – воскликнул он. – Куда же вы без меня? Должен же кто-то присматривать за вами в таком важном деле!

Все устало улыбнулись друг другу.

– На кого оставишь Изборов? – поинтересовался Ярослав.

– Ни на кого, – пожал плечами Владимир. – Город спокоен, это не Змежд, нет нужды держать людей в страхе. У крестьянской столицы есть посадник.

– Но он присягнул Роговолду! – возразил Илья.

– Нет, не совсем так, – ответил княжич. – Он не прибыл в Радоград для принесения клятвы. Посадник только заявил о своих намерениях в письме. Кем бы я был, если бы не помог моему слуге избежать позора и исправить это недоразумение? Послезавтра, накануне выступления, я намерен принять настоящую присягу от него и всех бояр Изборова.

– Если в городе не будет войска, способного держать его в узде, посадник может предать тебя в любой момент, – продолжил сомневаться Ярослав.

– Ты не доверяешь решениям своего командующего? – мягко улыбнувшись, спросил Владимир. – Безусловно, если я не возьму Радоград – он предаст меня. Если Роговолд разобьёт нас, к нему сразу же переметнутся все. У меня не будет сил контролировать ни Изборов, ни Змежд. Если это случится, всё будет кончено. Но если я войду в столицу – измены не будет. Незачем оставлять людей, которые так нужны нам в войне, здесь. Так или иначе всё решится у стен Радограда.

– Нет, княжич, конечно же, я не сомневаюсь в твоих словах! – поспешил разубедить командующего тысячник. – Я лишь думаю: может, стоит подстраховаться и оставить часть дружины здесь?

– Мне нужны все, – отрезал тот. – Я не могу позволить себе распылять войско, разбрасывая повсюду его части. Нам следует уяснить, что верность посадников, как и всех остальных, зависит от нашей силы. Именно она является залогом преданности. Если мы будем крепки – они останутся с нами. Если нет – они тоже будут верны. Только не мне, а другому правителю. Если меня разобьют под Радоградом – я не собираюсь слоняться по Радонии, прячась, как мышь, то в Изборове, то в Змежде, то в Ярдуме. Второго шанса не будет. Либо я войду в столицу, либо для меня всё будет кончено.

Лицо Владимира излучало спокойную уверенность. Было ясно, что он тщательно обдумал каждое слово и был абсолютно убеждён в своём решении. Княжич собирался поставить на карту всё, чем владел. Ради одной попытки, которая определит его дальнейшую судьбу.

В зале стало тихо. Казалось, только теперь присутствующие осознали всю важность предстоящего шага, который при любом исходе изменит их жизни навсегда.

– Ты сказал, что планируешь принять присягу бояр накануне похода, – без прежней весёлости заметил Драгомир. – Но как это возможно? Клянутся в верности только князю, а ты не взошёл на Речной престол.

– Ты прав, – задумчиво ответил Владимир. – Обдумывая план, я совершенно упустил это из виду.

И, сделав несколько быстрых шагов, княжич вновь занял своё место во главе стола. Шумно втянув ноздрями воздух, словно решаясь на что-то важное, он с явным воодушевлением и даже лёгким волнением возвестил:

– Думаю, пришло время это исправить. Оповестите знать. И, конечно, езиста Изборова. Послезавтра он волею Владыки Зарога провозгласит меня князем Радонского княжества, а бояре скрепят это присягой при скоплении народа!


***


– Вы – представители древнейших родов государства. Предки многих из вас прибыли сюда вместе с Изяславом Завоевателем и с ним же ступили на Берег Надежды, обретя новую родину. Я отношусь к вам с уважением и хочу опереться на ваши дома в правлении страной и руководстве городом, – деловито проговорил Роговолд, глядя на собравшихся в думском зале Радограда людей.

– В последние недели Дума не заседала и не принимала решений, – с подозрением ответил сидящий за столом Андрей Залуцкий. – Да и мы не члены совета!

Единственный сын убитого головы Речного наместа был очень похож на своего отца. Тоже широк и приземист. Его яркие карие глаза внимательно смотрели на Роговолда из-под густых, низко опущенных бровей.

– Ситуация складывалась так, что было не до того, – добродушно развёл руками Роговолд. – Но теперь я принял решение восстановить её деятельность. И прошу вас, – он окинул взглядом присутствующих, – стать частью обновлённого состава. Двое из вас уже входят в совет, – он поглядел на сидящих тихо, будто мыши, Трогунова и Туманского, – остальных же я приглашаю присоединиться к нам.

– Здесь восемь человек, – заметил Матвей Стегловитый, старший из двух сыновей бывшего головы Законного наместа.

Он был высоким, хорошо сложенным мужчиной, по примеру отца не носившим бороды.

– И за столом нет посадника. Получается, с Тимофеем Игоревичем нас девять. А в совете всегда было семеро.

– Глава города занят, сегодня его не стоит ждать. Я встречусь с ним позже, – мягко ответил князь. – А что касается числа – я принял решение увеличить его. С семи до девяти. Поэтому, кроме вас, уважаемые наследники знатных семейств, я пригласил ещё двоих достойных людей: Богдана Яковлевича Зорина и Андрея Васильевича Сенницкого. У них пока нет своих наместов, но, уверен, их ум и опыт будут полезны государству.

Зорин и Сенницкий, седые мужчины в летах, переглянулись. Будучи главами мелких боярских семейств, они впервые присутствовали на подобной встрече. При упоминании князем их имён жаркая волна благодарности за возвышение окатила их, окрасив лица в пунцовый оттенок.

Решение об увеличении количества мест Роговолд принял давно. Он знал, что если сохранить прежний состав, то у Тимофея и его сторонников сохранится возможность саботировать решения. Этого князь допустить не мог.

Присутствующие в зале окинули новичков осторожными взглядами.

– Участвовать в обсуждениях нынче опасно, – тихо проговорил Глеб Шлёнов, сидя на том же месте, где не так давно хрипел с перерезанным горлом его дед, Афанасий Шлёнов, голова Дозволительного наместа княжества.

У Афанасия Ивановича не было сыновей. Однако Владыка в милости своей подарил ему трёх прекрасных дочерей. В соответствии с древней традицией, главой рода стал первый сын старшей из них – Глеб. Роговолд решил пригласить именно его занять место деда.

– Даже если вы не знаете меня, то могли слышать – я человек рациональный, – улыбнувшись, ответил князь. – Вам нечего бояться.

– Ты прав, мы тебя не знаем, князь, – согласился Залуцкий. – А вот наши отцы знали. И где они теперь? Они мертвы. А убийца до сих пор не наказан. Более того, он управляет городом.

– Я понимаю ваши чувства, – вздохнув, ответил Роговолд. – Но я не отдавал преступного приказа. На мне нет крови ваших родичей.

– Зачем это тебе? – прищурившись, спросил Глеб Шлёнов, самый молодой из собравшихся. – Зачем Дума? Какой тебе прок от нас?

– Знамо, какой, – усмехнулся Стегловитый. – Люди судачат. Говорят, Владимир с помощью Владыки разбил каменецкое войско и скоро выступит на Радоград. – Он пристально посмотрел в лицо государя. – Ты боишься смуты в городских стенах. И голода.

– Это не более, чем пустые разговоры. Мы уже работаем над этим.

– Нет толку от вашей работы, – отрезал Залуцкий. – Сегодня во дворе я слышал, как слуги шепчутся, будто Владимира ведёт сам Зарог, а воины его дружины кличут молодого княжича Удатным.

Роговолд невольно поморщился. Тень раздражения легла на его лицо, но, сделав над собой усилие, он тут же прогнал её.

– Да, самозванцу действительно повезло. На войне такое случается. Но его удача, как и любая другая, не вечна. У меня по-прежнему достаточно людей, чтобы отстоять город, который, напомню, никто со времён Изяслава Завоевателя не брал.

– Если ты так уверен в своих силах, почему призвал нас, да ещё и за́полночь, тайно? – тихо, глядя прямо в глаза северянина, осведомился внук Шлёнова. – Может, всё не так хорошо, как ты пытаешься показать? Почему бы нам не принять сторону Владимира?

Подчёркнуто миролюбивое выражение лица Роговолда мгновенно исчезло. Испарилось, как утренний туман с первыми лучами солнца. Точёные черты его лица исказились. Побелев от плохо подавляемого гнева, он процедил ледяным шёпотом, в котором сквозила неприкрытая угроза:

– Потому, щенок, что я вырежу ваши дома под корень, если вы откажетесь. Я, кажется, говорил, что я человек рациональный – и это было бы самым простым решением для меня. Будь ты поумней, догадался бы сам.

Сидящие в зале оцепенели, поражённые внезапным преображением князя. Молодой боярин и вовсе вжался в кресло под пронзительным взглядом Роговолда, сожалея о своей дерзости.

– Но ваша гибель тоже не принесёт мне пользы, – уже спокойнее продолжил Роговолд. – Так или иначе, мнение совета важно для народа и придаёт веса решениям государя. Кроме того, вы пользуетесь авторитетом, и поддержка знатных домов действительно помогла бы удержать порядок. А ещё вскоре я намерен обратиться к Думе за одной услугой. Если мы договоримся – и вы, и я получим желаемое. Так что ответьте мне: чего вы хотите за преданность?

Сидящие за столом члены собрания обменялись взглядами.

– Думаю, выражу мнение многих из нас, – деловито ответил Андрей Залуцкий. – Мы желаем, чтобы ты, князь, защитил нас. И, кроме того, чтобы выдал убийцу наших родичей – Тимофея Игоревича – и позволил свершить над ним справедливый суд.

В зале послышался одобрительный гул.

– Хорошо, – кивнул Роговолд. – Безопасность гарантирую лично я. А что касается преступника… – Он подумал мгновение. – Хорошо, я выдам его вам. Но не сейчас. Прошу понять: посадник ещё нужен мне. Как только мы решим проблему с Владимиром – он будет вашим. А нового главу города выберет Дума. Возможно, им станет кто-то из вас. Все согласны?

Посмотрев друг на друга, бояре закивали. Лицо князя прояснилось. Хлопнув ладонями по столу, он поднялся и торжественным голосом возвестил:

– Вот и славно! Поздравляю новых членов совета! Теперь к делу. Я намерен возродить Великую Радонию и принять Речной венец как её Великий князь. Подготовьтесь: церемония пройдёт через два дня.

Глава 13. Два князя.

Серый, пасмурный день укрыл Изборовский посад плотным, приглушающим все звуки одеялом.

Тяжёлые стальные облака, нависшие над городом, крали свет, и солнце, превратившееся в размытое пятно, было едва заметно сквозь эту мутную завесу.

Ветер, поднявшийся с первыми лучами рассвета, метался по улицам и площадям, играя с развешанными по всей крестьянской столице многочисленными бирюзовыми полотнищами с княжеским знаменем.

– Сегодня на Рыночной площади состоится венчание на Речной престол Владимира Изяславовича, называемого Удатным! – доносились отовсюду, из разных концов посада, громкие крики глашатаев. – Все горожане обязаны явиться!

Ближе к полудню, под бдительным взором стражников, народ тонкими ручейками начал стекаться к месту проведения церемонии. Многотысячная пёстрая масса людей, оторванных от домашних дел, но не выказывающих признаков недовольства, постепенно заполнила пространство.

На площади царил дух праздника.

Владимир распорядился установить множество прилавков с хмельной медовухой и сдобной выпечкой. Наслаждаясь бесплатным угощением из закромов детинца, люди, казалось, постепенно забывали об ужасах последних дней.

Весело переговариваясь, они с нетерпением ожидали начала действа, украдкой поглядывая на помост, установленный у высокого изваяния Зарога. На нём, сверкая начищенными латами, выстроились в ровную линию княжеские дружинники, своим торжественным видом будто намекая на важность предстоящего события.

Ровно в полдень с крепостных стен донёсся громкий звук горна, волной пронёсшийся над головами крестьян. С лязгом ворота твердыни отворились, и взору людей предстала величественная процессия, спускающаяся по крутому склону холма.

Впереди, во главе всадников, пеший, следовал езист Изборова, облачённый в белоснежное одеяние. Высокий, с длинной седой бородой, он казался наблюдателям существом не из этого мира – духом, посланным самим Зарогом, чтобы освятить землю в этот день. Вереница окружавших его юных экзериков лишь усиливала это впечатление.

За ними степенно, с достоинством следовал почётный караул в доспехах, начищенных до зеркального блеска. На их металлической поверхности играли редкие лучи холодного зимнего солнца, сумевшие прорваться сквозь завесу облаков. Сурово сдвинув брови, всадники, покачиваясь, держали в руках длинные древки, на которых, подхваченные ветром, развевались бирюзовые знамёна.

Следом за ними, среди приближённых – Ярослава, Ильи, Святослава и Драгомира – на белом жеребце следовал Владимир. Его сосредоточенный взгляд был устремлён вперёд, туда, откуда за каждым его движением заворожённо следила многочисленная толпа. Яркий княжеский плащ развевался за его спиной, а голубые глаза излучали горделивую уверенность.

Губы мужчины изогнулись в едва заметной улыбке, когда до его ушей донёсся восхищённый ропот поданых.

За княжичем, замыкая процессию, ехала изборовская знать – посадник и бояре. Их лица выражали смиренную обречённость. Глава города и члены Думы держали в руках городские стяги – зелёные полотнища с вытканным на них изображением красного детинца на холме под лучистым солнечным диском.

По мере приближения к площади гул толпы усиливался.

Люди, постепенно хмелея, принялись выкрикивать приветственные слова, когда, спешившись, Владимир в сопровождении приближённых горделиво взошёл на помост. Остановившись в его центре, княжич глубоко вздохнул, пытаясь унять возникшую дрожь. Сбоку от него, по правую руку, выстроились вельможи и тут же замолкли, боясь нарушить торжественность момента.

Держа в руках посох из серебра, к наследнику подошёл езист. Окинув взором бескрайнее море собравшихся, он на мгновение замер, будто давая возможность каждому убедиться, что перед ними действительно настоятель Изборовского храма. Его длинные, белоснежные волосы и борода развевались на ветру, усиливая сходство с потусторонним существом.

Наконец, удовлетворившись произведённым впечатлением, мужчина поднял ладонь, призывая к молчанию. Как по волшебству, многотысячная площадь стихла, повинуясь его жесту.

– Владимир, – громким, раскатистым голосом произнёс он, – законный наследник, старший из сыновей князя Юрия, долгие годы правившего нашей землёй! После смерти отца он стал защитником княжества! Владимир доказал свою любовь к народу, не покарав никого, кто отвернулся от него в час нужды!

При этих словах княжич искоса посмотрел на посадника, который, поймав его взгляд, виновато потупил взор.

– Он явил свою преданность святой вере, пощадив врагов, как того велит закон божий, – продолжил езист.

Голос священнослужителя, долетающий даже до окраин Рыночной площади, становился всё сильнее, всё звонче.

– Владыка благословил его, даровав победу над недругом, превосходящим числом! И потому сегодня, при всём народе и под всевидящим взором Зарога, я, езист Изборова, возложу княжеский венец на главу Владимира Изяславовича!

Горожане, затаив дыхание, внимали словам старца, не сводя глаз с фигуры, горделиво возвышавшейся над ними. Плащ колыхался за спиной княжича, и снизу, из толпы, он казался поистине великим воином – бесстрашным защитником Радонии. Восхищённый ропот пронёсся над зрителями.

– Если готов ты, Владимир, сын Олега, принять ношу сию – выйди, поклонись народу!

Медленно, глядя прямо перед собой, мужчина сделал несколько шагов вперёд и, коротко, с достоинством поклонившись, громко проговорил:

– Любимые подданные, простые посадские люди, дружинники, бояре и все остальные! Прошу вас признать меня как истинного государя Радонского княжества! Клянусь чтить нашу святую веру и законы. – Голос его слегка дрожал, выдавая волнение. – Пред взором людей и Владыки обещаю вершить праведный суд и быть вам защитником! Клянусь памятью предков, что не будет в моём государстве места беззаконию и неправдам!

Из толпы донёсся одобрительный гул. Слова пришлись по душе горожанам.

– А коли кто знает за мной какой грех или злодеяние – пусть скажет сейчас и рассудит наше собрание, годен ли я для княжеского венца или нет!

Одетый в праздничную, вышитую серебром одежду, Святослав поджал губы и бросил быстрый взгляд на Владимира. Губы мальчика дрожали.

В руках у него была подушка, на которой лежала копия Речного венца Радонии. Один из символов княжеской власти, он был выполнен из плетёных серебряных спиц, искусно изогнутых в форме речной волны и украшен крупными сапфирами.

Два дня лучшие кузнецы Изборова не покладая рук трудились, пытаясь воссоздать реликвию, хранящуюся в Престольной палате Радограда. Наконец их усилия увенчались успехом – грубый, но всё же напоминающий настоящий, серебряный венец был готов. Вместо драгоценных каменьев его украшала бирюзовая лента, которой тот был увит.

Никто не откликнулся на призыв Владимира. Некому было рассказать о его грехах. Внезапно из гущи людей раздался громкий выкрик:


– Князь Владимир Удатный!


Следом за ним – ещё один, затем ещё и ещё. Вскоре воздух над площадью задрожал от многочисленных славословий. Толпа подхватила имя князя: сначала десятками голосов, затем сотнями и, наконец, тысячами.

Владимир едва заметно улыбнулся, глядя на бескрайнее море изборовчан, скандирующих его имя. Он предусмотрительно разместил среди горожан верных людей, которые должны были начать орать нужные слова в нужный момент, подначивая остальных.

Повернувшись к езисту, княжич под восхищённые крики медленно опустился на колено.

Священнослужитель, подав знак Святославу, дождался, пока рында поднесёт венец.

– Перед взором Владыки, перед взором предков, перед взором народа, нарекаю тебя, Владимир Изяславович, сын Юрия, князем Радонского княжества! – торжественно возвестил он, подняв серебряный убор двумя руками над его головой.

Голос священнослужителя утонул в буре людских криков.


– Правь же по закону и совести!

Время будто замедлилось, когда почтенный старец возложил символ власти на русую голову Владимира.

Толпа словно взбесилась, славя его.

Не спеша, будто не чувствуя уверенности в ногах, князь встал. Глаза его слезились то ли от ветра, то ли от волнительной торжественности момента.

С гордо поднятой головой он извлёк Синее Пламя из ножен и вознёс его высоко над собой.

В этот миг, словно из ниоткуда, в небесной выси над тысячами голов возникла величественная птица. Сокол, грозный небесный хищник – одно из земных воплощений всевидящего Зарога.

Низко пролетев над обескураженной толпой, он плавно опустился на плечо изваяния Владыки, устремив свой взор на многоликое сборище у ног Владимира. Тысячи глаз следили за этим чудесным зрелищем. Казалось, что Рыночная площадь вот-вот треснет от оглушительных воплей, сливавшихся в единый, громоподобный рёв, снова и снова повторявший его, князя, имя.

Глава Изборова, сопровождаемый боярами, смиренно преклонил колени перед венчанным государем.

Драгомир, посадник Ярдума, после краткого раздумья с улыбкой на устах занял место рядом с ним и присоединился к приносящим присягу. Клятва верности была дана.

Князь поднял голубые глаза и посмотрев наверх, в сторону детинца на холме. Там, на величественных стенах, неподвижно замерла маленькая чёрная точка. Одинокая фигура, едва заметная на фоне серого полотна неба.

Глядя на неё, Владимир улыбнулся. Он знал, кем была эта песчинка, почти незаметная с такого расстояния.

Ему было известно, что она тоже смотрит на него в этот момент.

– Князь Владимир Удатный! – сотрясая помост, снова и снова повторяли горожане.


– Князь Владимир. Любимый, – шёпотом, улыбаясь, произнесла Лада, с укреплений могучей твердыни глядя на обращённую к ней далёкую фигуру.

Пронзительно вскрикнув, сокол спорхнул с каменного плеча Владыки и, описав круг над площадью, устремился к облакам.


***


– Перед вами Роговолд, потомственный Изяславович, старший сын Великого князя Игоря. Он силён и доказал своё умение править. Его поддерживает властитель Степи, Великий хан Угулдай.

Мёртвое молчание согнанных в храм горожан было ответом архиезисту.

Роговолд принял решение не зажигать синомарии, и потому внутри высоких стен из сребродерева царил полумрак. Лишь тусклый свет пасмурного зимнего дня проникал в лишённое крыши святилище, выхватывая из потёмок настороженные лица тысяч собравшихся.

Панкратий, стоя на краю алистомеля, был великолепен. Облачённый в ослепительно белые одежды, он сиял начищенными до блеска серебряными украшениями, а множество драгоценных каменьев, усыпавших его плечи и грудь, разбрасывали вокруг мириады разноцветных искр, тут же растворявшихся в окружающей мгле. Молчаливый сонм экзериков, выстроенный у подножия колоссального изваяния Зарога, подчёркивал торжественность события.

– Под его началом в наше княжество придёт мир! – слова архиезиста эхом разносились между стенами храма. – Если ты, Роговолд Изяславович, готов принять ношу сию – выйди, поклонись народу.

Государь, следуя древней традиции, сменил свой чёрный, вышитый золотом плащ на бирюзовый, покрытый узорами из серебра. Сопровождаемый тысячами настороженных взглядов, в полной тишине, какой, казалось, ещё не знал этот величественный зал, он вышел вперёд и коротко, кивком поприветствовал собравшихся радоградцев.

Все здесь – и простые горожане, и стража у ворот, не позволяющая никому выйти, и сам Панкратий – замерли, ожидая, что князь произнесёт речь. Но Роговолд решил не тратить на это время.

– Архиезист, нам незачем тянуть, – сухо сообщил он. – Время для речей настанет позже. Сейчас ни к чему лишние слова.


– Да-да, конечно, конечно, – растерянно пробормотал Панкратий.

Взмахом руки он подозвал светловолосого мальчика, который бережно держал дрожащими от волнения руками белоснежную подушку с великолепным Речным венцом. Подобно бегущей воде, сияющей в лучах солнца, переливались драгоценные сапфиры, которыми он был богато украшен.

Архиезист осторожно взял убор двумя руками и, поднявшись на специальную ступеньку за спиной гордо расправившего плечи князя, торжественно поднял его над головой Роговолда.

– Перед взором Владыки, – громко, нараспев, начал он. – Перед взором предков, перед взором народа, наре…

Внезапно Роговолд, не дав Панкратию договорить, поднял руки и, выхватив венец из его пальцев, сам водрузил его себе на голову. Люди, следившие за каждым его движением, ахнули.

– …каю тебя князем Радонского княжества, – скороговоркой договорил архиезист, пристыженно опуская глаза.

– Ты можешь идти, – не оборачиваясь, бросил ему государь.

Голос всемогущего бога на земле, беспомощно оглянувшись, втянул голову в плечи и покорно убрался к краю алистомеля. Дождавшись, когда его шаги утихнут, Роговолд громко заговорил, обращаясь к оцепеневшей толпе:

– Мой народ! – Голос его был твёрдым и холодным, как камень, на котором стоял Радоград. – Вопреки словам архиезиста, я не буду обещать вам мира. Но я обещаю вам славу! Я обещаю, что положу конец тому позору, который пришлось испытать Радонии! Я обещаю вам, что правление моё будет достойно наших великих предков!

Ни единый звук не нарушил тишину в набитом битком зале. Если закрыть глаза, можно было бы подумать, что Великий храм совершенно пуст.

– И начну я прямо сейчас, – продолжил князь. – Как владыка Каменецкого княжества и венчанный государь Радонского княжества, я объявляю, что отныне более нет Радонского и Каменецкого княжеств.

Удивлённый ропот пронёсся по собравшимся.

– Отныне есть только Великая Радония, и я, Роговолд Изяславович, нарекаю себя Великим князем всея Радонии, а вас, собравшихся здесь, так же, как и всех людей от Каменецких гор до Белого моря, – её народом! Готовьтесь, ибо первое, что нам предстоит сделать, – отстоять её!

Угрюмым безмолвием ответили подданные только что возрождённого государства на слова их Великого князя.

Не сказав более ничего, Роговолд развернулся и, спустившись с алистомеля, направился к выходу из храма, сопровождаемый верной стражей.

ТЕЛЕГРАМ

Канал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками

Книжный Вестник

Бот для удобного поиска и скачивания книг

Книжный Бот

Свежие любовные романы в удобных форматах

Любовные романы

О психологии, саморазвитии и личностном росте

Саморазвитие

Детективы и триллеры, все новинки

Детективы

Фантастика и фэнтези, все новинки

Фантастика
ВКОНТАКТЕ

Цитаты, афоризмы, стихи, книжные подборки, обсуждения и многое другое

Книжный Вестник