"Фантастика 2026-7". Компиляция. Книги 1-21

Глава 1. Всполохи в сумерках

Стоя на небольшом холме, поросшем бурьяном, Олег всматривался в мутное марево. Густой, влажный воздух, наполненный рваными сгустками зарождающегося тумана, привычен для времени, предшествующего сумеркам в начале осени. Солнца не было уже несколько дней, и серый вечер сменил столь же бесцветный день, который, в свою очередь, последовал за хмурым утром.

Природа словно замерла. До ушей мужчины не доносилось ни единого звука. Даже ветер – и тот стих. Олег напряженно пытался разглядеть что-то в остатках уходящего дневного света. Там, в трети версты перед ним, за рыжим, глинистым лугом, виднелась узкая полоска леса – тёмного и мрачного. Над частоколом угрюмых сосен, словно подчёркивая всеобщее оцепенение, медленно парил сокол, высматривая в пожухлой осенней траве какую-нибудь добычу.

– Не ошиблись ли, княжич? – раздался сзади низкий, глубокий голос.

– Не ошиблись. Селяне указали на этот бор. Здесь они. И нас уже заметили.

Командующий повернул голову. По правую руку от него, на гнедом жеребце, сидел крепкий молодой человек. Он был похож на Олега: с небольшой горбинкой на носу, с ясными голубыми глазами, короткой, русой бородой, в цвет волос. На его спине был небесного цвета плащ с серебряной чайкой, символизировавшей принадлежность к радонской княжеской семье.

– Владимир, метательные орудия готовы? – Олег пристально посмотрел в глаза мужчине.

– Да, брат. По твоему приказу начнём, – кивнул тот.

– Сходи, проверь. Убедись, что сока Жар-Дерева не пожалели. Погода нынче сырая, нельзя, чтобы ядра затухли. Смотри, как рукой махну – стреляйте. Прицельтесь, чтобы в пятидесяти саженях от границы леса упали, прямо за их спинами. Так в чащу не уйдут.

– Добро, – ответил Владимир, развернув лошадь. Бодрой рысью он отправился за спину командующего, вскоре исчезнув из вида.

Проводив его взглядом, княжич повернулся в другую сторону. Там, по левую руку от него, тоже на лошади, сидел воин постарше. Он был высок, почти на две головы выше самого рослого дружинника в войске, и очень широк в плечах. Настоящий великан. На груди исполина густой копной лежала окладистая пшеничная борода, подёрнутая сединой. Из-под надвинутого на кустистые брови железного шлема виднелись типичные для чистокровного радонца голубые глаза – молодые и задорные, что совсем не соответствовало его зрелому возрасту.

Поймав взгляд княжича, воин доложил:

– Дружина готова. Как прикажешь – бросимся в драку. – Голос его был низким, грудным, похожим на рокот приближающейся грозы.

– Хорошо, Весемир. Это хорошо, что готова, – тихо, будто размышляя вслух, ответил Олег. – Гляди, прав я был. Там, где сокол парит.

Он указал вперёд, на кромку леса, которую внимательно разглядывал мгновение назад. Великан прищурил глаза.

– Да, княжич, вижу. Прав ты, как всегда.

Там, прямо под кружащей птицей, из тени не спеша, неровными рядами выходили люди. Дюжина за дюжиной, сотня за сотней. Появляясь, они выстраивались вдоль стволов деревьев, под голыми, лишёнными листвы кронами. Сплошь одетые в тёмные одежды, издалека, в сумерках, они походили на потревоженных муравьёв, выбравшихся из муравейника.

– Весемир, на тебе всадники. Забирай их и уводи. Сделайте крюк и заходите с восточной стороны. – Олег описал рукой, одетой в кожаную рукавицу, дугу. – Да берите широкий охват, чтобы не было видно как вы уходите! Не хочу, чтобы они успели приготовиться к удару. А как мы столкнёмся и дракой их свяжем – так вы сбоку и бейте! Только смотри, не упусти момент. За деревьями луки и сулицы прячутся, показываться не хотят. Запоздаете – мы не выдюжим, всех до единого перестреляют.

– Не оплошаю, княжич, будь уверен, – прищурившись, ответил исполин.

– Добро, воевода, ступай. А я начну.

Кивнув, великан развернул лошадь и, тронув поводья, ускакал. До уше Олега донеслось: «Конники, рысью за мной, поспешай!» Шум сотен копыт, отдаляясь, постепенно растаял в холодном, влажном осеннем воздухе.

«Хорошо. Теперь дело за мной», – пронеслось в голове командующего.

Олег аккуратно спешился. Передал поводья подошедшему оруженосцу – худому, бледному двенадцатилетнему юноше по имени Святослав. Тот был русоволосым, как и сам княжич, и мог бы сойти за его младшего брата. Но отцом парня был не государь, а посадник Змежда – одного из крупнейших городов в Радонском княжестве. По чести, оказанной ему, мальчик уже почти два года был в походе с Олегом, как его подручный, рында, учась военному ремеслу. Быть правой рукой наследника престола – большая милость.

Не спеша, командующий расстегнул серебряную застёжку накидки, имеющую форму чайки и, сняв бирюзовое одеяние, отдал его. Княжич никогда не сражался в плаще. Он помнил, как, будучи десятилетним мальчишкой, Весемир, лучший мечник в войске, обучая его бою, зашёл за спину и повалил, резко дёрнув за полы длинных одежд. Хоть с того дня прошло уже более двадцати лет, он не забыл – красивым одеждам место на пиру, а не на поле брани.

Оставшись в одной кольчуге, мужчина отстегнул от седла шлем и, держа его в руках, обернулся. Там, за спиной, в двух десятках шагов, ровными рядами выстроилась его рать. Суровые мужи, набранные в войско со всех уголков государства. Бородатые и хмурые, они были испытаны в множестве боёв и стычек. Сотни угрюмых глаз – голубых, серых, карих – впились в лицо своего лидера, ожидая от него напутствия, обычного перед сражением.

– Други! – громко воззвал Олег, подняв руку. – Дружина моя!

Всё войско разом, в едином порыве закричало, отозвавшись на клич.

– Слушайте меня! Мы с вами вместе, плечом к плечу, бились не раз. Дрались славно и не было случая, чтобы мы посрамили себя или нашу святую веру!

Дружинники одобрительно застучали секирами о круглые, покрытые облезлой синей краской, в сколах и зазубринах щиты с изображёнными на них чайками. Поверхность некоторых из них была настолько изрезана и истёрта, что цвет и силуэт птицы трудно было различить.

– Там, впереди, – княжич указал на стену деревьев вдалеке, – враг! Он терзает наши сёла, нападает на речные караваны, подрывает княжескую власть и, сбившись в могучую силу, притесняет простой люд в целых уездах! Настало время положить конец беззаконию, что творится на нашей земле!

Крики ратников, смешавшись со стуком секир, вновь наполнили воздух.

– Бейтесь за меня, как я буду биться за вас! А если увидите, что ваш командующий пал – не посрамите род мой, не оставьте неотомщённым и сметите подлого неприятеля! Победим же! Разом!

«Разом! Разом! Разом!» – хором ответила дружина.

Под непрекращающиеся возгласы, Олег развернулся и, стоя спиной к своему войску, снял правую рукавицу. Склонив голову, он аккуратно достал из неё бережно сложенный, когда-то белый, а ныне посеревший от походной жизни, вышитый васильками платок. Расправив кусочек ткани, мужчина на несколько мгновений погрузился в свои мысли, с теплотой глядя на него и кончиками пальцев дотрагиваясь до вытканных синими нитками цветов.

Уголок его рта дрогнул. Княжич позволил себе лёгкую, едва заметную улыбку. Но вскоре, словно возвращаясь в реальность, он спрятал вещь обратно, а его лицо снова стало холодным и собранным.

Надев рукавицу, командующий резко выдохнул. Затем уверенным движением водрузил на покрытую густыми русыми волосами голову прочный железный шлем. Вынул из ножен, висящих на бедре, меч и поднял его высоко над головой. Крупный сапфир на рукояти оружия, подобно синей искре, блеснул в тусклом вечернем свете.

– Метательным орудиям приготовиться!

Со стороны леса послышался грозный ропот. Враг видел, что дружина вот-вот ринется в бой. Олег резко опустил клинок, со свистом разрубив прохладный воздух, и широкими шагами двинулся вперёд, через луг, в сторону плотного строя деревьев.

– Разо-о-ом! – изо всех сил закричал княжич, постепенно переходя на бег и увлекая за собой войско.

«Разом! Разом! Разом!» – отозвались воины.

Мужчина не оглядывался, но точно знал, что вся рать, как один человек, устремилась за ним. Сколько раз он уже слышал этот громоподобный топот за спиной, сопровождаемый суровым гулом голосов – тяжело сосчитать.

Послышался громкий треск – началась работа метательных орудий. Над головой княжича, оставляя за собой чёрный дымный след, пронеслись покрытые красным, ревущим пламенем ядра. Разрезая хмурое небо, они освещали воинов, устремлённых навстречу врагу по подёрнутому инеем полю, дрожащим, неровным светом.

Через несколько мгновений эти снаряды, пропитанные соком Жар-Дерева, начали падать за спинами неприятеля и, разбиваясь о стволы сосен, с громким хлопком взрывались, расплёскивая во все стороны огненные струи и отсекая путь к отступлению. В этом липком пламени заживо сгорали притаившиеся в тени деревьев лучники и метатели сулиц.

Над кронами разгорелось кровавое зарево. Стволы вспыхнули, до самых макушек покрывшись языками обжигающего пламени. Огонь был настолько ярким и жгучим, что Олег, преодолев только половину пути, уже почувствовал волну жара, идущего от него.

Нужно бежать. Бежать как можно быстрее! Пересечь полосу луга, на которой вся его дружина была как на ладони.

Отовсюду – справа, слева, сверху – раздался свист. Вот оно! Стрелы! Не сбавляя скорости, он по привычке пригнулся. Сзади послышались сдавленные крики и глухие звуки падения.

«Владыка, впусти детей своих в чертоги Славийские…» – пронеслось в голове. Бежать. Бежать! Бежать!!!

Сто шагов. Он уже мог разглядеть искажённые оскалом, покрытые неряшливыми бородами лица врагов.

Пятьдесят шагов.

Тридцать. Будто стараясь добавить уставшим ногам сил, Олег, что есть мочи, закричал:

– Разо-о-ом!

Сзади, как нарастающая штормовая волна, усиливаясь с каждым мгновением, раздался многоголосый рёв дружинников: «Разо-о-ом!» Этим криком воины хотели не столько напугать врага, сколько подбодрить самих себя перед столкновением.

Двадцать шагов.

Пятнадцать. Олег уже видел, кого будет бить. Он выбрал его из мрачного сонма врагов, успел заглянуть в его чёрные, безжалостные глаза. Глаза, которые он собирался спустя миг закрыть навсегда.

Десять шагов.

Княжич согнулся, не сбавляя скорости. Он всегда наносил первый удар по дуге – справа налево, снизу вверх. Такая атака удобна на бегу и позволяет вложить в движение клинка все имеющиеся силы.

Пять шагов.

Олег крепче сжал рукоять меча, украшенную крупным голубым сапфиром.

Три шага. Шаг.

Не отводя взгляда от противника, мужчина ударил. Не успев защититься, безымянный воин был рассечён от левого бока до шеи. С силой дернув рукоять, Олег вырвал лезвие из тела. Кольчугу обильно залило брызнувшей во все стороны кровью.

Мгновение – и по обе стороны дружинники с глухим стуком врезались в ряды неприятеля. Первый поверженный – за Олегом, как и положено наследнику Речного престола.

Застучали секиры. Крики, стоны и звон оружия заполнили пространство вокруг. Княжеская рать, как нож, вошла во вражеский строй.

Дзинь!

Дротик ударил по шлему. Ещё один скользнул по металлическим кольцам кольчуги. Боковым зрением княжич заметил замах секиры слева. Ловко уклонившись, он ударил наотмашь, распоров нападавшему грудь.

Пригнулся.

Снова удар.

Хрип.

Третий на его счету. Качнулся вправо, уклоняясь от выпада. Замахнулся. Во врага попал их же дротик – Олег тут же добил его мечом.

Четвёртый.

Справа и слева падали его дружинники. Много стрел и сулиц. Слишком много! Будто густая туча мошкары в жаркий летний день, они наполнили воздух, врезаясь в лица и тела людей, находя бреши в латах.

В ответ они ожесточённо рубили противника секирами. Кровь в свете пожара, заслонившего собой небо, казалась кипящей на лезвиях, рассекающих горячий воздух.

Удар. Ещё удар, уворот.

Липкие брызги из горла убитого кем-то ратника. Лицо княжича покрыла багряная юшка, затрудняя обзор. Различать происходящее вокруг стало непросто. Грудь разрывалась от частого дыхания, но воздуха всё равно не хватало. Пот покрыл спину. Каждый взмах мечом давался всё труднее. Олег почувствовал, как руки наливаются свинцовой тяжестью.

Постепенно натиск его дружины ослабевал. Казавшийся сокрушительным в начале, могучий удар начал захлёбываться, сдерживаемый метательным оружием.

«Где же Весемир?»

Внезапно перед княжичем из тени деревьев вырос воин, огромный, выше его на голову. Не успев опомниться, Олег, повинуясь инстинктам, замахнулся и остриём меча пронзил его насквозь, вложив в это движение все оставшиеся силы.

Лезвие пробило кожаные латы насквозь, показавшись из спины врага. Он захрипел и начал заваливаться вперёд, на княжича. Мужчина дернул рукоять, пытаясь вытащить клинок, но ослабевшие руки не слушались его. Поскользнувшись, Олег упал. Пронзённый им детина накрыл его сверху, придавив к земле своим громадным телом.

Упершись дрожащими от напряжения ладонями в грудь поверженного неприятеля, княжич тщетно попытался сбросить его с себя. Тот был слишком тяжёлым. Не имея возможности подняться, Олег сдвинул голову неподвижного противника набок и выглянул из-под неё.

Вокруг царила кровавая вакханалия. В ревущем, прожорливом пламени, вопя, исчезали люди – свои и чужие. Повсюду было влажно поблёскивающее месиво из грязи, мёртвых тел и отсечённых конечностей.

День стремительно угасал. В багровом свете зарева сражающиеся сливались в единую массу, и было невозможно различить, где свой, а где враг. Неразборчивые силуэты метались по полю брани, сбивая друг друга с ног, рубя и калеча. Пахло смолой, жжёными волосами и жареным мясом. Дым и копоть были настолько плотными, что казалось, будто воздух хрустит на зубах. От какофонии звуков – криков, воплей, звона оружия – закладывало уши.

Вдруг одна из теней метнулась сбоку и нависла над лежащим на спине Олегом. С замиранием сердца он увидел блеснувшее в её руках короткое копьё, занесённое для удара.

«Неужели это конец? Владыка, впусти детей твоих в чертоги Славийские…»

Откуда-то сбоку послышался топот копыт. Справа, слева – сверху.

«Весемир!» – пронеслась в голове княжича мысль, прервав собой молитву.

Всадник проскочил прямо над ним, одним ударом срубив нависшую фигуру. Пространство наполнили панические вопли врага, сминаемого натиском конницы.

Олег высунул руку из-под неподъёмного тела и, что есть сил, закричал, привлекая внимание:

– Тут я! Тут я!

Битва была окончена. Теперь оставалась только одна опасность – быть раздавленным своими же всадниками.

Глава 2. Любовь и вера

Олег сидел на поваленном, обгоревшем стволе, вытирая лезвие меча пучком травы, и оглядывался по сторонам.

Прохладный воздух был насыщен разнообразными запахами: сырости, крови, металла и дыма. Вокруг него молча двигались люди – куда-то шли, поднимали что-то, волокли раненых, осматривали убитых. Всё это они делали молча. Лишь стоны изувеченных нарушали гнетущую тишину. Так всегда бывало после битвы – воины будто теряли дар речи. Они старались не встречаться друг с другом взглядами, каждый осмысливал произошедшее наедине с самим собой. Олег знал: даже самым закалённым дружинникам, побывавшим в огненной круговерти, нужно время, чтобы прийти в себя.

Боковым зрением княжич заметил массивную фигуру Весемира. Воевода, прихрамывая, медленно приближался к нему, перешагивая через тела павших, не разбирая, кто свои, кто чужие. Он двигался с трудом, опираясь на толстую палку, больше похожую на вырванное с корнем дерево средних размеров, чем на трость.

– Эй, Весемир! – недовольно окликнул его Олег. – Что я говорил? Не запаздывать! А ты где пропадал? Нас чуть не опрокинули!

– Да нигде, княжич, – устало отозвался великан, подходя ближе. – Там, где мы обходили, – низина. Грязь – жуть! Дожди несколько дней подряд лили, всю землю развезло. Копыта вязнут: быстро не продвинешься.

Командующий покачал головой.

– Да… Этого мы не учли. Ладно, главное, успел. А с ногой-то что? – Он кивнул на бедро воеводы, испачканное засохшей кровью.

Весемир перевёл взгляд на рану.

– А, это? Дротик, чтоб его! Как только врезались в драку – сразу и попали. Вонзился аккурат выше колена. Глубоко вошёл, зараза. Кровь всё никак не останавливается.

Олег пристально посмотрел ему в глаза.

– С такой раной не навоюешься. Лекарю покажись.

Исполин лишь отмахнулся и со вздохом уселся рядом, вытянув пострадавшую ногу. Дружинному врачу и без него хватало забот – битва выдалась жестокой.

– Уже почти стемнело. Может, лучше было бы дождаться утра? В ночном бою радости мало, – задумчиво произнёс воевода, оглядываясь.

– Нет, Весемир. Лес этот всего полверсты в глубину. А за ним река – Зыть. По её берегу и тянется эта узкая полоса деревьев. А сразу за ней, недалеко отсюда, – брод. Единственный на много вёрст вверх и вниз, до самого Змежда. Мы шли по следу банды несколько дней, но нагнали только сейчас. Дай я им ночь – переправились бы на другой берег, и конец делу! Всё награбленное с собой бы уволокли. Ты ведь знаешь – за рекой наши руки связаны.

– Знаю, княжич, знаю. Ты смел, и говоришь всё верно. Но что было бы, если б мы не успели до темноты? Конники бы своих перебили в суматохе. Ум – хорошо, да осторожность – не хуже! А каменецкий князь, хоть и дядя твой единокровный, всегда рад принять всякое отребье, лишь бы с полными карманами пришло. Тут ты прав – нельзя было допустить переправы через Зыть, – тихо ответил Весемир, не отрывая взгляда от поляны, усеянной телами.

Княжич задумчиво взглянул на мрачную кромку леса, напоминавшую высокую стену, высеченную из обсидиана.

– Осторожность – удел бояр да князей. А я воин, такой же дружинник, как и остальные. – Он обвёл рукой округу. – Моя обязанность – действовать, бить врага. Одно знаю: ждали бы утра – упустили бы их. А так и банду разбили, и награбленное вернём. Отправь-ка лучше людей поглубже в лес, уверен, они даже не успели спрятать добро.

Немного помедлив, Олег добавил:

– Им было не до того, мы им даже опомниться не дали.

Весемир вздохнул.

– Уже послал. Нашли. Там же всё и свалили, в сотне шагов. Да только добра маловато. В деревнях, что они обобрали, давно уж ничего ценного не осталось. Так, одна мелочь. Это ж надо, весь север разорили, сволочи! Люди впроголодь живут, даже отобрать нечего.

Покачав косматой головой, воевода оглядел поле.

– Большая шайка, однако, – пробормотал он. – Третий год их давим, а такой многочисленной еще не видывал. Настоящее войско! Я уж думал, сам Мишка-разбойник, стервец, их ведёт.

– И я так думал, но нет. – Разочарованно отозвался княжич, отбросив в сторону окровавленный пучок травы. – Ладно, время уже позднее. Оставь полсотни воинов. Павших сожгите, как положено по обряду, дружинный езист пусть молитву прочтёт. Раненых на телеги погрузите. Остальные – разбивать лагерь, ночь спустилась. – Олег поднял глаза, посмотрев на тяжёлые, низко плывущие над полем облака. – Не дай Зарог, дождь пойдёт. Спать после битвы под открытым небом…

– Добро, – кивнул воевода.

– Да караул не забудь выставить. Разбойничьи шайки в княжестве ещё не перевелись. Кто знает, сколько их ещё в лес ушло.

– Не забуду, – пробасил Весемир.

Задержав взгляд на великане, командующий развернулся и неспешным, но уверенным шагом направился к Святославу, державшему за поводья его коня. Дружинники, мимо которых проходил княжич, останавливались, прикладывая секиры к груди и склоняя головы в знак уважения.

Взобравшись в седло, Олег поднял руку, привлекая внимание ратников. Люди, занятые своими делами, замерли и подняли глаза.

– Други, сегодня вы покрыли себя славой! Не посрамили ни род свой, ни князя! Пускай же Владыка воздаст вам за храбрость, а павших на этом поле примет в чертоги свои!

Эти слова подвели черту под произошедшим. Воины, будто очнувшись, расправили плечи. Только теперь они осознали – битва окончена. Страх, сжимавший их сердца подобно железному обручу, наконец ушёл. Напряжение ослабло и дружинники разом закричали, вскидывая оружие к небу.

Этот оглушающий рокот не был воинским ритуалом. Так эти простые мужики, сыновья бедных крестьян, рыбаков и охотников, выражали уважение своему лидеру. Тому, кто не просто не посрамил их перед врагом, но и сражался с ними наравне, не ставя свою жизнь выше их.

Разбросанные по полю, уставшие, но окрылённые победой, ратники выкрикивали кто что.

Кто-то – «Разо-о-ом!», кто-то – «Княжич!», кто-то – «Сла-а-ава!» или «Владыка!». Но в этом неразборчивом, многоголосом гуле безошибочно угадывалось главное – безграничная преданность. Было ясно: даже сейчас, измученные битвой и израненные, люди без раздумий вновь ринулись бы в схватку, если бы этот молодой воин, гордо сидящий в седле, приказал им.

– Любит тебя дружина, княжич, – восхищённо произнёс Святослав, придерживая рукой поводья.

– Не любовь важна, а верность, – тихо ответил Олег. – Любовь без верности – лишь дым без огня, легкий и бесплотный. Запомни: человек, что посылает других на смерть, не может опираться на столь зыбкое чувство. Оно приходит и уходит, а верность – вот единственное, что остаётся когда начинает литься кровь.

Опустив взгляд, он пристально поглядел на внемлющего ему мальчика.

– Я верен им, они верны мне. Этого довольно.

Командующий слегка наклонил голову и, под нескончаемый гомон дружины, направил лошадь в сторону лагеря.

Глава 3. Неожиданная весть

– Княжич! Проснись, княжич!

Олег медленно, морщась, открыл глаза.

– Гонец приехал, из Радограда!

«Святослав», – он сразу узнал голос.

– Да подожди ты, слышу! – хрипло отозвался мужчина, не спеша подниматься.

Мальчишка тут же замолчал.

Со стоном командующий сел на топчане, потирая виски. Голова была тяжёлой. Накануне дружинники, привычные к походной жизни, быстро разбили лагерь, и он улёгся спать в специально возведённом для него шатре. Однако, завалившись на лежанку, вскоре он понял, что сон не идёт.

Поворочавшись почти до полуночи, княжич велел оруженосцу принести вина – надеялся, что оно поможет забыться. Услужливый рында вскоре добыл бутылку. Пьянящий напиток действительно погрузил мужчину в дремоту, вот только она не принесла отдыха. Напротив, после выпивки Олег чувствовал себя ещё хуже, чем сразу после битвы – разбитым и измождённым.

«Сколько раз зарекался пить перед сном», – с досадой подумал княжич, покачав тяжёлой головой.

В шатре было темно и холодно. Во рту – сушь и мерзкий привкус.

– Свет! – крикнув, приказал он.

Через мгновение полог приоткрылся, и внутрь матерчатого укрытия вошёл служка, закутанный в тёплый плащ, наброшенный поверх длинной рубахи. В руках он нёс глиняную чашу с горящей свечой. Пламя фитиля дрожало, наполняя помещение зыбкими, красноватыми всполохами.

– Оставь и убирайся, – ворчливо бросил Олег, не глядя на него.

Когда служка исчез, княжич медленно встал, поёжился от утренней прохлады и подошёл к влажно поблёскивающей деревянной посудине. Опустил ладони в прохладную воду, наполнявшую её и, зачерпнув, поднёс к губам. Несколько глотков приятно смягчили пересохшее горло.

Ещё немного. Ещё. Дышать стало легче, вязкая дремота отступила.

Олег склонился над посудиной и посмотрел в отражение на водной глади. Молодое, но уставшее даже после сна лицо. Светлая короткая борода, усы, подстриженные вровень с ней. Голубые глаза, слегка припухшие после пробуждения. Острый нос с характерной для рода Изяславовичей горбинкой. В левом ухе – серебряный одинец. Высокие скулы, а на правой – узкий шрам от топорика, полученный в таком же бою, как вчера. Если бы удар пришёлся чуть выше – он бы лишился глаза. Кажется, это было давно, но на самом деле минул всего год.

Глубокие тени дрожали на его лице, в неровном свете фитиля придавая чертам что-то потустороннее, колдовское. Сколько раз за последние месяцы княжич смотрел на своё отражение, склоняясь над умывальной чашей? Сколько раз просыпался в холодном, пустом походном шатре? Не сосчитать. Олег настолько привык к такой жизни, что иной раз казалось – так было всегда.

Но всё было не так.

Насколько мужчина помнил себя до похода – его лицо считалось красивым. Живя в радоградском детинце, он не раз замечал, как девицы, появлявшиеся при дворе, заливались румянцем и смущённо опускали глаза, едва завидев его.

Высокий, широкоплечий, светловолосый, да ещё и первенец государя – Олег слыл первым женихом не только в городе, но и во всём княжестве. Не отправил бы Юрий сына в поход против разбойничьих орд, грабивших северо-восточные области страны и подрывающих торговлю, – глядишь, уже женился бы. Тем более что девушка, достойная стать его супругой, уже нашлась.

Несмотря на минувшие годы, даже сейчас, спросонья, он мог отчётливо вспомнить каждую деталь её внешности. Стройная, высокая, русоволосая, улыбчивая – как и он сам в то время.

Олег встретил её в Великом Храме Радограда, и с того дня не мог выбросить из головы. Будто пожар разгорелся в его груди прямо посреди проповеди. Всю зику́рию княжич, прости Владыка, смотрел не на архиезиста Панкратия, а на неё, стараясь снова поймать взгляд красивых серо-голубых глаз. Но девушка больше не поворачивалась.

Олег усмехнулся, вспоминая тот день. Как же далеки были тогда его тревоги от теперешних забот!

Всю следующую неделю он мечтал увидеть её снова и, наконец, дождался короткой встречи, во время которой не смог произнести ни слова. Тогда же, смущённый сверх всякой меры, он спросил у старика Захара, княжеского тиуна, кто она и откуда. Оказалось, что девушку зовут Ирина, и она дочь радоградского боярина Остапа Туманского. Главы некогда влиятельного, но обедневшего рода. Но разве подобные мелочи могли иметь значение для наследника Речного престола!

Ей было восемнадцать. Пока не обручена, хотя охотники были. Следующий за тем месяц Олег старался появляться там, где могла быть она, и, каждый раз встречая её, ужасно смущался. Прошло немало времени, прежде чем он, робея, под хихиканье её подруг, решился подойти и представиться.

Красавица лишь улыбнулась и кротко опустила глаза. Конечно, она знала, кто он. Все в столице знали.

После этого они встречались ещё много раз. Переговаривались украдкой – в Великом храме, на Торговой площади посада. Всегда в окружении других людей. Всегда лишь пара коротких фраз: не более. Олег никогда не позволял себе лишнего.

Только однажды, узнав, что отец отправляет его на войну, княжич осмелился прикоснуться к Ирине. Взяв красавицу за руку, он отвёл её в сторону и, запинаясь, признался, что полюбил. Что хочет взять в жёны, как только вернётся. Мужчина пообещал поговорить с её отцом и надеялся, что тот не будет против. Главное, чтобы она дождалась.

Ирина заплакала и, глядя на него большими, похожими на драгоценные опалы глазами, поклялась хранить верность столько, сколько потребуется.

С тех пор княжич ни разу не видел девушку. В день, когда он покидал Радоград через Бирюзовые ворота, главные в столице, к нему приблизилась одна из её подруг. Молча протянула белый платок, вышитый васильками. Княжич не успел даже что-либо спросить, как посланница уже исчезла, растворившись среди провожавших дружину горожан.

Так Олег, замерев, и стоял, сжимая в руках этот кусочек материи, пока его не окликнул Весемир.

Воспоминания вдруг посыпались на него, словно осколки чужой жизни. Сколько воды утекло с тех пор! Что с Ириной теперь? Княжич надеялся, что она сдержит обещание, но поход затянулся, а люди меняются. Даже самые искренние клятвы со временем блекнут, как высохшие чернила на старой грамоте. То, что когда-то звучало твердо, может стать лишь эхом далёкого прошлого, утратившего свою силу перед лицом перемен.

Да и сам он уже не тот, что прежде. На войне не до веселья – поводов для смеха мало. Кажется, он и улыбаться уже разучился.

Княжич попытался изобразить усмешку, разглядывая своё отражение на тёмной поверхности воды. Гримаса получилась кривой и уродливой. Он тут же перестал, неприятно удивлённый увиденным.

«Время не щадит никого…»

Голова всё еще ныла, но уже не так сильно. Вздохнув, Олег приложил влажные ладони к лицу. Прохлада освежала. Мысли постепенно прояснялись.

Вдруг он вспомнил, что видел сон. Да, точно. Но что именно? В памяти всплывали лишь размытые белые и зелёные пятна, чья-то улыбка, красивое женское лицо, обрамлённое светлыми волосами, протянутые к нему руки… Образы, обрывки, тени, не желающие складываться в единую картину. Мужчина покачал головой и снова умылся, отгоняя бесплотные видения.

Одевшись, он вышел из шатра. Было темно. Заря только занималась – кроваво-красная полоса на востоке напоминала языки пламени, пожирающие небосвод.

Лагерь ещё не проснулся. Грязно-серые матерчатые домики, наскоро возведённые накануне, были уставлены щитами, покрытыми засохшей кровью и грязью. Дружинники еще не успели их почистить. Кое-где медленно брели воины, ковыляя из нужника. Дозорные, при оружии, с сонными лицами вяло прохаживались вдоль временных, неуютных походных жилищ.

Прохладный, сырой воздух тут же пробрался под плащ, заставив княжича поёжиться. У выхода его ожидал Святослав, кутаясь в тёплое шерстяное одеяло. Парень нетерпеливо переминался с ноги на ногу.

– Ну, что стряслось, шлында? Зачем командующего будишь ни свет ни заря? – хмуро спросил Олег.

– Не гневайся! Ночью гонец прибыл. Из самого Радограда… – затараторил мальчишка.

Его пронзительный, высокий голос вызвал у Олега неприятную боль в висках.

– Стой. Кто тебя прислал? – он поднял руку, прерывая рынду. – Где вестник?

Святослав осёкся, но тут же заговорил снова:

– Весемир послал. Гонца на придорожном карауле остановили, в версте отсюда. Воевода велел тебя будить, а сам отправился посмотреть, кто это к тебе так спешит. Сказал что лично приведёт его.

– Давно он ушёл?

– С полчаса как.

– Ладно, подождём.

Шумно выдохнув, Олег опустился на сырую колоду, используемую для колки дров. Юный оруженосец не унимался:

– Это ж надо! Год целый из столицы никто не приезжал! Видно, весть важная… Может, конец походу? Скоро третий год, как банды давим. Эх, хоть бы конец! – мечтательно добавил он.

Княжич не слушал парнишку, хотя его мысли пошли тем же путём, что и у помощника.

Последним, кто приезжал из Радограда, был его младший брат Владимир, второй сын в княжеской семье. Тогда отец прислал его с тремя сотнями свежих дружинников. Но с тех пор прошёл уже год.

А теперь – гонец, да ещё прибывший под утро! Значит, скакал всю ночь, без отдыха. Другой бы остановился в каком-нибудь селе, да по дневному свету и поехал. Но этот – нет. Спешил, значит. Важные вести вёз. Неужто и правда конец походу? Плохо, если так.

Мишка-разбойник, атаман всех бандитских шаек, всё ещё жив и не изловлен. Если сейчас перестать его давить – к весне вновь воспрянет. Станет ещё сильнее прежнего.

«Худо, если так, худо…»

Заря разгоралась всё ярче, заливая розовым светом постепенно просыпающуюся стоянку. Воздух был наполнен множеством звуков – криками десятков разных птиц, не успевших покинуть Радонию на зиму, шумом ветра в кронах деревьев, кряхтением поднимающихся после недолгого сна дружинников, привыкших вставать с первыми лучами солнца, даже если не предстояло похода.

Погружённый в раздумья, Олег не заметил, как из-за матерчатых крыш палаток показались три всадника.

– Едут! Едут! – пронзительно запищал Святослав, нетерпеливо подпрыгивая на месте и тыча пальцем в их сторону.

Олег прищурился, вглядываясь в утренний сумрак. Впереди – Владимир. Плащ бирюзовый с серебром, тут не ошибёшься. Позади – Весемир, второго такого великана во всём княжестве не сыскать. А между ними – кто-то в тёмном походном плаще, да ещё и в шапке, натянутой по самые брови. Видимо, это и есть тот самый вестник.

Когда всадники подъехали ближе, княжичу показалось, что он где-то видел этого человека. Но где именно? Наверное, встречал в Радограде… Одежда небогатая, но добротная. Кобыла хорошая, но не для родовитого боярина. Да и с чего бы знатному человеку ночью перевозить донесения?

Не лазутчик ли?

– Приветствую тебя, командующий! Пусть Владыка железным мечом покарает врагов твоих! – громко произнёс гонец, не слезая с коня.

Олег поднялся навстречу.

– Спасибо за доброе слово. Тебе известно, кто я. – Он нахмурился, скрестив руки на груди. – Я же с тобой не знаком. Кто ты, откуда и с чем прибыл?

– Я из Радограда. Тимофей Игоревич, посадник столичный, отправил меня с донесением две недели назад.

– Донесение? – прищурился княжич. – Какое?

Олег повернулся к Весемиру.

– Что там у него?

– Не говорит, – буркнул воевода. – Велено только тебе передать.

– Что ж, я перед тобой. Только негоже вести разговор с наследником престола сверху вниз. Слезай с кобылы, здесь твоя дорога окончена.

Все трое спешились. Владимир – ловко, молодецки. Гость – медленно, тяжело.

«Спина затекла… Долго был в пути. Видно, не врёт что из Радограда ехал», – заметил княжич.

Весемиру пришлось сложнее, чем остальным. Он долго пытался сползти с лошадиной спины, опираясь на здоровую ногу. И только когда коснулся земли, аккуратно достал стопу из стремени.

– Ну, говори. Не для того ты такой путь проделал, чтобы меня томить.

Вестник шагнул вперёд, запуская руку под плащ. Олег резко вскинул ладонь.

– Стой. Ближе не подходи, если жизнь дорога. Что там у тебя?

– Письмо, княжич, – растерянно пробормотал тот, замерев.

– Обыскали мы его, оружия нет, – проворчал Весемир.

Недоверчиво прищурившись, княжич вытянул вперёд руку. Посланник аккуратно вложил в его ладонь небольшой, сложенный втрое, серо-жёлтой клочок бумаги. Олег удивлённо поднял брови. Даже ему, первенцу князя, не часто доводилось держать её в руках. Ввозимая в Радонию ликайскими купцами, она, как и многие другие товары, после начала разбойничьей вольницы стала необычайно дорогой не только для обычных людей, но и для знати: купцов и бояр. Вести предпочитали передавать на словах, но тут, видимо, дело было серьёзным.

Взгляд мужчины скользнул по сургучному оттиску. Голова зубастой щуки. Герб посадника Радограда. Всё сходится…

– Святослав, ступай. Тебе тут делать нечего.

– Но княжич…

– Иди!

Мальчишка сник, опустил русую голову и поплёлся прочь. Ему невыносимо хотелось узнать, что было в письме, но спорить с командующим он не смел.

Проводив оруженосца взглядом, Олег сломал печать, развернул письмо и, прищурившись, принялся читать. Постепенно его лицо изменилось: хмурость и суровость уступили место растерянности и смятению.

– Не томи, брат, что там? – напряжённо спросил Владимир, внимательно наблюдая за ним.

Княжич поднял глаза.

– Отец…

– Что отец?

– Он умирает. Меня срочно вызывают в столицу.

Глава 4. Синее пламя

– Княжич Олег, храни тебя Владыка Зарог! Спешу сообщить, что батюшка твой, всевластный государь Юрий Изяславович, при смерти. Совсем стал плох. Потому оставь поход и приезжай как можно скорее в Радоград. Дела княжества требуют твоего присутствия в столице. С великим почтением, посадник Радограда, Первый наместник князя, Тимофей Игоревич.

Владимир взял записку из рук Олега и медленно прочитал вслух.

– Что это значит? – нахмурился он. – О том, что отец болен никаких вестей не приходило.

– Нам вообще мало вестей приходило в последнее время, – глухо отозвался Олег. Тяжело вздохнув, он снова опустился на колоду у шатра. – Да уж, не таких писем я ждал…

Владимир внимательно посмотрел на брата.

– Что делать будешь? – тихо спросил он.

– Как что? Ехать нужно! – ответил за командующего Весемир. – Дело-то серьёзное. Чай, не шутки! Столичный голова просто так писать бы не стал. Он тебе не влюблённая девица!

Олег отвернулся, сжав кулаки.

Отец…

Мысль о том, что князя Юрия вскоре может не стать, больно уколола его. Он, воин, привыкший рисковать и своей, и чужими жизнями, вдруг почувствовал внутри что-то вязкое, неприятное. То, что для любого мужчины вынести тяжелее всего – ощущение собственного бессилия.

Глядя на разгорающуюся полоску зари, княжич глубоко вдохнул, стараясь унять дрожь в руках, и повернулся к остальным. Посмотрел на гонца и махнул рукой.

– Ты свободен. Благодарю за службу и за то, что так спешил доставить вести, пусть и печальные.

Гонец почтительно склонил голову.

– Княжич, а что передать посаднику? Прибудешь ли ты? – нерешительно, будто стесняясь, спросил он.

– Передай, что его письмо мною получено и прочитано, – сурово ответил Олег. – Более ничего.

– Но…

– Ступай. Или не понял с первого слова? – резко бросил княжич. – Разве не видишь, не до тебя сейчас!

Вестник замолчал, вновь поклонился и, пятясь, направился к лошади. Взяв её за поводья, он ещё раз взглянул на Олега, будто надеясь всё же услышать что-то ещё. Но, поймав холодный взгляд командующего, поспешил взобраться в седло. Затем, развернув кобылу, медленно побрёл прочь.

– Коли хочешь, – крикнул ему вслед Весемир, – на заставе передохни, поешь да поспи, а уж потом отправляйся в путь! Я уже распорядился, чашка с ложкой для тебя найдутся.

– Благодарю. Пусть Владыка узрит вашу доброту! – не останавливаясь, отозвался гонец через плечо и вскоре скрылся за шатрами.

Оба княжича и Весемир молча смотрели ему вслед.

– Что будешь делать, брат? – первым нарушил повисшую тишину Владимир, повторяя свой вопрос.

– У меня нет выбора. Поеду, – без колебаний ответил Олег.

– А поход? Дружина? С собой в столицу поведёшь?

Старший княжич покачал головой.

– Нельзя дело бросать. Мы ещё не добили врага. Сейчас уйдём – за зиму оправится, а весной всё опять повторится. Душить их нужно. До конца!

– Но если ты уедешь, а поход продолжится, кто же людей поведёт? – нахмурился Владимир.

– Как кто? Ты и поведёшь, – твёрдо ответил Олег, глядя брату прямо в глаза. – Других Изяславовичей в лагере нет. Очевидно, что по старшинству командование ложится на тебя.

Владимир молчал, но внутри него словно шла борьба. Он понимал, что брат прав и заданный им вопрос не имел никакого смысла – ответ на него был ясен заранее.

– Хорошо. Но будет ли дружина так же верна мне, как была предана тебе? – наконец спросил он. – Впереди холода. Зимний поход летнему не чета. Ты с войском с первого дня, а я гораздо меньше.

– Да, зима не лето, твоя правда, – кивнул Олег. – Но ты умен и храбр. Недаром метательными орудиями руководишь – там дураку не место. Дружина это знает и потому уважает тебя. И, уверен, станет уважать еще сильнее!

Подойдя ближе, он положил руку на плечо Владимира.

– Ты мой брат. Если верны мне – будут верны и тебе.

Тот неуверенно кивнул.

– Ладно. Но одному ехать нельзя.

– Да, я тоже подумал об этом.

– Тогда кого возьмёшь с собой? Путь неблизкий, да и опасный.

Олег задумался.

– Войско ослаблять не хочу, люди тебе нужнее, чем мне, – наконец произнёс он. – Возьму десяток ратников, не больше. Да заберу тяжело раненых – ни к чему вам возиться с ними.

– Хорошо, – согласился Владимир. – Тем, кто не стоит на ногах, в зимнем походе не место. Да и нам легче будет.

– А ещё Весемира возьму, – добавил Олег, кивая на воеводу. – Навоевался. От него тебе толку мало. Марши да переходы его доконают.

– Что?! – возмутился великан. – А до столицы ехать что, не марш?!

Братья усмехнулись. Все знали ворчливый характер исполина, но также было известно и то, что за ним скрывается добрый, мягкий нрав.

– Ты прав, это тоже марш. Но не такой, как тут. На телегу тебя положат, в покое доедешь и сил наберёшься, – с улыбкой ответил Владимир. – А здесь на соломе не полежишь! Да и дружина не должна видеть своего воеводу в таком состоянии. Боевой дух испортишь! А если будешь верхом ездить по сугробам да в драки ходить – к концу просинца тебя и схороним. С ногой-то, вижу, дела плохи.

Весемир молча кивнул, понимая, что младший княжич говорит дело. Он, воевода, правая рука командующего, не хотел покидать дружину, но, как опытный воин, знал – с такой раной в походе долго не протянешь. Разбойничий дротик – страшное оружие и в его ногу он вошёл глубоко. Их зазубренные наконечники просто так не вытащишь. После битвы его пришлось вырезать ножом, рана оказалась серьёзной. Кровь до сих пор сочилась из-под туго затянутых повязок.

– Вот и решили, – заключил Олег. – Теперь отдайте приказ – покалеченных уложить на телеги. Да подберите мне десяток дружинников в дорогу.

Он вдруг вспомнил о Святославе.

– Брат, рынду оставишь при себе. Он проворный, смышлёный. Мне мальчонка в дороге не нужен, а вот тебе пригодится. Отец его в войско определил, а военное ремесло только в лагере познаётся. Будь с ним справедлив, не обижай – дорог он мне стал.

– Хорошо. Будет так, как скажешь. Когда в путь отправишься?

– К полудню. Ждать незачем. Если Тимофей не врёт, то надо спешить.

Олег уже собирался вернуться в шатёр, но, уже развернувшись, вдруг замер.

– И вот ещё что. – Обратился он к воеводе. – В полдень построй дружину в полном снаряжении. Перед отъездом хочу сам сказать им слово. Негоже слухам разноситься. Пусть знают правду. Куда и зачем я уехал.

– Добре, – пробасил Весемир.

Олег задумался на мгновение, затем добавил:

– А ещё… позови-ка ко мне Ерашку-кузнеца. Прямо сейчас. Дело одно до отбытия надобно сделать.

***

Наступил полдень.

Солнце, достигшее зенита, неожиданно щедро согревало землю, словно позабыло, что осень уже близится к концу. Прохладное, туманное утро бесследно растаяло в его ярких лучах. Если ещё вчера казалось, что вот-вот выпадет снег и мороз надолго скуёт землю, то сегодня природа будто передумала, задержав зиму и преждевременно уступив место весне.

Олег, сидя верхом на лошади, молча смотрел перед собой. По обе стороны от него, как и накануне перед битвой, находились его верные соратники – Владимир и Весемир. Младший княжич старался казаться спокойным, но руки, нервно теребившие поводья, выдавали охватившее его волнение. Воевода же хмурился, его лицо, тёмное, словно грозовая туча, выражало смиренную обречённость. Очень уж не хотелось Весемиру покидать войско.

Перед ними, выстроившись рядами, стояла дружина в полном облачении. Ратники недоумённо переглядывались, перешёптывались, пытаясь понять, что происходит, но объяснений срочному сбору ни у кого не находилось.

Когда по лагерю пронеслась весть, что раненых грузят на телеги, а десятники спешно выбирают дюжину воинов для сопровождения, никто не знал, чего ждать. Одни решили, что войско снова выступает в поход, без обычного после битвы отдыха, и были удивлены, когда им не велели разбирать шатры.

Другие опасались нападения на лагерь. Третьи надеялись, что затяжной поход наконец завершился. Но ни одни, ни другие, ни третьи не угадали.

– Воины мои! Дружина! – внезапно громко воззвал Олег, подняв руку в требовании тишины.

Разговоры мгновенно стихли. Над лагерем повисла тишина. Только ветер продолжал завывать среди шатров, колыхая полы бирюзовых, вышитых серебром плащей княжичей.

– За минувшие годы мы вместе прошли множество дорог. Пожалуй, нет на северо-востоке Радонского княжества пути, куда бы не ступала наша нога. И на каждом из них мы добыли славу! Не опорочили ни святую веру, ни наше государство. Дрались храбро, очищая нашу землю от по́гани проклятой! И я бился рядом с вами, не щадя себя!

Он сделал паузу, глубоко вдохнул, прежде чем продолжить:

– Но настал час прощаться!

По рядам дружинников прокатился недоумённый ропот. Олег снова поднял руку, призывая к тишине.

– Отец мой, ваш князь, тяжко захворал. Я, как его старший сын и наследник Речного престола, должен отправиться в Радоград, чтобы быть рядом в эту трудную пору и помочь в делах…

– Так походу конец? – с надеждой в голосе выкрикнул кто-то из строя под одобрительный шёпот товарищей.

Олег осёкся, строго посмотрев на воинов.

Выражения лиц многих изменились. В их обычно мрачных глазах мелькнул проблеск неожиданной надежды. Стоя плечом к плечу, они обменивались взволнованными взглядами и едва слышно перешёптывались. Все были измотаны походом и мечтали лишь о том, чтобы наконец вернуться домой, в объятия своих жён и детей.

Однако, под взглядом командующего дружинники замерли, мгновенно умолкнув. Олег мог бы наказать того, кто нарушил порядок, выкрикнув вопрос, но, помедлив, решил оставить выходку без внимания.

– Нет, поход не окончен, – ответил он под разочарованный гул. – У нас не будет оправдания ни перед государством, ни перед павшими товарищами, если мы оставим разбойничьи орды в покое, позволим им оправиться за зиму и снова начать грабить. Мишка-разбойник не пойман, а значит, война продолжается!

– А кто же нас поведёт, княжич? – раздался новый голос из строя.

– А ну молчать! А не то следующей ночью стоя спать будете! – проревел Весемир. – Аль забыли, кто перед вами?

Подобный грому голос воеводы моментально приструнил дружину. Олег продолжил:

– С этого дня вас поведёт мой брат Владимир. Его ум и храбрость вам известны. Он ни разу не посрамил ни себя, ни меня, ни вас. Лучшего командующего во всей Радонии не найти!

Опять послышался возбуждённый гул. И снова княжич поднял руку, требуя тишины.

– Брату я доверяю, как самому себе. Будьте и вы ему так же верны, как были мне. А кто боится, что лишаю войско своего клинка, тот ошибается! Он остаётся с вами и, как прежде, будет разить врагов нашего княжества!

С этими словами Олег спрыгнул с лошади, вытащил из ножен меч и поднял его высоко над головой. Начищенное до зеркального блеска лезвие ослепительно сверкнуло в лучах полуденного солнца, а украшенный сапфиром эфес полыхнул холодным синим огнём. Перевернув клинок, княжич положил его на вытянутые ладони, повернулся к Владимиру и громко, чтобы все слышали, произнёс:

– Брат мой, прими этот меч в знак моего благословения! Теперь ты – глава войска и должен носить его! Пусть семиликий Владыка Зарог направляет твою руку против врагов, а сила не оставляет тебя в бою!

Младший княжич, не ожидавший такого подарка, на мгновение опешил, но тут же спрыгнул с коня и, склонив голову, шагнул к брату.

Они молча стояли лицом к лицу, осознавая, что этот момент значил больше, чем простая передача оружия из рук в руки. Сейчас для них не существовало ни палящего солнца, ни ветра, ни сотен глаз, пристально наблюдавших за происходящим.

– Посмотри, – Олег кивнул на лезвие. – Дружинный кузнец, конечно, не чета столичным, но Ерашка постарался.

Владимир взглянул на меч – Синее Пламя, древнюю реликвию рода Изяславовичей. Легенда гласила, что с этим оружием сам Изяслав Завоеватель прибыл в эти земли, высадившись со своим войском на Береге Надежды. Владимир видел его сотни раз, но теперь заметил нечто новое.

У основания лезвия, там, где сверкающий, острый как бритва металл соединялся с га́рдой, появилась витиеватая гравировка.

«Гордость. Вера. Верность.»

Он прочитал слова про себя, едва заметно шевеля чётко очерченными губами.

– Это – самое важное, что у нас есть. Запомни эти слова. Когда не будешь знать, как поступить, – посмотри на них. И сделай так, как велят тебе княжеская гордость, святая вера и преданность тому пути, которым ты идёшь. Это моё братское напутствие.

Владимир поднял глаза и поймал пристальный взгляд Олега.

– Любимый брат мой, – громко произнёс младший из княжичей, хотя слова давались ему непросто. – Я с благодарностью принимаю этот меч. Отныне он станет продолжением моей руки! Не посрамлю тебя – ни в бою, ни в делах! И напутствие твоё запомню накрепко.

Последние слова он добавил тихо, почти шёпотом.

Владимир принял клинок из рук командующего. На мгновение замер, склонив голову, будто пытаясь разглядеть что-то в отражении на гладкой поверхности металла. Затем шагнул вперёд и, крепко сжав рукоять, обнял Олега. Тот, замерев на миг, ответил, с силой обхватив младшего брата обеими руками.

– Я сделал всё, что мог. Дальше всё зависит только от тебя. Береги себя и дружину, – тихо прошептал он так, чтобы больше никто не слышал. – Надеюсь, скоро свидимся.

Разомкнув объятия, Владимир коротко кивнул, тепло посмотрел брату в глаза. Затем, резко повернувшись лицом к дружине, шагнул вперёд и высоко поднял Синее Пламя над русой головой.

– Разом! – выкрикнул он изо всех сил.

Внезапный порыв ветра распахнул полы его изумрудного плаща.

– Разо-о-ом! – многоголосо грянула дружина, сотрясая воздух.

У многих воинов, растроганных тёплым прощанием братьев, на глаза навернулись слёзы.

«Разом, брат, разом…» – мысленно повторил Олег, стоя за спиной Владимира.

Глава 5. Великий тракт

Великий тракт, словно разбойничья стрела, вонзившаяся в тело несчастной жертвы, рассекал Радонию насквозь. Его начало терялось где-то в отрогах Каменецких гор, и любой путник, не сворачивая, мог проехать по нему без остановки – от Каменца, столицы Каменецкого княжества, до Радограда, столицы Радонского.

Но времена его величия давно остались в прошлом. Сегодня тот, кто впервые видел этот путь, вряд ли назвал бы его великим.

Сейчас тракт был узкой просёлочной дорогой, способной вместить в ряд не более одной телеги. Обозы, идущие навстречу друг другу, вынуждены были съезжать с колеи, а измученные лошади тащили груз по кочкам и корягам, пропуская встречных. В некоторых местах он так истончался, что только опытный следопыт мог по примятой траве и сломанным веткам определить, что здесь проходит дорога. Да и то – если телега проезжала недавно. Но с тех пор, как разгорелся пожар разбойничьей вольницы, даже такие следы стали редкостью.

Раньше Великий тракт был важнейшей артерией Великого Княжества. По нему двигались купеческие караваны, пешие путники и дружины великокняжеского войска, а сам правитель мог беспрепятственно объезжать свои земли, добираясь туда, куда не доходили суда по Радони и её притокам. Вдоль пути, словно грибы после дождя, росли сёла, в которых можно было пополнить запасы или переждать непогоду.

Но после разделения державы Великим князем Игорем, дедом Олега, на два самостоятельных государства – южное Радонское и северное Каменецкое – значение сухопутной дороги стало угасать, уступая первенство речному пути. А после нашествия Ханата тракт и вовсе был заброшен.

Без малого три десятка лет прошло с тех пор, как Великая Степь, будто проклятие, изрыгнула несметные орды неведомых ранее, чужих, кровожадных воинов.

Весемир, который уже тогда служил в дружине, рассказывал Олегу, что перед этим бедствием разразилась невиданная буря. Семь дней солнце скрывалось за густыми тучами, и день не отличался от ночи. Дождя не было ни капли – только ослепительные молнии озаряли небо, а раскаты грома были такими оглушительными, что листва осыпалась с деревьев. Лесные звери выли от страха, и этот вой разносился над всей Радонией, заставляя сердца сжиматься от предчувствия беды.

А на восьмой день к восточным границам Каменецкого княжества, у стен некогда могучего города-крепости Ротинец, появились ханатские орды.

Возникнув будто из ниоткуда, они на своих низкорослых, жилистых лошадях в считанные недели пронеслись по Великому тракту с севера на юг, грабя и убивая, разрушая и сжигая.

Сёла, когда-то густо стоявшие вдоль него, исчезли навсегда. Теперь путник, рискнувший пересечь Радонию сухопутным путём, мог лишь по вросшим в землю, обгоревшим остовам домов, скрытым высокой травой и кустарником, догадаться, что здесь когда-то кипела жизнь.

Олег был ещё ребёнком, когда случилось нашествие. В его памяти тракт всегда оставался таким, каким он видел его сейчас – заброшенным и пустынным. Он не знал его расцвета, не застал времени, когда этот путь находился в зените своей славы. И теперь, преодолевая версту за верстой, княжич всё меньше верил, что когда-то дорога могла оправдывать своё название.

Путь до Радограда – некогда столицы Великой Радонии, а ныне главного города Радонского княжества – должен был занять около двух недель. Но чем дальше Олег со спутниками удалялся от оставленного на Владимира лагеря, тем больше убеждался, что не увидит ни одного напоминания о прошлом величии.

По берегам Радони и её притоков ещё оставались крупные сёла, но здесь, на отдалении от реки, запустение было абсолютным.

«Хорошо, что ханаты не умеют плавать», – с мрачной иронией думал Олег, вспоминая другие города княжества, Изборов и Ярдум. Окажись они на пути захватчиков, их постигла бы та же судьба, что и Змежд – некогда цветущий город, практически полностью стёртый с лица земли. Лишь благодаря невероятным усилиям его посадника, отца Святослава, он был возрождён.

Слевск, Скрыжень, Ротинец… Они не получили второго шанса. Жителей там не осталось вовсе.

Однако не только те, кто жил у дорог, познали разруху. Даже города и деревни, которым удалось уцелеть, оказались в состоянии упадка. Ханатская дань, наложенная на Каменец и Радоград, истощила некогда процветающие земли. Каждый год сотни телег, гружёных добром, отправлялись в Ханатар, столицу захватчиков, в обмен на хрупкий мир.

Но хан ждал не только мехов, драгоценностей и тканей. Главным товаром были люди.

Многие сотни русоволосых юношей и девушек, сбивая ноги в кровь, преодолевали тысячи вёрст, чтобы навсегда остаться в чужом мире – рабами, наложницами, военной добычей. Чтобы жить и умереть на чужбине на правах домашнего скота.

Тяжёлые мысли вновь и вновь охватывали Олега, когда он замечал вдоль дороги покосившиеся хаты – явно построенные после нашествия, но уже брошенные. Их обитатели исчезли, были угнаны, растворившись в ненасытной бездне Степи.

– Помнишь ли ты, каким был тракт раньше? – однажды спросил он Весемира, шагая рядом с его телегой.

Воевода, угрюмо нахмурившись, буркнул в ответ:

– Помню. Всё иначе было. Каждую версту – хутор или трактир. Хоть и захудалый, а выпить и поесть можно было.

Он вытянул вперёд руку, толстую, как ствол дерева, указывая на подножие рыжего, покрытого пожухлой травой холма.

– Там стоял трактир. Да, точно там.

– Как он назывался? – с интересом спросил Олег.

– Никак не назывался, – помолчав, ответил Весемир. – Трактир, да и всё. Это у вас в столице кабакам имена придумывают, на выселках такого нет. Хозяин… то ли Гришка, то ли Мишка… не помню. Дочка у него была… С формами. Добрая баба! На лицо, правда, страшная, как навья, но улыбчивая! Мёд да пиво разносила.

Воевода хмыкнул, покачав головой.

– Пойло там было дрянное, еда – того хуже, хороший хозяин и свинье бы такое не дал. Но народу всегда тьма! Купцы, охотники, бродяги. А теперь – гляди, один остов остался. Да и тот в траве почти не виден.

Княжич посмотрел вперёд. Остатки строения едва угадывались среди мрачных зарослей бурьяна. Где-то над головой, разрезав влажный воздух с плывущими в нём клочками тумана, пронзительно закричал ворон, будто подтверждая произнесённые великаном слова.

Олег вздрогнул. Этот короткий разговор оставил у него тягостное чувство. Больше он не спрашивал Весемира о том, каким был Великий тракт прежде.

***

Длинные осенние путешествия по пустынной местности редко бывают насыщенными событиями. Они довольно однообразны и неспешны, плывут, оставляя после себя в памяти лишь смутные образы раскисших дорог и бесконечно сменяющихся унылых пейзажей.

Олег, как и подобает верному слуге Зарога, ежедневно возносил молитвы. Он строго следовал заветам, описанным в священном Зикрелате – молился дважды в день: на закате, останавливаясь на ночлег на обочине, неподалёку от тракта, и перед рассветом, вновь отправляясь в путь.

Каждый раз, собираясь обратиться к Владыке, княжич доставал из-под рубахи серебряную цепь с выполненным из того же металла медальоном, который с детства носил на груди. На его поверхности, искусно выгравированный радонским мастером, сиял священный для каждого подданного княжества знак – седъмечие, семь скрещённых мечей, заключённых в круг. Символ святой веры – заревитства.

Взяв медальон правой рукой, Олег сжимал кулак, накрывая его левой ладонью, опускался на колено и подносил сложенные руки к губам.

– Владыка, хозяин земли и неба, к тебе взываю, – тихо шептал он, закрывая глаза.

Если я виновен в прелюбодеянии – порази меня огненным клинком.

Если запятнал себя воровством – сокруши деревянным лезвием.

Если предался безделью – настигни костяным клинком.

Если возгордился, забыв о смирении, – обрушь на меня свой каменный меч.

Если убил безвинного – порази ледяным лезвием.

Если попрал законную власть на земле – пронзи железным мечом.

А если предам веру в тебя, Владыка, не дай мне сделать ни единого лишнего вдоха – срази тотчас своим сияющим серебряным клинком!

Закончив молитву, Олег просил о том, что тревожило его сердце: послать Ирине силы сдержать данное ему обещание, смилостивиться над отцом, отвести от него болезнь, помочь Радонской земле восстать из пепла, укрепить княжескую власть, даровать сил ему и близким. Просьб было много. Но княжич верил, что Владыка слышит каждое слово, если оно сказано от чистого сердца.

День шёл за днём, и Олег, погружённый в свои мысли, всё меньше мог отличить один от другого. Осенний тракт тянулся бесконечной полосой, серой, безлюдной, печальной. За всё время их обоз не встретил ни одного путника – ни пешего, ни конного.

Так минули две недели.

Глава 6. Город на скале

На отрезке последнего дневного перехода Тракт начал резко петлять между холмов, а затем внезапно вывел путников к Радони. Дальше дорога шла вдоль крутого, покрытого серыми осенними травами берега.

Для Олега этот пейзаж не был нов, но те, кто оказывался здесь впервые, не могли сдержать восторженного возгласа, когда за очередным пригорком перед ними вдруг открывался величественный вид на главную реку двух княжеств.

Радонь в этом месте раскинулась свободно. Поток лазоревой воды шириной в несколько вёрст пытались сдержать крутые, обрывистые берега, ставшие домом для бесчисленных полчищ чаек и ласточек, гнездившихся здесь, на песчаных уступах. Сбившись в стаи, они кружили над водой, заполняя воздух пронзительными криками.

Однако даже отвесные стены не всегда могли сдержать её грозный нрав – раз в несколько лет весной река разливалась настолько, что, оказавшись посреди неё в лодке, нельзя было разглядеть берега.

Как истинный речной житель, Олег почувствовал приближение к воде задолго до того, как увидел её. Студёный влажный воздух, насыщенный запахами тины, глины и трав, принёс знакомое ощущение дома и вызвал лавину воспоминаний.

К тому времени, когда обоз выбрался на этот участок, солнце уже взошло, и Радонь предстала перед путниками во всей своей гордой красе – сверкающая, переливающаяся в утреннем свете всеми цветами радуги. Мириады искр, словно россыпь драгоценных камней, усыпали её гладь. Хотя Олег провёл детство и юность на этих берегах, он не смог сдержать восхищённого возгласа:

– Радонь! – княжич натянул поводья, останавливая коня, и глубоко вдохнул влажный воздух.

Дружинники, следовавшие за ним, были поражены не меньше. Даже Ренька, молодой парень, выросший на Радони, невольно присвистнул, завидев реку.

– Отродясь столько воды не видывал! – восхищённо протянул он.

«Конечно», – подумал княжич, услышав его слова.

Змежд, родина Реньки, находился в устье Зыти, у самой границы с Каменецким княжеством. Там Радонь раза в три у́же, хоть и глубже. Такой, какой она предстала сейчас – величавой, княгиней среди рек, – её можно было увидеть только здесь, на подступах к Радограду.

Теперь тракт стал ровным, без прежних резких поворотов. К полудню начали встречаться небольшие поселения – рыбацкие деревушки. Их жители с рассветом уходили к воде, забрасывали сети и вскоре возвращались с корзинами, доверху наполненными рыбой. Радонь изобиловала добычей: здесь ловили сазана, леща, судака, плотву, а порой и знаменитых радонских щук, грозных водных хищников, чья длина достигала пяти аршин.

Вдоль крутых берегов крестьяне прокапывали лазы, по которым спускались к воде и поднимались с уловом обратно. Добытую рыбу выкладывали перед хатами, где жёны и дочери потрошили и чистили её. Лишнее отправляли в Радоград – на продажу или для обмена на соль, зерно и другие необходимые в хозяйстве вещи.

Все эти поселения были похожи друг на друга: бедные, выцветшие, немноголюдные. Олег слышал, что раньше всё было иначе, но теперь их облик вызывал лишь уныние. Воздух здесь был тяжёлым от запаха чешуи и рыбьих потрохов. Перед хижинами, на раскинутых сетях, сушился улов, которым предстояло питаться всю зиму. Обычно летом у этих сетей сидели младшие дети, отгоняя мух, но теперь, с наступлением холодов, насекомых почти не осталось, и малыши, освободившись от своей нехитрой обязанности, выбегали на тракт, чтобы посмотреть на дружину.

Стоя у самой дороги, девчонки и мальчишки в сером, ветхом рубище с любопытством рассматривали чинно проезжающих мимо ратников, внимательно изучая их тяжёлые секиры и щиты, сверкающие на солнце. Те, завидев восторженные взгляды, невольно расправляли плечи, гордо задирали подбородки, стараясь выглядеть ещё внушительнее. Воины наслаждались вниманием.

Олег усмехнулся, заметив, как простые мужики из радонских городов и деревень, едва не надувая щёки, важно покачивались в сёдлах, стремясь произвести впечатление на оборванных рыбацких детей. Юный Ренька, стремясь казаться старше, так напрягся, до отказа набрав в грудь воздуха, что его лицо стало ярко-красным. Казалось, ещё немного – и он не выдержит напряжения, лопнув от натуги.

Чем ближе вереница всадников и телег подъезжала к столице, тем оживлённее становились берега Радони. Теперь здесь можно было встретить не только рыбаков, но и торговцев, ремесленников, всех, кто стремился жить ближе к центру государства, но не нашёл себе места в самом Радограде.

Тут и там появлялись харчевни, постоялые дворы, небольшие рынки, где предприимчивые купцы за бесценок скупали у местных жителей свежую и вяленую рыбу, раков и другую добычу, чтобы затем с выгодой продать её в столице. Несмотря на низкие цены, желающих сбыть товар не убавлялось даже с приходом холодов.

Завидев бирюзовый плащ княжича, люди останавливались, склоняли головы в знак почтения. Те, кто был в шапке, снимали её и прижимали к груди. Олег, проезжая мимо, изредка кивал в ответ, но чаще просто смотрел перед собой. Он, привыкший к походной жизни, был далёк от столичных церемоний и не придавал им большого значения.

Так путники проехали большую часть дня, и, наконец, вдалеке показался поражающий воображение город.

Радогра́д.

Великая Радонь текла по этим землям тысячи лет. Где-то она разливалась в широкие затоки, где-то юлила, будто лжец, пытающийся скрыть правду. Здесь, в самом сердце княжества, она достигла своей полной мощи, но однажды встретила препятствие – огромную отвесную скалу, твёрдую, как воля Владыки. Однако река, подобно мудрой княгине, не стала бороться с преградой, а, приняв её в свои объятия, обвила с двух сторон, образовав остров. Так посреди стремительных вод возник Радоград.

Остров оказался идеальным для строительства. Его верхушка была ровной и плоской, а берега – крутыми и отвесными. В северной части, где располагался посад с ремесленными слободами и рынками, скалы поднимались над водой на три десятка аршин. В южной, где стоял детинец, отделённый от остального города стеной, высота берегов достигала сорока аршин.

Эти природные укрепления делали столицу Радонского княжества неприступной. За всю её историю город был взят лишь однажды – сотни лет назад, когда Великий князь Изяслав пришёл из Северных земель с дружиной и покорил племена, живущие здесь испокон веков: заря́н, валуко́в и ляда́нцев. От великого завоевателя вёл свой род и Олег, его прямой потомок.

Кроме отвесных скалистых берегов по приказу Изяслава была выстроена каменная стена высотой в десять саженей с бойницами вокруг всего Радограда. Камень для этих укреплений выдалбливали из самой тверди острова, углубляя его внутреннюю часть.

Попасть в столицу без разрешения князя не могло ни одно войско. А уж преодолеть стены, ставшие продолжением крутых скал, казалось делом вовсе невозможным.

Но даже если бы кто-то и сумел под тучей стрел защитников пересечь бурные воды Радони, подплыть к отвесным берегам, взобраться на них и преодолеть стену, ему предстояло бы совершить ещё один подвиг.

Остров, ровный, словно торговая площадь, имел в южной части дополнительный выступ высотой в десять саженей. Именно там, возвышаясь над посадом, находился каменный детинец – наиболее укреплённое место столицы, где жил князь со своим двором.

Какими бы силами ни обладал враг, взять столицу приступом было невозможно. Мысль о том, что кому-то это под силу, казалась столь же нелепой, как сказка, которой старики забавляют неразумных детей, сидя вечером у очага.

Воистину, грозная крепость.

Когда вдали замаячили очертания столицы, Олег невольно улыбнулся.

Здесь прошла его юность. В памяти сами собой возникли лица родных. Хохочущее, усыпанное веснушками лицо маленького Ярополка. Серьёзное лицо матери, княгини Рогнеды, которая при всей строгости всегда будто сдерживала улыбку. Скромный, кротко опустивший глаза Дмитрий. Высокий, статный отец. Жив ли он ещё?

Но больше всего сердце Олега заставляло трепетать то, что здесь его ждала она – стройная, прекрасная Ирина. Нежная и хрупкая. Добрая и нежная.

Его любимая. Та, к которой он мысленно возвращался бесчисленное количество раз. Та, о ком вспоминал всегда, отправляясь в бой, рискуя расстаться с жизнью.

Сколько же слёз пролила эта бедная девушка, страдая в одиночестве! Сколько невзгод вынесла на своих хрупких плечах! Олег хотел было пришпорить коня, чтобы быстрее достичь города, но, опомнившись, взял себя в руки.

Сырой осенний день стремительно таял. Солнце, достигнув высшей точки, постепенно начало клониться к закату. Княжич ехал молча, погружённый в свои мысли. Справа внезапно возник Весемир, держа поводья крепкой рукой и хитро улыбаясь сквозь косматую бороду. Приблизившись, он кивнул в знак приветствия.

– Весемир, ты какого лешего в седле?! – возмутился Олег. – А ну живо на телегу!

– Ты мне, княжич, конечно, голова, – усмехнулся великан, расправляя могучие плечи. – Да вот только не могу я в столицу на телеге приехать. Засмеют! Я ж, как-никак, воевода, надобно вид соблюдать. Да и умаялся я с калеками. Весь день стонут да охают на каждой кочке – сил нет терпеть!

Олег внимательно посмотрел на довольного собой воеводу и, помедлив, улыбнулся в ответ. Спорить с ним сейчас не хотелось. Что-то тёплое и светлое зрело у него в груди. Мужчина перевёл взгляд на сверкающие в закатном свете верхушки столичных бастионов. Вдалеке уже можно было различить густые тучи чаек, кружащих над посадом.

Ох уж эти чайки…

Их резкие, пронзительные крики были неизменным фоном его детства и юности. Раздражающие. Пробирающие до костей. И, в то же время, такие родные.

– Гляди, княжич, уже маковки крепостных башен видать! – радостно произнёс Весемир, указывая толстым пальцем на Радоград. – На солнце блестят, переливаются! Мне, когда я мальчишкой был, дед мой, Игорем его звали, всё про эти маковки серебряные рассказывал. Он у меня сапожником был. Бывало, сядем с ним на лавку – он сапоги чинит, а я гляжу на детинец и слушаю его рассказы.

– Не знал, что твой дед был сапожником. Что же он рассказывал? – задумчиво спросил Олег, не отрывая взгляда от приближающегося города.

– Да много чего. К примеру, про то, кто тут раньше жил. В давние времена, – Весемир понизил голос, словно раскрывал древнюю тайну, – на этом острове уже был город. Жили в нём люди, назывались… Ляданцы или как-то так. Радонь они Ля́данью звали, оттого и сами прозвались ляданцами. Так вот верили они в Матерь-Землю, а прямо посерёдке их города, где сейчас Храмовая площадь, стояли фигуры. Здоровенные, чёрные, из чернодерева выточенные. Матерь-Земля и её… как их… сподручные, духи или вроде того.

– Истуканы? – недоверчиво переспросил Олег.

Представить что когда-то на месте главного святилища Зарога стояли языческие идолы было трудно.

– Истуканы, да. Только не простые. Тела у них были деревянные, а вот головы – другое дело. Из чистого серебра отлиты!

Княжич скептически покачал головой, но Весемир лишь ухмыльнулся.

– Ты не смейся. Это не байки! Предок твой, Великий князь Изяслав, семь раз благослови, Зарог, его имя, когда с дружиной сюда пришёл, этот самый ляданский город и взял. Вошёл, а там эти истуканы. Ну, он и приказал веру святую не срамить и Владыку не гневить – идолов убрать. Дружинники давай их топорами рубить.

– И что, ляданцы не воспротивились?

– А как же! Хотели. Да куда там! Норов у князя был крутой. Самых ретивых сразу в Радонь, то бишь в Лядань по их названию, сбросили. А идолов всё равно посекли. Те, что поменьше, – просто выкорчевали и повалили, а тулова на дрова пустили. Только Матерь-Землю не стали рубить – больно велика была. Ей только руки отсекли, да потом, как остальных, в реку сбросили. Ляданцы стояли, глядели и плакали, но сказать что-то поперёк князю не смели.

Весемир рассказывал взахлёб, увлечённо. Было видно, что он свято верит в каждое слово этой истории.

– А головы истуканьи-то, серебряные, Изяслав повелел переплавить на пластины, да ими маковки башен в детинце покрыть, чтобы слава Радограда издалека была видна. – Воевода сделал глубокий вдох, переводя дыхание. – Говорят, что серебро то не простое, а заговорённое, и коли вражья дружина к городу подступает – маковки зелёным светом сиять начинают. Сам не видел, да люди рассказывали. А истукан Матери-Земли, что в реку сбросили, по Радони плыл, да его далеко отсюда на берег вымыло.

Он махнул рукой вниз по течению.

– То место, где его из воды выбросило, теперь Бесовой Ренью зовут, и если человек нашей веры – лучше туда не соваться. Бесовщина там творится.

– Какая ещё бесовщина?

– Того не знаю, – развёл руками великан. – Говорю же – не ходят туда те, кто в Зарога верует.

– А откуда знаешь тогда?

– Люди говорят.

– А не байки ли это? – с сомнением протянул Олег.

– Может, и байки, конечно, – обиженно буркнул Весемир. – Да только я сам видел, как маковки те натирают, чтобы блестели. Бережно так, точно как сокровище какое! Парнишка залазит наверх и давай тряпочкой по ним водить, сильно так…

– Весемир, гляди, – внезапно прервал его Олег, указывая вперёд. – Кто это с княжеским знаменем скачет?

Воевода прищурился. Впереди, вдоль берега, навстречу им мчались всадники. Ветер трепал их плащи, а над головами развевался княжеский герб – серебряная чайка на бирюзовом полотнище.

Глава 7. Возвращение домой

– Княжич, – коротко склонив голову, громко обратился к Олегу один из трёх всадников. – Позволь представиться. Меня зовут Ростислав. Я голова Радоградской стражи. Прибыл по поручению посадника Тимофея Игоревича.

– Ростислав? – переспросил Олег, перебив его.

Княжич сложил руки в походных перчатках на передней луке седла и пристально посмотрел на собеседника, внимательно изучая его лицо.

– А где Глеб Васильевич? Верно, Весемир? Был ведь Глеб головой стражи, я не путаю?

– Верно, верно, – подтвердил воевода. – Глеб, Василия Железнорукого сын. Мы с ним вместе в дружине служили. Ох, и силён был мужик, хоть и на голову ниже меня!

Олег медленно перевёл взгляд с великана на посланника Тимофея. Ростислав, высокий мужчина в кожаных латах, поверх которых был наброшен плащ с серебряной вышивкой – отличительный знак городской стражи, смутился.

Повисла тишина. Княжич молчал, изучал его лицо. За спиной нетерпеливо сопели дружинники. Всем, и здоровым, и раненым, хотелось скорее добраться до города, где их ждали мягкие, насколько возможно, постели и свежая, горячая пища.

– Так где Глеб? – прищурившись, повторил Олег. – И почему посадник посылает гонцов с княжеским знаменем? Тимофей Игоревич, конечно, рыба крупная, но, чай, не государь.

– Глеб, княжич, захворал, – неуверенно ответил новый голова стражи. – Летом, месяца три назад. Бесову болячку подхватил, да и отправился к Зарогу. Меня вместо него назначили…

– Кто назначил?

– Тимофей Игоревич, посадник наш.

– Понятно. А знамя княжеское тоже Тимофей Игоревич тебе дал?

– Да, он велел взять. Князь-то наш, батюшка твой, хворает сильно. Так Тимофей Игоревич в делах ему главный помощник. Первый наместник всё-таки! От его имени нас и направил.

Олег поджал губы. Ответ ему не понравился. Он снова посмотрел на Весемира. Тот, склонив голову набок, изучал лицо посланника и не спешил встречаться взглядом с княжичем.

Помедлив, Олег вновь обратился к всаднику:

– Ты знамя-то убери, – строго произнёс он. – Не хватало ещё, чтобы кто попало прикрывался гербом моего рода.

– Но я ведь не кто попа…

– Убери, – с нажимом повторил мужчина

– Да, конечно, прости, княжич.

Ростислав повернулся к своим спутникам и подал знак. Те молча свернули полотнища и аккуратно спрятали их.

– Так-то лучше, – Олег улыбнулся уголком рта, откинувшись в седле. – И чего же желает Тимофей Игоревич?

– Посадник Радограда смиренно просит тебя, княжич, в город через Бирюзовые ворота не входить, а подняться через Малые. Опасается, что горожане, завидев тебя, поддадутся волнениям, ведь никто не знает о тяжкой болезни твоего отца. Если кто-то заметит, что ты вернулся раньше срока, могут поползти слухи. А всякого рода пересуды, сам понимаешь, могут к чему угодно привести, и любой может ими воспользоваться чтобы как-то навредить государству. Лучше проявить разумную осторожность.

В Радоград можно было войти только через двое ворот. Первые, главные, носили название Бирюзовые – они были украшены княжеским гербом и выложены бирюзой. К ним вела лестница, вырубленная прямо в отвесной скале. Такая узкая, что по ней могли идти лишь двое в ряд. Подняться можно было и с помощью подъёмных приспособлений, платформ, коих у Бирюзовых ворот было две. Сбитые из чернодеревных досок настилы крепились к тяжёлым цепям, которые тянули тягловые лошади, наматывая их на бобины. Так наверх доставляли знатных людей, которым не по чину было идти пешком, товары и припасы.

Те, кто приплывал к Радограду, разгружали лодки, плоты и ладьи на каменном выступе у подножия скал, называемом Нижним пятаком. От него вверх шла лестница к воротам и к нему же опускались платформы. Через Бирюзовые ворота входили в город и покидали его именитые гости, бояре, купцы, а также князь, отправляясь в путешествие или на охоту.

Вторые, Малые ворота, вели прямо в детинец. Великий князь Изяслав, опасаясь заговоров и волнений горожан, древнюю языческую веру которых он решил искоренить, повелел прорубить секретный путь в породе, на которой стоял город.

Завоеватель рассчитывал воспользоваться этим ходом лишь в крайнем случае – если потребуется скрытно покинуть столицу. Узкий коридор, освещённый мерцающим светом факелов, вёл вниз по сотне грубых ступеней. Спустившись по ним и пройдя сквозь тяжёлые дубовые двери, укреплённые железом, человек оказывался на узком карнизе у самого основания скалы, прямо над водой.

Малые ворота считались тайным выходом и почти не использовались. О них знали лишь высшие бояре, старшие члены княжеского рода, и голова городской стражи.

– Значит, посадник требует, чтобы я, первенец и наследник Радонского князя, пробирался в собственный дом тайком, будто вор?! – голос Олега стал жёстким, полным возмущения. – Ты слыхал, воевода, как нынче княжичей в столице встречают?

– Нет, что ты! Не требует, княжич! – испуганно залепетал Ростислав, склонив голову. – Просит, милостиво просит! Умоляет даже! Ради блага государства.

– Просят тебя, княжич, просят, – ухмыльнулся Весемир, поглаживая подёрнутые сединой усы. – Политика, однако! Мы-то привыкли – на войне всё просто: напрямик да напрямик. Видишь врага – бей. Не можешь бить – беги. Не можешь бежать – молись. А тут вона как! Понимание надобно иметь.

Олег заставил себя подавить вспыхнувшую внутри злость. Он оглянулся. Позади него замер обоз с ранеными дружинниками, уставшими от долгого перехода. Княжич задумался.

Возможно, Тимофей Игоревич был прав.

Возвращение из похода раньше срока, да ещё и с телегами, полными калек… Не решат ли в городе, что они – это всё, что осталось от княжеской дружины? Слухи разойдутся мгновенно. И кто их потом опровергнет? Разнесётся молва, будто радонская сила сгинула на северо-восточных рубежах. Такие пересуды опасны, ведь всегда найдётся тот, кто попытается ими воспользоваться.

Ростислав нетерпеливо ёрзал в седле, ожидая ответа.

– Добре. Раз уж посадник челом бьёт – так и быть, – наконец решил Олег. – Пойду через Малые ворота. Дружину мою на ладьи посадите, а как прибудем – позаботьтесь о людях. Накормите, к раненым лекарей приведите.

– Княжич, нельзя дружину в город, – тихо, почти заискивающе, вставил Ростислав. – Мужики пить начнут, болтать по трактирам, разнесут по столице всё в один миг! Что было и чего не было, расскажут. Мы их тут, на берегу, в деревне оставим и позаботимся, конечно же. Тимофей Игоревич уже и лодки со снедью снарядил. О людях своих не беспокойся!

– Что скажешь, Весемир? – спросил Олег, взглянув на воеводу.

– Тебе решать, княжич. Люди утомились, переход длинный был. С обозом до города только к ночи доберёмся. Это самое быстрое. Велишь ехать – поедем, не велишь – горевать не станут. За стенами и пиво, и топчаны найдутся.

– Хорошо, – после короткого раздумья согласился Олег. – Но ты, Весемир, поедешь со мной.

Воевода коротко кивнул.

– Назначь кого-нибудь главным. Будет командовать обозом. Пусть людей разместят, кого куда.

Великан развернул коня и поскакал отдавать распоряжения.

– А ты, – Олег повернулся к Ростиславу, – головой за них отвечаешь. Если хоть чего не хватит – еды, пива, лекарей – берегись!

– Будет исполнено, княжич! – поспешно кивнул посланник.

– Ну, где лодка ждёт?

– Тут, недалече. Вмиг доскачем! Без телег-то быстрее, к закату будем в детинце!

Олег, дослушав слова командующего городской стражей, усмехнулся и поднял глаза к небу.

Там, кружась, будто в танце, плыла стая чаек, крича пронзительно и требовательно. Издалека их силуэты, розовые в свете заката, казались мошкарой, клубящейся над водной гладью.

Княжич медленно вдохнул прохладный, влажный речной воздух, будто пробуя его на вкус.

Поход окончен. Он вернулся домой.

***

Всадники добрались до лодки, когда красный солнечный диск своим краем уже коснулся линии горизонта.

Осенние дни коротки, и, чтобы успеть добраться до Малых ворот до темноты, трое путников скакали быстрой рысью, не позволяя себе отвлекаться на созерцание величественного образа приближающейся столицы.

Ростислав оставил своих спутников в деревне, поручив им следить за размещением дружинников, так что теперь путь продолжали только Олег, Весемир и сам голова Радоградской стражи.

Лодка, на которой предстояло пересечь Радонь, стояла привязанной к вбитому в землю колу в уединённом месте, укрытом зарослями лозы. Рядом, на берегу, сидели четверо крепких мужиков – гребцы. Они были одеты в одинаковые тулупы, накинутые поверх выцветших холщёвых рубах, а их головы покрывали меховые шапки из нутрии, которой в Радони водилось великое множество.

Мужики вполголоса о чём-то переговаривались, но, завидев княжича, сразу замолкли. Поднявшись, они сняли мохнатые шапки и, прижав их правой рукой к груди, низко склонились.

– Она? – спросил Олег у Ростислава, указывая на лодку.

– Она, княжич, она. Можно отправляться, – быстро ответил голова стражи. – Поспешать надо, коли хотим до темноты успеть.

Олег внимательно осмотрел судно, затем бросил короткий взгляд на гребцов, стоявших смирно, не поднимая глаз. Убедившись, что всё в порядке, он махнул рукой Весемиру и направился к лодке.

Княжич приблизился к берегу и ступил в воду. Осенний холод мгновенно обжёг его ноги через сапоги. Он невольно поёжился, но не задержался ни на миг – ухватился за борт, подпрыгнул и ловко взобрался внутрь.

Весемир полез следом, и лодка опасно накренилась под его тяжестью. Если бы гребцы вовремя не подскочили, чтобы удержать судно, оно наверняка опрокинулось бы.

– Бесова приблуда! – пыхтя, выругался воевода. – Неужто нельзя было на берег её втащить, чтоб проще забираться? Аль лесенку какую придумать…

Наконец, вскарабкавшись, он пригнулся, держась обеими руками за борт, прошагал к носовой части и уселся рядом с Олегом. Лодка вновь опасно качнулась, корма приподнялась, оторвавшись от воды. Гребцы быстро заняли свои места. Последним, сняв верёвку с кола, внутрь забрался Ростислав.

– Гребите! – коротко скомандовал он.

Вёсла разом погрузились в воду, вспенив её, и резко толкнули лодку вперёд. Мужики гребли слаженно, с молодецкой силой двигая судно, оставляя за бортом расходящиеся в стороны волны. Их ритмичные вдохи и выдохи смешались с плеском волн и пронзительными криками чаек над головой.

Набрав ход, судно стремительно понеслось к южным отрогам Радограда.

Олег молча разглядывал реку. Вдалеке, на её гладкой поверхности, блестящей в последних лучах осеннего солнца, сновали сотни лодок. Одни плыли к острову, другие – от него, перевозя грузы и людей. Водный путь был оживлён не меньше, чем главный посадский рынок столицы в седьмицу.

По реке двигались самые разные суда – от крохотных рыбацких долблёнок до тяжёлых купеческих барок. Виднелись и военные ладьи со свёрнутыми парусами на высоких мачтах. Радонь жила своей жизнью, полной движения, звуков и суеты.

Олег знал – ещё несколько недель, и суровые морозы, столь частые в этих краях, скуют её воды. Тогда вереницы судов превратятся в цепочки повозок и пеших путников, пересекающих замёрзшую реку, таща, неся и катя свои грузы к Нижнему пятаку.

Студёный воздух, так и не успевший прогреться за короткий осенний день, подсказывал: зима в этом году явится, как обычно, без промедления. Надеяться на то, что тепло продлится и смягчит наступление холодов, не следовало.

Судно шло в стороне от оживлённого маршрута, соединяющего берег с главным входом в город. Олег бросил взгляд на Весемира и вдруг поймал себя на мысли, что никогда прежде не плавал с воеводой в одной лодке.

Великан сидел молча, сложив могучие руки на коленях, глядя на покрытое сосновым варом дно стеклянными глазами. Его лицо казалось бледным, напряжённым.

– Весемир, всё ли хорошо? – тихо спросил Олег, подавшись вперёд так, чтобы никто, кроме воеводы, не услышал его.

– Хорошо, княжич, – глухо ответил тот, не поднимая головы. – Ох, хорошо.

– А я гляжу – не очень-то и хорошо. Чего замер? Нога разболелась?

И с улыбкой, но твёрдо добавил:

– Как княжич твой повелеваю – говори!

Исполин поморщился, поднял глаза и поймал взгляд Олега. В тусклом свете заката княжич разглядел на лице своего воеводы нечто, чего прежде никогда не замечал – страх.

Великан глубоко вздохнул, потом едва слышно пробормотал:

– Боюсь я воды, княжич.

– Что? – Олег не расслышал слов из-за плеска вёсел.

– Плавать я боюсь, вот что! – резко повторил Весемир и тут же быстро обернулся, будто боялся, что кто-то узнает его тайну.

– Боишься плавать? – недоверчиво переспросил княжич. – Ты ведь радонец! Как такое может быть? Ты же в Радограде родился, разве нет?

Он не просто так не поверил воеводе. Хоть языческие культы были искоренены с приходом истинной веры, радоградцы по-прежнему относились к Радони как к живому существу, обладающему чудотворной силой.

Беременные женщины, предчувствуя скорые роды, садились в лодки, чтобы разрешиться от бремени прямо посреди реки, а затем омывали младенца её водами, зачерпнув их перекинутой за борт рукой. Считалось, что так дитя будет крепким, а могучая Радонь защитит его от зла. Дети, рождённые в столице, с первых дней привыкали к воде. Слышать, что кто-то её боялся, было в диковинку.

– Я, княжич, радонец, да только очень уж тяжёлый, – угрюмо пробормотал воевода, будто смущаясь собственного признания.

– Как это?

– Ещё когда дитём был, уразумел – не держит меня вода! Как ни старался, грёб что есть мочи, а всё равно – как топор ко дну шёл.

Он помолчал, затем тихо добавил:

– Знаю, если выпаду из лодки посреди реки, ни за что не выплыву. Захлебнусь. А для воина такая смерть – настоящий срам! Как потом, в Славии, предкам в глаза смотреть? Засмеют ведь!

Тишину нарушил резкий стук – одно из вёсел ударилось о деревянное брюхо лодки. Весемир вздрогнул.

Олег посмотрел на него с лёгкой улыбкой. Много всего они прошли вместе. Княжич видел, как воевода, шутя, поднимал на плечи взрослого жеребца. Он помнил, как однажды Весемир, оказавшись в схватке без оружия, схватил вражеского воина и, будто куклу, разорвал надвое.

Весемир всегда казался Олегу непоколебимой скалой. Непобедимой силой. Олицетворением необузданной природной мощи. Былинным исполином, которому чужд страх.

Но оказалось, что даже этот неукротимый воин чего-то боится.

Княжич невольно усмехнулся.

– Не переживай, старый друг, – Олег положил руку на могучее плечо воеводы. – Раньше времени ко Владыке не попадёшь. Если не суждено тебе утонуть – не утонешь. А уж если у Зарога был такой замысел, то хоть бойся, хоть не бойся – не убережёшься. Так что перестань терзаться, успокойся. Уверен, для такого силача, как ты, у него припасён куда более достойный конец!

Весемир молча кивнул, но пудовые кулаки так и не разжал. Олег ещё мгновение глядел на него, потом обернулся к корме.

Там, за широкими, натруженными спинами гребцов, держась за борт одной рукой, сидел Ростислав. Он пристально, исподлобья, словно филин, не мигая следил за княжичем.

Олег встретился с ним глазами.

Голова городской стражи тут же отвернулся и принялся рассматривать лодочные караваны, снующие между островом и берегом.

Княжич, немного задержав на нём взгляд, затем тоже отвернулся.

«На своём уме этот Ростислав…» – подумал Олег.

Глава 8. Посадник Радограда

Борт лодки глухо стукнул о каменный выступ у основания скалы. Гребцы вынули вёсла из воды и сложили их на покрытое смолой дно. Двое сразу же выскочили на карниз и принялись крепить судно к железным скобам, вбитым в твёрдь острова. Один закрепил нос, другой – корму, чтобы легче было сходить.

Закат догорал, окрашивая породу в кроваво-красный свет. Тусклые лучи солнца освещали вырубленный в камне проход, массивные дубовые двери, окованные железом, и едва заметную рябь на чёрной глади реки.

– Вот и приплыли, княжич, – бодро произнёс Ростислав, поднимаясь со скамьи. – Прошу спешиться.

Гребцы, закончив швартовку, отступили к стене, освобождая проход.

Олег встал, упёрся одной ногой в борт лодки, оттолкнулся и легко спрыгнул на твёрдую каменную площадку. Затем повернулся и протянул руку Весемиру, который, стараясь сохранять невозмутимость, с некоторым трудом всё же выбрался на карниз.

Места здесь было мало. Узкая полоса между стеной и обрывом едва позволяла стоять бок о бок.

– Ступай, княжич, – Ростислав с улыбкой указал на дубовую дверь. – Она открыта. А я следом пойду. Мужиков отпущу, да дверь запру за нами, чтоб не влез никто ненароком.

«Уж больно он весёлый. А ещё совсем недавно сидел надутый, как сыч…» – подумал Олег.

Сделав шаг вперёд, он толкнул створку. Петли жалобно заскрипели, поддавшись нажиму, и дверь медленно открылась, выпуская наружу ледяной, сырой сквозняк, пахнущий камнем и землёй.

Княжич прищурился, пытаясь хоть что-то разглядеть в темноте. Глаза, привыкшие к свету, ничего не могли различить. Он шагнул вперёд, намереваясь войти.

– Постой, – раздался низкий голос Весемира. – Дай-ка я первым пойду. Мало ли что.

Олег кивнул и отступил в сторону, пропуская воеводу.

Великан, согнувшись почти вдвое, протиснулся в узкий проход. Сзади он казался медведем, который зачем-то пытается влезть в лисью нору. Его могучие плечи едва помещались между стенами, и даже если бы княжич захотел обойти его, места для этого не нашлось бы.

Тоннель был почти полностью погружён во мрак. Лишь несколько факелов, кем-то заранее зажжённых, скупо освещали грубую, высеченную в породе лестницу. Чем выше они поднимались, тем слабее становился красный свет заката, струящийся из дверного проёма.

Вскоре он пропал совсем.

Олег осторожно двигался вверх, ступень за ступенью, одной рукой держась за шершавую стену, чтобы не споткнуться. Постепенно глаза привыкли к темноте, и княжич начал различать впереди очертания крупной, пыхтящей фигуры Весемира.

Мрак и замкнутость внушали беспокойство.

«Как в западне. Если хочешь убить кого – лучше места не найти. Ни за что не сбежишь», – промелькнуло в голове.

Внезапно за их спинами с грохотом захлопнулась дверь.

Глухой металлический лязг, отражаясь от потолка и стен, усилился, пронёсся по узкому лазу и, докатившись до ушей Олега, прозвучал словно раскат грома. Сквозняк внезапно прекратился, воздух стал неподвижным, тяжёлым и вязким.

Княжич резко обернулся, пытаясь разглядеть идущего позади Ростислава, но ничего не было, лишь непроницаемый мрак.

«Будь у кого злой умысел – поставь сюда метателей с дротиками да сулицами, и не уйдёшь. Сперва падёт Весемир, затем и я следом…».

Осторожно, прислушиваясь к каждому звуку, они продолжали путь в почти полной темноте. Подниматься по крутым ступеням становилось всё труднее. По спине Олега стекали липкие струйки, дыхание стало прерывистым.

Весемир, поднимая своё массивное тулово всё выше, громко пыхтел. Олег уловил резкий запах пота – крупному воеводе подъём явно давался нелегко.

Наконец впереди показалась крошечная точка серо-синего света. С каждым шагом она становилась больше, и вскоре стало ясно – это выход.

Чувствуя, что цель близка, великан ускорил шаг. Олег постарался не отставать. Оба стремились скорее покинуть душный проход.

Двадцать ступеней.

Десять.

Пять.

Воздух становился свежей. После затхлого тоннеля его прохлада казалась особенно приятной.

Выбравшись наружу, княжич зажмурился. Даже слабый, почти ночной свет резал привыкшие к темноте глаза.

– Вот же кишка каменная… – пробормотал Весемир, сгибаясь и упираясь ладонями в бёдра.

Он тяжело дышал, время от времени сплёвывая.

– Добро пожаловать, княжич!

Олег вздрогнул от неожиданности и открыл глаза.

В двух шагах впереди, в тени зарослей, скрывающих вход в Малые ворота, стояли две фигуры. Одеты они были просто – как слуги.

Весемир выпрямился, пытаясь разглядеть, кто перед ними.

– Вы кто такие? – резко спросил Олег, прищурившись. – Чего прячетесь в тени, словно разбойники? Или недобрые мысли затаили?

Размытые силуэты подались вперёд, выходя из тени. Оказалось, это были двое юношей – на вид совершенно безобидных. Один из них, как показалось Олегу, был младше. Оба одновременно склонили головы, и старший заговорил:

– Не гневайся, княжич. Я Глеб, а это, – он кивнул в сторону второго, – мой младший брат Иваська. Тимофею Игоревичу служим, он нас и прислал.

– Зачем?

– Велел встретить тебя и немедля к нему отвести. Там и умыться с дороги можно будет, и потрапезничать за беседой.

– Меня? А что с моим воеводой делать прикажете? – холодно спросил Олег.

Глеб, растерявшись, перевёл взгляд с княжича на Весемира.

– Про него Тимофей Игоревич ничего не говорил, – неожиданно пискнул Иваська, с трепетом разглядывая исполинскую фигуру.

– Интересные дела, – Олег недовольно качнул головой. – Уж больно прыток ваш хозяин, всё по его указке. Неужто вы думаете, что Весемиру тут, в кустах, ночевать?

Юноши сжались, испугавшись гнева наследника престола.

– Ну, чего молчите?! Что делать будем? Или до утра тут простоим? – голос Олега стал жёстче.

– Мы… Нам… Ничего… – растерянно пробормотали оба, запинаясь от страха.

Олег переглянулся с Весемиром, который едва заметно усмехался в густые усы, и уже не столько грозно, сколько ради забавы продолжил:

– Так вы, значит, старшего сына государя встречаете? Может, вы и власть княжескую не признаёте?

Не дослушав до конца страшные слова, звучавшие как обвинение, Глеб согнулся вдвое, а Иваська, громко вздохнув, бухнулся на колени, едва не ударившись лбом о землю.

Оба жалобно заголосили:

– Милостивый княжич, прости, помилуй! Не говорил Тимофей Игоревич про твоего воеводу…

Глядя на них, Олег не смог сдержать улыбку. Весемир и вовсе – расхохотался так, что заросли, скрывавшие ворота, заколыхались. От неожиданного шума из них выпорхнула птица, уже приготовившаяся ко сну.

Братья застыли, не понимая, что происходит, и с испугом смотрели на воеводу, чей смех сотрясал воздух, подобно грозовому раскату.

– Ох, да не бойтесь вы, птенцы, – отсмеявшись, вытирая слёзы тыльной стороной ладони, произнёс Весемир. – Княжич шутит. С дороги мы, уставшие, вот и шутки у нас такие, дрянные.

Он хитро усмехнулся и добавил:

– Ты, Глеб, веди наследника к посаднику, а ты, Иваська, покажи мне дорогу к стряпухам. Я сам попотчуюсь и где-нибудь устроюсь на ночлег. Да и женщины на кухне ладные – авось, хоть какую-нибудь ущипнуть удастся. За меня не переживай, княжич. Где-где, а в столице не пропаду.

Воевода подмигнул Олегу из-под густых бровей.

– Добре, пусть будет так.

Проводив взглядом великана и Иваську, который поспевая за исполинской фигурой Весемира казался кроликом рядом с медведем, он повернулся к Глебу.

– Веди, куда велено. А уж потом с Ирин… С семьёй повидаюсь. Дело вперёд.

***

Серые, мрачные сумерки уступили место ночной темноте. Олег быстрым шагом следовал за удивительно прытким служкой, скорости которого мог бы позавидовать и взрослый мужчина.

«Видать, дело и впрямь срочное», – думал княжич, наблюдая за ловко перебирающим ногами Глебом.

Терем посадника, куда служка сопровождал мужчину, находился в центральной части детинца, рядом с княжескими хоромами. Олег хорошо помнил это здание – большое, приземистое, в два этажа, богато украшенное резьбой.

Не было во всём Радограде домов больше посадского, разве что княжеские палаты, стоявшие в сотне шагов, прямо напротив, с другой стороны Храмовой площади.

Но если палаты государя возвели из седого дерева – бело-серебристого, как и главное святилище Владыки, – то посадный терем был сложен из толстых брёвен чернодерева, чёрных, как уголь. Ещё до прихода Изяслава в эти земли язычники использовали его для строительства своих капищ.

Захватив город ляданцев, впоследствии ставший Радоградом, Завоеватель первым делом велел возвести здесь величественный храм семиликого бога и княжеские хоромы из священного для каждого последователя заревитства седого дерева, словно подчёркивая связь власти небесной и земной.

А просторное, ладное здание из чернодерева, где некогда жили языческие жрецы и которое уже стояло на этом месте, пожалели и трогать не стали. Так они и остались стоять друг напротив друга, по разные стороны Храмовой площади – светлые, отливающие серебром палаты князя и чёрный, будто высеченный из обсидиана терем посадника. Стоят, напоминая, что в незапамятные времена здесь, в самом сердце великой Радонии, столкнулись старое и новое, истинное и ложное. А сбоку, ровно между ними, будто судья в этом противостоянии, возвышался Великий храм Владыки Зарога. Всё рядом.

Посадник Радограда считался ближайшим помощником государя Радонии, первым его наместником, и такое соседство было весьма удобным.

С трудом поспевая за проводником, Олег оглядывался по сторонам. С наступлением темноты жизнь внутри стен внутренней крепости столицы замирала. В отличие от посада, где были трактиры и постоялые дворы, открытые всю ночь, детинец считался личным владением князя, и ночного разгула здесь не допускали. Хоть тут и было тесно от множества боярских изб и мастеровых хат, порядок был для всех единым – с заходом солнца требовалось соблюдать тишину.

Княжич брёл безлюдными закоулками, иногда заглядывая в окна, освещённые мягким сиянием восковых свечей. Тихие сцены мирной жизни казались ему чем-то новым, неизведанным и даже таинственным.

Вот башмачник, не успевший завершить дневные дела, сидит за сбитым из грубых досок столом, заканчивая ремонт ладных, явно барских кожаных сапог. А вот дети – мальчишки и девчушки, собравшись на лавках, с раскрытыми ртами слушают байки седого, как лунь деда в простой, холщовой рубахе. Простая и понятная жизнь, о которой Олег уже успел позабыть.

Лишь однажды княжича с Глебом остановил караул, обходящий улицы детинца. Но служка, достав из-под рубахи печать посадника и показав её стражникам, быстро разрешил возникшую заминку. Те, поняв, что перед ними посланник высокородного человека с важным поручением, поклонились и пропустили их дальше.

Блёклая луна, похожая на потускневшую серебряную монету, скудно освещала крыши хат и теремов, крытых щепой. Вдалеке Олег увидел возвышающийся над остальными постройками грандиозный Великий храм – серебристые стены, возведённые из седого дерева, будто светились, отражая сияние ночного светила. Значит, они уже рядом. Радоградский храм Владыки Зарога, крупнейший в обоих княжествах, находился в самом центре детинца.

Наконец, путники выбрались из закоулков и оказались прямо позади посадного терема. Глеб уверенно обогнул его и другие строения – баню, хлев сбоку – и, ловко взбежав по деревянным ступеням, постучал в массивную чёрную дверь. С лязгом отворилась железная заслонка смотрового окошка. В проёме показалось усатое лицо стражника, освещённое упавшим изнутри лучом света.

– Кто? – сердито спросил он.

– Я это, Глеб, по приказу Тимофея Игоревича прибыл, с княжичем Олегом вместе, – быстро залепетал служка. – Пусти нас, Ерашка, скорее, Тимофей Игоревич велел не мешкать.

Стражник секунду подумал, потом с тем же лязгом захлопнул задвижку, и Олег со служкой услышали, как изнутри отодвигают засов. Затем дверь отворилась, залив крыльцо дрожащим светом десятка горящих фитилей.

«У посадника дела идут неплохо. Свечей не жалеет», – подумал княжич.

Стражники, которых, как оказалось, внутри было четверо, выстроились вдоль прохода, оказывая почтение высокому гостю.

– Проходите, проходите, – затараторил Ерашка, склонив голову и по обыкновению сняв шапку. – Нам о вас говорили, предупредили.

Олег молча вошёл внутрь. Свет здесь был настолько ярким, что потребовалось несколько мгновений, чтобы к нему привыкнуть. Когда зрение прояснилось, он быстро осмотрелся.

Помещение оказалось богато обставленным. По деревянным стенам тянулась искусная резьба, изображавшая важные события в истории Радограда – приход Изяслава, строительство детинца и тому подобное. Полоса у потолка, на которой мастер вырезал эти картины, была углублена, словно выдолблена. Видимо, ранее на этом месте находились древние, ещё языческие узоры, которые пришлось срезать, чтобы нанести поверх новые.

В центре помещения, на стене, с потолка до самого пола свисали два больших гобелена. Первый – бирюзовый, с изображением парящей чайки – княжеский герб Радонии.

Второй – красный, с вышитой на нём чёрной, зубастой щукой – символ рода Тимофея Игоревича. Глава столицы был одним из самых видных бояр в княжестве. Его предки были знатными ещё в Северных землях, откуда с дружиной прибыл Изяслав Завоеватель. В награду за верность их семье даровали Радоград в наследственный посад и пожизненное право занимать место Первого княжеского наместника.

Олег знал это, но, заметив, что оба гобелена были одинакового размера и висели на одной высоте, словно два рода были равны друг другу, невольно поморщился.

Пол устилали медвежьи и волчьи шкуры. На стенах красовались головы рысей, лосей, вепрей. Княжич вспомнил, что Тимофей Игоревич был страстным охотником. К рыбалке же он относился без интереса, хоть на родовом гербе и красовалась хищная речная обитательница. Радонские щуки вырастали до исполинских размеров, и далеко не каждый взрослый мужчина мог справиться с такой громадиной в одиночку, если она попадала в сеть.

– Пройдём, княжич, – позвал Глеб, указывая на лестницу, ведущую на второй этаж. – Нам туда.

Мальчик взял одну из свечей с металлической подставки у входа и пошёл наверх. Олег последовал за ним. Широкие ступени из чернодерева жалобно заскрипели, нарушая ночную тишину жилища посадника.

Поднявшись, мальчик повёл мужчину по коридору. Пройдя несколько десятков шагов, они остановились перед высокими деревянными дверями. Служка приложил ухо к створкам, несколько мгновений прислушивался, затем, перехватив свечу левой рукой, отпер замок.

– Входи, княжич, – поклонившись, произнёс он. – Тимофей Игоревич скоро будет. Велел передать, что если его пока нет – подожди. Отдохни с дороги да поешь.

«Важным стал, княжичу подождать велит», – подумал Олег.

Но вслух сказал:

– Хорошо, Глеб. Подожду, раз надо. Видать, важными делами посадник занят.

Двери оказались столь высоки, что Олегу не пришлось пригибаться. Внутри горел очаг, освещая просторную комнату. Неровное пламя плясало, отбрасывая причудливые тени, которые оживали на полу, скользили по стенам и терялись где-то в темноте высокого сводчатого потолка.

Посреди комнаты стоял стол, на котором на серебряных блюдах были разложены яства: рыба, мясо, квашеная капуста с клюквой, пироги. В центре, на резной подставке, княжич заметил два сосуда – с вином и водой. Еда выглядела аппетитно и, судя по аромату, была только что приготовлена. Однако, вдохнув запах, Олег с удивлением понял, что вовсе не голоден, хотя последний раз ел ещё утром.

Подняв со стола кувшин с водой, он наполнил кубок и сделал несколько глотков.

«Подождать, значит…»

Мужчина подошёл к очагу и, держа кубок в одной руке, другой опёрся о каменную полку над ним. Немного склонившись, посмотрел на огонь. Языки пламени – белые, жёлтые, алые – извивались над почерневшими дровами.

Тепло коснулось лица, приятно согревая кожу.

В комнате было тихо. Лишь треск поленьев в жаровне нарушал царящее здесь безмолвие. Олег, будто зачарованный, продолжал смотреть на источающие жар всполохи, не замечая, как проходит время.

Монотонный танец пламени убаюкивал, погружая в оцепенение. Картины последних дней всплывали в памяти, как обрывки ночного кошмара.

Опустошённый, заброшенный Великий тракт, заросший бурьяном, лишь отдалённо напоминающий о былом величии и жизни, что теперь осталась лишь воспоминанием. Остовы разрушенных хат, едва заметные в густой осенней траве, служившие немыми свидетелями давней трагедии. Обугленные и обожжённые, с рухнувшими стенами и провалившимися крышами, они напоминали мрачные скелеты, останки павших в неравной битве воинов.

Некогда многолюдный придорожный трактир, в прошлом полный смеха и разговоров, теперь ставший бесформенной грудой обломков. Бесконечные руины деревень, сожжённых ханатами во время нашествия, тянулись вдаль, сливаясь с линией горизонта. Княжич вновь почувствовал, как его сердце сжимается от тоски.

Что-то неприятное шевельнулось в груди, словно невидимая тень оставила там свой мрачный след. Злоба, смешанная с уязвлённой гордостью, захлестнула его. Княжич поджал губы, пытаясь подавить возникшие чувства, но они продолжали терзать его изнутри, напоминая о том, что прошлое не изменить.

Внезапно за спиной послышался звук открывающейся двери. Олег вздрогнул, словно очнувшись ото сна, и повернулся к огню спиной.

– Олег, княжич наш! Добро пожаловать! – раздался громкий, низкий, но при этом весёлый голос.

В комнату, громко стуча каблуками о дощатый пол, вошёл Тимофей Игоревич – посадник Радограда, столицы княжества, Первый наместник государя Радонии.

Глава 1. Бремя долга

– Здравствуй! – пробасил посадник. – Как добрался? Ох, и давно же я тебя не видел! А возмужал-то как, настоящий витязь! Верно говорят: красит деву весна, а мужа – война!

Тимофей Игоревич хохотнул и быстрым, стремительным шагом подошёл к княжичу, положив увесистую ладонь ему на плечо. Наклонившись, он задорно заглянул в лицо из-под густых бровей, сверкая тёмными глазами, похожими на чёрных жуков.

Посадник был крупен и широкоплеч. Не так высок, как Весемир, но его могучему телосложению позавидовал бы любой воин княжеской дружины. Если воевода Олега напоминал огромного, косматого медведя, то Тимофей скорее походил на вепря – крепкого, приземистого, уверенно стоящего на коротких, но толстых, как вёдра, ногах. Его туловище, подобное дубовой бочке, обтягивала красная бархатная рубаха с золотой вышивкой по вороту. Живот охватывал широкий кожаный пояс с тяжёлой бляхой, на которой была выгравирована фамильная эмблема – зубастая щука, затаившаяся в ожидании добычи. Чёрные густые волосы мужчины были заплетены в тугую причёску – такую носили ещё в Северных землях.

Хоть Тимофей уже не был молод, кустистые брови, короткая борода и усы оставались почти такими же чёрными и блестящими, как в молодости – лишь редкие серебряные нити пробежали по ним. В ухе сверкала массивная золотая серьга. А широкий меховой воротник, согревавший мощную шею в осеннюю пору, вкупе с тяжёлыми, мясистыми чертами лица ещё больше усиливал сходство с лесным зверем.

– И ты здравствуй, Тимофей Игоревич, – спокойно ответил Олег, искоса поглядев на ладонь посадника на своём плече. – Хвала Владыке, добрались благополучно.

– Это хорошо, княжич, это хорошо. – В глазах посадника бесовски вспыхивали отблески пламени. – А то сейчас только Зарог ведает, что на тракте творится. Ведает, да нам не сказывает! Чего только люди не болтают… Кто только по дорогам ни шляется нынче… Не у всех помыслы чисты!

Тимофей, громко топая каблуками кожаных сапог, начал энергично расхаживать по комнате, размахивая руками. Несмотря на поздний час, в нём кипела неугомонная энергия – он оставался бодрым и порывистым, двигаясь стремительно и резко.

– Молодец, что приехал. В важных делах медлить нельзя! – он поднял палец, как будто высказывая неоспоримый довод. – Это ж сколько тебя в Радограде-то не было? Год? Два?

Он говорил быстро, без остановки, увлечённо и артистично, оживляя речь жестами и выразительной мимикой.

– Почти три года.

– Три года! Вот ведь время-то летит! Скучали мы все очень, – басовито продолжал Тимофей Игоревич, покачав крупной головой. – Конечно! Княжич ведь, наследник! Каждый день вспоминали, Зарогу молитвы возносили, чтобы ты, Олег, был здоров да скорее к нам вернулся. Я лично столько раз к архиезисту ходил…

– За то, что вспоминали, спасибо, – холодно оборвал его княжич. – Особенно тебе. У такого важного человека, думаю, времени в обрез. Некогда скучать, но ты нашёл возможность и обо мне позаботиться. Как смог.

– В этом ты прав, – посадник на мгновение остановился, внимательно взглянул гостю в глаза. Но уже через секунду улыбка снова вернулась на его толстые губы. – Дел у всех много! К зиме надо готовиться, да и в остальном – как всегда – порядка нет, за всем глаз да глаз нужен. Везде проблемы! Везде княжеский надзор требуется. Без него нынче никуда!

Он подошёл к накрытому столу, осмотрел угощение и заметил, что Олег не притронулся к еде. Взмахнув сильными руками, посадник запричитал, будто им овладело отчаяние:

– А что ж это ты, княжич, с дороги ничего не поел? Ни мяса, ни пирога, ни капустки не отведал! Аль не по вкусу пришлось? – Он скорбно сдвинул густые чёрные брови. – Марфуша-то капустку квасит чудо как! Объедение. В походе-то ты, небось, такого не едал. Давай, садись-ка…

– Тимофей Игоревич, погоди, – твёрдо прервал его Олег. – Я дела бросил, дружину оставил, две недели путь держал – не для того, чтобы о капустке беседовать. Давай с дела начнём, а уж едой закончим. Говори, зачем звал?

Посадник осёкся. Молниеносное, но явное изменение произошло в его облике и повадках.

Перестав размахивать руками, он молча повернулся к гостю и несколько мгновений, прищурившись, разглядывал его, словно видел впервые. Затем медленно, аккуратно отодвинул тяжёлый деревянный стул с высокой спинкой и сел, сцепив пальцы на животе.

От прежней весёлости главы Радограда не осталось и следа. Теперь княжича пронизывал иной взгляд – цепкий, острый. Казалось, он, подобно семи всевидящим ликам Зарога, проникал в самые сокровенные мысли собеседника.

– Что ж, давай о деле, – голос столичного головы изменился, словно по колдовству. Добродушный тон исчез, уступив место глухому, грудному звуку, похожему на рык крупного хищника. – Сядешь?

Он кивнул на стул напротив, такой же, как у него.

– Постою, – с лёгкой усмешкой ответил Олег. – Насиделся в седле за две недели.

– Дело твоё, княжич.

Тимофей Игоревич откинулся на спинку стула. Деревянные ножки жалобно скрипнули под тяжестью его массивного тела.

– Времена суровые настали, опасные. Отец твой, князь Юрий, семь раз благослови его Зарог, совсем плох. Не сегодня, так завтра предстанет перед Владыкой.

Олег нахмурился.

– Что с ним? Как долго он хворает?

– Месяца три уже, – посадник не отрывал взгляда от лица гостя, пытаясь уловить любое изменение в нём. – В липене ещё началось. Сперва будто силы его покинули – лежал, не хотел вставать. Всё жаловался на головную боль, ничего не желал. Говорил: «Устал». Мы думали – ладно, умаялся, надорвался от бремени княжеского. Власть, она ведь не каждому всласть. Не трогали, надеялись, отдохнёт – и оправится. Да и он сам велел лекарей не звать…

– А потом? – тихим, почти сливающимся с треском поленьев в очаге голосом спросил Олег.

– А потом… – Тимофей со вздохом развёл руками. – Потом он есть перестал. Я его, конечно, упрашивал хоть немного подкрепиться, попить. Каждый день в покои блюда с едой носил! От других он брать не хотел… Да только всё хуже ему становилось. Животом маяться начал, мёрз. Даже в жнивеньскую жару лежал, укрытый медвежьими шкурами. Весь мокрый, будто в бане парился, а всё равно – холод изнутри его пробирал! Я тогда многое бросил, всё сидел с ним, питьё подносил…

Тимофей поджал полные губы. Казалось, ещё немного – и слёзы покатятся из его чёрных глаз, прямо в густые усы.

– А лекари?

– А что они… – посадник махнул широкой ладонью, похожей на лопату. – Говорят: «Дурное поветрие». Пришлось даже заменить княжеского врачевателя, Василия. Ничего путного сказать не мог, одно бессвязное бормотание. Я нашёл нового, получше. Василий, кстати, потом расшибся – со стены упал, – будто невзначай добавил он.

Пригладив бороду, он снова покачал головой.

– Да туда ему и дорога. Бестолочь самая настоящая! Старый, ленивый, невнимательный. А новый – учёный мужик, грамотный. В подмогу ему лучших лекарей выписал, и наших, и каменецких. За свои деньги, между прочим! Да только без толку. Все одно говорят. Отвары варили, травами заговорёнными окуривали – что могли, всё делали. Но только хуже стало. Кожа осунулась, глаза налились красным, как у вурдалака. А на той неделе заметили, что из зубов кровь сочится. А потом он и вовсе просыпаться перестал.

Тимофей Игоревич печально шмыгнул носом.

– Всё лежит. Подойду, послушаю – дышит вроде, живой. Да вот только тяжело так, с хрипом. Убереги, Зарог, конечно, но, думаю, надо об ильде думать, челн готовить, – печально закончил он.

Олег молча сделал несколько шагов по деревянному полу. В ночной тишине стук его каблуков о доски гулко разносился по комнате. Развернувшись, он снова подошёл к очагу и, не глядя на собеседника, глухо осведомился:

– Почему сразу к отцу не отвели?

Тимофей Игоревич вздохнул. Взял со стола сосуд с вином, наполнил кубок и медленно осушил его. Широкая ладонь посадника полностью охватила сосуд, будто это была стопка. Затем, утерев усы рукавом, заговорил:

– Ты, княжич, молод и храбр, да только всей серьёзности положения не разумеешь. Юрий-то, отец твой – не просто отец. А ты – не просто сын. Если князь помрёт – это уже не семейное горе, а государственное дело! И это должно быть на первом месте. Чувствам тут места нет!

Олег холодно посмотрел на посадника. Тимофей, не замечая направленного на него взгляда, продолжил:

– Не забыл ли ты, что Радония и Каменеция уже почти три десятка лет под степным владыкой живут?

– Забудешь тут, – хмуро бросил княжич. – По Великому тракту едешь – только об этом и думаешь. Куда ни глянь – напоминания вдоль колеи из травы торчат.

– Ну вот, – кивнул посадник. – Ты хоть и княжеский первенец, но без ханского ярлыка на Речной престол не взойдёшь.

Олег резко обернулся и пристально посмотрел на собеседника. Тимофей невозмутимо продолжил:

– Вообрази, завтра Юрий помрёт. Что тогда? Не знаешь? А я тебе скажу – государь законный, с ярлыком, преставился, а нового нет. По нашим законам – да, ты княжить должен. Но не по ханатским. А мы под ними. Значит, их воля решает. Получится, что власть в Радонии становится незаконной. Что угодно может случиться! Примешь без ханского дозволения Речной венец – он разозлится. Нарушишь мир, ослушаешься.

Посадник наклонился вперёд, его голос стал ещё ниже.

– Владыкой у степняков сейчас Угулдай сидит. Молодой, резкий. Слухи ходят, что он жесток, жаден, хитёр. Как лис. Не спустит нам такого! Он и так на Радонию зуб точит. Последние несколько лет неурожаи, людям есть нечего. Поля пустые стоят – кого ханаты угнали, кто сам с голоду помер. Мужики из сёл в шайки сбиваются, речные караваны грабят, торговлю губят. А то и целыми семьями уходят к Мишке Разбойнику – лишь бы в Ханатар не угнали. Избы бросают, насиженные места оставляют…

Олег хмуро слушал, скрестив руки на груди.

– Да что я тебе рассказываю – сам третий год их бьёшь. Только растут они, как грибы после жнивеньского дождя. Посадник Змежда недавно писал, что в его предместьях мужиков почти не осталось – одни бабы да дети. Кто весной пахать будет, одному Владыке ведомо. Вот и выходит, что ни зерна, ни серебра у нас нет. Дань хану и в прошлом году, и в этом собрали не всю. Так, малую часть. Пришлось людей больше гнать, за их счёт добирать. Некоторые деревни совсем опустели. Даже не знаю, кто тут через десять лет жить останется. И останется ли вообще кто-то… – задумчиво добавил Тимофей. – Так что Угулдай и без того зол. Дашь повод – новое нашествие учинит.

Олег вздохнул. Он знал, что в княжестве дела плохи. Но чтобы настолько… Тяжело вдохнув, спросил:

– А если я не сяду на Речной престол? Дождусь, пока отец преставится, а потом поеду? А может, ещё и выздоровеет.

По щекам посадника заходили желваки.

– Ты меня слушаешь, княжич? Или я тут с неразумным ребёнком беседую? Повторю ещё раз, если с первого не понял. Как Юрий умрёт, – законной власти в княжестве не останется. Кто возьмёт, за тем и будет. И не хан один нам угроза.

Тимофей выдержал паузу, затем продолжил:

– Дядька ваш, Роговолд, князь каменецкий, к примеру. Не в ладу он с братом своим, Юрием. У деда твоего, Игоря, он был старшим сыном, а столицу всё равно Юрию отдали. Кто знает, что у него на уме? Десять лет с отцом твоим ни единым словом не перемолвился.

– Закон есть закон, – с вызовом сказал Олег. – Я первенец, значит, Речной престол мой.

– Видать, не можешь ты в толк взять! – резко ответил Тимофей. – Закон у нас уже много лет один – воля ханская. После нашествия что решили? Что наши государи править будут, как прежде, только дань платить вовремя и в полной мере, да власть княжескую хан утверждать станет. Не мы будем государя себе назначать – он будет! А мы – только проситься на престол.

Посадник ткнул пальцем куда-то в сторону.

– Коли князь ему не по нраву, если условия нарушает – зачем ему такой? Так что запомни: закон – это не то, что грамоте написано, а то, что на уме у того, кто писарю диктует! Сегодня законно одно, завтра другое. Всегда прав тот, кто может свою правоту отстоять. А мы не можем! Потому у тебя нет выбора, княжич. Надо ехать в Ханатар. И ехать прямо сейчас!

Он вдруг осёкся, понял, что говорит слишком резко, и выдохнул, успокаиваясь. Голос его вновь стал ровным:

– Понимаю, ты с дороги устал. Да вот только время не ждёт. Ляг, отдохни, а на заре выдвигайся. Нечего медлить. Я тебе мягко сказать хотел, мол, может, выздоровеет отец, может, нет… Не приведи Владыка. Но если разговор зашёл, скажу прямо: умрёт. Не сегодня – так завтра. Не жилец наш князь.

Договорив, Тимофей пристально посмотрел на Олега. Затем, встав, снова налил себе вина и выпил.

Княжич молча наблюдал за ним. Теперь всё стало понятно. Вот откуда спешка.

Он и сам должен был догадаться, но не понял очевидного. Привык мыслить прямо, без хитростей. Война учит не рассуждать, а действовать. Бей, а не болтай! Но в политике это правило не работает. Здесь всё иначе.

Придётся ехать. И принять княжеский венец. Не то чтобы он этого не ожидал. Просто почему-то сейчас эта новость застала его врасплох.

Мысли путались. Пытаясь привести их в порядок, Олег снова опустил взгляд на огонь в жаровне.

В комнате повисла тишина.

– Ты с кем приехал-то? – нарушил молчание посадник.

– С Весемиром, – тихо, будто про себя, отозвался княжич, не отводя взгляда от пляшущих в очаге языков пламени.

– Весемир – это хорошо, – задумчиво сказал Тимофей Игоревич, поднося ладонь к губам и сосредоточенно глядя в тёмный угол комнаты. – А знаешь что, бери-ка и его с собой. Лишним не будет. – И уже бодрее добавил, подняв глаза на Олега: – Путь неблизкий. И опасный по нынешним временам. Завтра распоряжусь, чтобы тебе из Радоградской стражи выделили два десятка человек. Так надёжнее будет.

– Добре.

– А дружину на ком оставил? На Владимире?

– Да.

– Понятно. На кого ж ещё оставлять? Он хоть моложе тебя, да не дурак. С ним дело как надо пойд…

– Тимофей Игоревич, а какой завтра день? – будто не слыша рассуждений посадника, перебил его Олег. – Я с этой дорогой совсем счёт дням потерял.

Тимофей сморщился, уязвлённый тем, что княжич снова его оборвал. Но, сохранив самообладание, ответил:

– Шестица завтра. Сегодня пятница.

– Шестица? – задумчиво повторил Олег. – Скажи-ка, архиезист Панкратий ещё ведёт зикурии в Великом храме, или кто другой его сменил?

– Ведёт, – прищурившись, медленно ответил Первый наместник. – А тебе зачем?

Княжич резко поднял взгляд, лицо его будто немного просветлело.

– На службу схожу. А после неё и поеду. С благословением Владыки дело лучше сделается.

Тимофей сдвинул брови.

– Да как ты не понимаешь-то? Вот уж где не дал Зарог человеку разума…

– Довольно, – стальным голосом прервал его Олег. – Сказал, что схожу – значит, схожу!

Подумав, княжич повернулся и, глядя прямо в глаза посадника, добавил:

– Дам тебе совет, Тимофей Игоревич. Крепко запомни мои слова. Я хоть и княжич, но скоро стану князем. Знаю тебя давно, отцу моему ты верой и правдой служил. За это спасибо. И потому этот совет тебе даю по-доброму. Пока по-доброму…

Ладони посадника сжались в кулаки. Поджав мясистые, влажно поблёскивающие губы, он внимательно слушал, не отводя взгляда.

– Так вот, не забывай: я сын государя. Мой предок завоевал эти земли. А ты хоть и рыба крупная, глава столицы, но не княжеского рода. Ты мне не ровня. Я ценю мудрые напутствия – мудрость людям Зарогом дарована. Но если впредь станешь грубить да язвить, дружбы у нас с тобой не выйдет. Говоришь, разума мне Владыка не дал? Зря были сказаны эти слова. – Олег говорил ровно, не повышая голоса, но в его тоне звенел твёрдый металл. – И ещё. Не заставляй больше княжича ждать. Ни меня, ни любого из моих братьев. Знай своё место и помни, кто перед тобой. Я не дитя неразумное, а будущий князь. А коли не поймёшь совета моего доброго – пеняй на себя. С моим мечом вперёд железного меча Владыки Зарога встретишься.

Ноздри посадника затрепетали от частого дыхания. Было видно, что он изо всех сил сдерживается, чтобы не ответить. Он зло глянул на Олега, затем со стуком опустил на стол пустой кубок. Отвернувшись, тихо, подбирая слова, произнёс:

– Слова твои, княжич, я услышал.

Помедлив, негромко добавил, не оборачиваясь:

– Пора тебе. Путь неблизкий, а ночь уже глубокая.

Олег усмехнулся, видя, что сумел приструнить Тимофея.

– Хорошо, что услышал. Пойду. Хочу ещё с отцом проститься. Зови Глеба, пусть проводит меня к дверям.

– Отпустил я мальчонку уже. Но провожатого мы тебе найдём, – криво ухмыльнулся глава Радограда. – Одному идти не придётся.

Он резко шагнул к дверям, распахнул их и громко крикнул во тьму коридора:

– Ирина! А ну иди-ка сюда!

«Ирина? Служанка?» – мелькнуло у Олега в голове.

Но уже через мгновение он застыл, будто его тело сковало морозом.

В комнату вошла девушка.

Одетая в длинное алое платье, расшитое золотом, с лентами, заплетёнными в тугие косы, она несла в руке свечу. Свет был слабым и дрожащим. Колыхаясь, он отбрасывал тени на бревенчатые стены. Но княжичу не нужно было всматриваться, чтобы узнать её.

Это была она. Его Ирина.

Девушка остановилась в дверях и, глядя в пол, тихо произнесла знакомым до боли голосом:

– Тут я, Тимофей Игоревич.

Посадник, повернувшись вполоборота к Олегу, прищурил чёрные глаза и вкрадчиво произнёс:

– Знакомься, княжич. Жена моя, Иринушка. Из рода Туманских.

Улыбнувшись одними уголками пухлых губ, он осведомился:

– Аль уже знакомы?

Глава 2. Оборванная нить

Княжич молча смотрел на стоящую в тёмном дверном проёме Ирину.

Да, не так он представлял себе их встречу.

«Жена? Тимофея Игоревича, что ли, жена?» – в первые мгновения он будто отказывался понимать услышанное.

Но время тянулось, густое, как дёготь, и Олег постепенно осознавал, что не ослышался.

«Недолго же ты ждала… Понимаю. Посадник Радограда – партия выгодная».

Жар ударил в лицо, ком подкатил к горлу.

«Жена, значит…»

Внутри что-то умерло. Будто невидимая нить, связывающая его с прошлым – радостным, беззаботным, полным надежд – внезапно оборвалась. Окончательно и безвозвратно. Всё то тёплое, что было в нём, исчезло, уступив место холодной, бездонной пустоте.

Олег не видел, но знал, что Тимофей Игоревич внимательно наблюдает за его реакцией. Глеба он, конечно, никуда не отпускал. Гневная речь княжича уязвила его, и посадник, зная, что связывало их с Ириной, не упустил случая нанести ответный удар.

Что ж, он удался на славу.

Но выдать свои чувства – значило бы признать поражение.

Олегу, человеку порывистому, стоило немалых усилий сдержаться. Он сделал глубокий вдох и ответил спокойно, даже холодно:

– Знакомы, Тимофей Игоревич.

– Вот как? – картинно удивился посадник, всплеснув руками.

– Да. До моего отъезда имел честь несколько раз беседовать с Ириной Остаповной. Рад застать её в добром здравии.

– Правда? – протянул Тимофей, не прекращая улыбаться. – И о чём же были эти беседы?

– О делах духовных. – Олег повернул голову, встречая его взгляд. – Обсуждали зикурию архиезиста Панкратия.

– Очень интересно! – посадник, улыбнувшись, прищурился. – Что проповедовал светлейший архиезист в тот день? О чём была проповедь?

– О том, как важно хранить верность, – твёрдо ответил княжич, снова посмотрев на Ирину.

В комнате воцарилось молчание.

Олег выдержал паузу и, немного подумав, добавил едва слышно:

– Богу… князю…

На мгновение замер, словно взвешивая слова, а затем медленно, отчётливо произнёс:

– …мужу.

Ирина на миг кротко подняла глаза на Олега, но тут же снова опустила лицо.

Посадник понимающе кивнул, разведя могучие руки в стороны.

– Что ж, хорошая проповедь. Тут, действительно, есть что обсудить, – оценил он. – Гляди-ка, три года минуло, а в памяти осталась! Бывает, что люди, если долго не видятся, детей родных забывают, жёны – мужей, а мужья – жён. Но тут дело понятное! Вера – самое важное, особенно когда времена тёмные наступают! Коль с верой идёшь – до блага дойдёшь! – добавил он, хохотнув.

Олег молча кивнул, соглашаясь. Повисла напряжённая тишина.

Городской голова, поочерёдно взглянув на княжича и Ирину, решил, что пора заканчивать разговор.

– Что ж, доброй ночи, – бодрым голосом произнёс он, вновь наполнив слова добродушием. – Рад, что свиделись наконец! Да только долгие прощания поздней порой дурные сновидения вызывают. Потому желаю доброго пути, ждём тебя в скорости в новом чине, а я пока в столице порядок для тебя хранить буду. Иринка, проводи высокого гостя до дверей.

– До встречи, Тимофей Игоревич, – тихо ответил Олег, выдавливая из себя улыбку.

По команде мужа девушка развернулась и сделала шаг вперёд, растворяясь в полумраке коридора. Княжич коротко кивнул посаднику. Тот, продолжая улыбаться, склонил голову и проводил его взглядом исподлобья.

Выйдя за порог, Олег направился следом за женой Тимофея. Едва он отошёл на несколько шагов, за спиной гулко захлопнулась дверь.

Мужчина вздрогнул. На миг он даже забыл, что рядом с ним Ирина.

«Отбился от рук, пёс…» – хмуро подумал княжич, сжав зубы. – «Вольницу почувствовал. Ну ничего. Как вернусь из Ханатара – цепь-то тебе укорочу. Ириной меня задеть вздумал?»

Ириной…

Её тонкая, гибкая фигура плавно скользила впереди, вырванная из мрака коридора пламенем свечи. Шла легко, будто плыла. Ни разу она не улыбнулась, не взглянула на него с теплотой.

Забыла.

Конечно, зачем ждать с войны того, кто тебе не брат, не муж? Убьют, не ровен час – и что? Годы слёз и страданий обратятся прахом, а девичий век ко́роток.

Конечно.

Олег понимал.

А сам-то он что?

Руки её хоть раз по-настоящему попросил? Её отцу рассказал о намерениях? А своему сообщил о том, что выбрал себе невесту? Нет.

Чего ж он ждал тогда?

Всё так. Получается, нечего было и ждать.

Головой он это понимал. Да вот только сердце не хотело принимать.

Он-то, понятно, дурак. А она что? Почему ни единой весточки не прислала? Хоть бы с Владимиром, когда он прибыл. Или ещё как, с путником каким-нибудь. Разок всего!

Если думала, что он не вернётся, что пал под вражескими стрелами, сложил голову – неужто у братьев младших не могла спросить? Они и сами знали немного, но если бы наследник престола умер – их бы оповестили.

А если нужда заставила слово нарушить, почему молчала?

Могла сказать? Могла!

Но не сказала.

Ничего не сделала!

Предала! Забыла. Обо всём: о клятве, о словах, о подарке, который передала в день прощания с ним у Бирюзовых ворот.

Столько раз, стоя на краю гибели, Олег вспоминал о ней, глядя на вышитые её рукой синие цветы. Как мечтал, что однажды, вернувшись, выполнит данное ей обещание.

Но не суждено.

Могла… Да не сделала.

Мужчина почувствовал себя обманутым. Ком подкатил к горлу. Обида тугим ремнём стянула грудь. Ноги налились тяжёлым железом. Смятение обернулось горячей, жгучей ненавистью.

Что ж. На всё воля Владыки Зарога. Больше он не станет терзать душу пустыми надеждами.

Погружённый в мысли, Олег не заметил, как они приблизились к выходу.

Из стражников, стоявших здесь ранее, остался лишь Ерашка, дремавший у двери. Завидев княжича с хозяйкой терема, мужчина подскочил и замер перед ними, вытянувшись в струнку.

Ирина, остановившись, неожиданно властным голосом обратилась к нему:

– Ерофей, ты чего один? Где остальные?

– Остальные на полуночный обход вышли. Треба поглядеть, всё ли во дворе ладно, да не забрёл ли кто спьяну, – торопливо отрапортовал охранник.

– Знаю я ваши обходы. Выйдут да стоят в тени, лясы точат, – строго ответила Ирина. – Ну-ка иди, проверь, чтоб всё как положено было!

– Но велено, чтоб один из стражи всегда… – залепетал Ерашка.

– А ну иди! Я кому сказала?! – грозно прошипела хозяйка. – Или хочешь, чтобы Тимофей Игоревич узнал, как я тебя спящим застала, когда службу нёс?

Стражник побледнел.

– Нет, упаси Зарог, не надо… – он сжался от страха.

– Так не забывайся. Делай, что велено, – голос её смягчился, но взгляд оставался жёстким. – Мигом проверь и обратно!

Более не осмеливаясь перечить, Ерашка быстро схватил шапку, оружие, отодвинул засов и растворился в ночной темноте.

Ирина проводила его взглядом, затем резко повернулась к спутнику.

– Олег… – голос её дрогнул, в глазах блеснула влага. – Милый мой… Не такой я встречи ждала!

Княжич угрюмо молчал, холодным взглядом изучая её.

Она совсем не изменилась. Всё те же огромные глаза, чувственные губы, тонкий, изящный стан. Красавица. Настоящая красавица!

Богатая золотая вышивка на её платье поблёскивала в свете медленно тлеющих фитилей. Олег невольно отметил, как дорого она теперь выглядит. Девушка была похожа на драгоценный, вылепленный руками искусного мастера изящный сосуд, окутанный золотыми искрами.

«Дорогая вещь. Видать, немалых денег Тимофею Игоревичу стоила».

Мысль пришла внезапно, и княжич с удивлением осознал, что подумал это не о платье, а о самой девушке.

– Чего молчишь? – прошептала она, голос её дрожал. – Аль забыл обо мне? Я о тебе, сокол мой, ни на день не забывала…

– Негоже замужней женщине такие речи вести, – ледяным голосом прервал её Олег. – Грех это.

– Я… Мне…

Ирина опешила, не ожидав такой холодной отстранённости. Но уже через мгновение, собравшись, заговорила вновь:

– Не предавала я тебя, Олег. Всё не так, как ты думаешь. Не по своей воле замуж пошла.

Княжич усмехнулся.

«Могла… да не сделала».

Он молча смотрел на её сверкающие, будто хрустальные, слёзы. Мужчина подыскивал язвительные слова, которые смогли бы выразить всё то, что он думает о совершённом ею поступке.

Но Олег не успел ответить.

Пыхтя, почти бегом, к дверям вернулся Ерофей.

– Проверил, хозяйка! Все на обходе, как положено! – бойко отрапортовал он, вытянувшись в струнку.

Ирина, стоя спиной ко входу, незаметно смахнула со щёк влажные ручейки рукавом, делая вид, что перекладывает свечу из одной руки в другую. Девушка не хотела, чтобы Ерашка увидел, как она плачет. Не оборачиваясь, тем же властным тоном произнесла:

– Спасибо, княжич, что охранил наш дом, пока стража на обходе была. Да узрит Зарог твою доброту! Пусть семь раз он благословит тебя в делах твоих.

Затем, не меняя интонации, добавила:

– Ерофей, гость уходит, затвори за ним двери.

Ирина коротко кивнула на прощание и, не оглядываясь, направилась вверх по лестнице.

По щекам Олега заходили желваки. Невысказанные слова застряли в горле, словно рыбья кость. Резко, быстрым шагом, он вышел за порог. Не заметив, как задел плечом тяжело дышащего охранника, едва не сбив его с ног.

Спустившись по ступеням, мужчина почти пересёк Храмовую площадь, направляясь к стоящим напротив терема посадника княжеским палатам.

Но внезапно он замер на месте, словно силы покинули его.

Глубоко вдохнул холодный воздух позднего рюена.

Повернув голову, посмотрел налево – туда, где возвышался Великий храм. Седое дерево его стен светилось в ночи, наполняя площадь бледным, серебристым светом.

Лёгкий ветерок коснулся разгорячённого лица.

Всё вокруг замерло. Не было видно ни единой души. В тишине, густой, вязкой, полной незыблемого покоя, Олегу вдруг показалось, что где-то здесь, среди теней и серебряных бликов, незримый, стоит сам Владыка, прибывший из Правии поглядеть, достойно ли княжич справляется с выпавшими на его долю испытаниями.

– Княжество, отец, Ирина… – тихо произнёс Олег, вытирая ладонью обильную испарину, выступившую на лбу.

Взгляд его снова упал на храм.

– Владыка Зарог, только на тебя уповаю.

Постояв ещё с минуту, он молча продолжил путь к княжеским палатам.

Но теперь шаг его стал неспешным, тяжёлым. Мужчина будто внезапно ощутил всю усталость долгого пути, проделанного им. Ту самую, которой ещё час назад и не чувствовал вовсе.

Проделав десяток шагов, Олег снова остановился.

Казалось, он вспомнил о чём-то.

Медленно, словно во сне, мужчина вытащил из-за пояса кожаные рукавицы. Всё так же отрешённо, запустил руку в одну из них. И достал сложенный в несколько слоёв посеревший, некогда белый платок.

Несколько мгновений княжич смотрел на него невидящим взглядом. Будто не мог вспомнить, что это.

Потом резко сжал его в кулаке.

Тяжело выдохнул.

И бросил в сторону.

Вышитый голубыми васильками кусочек ткани раскрылся в воздухе и, медленно кружась, опустился в чёрную, холодную, площадную грязь.

Глава 3. Тень прошлого

– А ну стой! Кто таков? Не видишь, куда прёшь? Княжеские палаты перед тобой! – грубо окликнули Олега стражники, преграждая путь.

Их было пятеро, одетых в форменные кафтаны с серебряной вышивкой – стража Радограда.

Грубость не разгневала княжича. Его появления никто не ждал, а нынешние охранники, вероятно, не узнали бы его даже при дневном свете, не то что в ночной темноте. Он отсутствовал слишком долго. Чего гневаться? Они просто несли порученную им службу.

Олег решил сразу не представляться.

"А ну как сочтут самозванцем?"

Тогда, не ровен час, и в темницу упрячут. Пока разберутся – уже и утро настанет. Проводить ночь в холодной, сырой камере, понятное дело, не хотелось.

Такой исход был вполне вероятен. Все знали, что княжич воюет на северных границах, и никто не ждал его в столице. Поверить, что он один, без свиты, среди ночи объявился у порога жилища государя, мог лишь тот, кто знал его лично.

Олег на миг задумался, затем спокойно спросил:

– Захар, тиун княжеский, тут или отбыл куда?

Стражники недоумённо переглянулись. Кто этот незнакомец? Откуда знает управляющего? Неужто знаком с ним? Тиун хоть и не боярин, но фигура значимая. Как-никак, всё хозяйство на нём держится.

– А по что он тебе? С чем пришёл посреди ночи? – недоверчиво спросил один из охранников.

Олег молча развернулся, демонстрируя бирюзовый княжеский плащ.

– Зовите Захара, – коротко приказал он. – Скажите, важный гость прибыл.

Стражники не шелохнулись.

– Поверьте, если прямо сейчас никто его не позовёт – вскоре все вы пожалеете об этом.

Молодой охранник хотел что-то ответить, но запнулся. Он бросил быстрый взгляд на старшего. Тот, недолго раздумывая, кивнул. Юноша постучал в двери и вскоре створка приоткрылась, выпуская на улицу жёлтый свет, на миг разогнавший ночной мрак.

Олег молчал. Стража не сводила с него глаз. Они уже догадывались, что перед ними не простой путник. Голос, осанка, уверенная поза – всё выдавало в нём человека высокого положения. Но исключать злой умысел было нельзя. Как-никак, за их спинами было самое важное жилище во всём государстве.

Ждать пришлось долго.

Захар, мужчина седых лет, двигался медленно. Он был стар уже тогда, когда Олег ещё жил в Радограде. Княжич помнил звук его шаркающей походки, слышный издалека. Худой, почти лысый, в простой чёрной одежде, подпоясанный скромным кожаным ремнём, он до поздней ночи обходил палаты, следя за порядком.

Состояние стен и крыши, наполненность кладовых, работа слуг, чистота комнат – всё требовало внимания. И ничто не могло ускользнуть от его внимательных глаз.

«Дедуся Захар»…

Так его звал маленький Владимир. Наверное, и сам Олег когда-то тоже.

Не имея собственных детей, старик любил княжеских сыновей как родных. Он следил, чтобы у них всегда были игрушки, заказывал их у лучших столичных мастеров, распоряжался на кухне, чтобы мальчишкам приготовили что-нибудь вкусное. Он покрывал их проделки, спасал от гнева матери, властной княгини Рогнеды, делал всё, чтобы в доме царили мир и порядок.

Княжичи отвечали ему тем же. Уважали и ценили старика. Даже когда дети подросли, Захар всегда оставался рядом.

Хоть годы тяготили его, никто и не думал смещать тиуна с должности. Он был умён, проницателен, прекрасно знал двор и управлял хозяйством твёрдой, но незаметной рукой. Старый тиун занимал должность ещё со времён предыдущего князя, Игоря Изяславовича, деда Олега. Благодаря острому уму и проницательности, он оставался управляющим уже более шести десятков лет.

Дверь снова отворилась. Молодой стражник, придерживая створку, прижался к стене, пропуская идущего за ним человека.

Постепенно из проёма показалась седая, почти лысая голова. Затем узкие, опущенные плечи. И, наконец, вся скрючившаяся фигура.

Тиун Захар.

Медленно, держась за перила, старик спустился с крыльца. Затем, так же неспешно, шаркая, подошёл к Олегу, видимо, догадавшись, что именно этот человек его зовёт. Остановившись, внимательно, снизу вверх, он посмотрел в лицо гостя.

Олег тоже взглянул на старого знакомца. В блеклом свете луны можно было разглядеть – да, он постарел. Паутина морщин, и без того обильно покрывавшая лицо, стала ещё гуще. Олег ещё в детстве считал «дедусю» старым, но сейчас поймал себя на мысли, что Захар, пожалуй, самый древний из всех людей, кого ему доводилось встречать.

Несмотря на поздний час, на лице княжеского управляющего не было и следа сонливости. Его взгляд оставался цепким и колючим.

– Что, дедусь Захар, не узнал? – добродушно спросил Олег.

Тиун растерялся, но уже через мгновение его глаза расширились, а узкие губы приоткрылись в изумлении.

– Олег, княжич… Ты ли это? – голос его скрипнул, как старая дверь, распахнутая порывом ветра.

Он подался вперёд, вглядываясь в лицо гостя.

– Я, дедусь, я.

Захар сделал ещё несколько быстрых шагов и, подойдя, положил ладонь на грудь гостя, словно желая убедиться, что тот настоящий.

– Ты?.. Как?.. Когда?..

Глаза его наполнились влагой.

Княжич улыбнулся и аккуратно обнял старика.

– Сегодня прибыл по зову посадника, после захода солнца. Пойдём-ка лучше внутрь, время позднее.

Мужчина взял под локоть обескураженного тиуна, и вместе они направились ко входу в палаты. Стражники попытались было снова преградить путь, но Захар так яростно замахнулся на них высохшим кулаком, что те мигом отступили в сторону.

Олег помог старику подняться по ступеням. Тиун не переставал смотреть ему в лицо, будто не веря, что видит перед собой княжеского первенца.

– Но как же так? Мы не знали, не ждали! Один, без дружины. Ночью! Что ж это такое? Ни еды не приготовили, ни постели, – без остановки причитал он себе под нос.

Зайдя в горницу, Олег остановил Захара.

– Дедусь, матушка где? Дмитрий? Ярополк?

– Как где? – старик развёл руками. – Спят, конечно! Время-то какое? Ночь-полночь. Я-то нынче почти не смыкаю глаз, а они, дело молодое, умаялись за день. Пошлю-ка, разбужу их, но, боюсь, со сна не поверят.

– Не надо, дедусь. Завтра повидаемся, пусть себе спят. Ты вот что – к князю меня проведи. А пока я там буду – вели купель в покоях приготовить. Постель тоже. Туда и еды принесите. Хочу отца повидать, а потом спать завалюсь. Больно уж притомился с дороги.

– Добре, добре, ясное дело, – закивал Захар, затем обернулся и, скрипучим голосом, зычно окликнул в темноту:

– Иваська!

Из скрытого в тени проёма сбоку, будто из ниоткуда, вынырнул уже знакомый мальчонка-служка.

– Это, Иваська, княжич твой, – назидательно, оттопырив длинный и тонкий палец, произнёс старик. – В покои государя отведи его. Потом, бегом, не кухню!

Паренёк, помня недавнюю выволочку, тут же согнулся перед Олегом, опасаясь, что он расскажет строгому тиуну о допущенной им оплошности.

– Ступай, Олег, ступай. А я распоряжусь, пусть всё приготовят, – закивал Захар, а потом, помедлив, добавил с печалью в голосе:

– Только плох он, никого не узнаёт. Уже третий день маковой росинки во рту не держал. Высох весь, одни кости торчат. Стонет без конца… А запах какой…

Олег внимательно посмотрел на тиуна и кивнул:

– Захар, завтра с утра хочу посетить зикурию в Великом храме. Распорядись, чтобы в опочивальню принесли мой походный плащ и чистое одеяние. – Затем, повернувшись к Иваське, добавил: – Ну, веди.

Мальчонка засеменил к лестнице. Она была выше и круче, чем в тереме посадника. Резные перила седого дерева украшали бирюзовые узоры, напоминавшие бегущие воды Радони.

Олег вспомнил, как прежде отец встречал посольства на первом этаже. За коротким, но широким коридором находилась Престольная палата, где уже несколько веков возвышалась главная реликвия Радонии – Речной престол.

На нём восседали все правители княжества, начиная с Изяслава Завоевателя. Массивный каменный трон, выше человеческого роста, стоял на внушительных размеров постаменте. Чтобы взойти на него, требовалось преодолеть семь ступеней – по числу заветов заревитства, ибо власть княжеская есть продолжение власти Владыки на земле.

И сам престол, и ступени были высечены в глубокой древности из того же камня, что и сам Радоград. Говорили, что он не отделён от тверди острова, а является её продолжением, и княжеские палаты построены вокруг него. Сидящий на этом троне, сидел на всей породе, из которой состоял остров, а значит, безраздельно владел и землёй, и водами всей Радонии.

Искусный мастер украсил символ княжеской власти великолепной бирюзой, свезённой сюда со всех уголков государства. При ярком дневном свете, льющемся из узких высоких окон, камни испускали сияние – настолько густое, что казалось, будто и престол и его постамент вовсе не каменные, а сами воды Радони вздыбились и, застыв по воле древних правителей, обрели эту вечную форму.

В детстве Олег любил играть у его основания. Мальчишкой он воображал, что ступени – это речные пороги, несущие опасность путникам, пытающимся переправиться через Радонь. Часто он бывал здесь с отцом: князь Юрий своими руками вырезал для него кораблики из дерева, и они вместе сбрасывали их с этих «порогов».

Лёгкие ладьи скользили по гладким, вытертым за сотни лет каменным плитам, переворачивались и падали. Олег снова и снова поднимался наверх, чтобы пустить их в плавание.

И каждый раз, делая новый шаг вверх, повторял про себя священные заветы:

"Не убей безвинного. Не покушайся на княжескую власть. Не признавай иного бога, кроме Зарога…"

Уже тогда он знал – однажды ему придётся взойти по этим ступеням уже не ради игры.

Те времена остались далеко в прошлом. Отец одряхлел и, чтобы встретиться с ним, приходилось самому идти в княжеские покои

«Судя по словам Захара и Тимофея, он не только не может нынче спуститься в Престольную палату… он, наверно, уже давно не покидал своей постели», – мелькнула в голове мысль.

Двери в опочивальню государя были массивными, двухстворчатыми, со скруглённым верхом. Слева и справа висели гобелены – бирюзовые полотнища с вышитыми на них серебряными нитями летящими чайками, символом княжеской власти Радонии.

У входа стояли двое стражников. Красные, помятые лица говорили, что они давно и безуспешно борются со сном. Столь поздний визит явно оказался для них неожиданностью – они щурились, пытаясь разглядеть лицо ночного гостя.

Подойдя к дверям, Олег с Иваськой остановились. В повисшей тишине мужчина различил слабые, едва слышные стоны, доносившиеся из-за дубовых створок.

– Иваська, бес тебя побери, это ты? – наконец, узнав мальчонку, пробормотал один из стражников.

– Я. С княжичем Олегом, по поручению тиуна Захара, – пропищал тот в ответ.

– С кем, с кем? – не понял охранник.

– С княжичем твоим. Не слышишь, что говорят? Глухим в страже не место! – Олег устало потер виски. Его терпение было на исходе. – А ну в сторону!

Охранники переглянулись, спросонья не до конца осознавая, кто перед ними, но, испугавшись грозного тона, поспешно расступились.

Мужчина подошёл к дверям и резко распахнул их. Поток воздуха взволновал тяжёлые гобелены, те дрогнули, будто пробудившись от сна. Он шагнул внутрь, закрыв за собой створки.

Комната была просторной, но казалась пустой и безжизненной. Свет нескольких фитилей, дрожащих в настенных подсвечниках, не разгонял мрак, а лишь подчёркивал его. Тени растекались по углам, заполняя их густой чернотой. Здесь чувствовалось что-то погребальное, удушающее, словно сама смерть обитала в этих стенах.

В воздухе стоял сладковатый, тошнотворный дух – запах разлагающейся плоти.

Олег сглотнул.

Он не мог не догадаться, откуда исходит этот смрад.

Источник его лежал на постели у дальней стены, погребённый под ворохом медвежьих и волчьих шкур. Из-под них доносились глухие, жалобные стоны, которые, отражаясь от стен, таяли под сводчатым потолком.

Княжич застыл.

Он знал, кто находится под этой грудой меха. Знал, но не мог заставить себя поверить.

К горлу подкатил ком.

Олег сделал шаг вперёд. Затем ещё один. Взял со стола свечу, поднял её повыше, склонился над ложем, всматриваясь в лицо отца.

И невольно отшатнулся.

То, что лежало на кровати, уже не было князем Юрием.

Перед ним, утонув в подушках, замер истощённый, немощный человек, больше похожий на умирающего нищего, чем на повелителя Радонии.

Княжич помнил отца другим. Улыбчивым, с задорными морщинками у уголков голубых глаз. Он часто усмехался, покручивая пальцами густые русые усы. Князь был загорелым, крепким, живым. Именно таким Олег видел его в день своего отъезда.

Сейчас же кожа Юрия, налитая чем-то багровым, мешками свисала под выпученными, мутными, полуоткрытыми глазами. Лицо опухло, рот был разинут, из него, свистя, вырывались слабые стоны. У князя почти не осталось зубов. На губах запеклась тёмно-оранжевая пена, перемешанная с кровью.

Он был совершенно лыс.

На смятых подушках валялись клочья волос – словно их вырвали торопливой, беспощадной рукой и в спешке разбросали по кровати. Видимо, они выпадали так быстро, что слуги не успевали убирать их.

Только один знак говорил о том, что перед Олегом действительно его отец – длинный шрам, пересекающий лицо.

Олег знал эту отметину с детства.

Князь Юрий получил его в битве с ханатской ордой. Тогда князь был на волосок от смерти. Лишь его тви́лин, Станислав, вытащил государя с поля боя на своих плечах.

– Отец… – голос Олега дрогнул. Он опустился на одно колено, наклонился ближе. – Я тут. Я приехал.

Ответа не последовало. Только тихий, не прекращающийся ни на мгновение стон.

На глазах сына проступили слёзы.

Мужчина знал, что его отец никогда не был особенно крепким человеком. Но видеть его в таком беспомощном состоянии – это было выше всяких сил.

Олег любил его.

Юрий был добрым и заботливым. Будучи мальчишкой, княжич боготворил отца, старался всегда быть рядом. Сопровождал в делах, ловил каждое сказанное им слово.

Но уважал ли Олег его как правителя?

Этот вопрос был куда сложнее.

Князь Юрий Изяславович был незлопамятным и мягким человеком. Государство, которое он возглавлял, не испытывало перед ним ни трепета, ни почтения. В отличие от своего отца, Игоря, деда Олега, Юрий был податлив и управляем. Именно этим качествам он и был обязан презрению, с которым всю жизнь смотрел на него старший брат – каменецкий князь Роговолд, человек суровый и волевой.

Любое посольство, отправленное к Юрию, неизменно добивалось своего – и даже большего. Князь не умел отказывать, не хотел никого обижать, даже если ради этого приходилось нанести ущерб себе самому.

Сыновья не раз видели, как на пирах собственные бояре подливали простодушному отцу вина, а потом потешались над его несвязной речью. А кто поумнее да похитрее – выбивал у него новые привилегии. Олег, княжеский первенец, с самого детства чувствовавший на себе ответственность за государство всегда наблюдал за этими сценами с плохо скрываемым раздражением.

Юрий не прославился и на ратном поприще. Единственная битва, в которой он участвовал, закончилась трагедией. Когда ханатская орда вторглась в Радонию, князь с дружиной выступил против врага. В первой же атаке он получил серьёзное ранение и истёк бы кровью, если бы не твилин, ближайший телохранитель государя.

Летописцы воспевали радонского государя как героя, первым бросившегося в бой, словно неукротимый медведь. Но по двору распространились иные слухи. Говорили, что Юрий, известный своей неуклюжестью, попросту поскользнулся и, потеряв равновесие, вспорол себе живот своим же мечом. И, вдовесок, падая, паранил лицо. Многие винили его в разгроме, утверждая, что дружина, потеряв вожака, была обречена. Так за спиной его стали презрительно величать «поскользнувшийся князь». Но Юрий лишь улыбался.

«Безобидные шутки», – часто повторял он.

А вот Олег не смеялся. Он ненавидел.

Ненавидел каждого, кто не проявлял к его семье почтения. К семье, которую отец не мог защитить.

Неуважение, которым осыпали Юрия, распространялось на всех, кто был частью его рода.

Однажды князь привёл ко двору Рогнеду, дочь ярдумского посадника, назвал её своей женой и велел архиезисту соединить их узами брака перед взором Владыки. Знать, услышав об этом, окатила государя волной насмешек.

Ярдум считался захолустным городом. Затерянный в сердце Великого восточного леса, он не имел прямого доступа к Радони и не участвовал в речной торговле. Мать Олега называли «деревенской кобылой», которую князь, якобы, купил на посадском рынке. Она стала объектом язвительных острот даже несмотря на красоту, благородное воспитание и знатное происхождение.

Это Юрий позволял приближённым вести себя так. Он не гневался, считая подобные разговоры ничего не значащими шутками.

Но его первенец всё видел и злился. Слышал в коридорах обрывки насмешливых фраз и всё больше наполнялся ненавистью.

Он не мог понять – почему отец не поставит на место этих трусливых бояр, которые смеются у него за спиной? Почему не прикажет посадить их на кол, не сожжёт их дома, не избавится от всех этих змей, что жалят его руки, щедро рассыпающие привилегии?

С детства Олег ощущал унижение, в котором жила его семья, и поклялся, что никогда не позволит относиться к себе таким же образом.

Он знал каждого из своих предков на многие века назад. В отличие от этих безродных торгашей и ростовщиков, чья история была столь ничтожна, что имена их дедов давно канули в небытие.

Он всегда помнил, кто он – княжич, потомок древнего рода, ведущего начало от могучих северных завоевателей, а не какой-нибудь купец или жалкий ремесленник.

Помнил – и требовал к себе соответствующего отношения.

Даже Весемир, сильнейший воин из ныне живущих, одним видом способный обратить врагов в бегство, был отпрыском сапожника. Уже потому он не мог быть Олегу ровней.

Что уж говорить о всех этих малодушных боярах, чья картина мира строилась лишь на оценке толщины кошельков?

В последние годы Юрий всё больше терял власть над своей знатью и посадниками радонских городов. Теперь он управлял княжеством не сам, а через Первого наместника – Тимофея Игоревича. Умный, хитрый, он с каждым днём укреплял своё влияние, нашёптывая государю верные слова и решения. Все это знали. И если возникали какие-то дела, никто не шёл к Юрию Изяславовичу – все шли к Тимофею Игоревичу.

Тот, конечно, охотно помогал. И потому значение его фигуры неуклонно росло – оказанная им помощь не забывалась, и он всегда мог потребовать что-нибудь взамен.

Дошло до того, что, когда бандитская вольница полностью перекрыла торговлю по Радони, посадники Изборова и Змежда отказались прислать посадные дружины на помощь княжескому войску.

Каждый из них, конечно же, выслушал гонца. Каждый поклонился перед княжеской волей. Но ни один не смог выделить воинов – ведь они были "заняты делами более важными", чем судьба государства.

Олег знал правду. Им просто было плевать на приказы, отданные его отцом. Они уяснили, что Юрий не гневлив. Он обязательно спустит неповиновение с рук.

И князь, конечно, простил.

Простил – и отправил старшего сына в поход с войском, вдвое меньшим, чем оно могло бы быть.

Добейся тогда Юрий соблюдения закона – война давно закончилась бы, а многие из дружинников, которых Олег знал по именам, были бы живы.

Потому первенец Подскользнувшегося князя был горделив. Ведь его гордость была единственной, что ещё оставалась у их семьи. Другой у них не было.

Олег ценил верность, преданность и веру во Владыку, потому что ненавидел их отсутствие в лицемерных боярах, смеявшихся за спиной его отца.

Он знал, что однажды поставит всех их на место.

И вот, его время пришло.

Время, с которым он связывал все свои надежды и чаяния. Время, ради которого он без страха шёл в бой, завоёвывая не просто победу в сражении, а уважение и верность княжеской рати. Время, когда слабый, безвольный правитель уступит место ему – сильному, молодому, гордому. Решительному.

Уважал ли Олег отца как государя?

Нет.

Но он всё-таки был его сыном.

Не будь Юрий князем, а его дети – княжичами, всё могло бы сложиться иначе. Родись он рыбаком, его доброта и кроткий нрав сделали бы ему славу отличного соседа и надёжного товарища. Но он был государем.

В Радонии даже самый жестокий и кровавый тиран будет почитаем больше, чем слабый, но добрый правитель. Сила князя – это отражение силы его народа, и чем он несгибаемее и беспощаднее, тем больше подданные гордятся им, словно его твёрдость и бесчеловечность делают такими же непреклонными и их самих. А вот слабость государя – это слабость всех, кто под его рукой, и люди презирают её, как гнушаются собственной трусости и бессилия. Звериный оскал вызывает куда большее уважение и трепет, чем добродушная улыбка.

А Юрий был улыбчив.

Олег медленно опустился на стоящий рядом стул и вытер слёзы тыльной стороной ладони.

Тимофей Игоревич был прав. Очевидно, что князю осталось недолго.

– Отец, ты меня слышишь? – снова позвал сын, бережно тронув виднеющуюся из-под шкуры ладонь.

Она была горячей.

Олег был свидетелем множества смертей. Видел, как погибали его товарищи, как падали воины, сражённые стрелами и мечами. Смерть стала постоянной спутницей последних трёх лет. Он свыкся с ней, как привыкают к нелюбимой жене, с которой прожили бок о бок слишком долго.

Но всё же смотреть на угасающего отца было тяжело.

Мужчина снова встал. Взял со стола кувшин, налил воды в кубок. Осторожно склонившись, приподнял Юрия. Князь безвольно повис на руках сына.

"Какой он лёгкий!" – с ужасом подумал наследник.

И горячие слёзы снова потекли по его щекам, теряясь в коротко подстриженной бороде.

Олег поднёс кубок к губам несчастного и осторожно влил немного воды в приоткрытый рот. Юрий глотнул, не приходя в себя.

Ещё глоток.

Ещё.

Княжич медленно опустил его обратно на подушки и бережно укрыл.

Тыльной стороной ладони смахнул слёзы и, глубоко вдохнул, поставил кубок обратно на резную подставку.

– Прощай, отец, – прошептал он, задыхаясь от охвативших его чувств. – Прими тебя Зарог.

Глядеть на Юрия было невыносимо. Сын наклонился и осторожно поцеловал его горячий лоб.

Затем поднял взгляд. В дальнем конце покоев стоял стол, заваленный отцовскими вещами.

Олег шагнул ближе.

Среди хаоса разбросанных одежд что-то привлекло его внимание. Один-единственный предмет, выделявшийся среди вороха хлама.

На вид это был простой железный нож. Охотничий, таким обычно срезают шкуры с добычи. Рукоять – тёмная, вытертая, сделанная из чернодерева и покрытая лоскутами истлевшей кожи. На испещренном глубокими царапинами лезвии – древние руны. Что-то на северном наречии, норде. Смысл этих знаков давно был забыт.

"Железный Коготь."

Так называли его предки.

Олег с горечью сжал зубы. До чего опустилась княжеская власть, если один из её символов валяется в груде тряпья? Какое печальное зрелище!

С брезгливостью он отбросил одежды, лежащие без порядка и, подняв нож, смахнул с него пыль. Несколько секунд разглядывал, словно что-то решая. Затем молча засунул за пазуху.

Бросил последний взгляд на охваченного лихорадкой отца.

Резко развернулся и направился к выходу, на ходу вытирая глаза.

– Олег…

Он замер, услышав голос.

Обернулся.

"Неужели узнал?"

Сердце заколотилось, он почти бегом подскочил обратно к кровати.

– Отец, ты слышишь? Я здесь! Отец!

Но глаза князя оставались полузакрытыми.

По подбородку текла вылившаяся изо рта вода, впитываясь в ночную рубаху, оставляя на ткани тёмные пятна.

Олег заглянул в его лицо, надеясь, что тот пришёл в себя.

– Олег… Я сбросил кораблик… Теперь… Твоя очередь…

Юрий бредил.

Сын закрыл лицо ладонями, пряча под ними слёзы.

Глава 4. Обещание

Покои, приготовленные для княжича, были небольшими, но уютными. Помещение, едва достигавшее двадцати шагов в длину, оказалось богато украшенным и обставленным всем необходимым. Два массивных серебряных подсвечника, увенчанных двенадцатью свечами, наполняли комнату ярким, ровным светом.

«Хорошо Захар постарался», – подумал Олег, оглядев убранство.

В центре стояла деревянная купель, наполненная водой, рядом – чисто заправленная постель. От стола, уставленного аппетитными яствами, тянулся аромат свежей выпечки.

Олег подошёл к купели и опустил ладонь в воду – тёплая. Хорошо.

Перед глазами всё ещё стояла картина: отец на смертном одре, измождённый, обессилевший. Цепляющийся за остатки жизни. Княжич потёр уставшие глаза, потряс головой, стараясь прогнать гнетущие мысли. Завтра будет долгий день, нужно поспать.

Подойдя к столу, он взял кусок рыбного пирога, быстро съел и запил водой. Рука машинально потянулась к стоявшему тут же кувшину с вином, но, поколебавшись мгновение, мужчина передумал. Лучше без него. Не хотелось проснуться разбитым после нескольких выпитых кубков. Тёплая вода поможет уснуть.

Подойдя к кровати, он устало снял плащ и аккуратно сложил его на стоящую рядом деревянную скамью. Затем, опустившись на неё, стянул кожаные походные сапоги, следом – обмотки, защищавшие ступни от потёртостей. Грязные, пропитанные потом и дорожной пылью, они дурно пахли, и Олег отметил про себя, что стоило их сменить ещё раньше, на одном из привалов.

Расстегнув пояс, он сбросил кафтан. С негромким шелестом, он упал рядом с плащом. Затем потянул через голову нижнюю рубаху, обнажая широкие, жилистые плечи и покрытую шрамами грудь.

Княжич был сух и крепок. Мускулы его, хоть и не столь внушительные, как у Весемира или Тимофея Игоревича, всё же выдавали в нём человека, закалённого в жестоких битвах. Они перекатывались под загорелой, почти лишённой жира кожей, словно туго переплетённые канаты.

Раздевшись догола, Олег медленно, держась за край деревянной купели, опустился в воду. Проведя ладонями по лицу и шее, расслабленно откинулся на спину.

«Ну и день сегодня выдался… Ростислав. Тимофей. Отец. Ирина. Особенно Ирина!»

Воспоминания вспыхивали одно за другим. Люди, которых он не видел несколько лет, теперь снова ворвались в его жизнь. Ни одна встреча не была для него лёгкой. Предательство любимой. Княжество, Ханат, дядя Роговолд… Всё смешалось в гнетущую массу, тяжёлым камнем давящую на измождённый разум.

«Нужно постараться отдохнуть.»

Олег зачерпнул воду и плеснул на лицо, затем прикрыл глаза ладонями.

Тёпло приятно обволакивало тело, но вместе с ним с новой силой нахлынула и усталость. Тяжесть долгого дня навалилась на него, дождавшись момента, когда он остался один. Веки начали опускаться. Руки бессильно скользнули вдоль туловища.

Комната была окутана густой, непроницаемой тишиной.

В голове загорались беспорядочные, размытые образы.

Чёрное, гигантское здание среди гор…

Незнакомая белокурая девушка с зелёными глазами…

Манящая улыбка на изящно очерченных губах…

И вдруг – огонь, крики, горящий город, затерянный в ледяной пустыне…

– Бу-у-у-у!

Громкий, радостный вопль раздался прямо над ухом.

Олег, словно метательной машиной выброшенный из сна, дёрнулся, расплескав воду из купели на дощатый пол. Сердце бешено колотилось. Всклокоченный, слипшимися от сна глазами он начал осматриваться в поисках источника шума.

– Ну вот, всю рубаху вымочил, – послышался недовольный голос у него за спиной. – Матушка если узнает, отругает…

Княжич обернулся.

Позади, склонив голову и критично осматривая мокрую на груди рубаху, стоял мальчик лет десяти. Веснушчатое, тонкое детское лицо выражало нечто среднее между страхом перед гневом матери и досадой на собственную неосторожность.

– Ярополк? – всё ещё приходя в себя, проговорил Олег. – Брат, это ты?

– Я, кто ж ещё? – Мальчишка махнул рукой, отбросив тщетные попытки стряхнуть воду, и, задорно улыбнувшись, вскинул светловолосую голову.

– Ты как сюда попал, откуда взялся? – Олег тоже не сдержал улыбки.

– Иваська сказал, что тебя привёл. Мы с ним друзья. Ну, я и решил повидаться… Не смог дождаться утра!

Олег встал и, отвернувшись от брата, наскоро вытерся. Затем накинул чистую рубаху, которая тут же промокла на ещё влажной коже, вышел из купели и, оставляя мокрые следы на полу, быстро подошёл к мальчику.

Они на мгновение замерли, с улыбкой глядя друг на друга. Потом старший княжич опустился на колени и крепко обнял Ярополка.

– Я очень рад видеть тебя, – тихо проговорил Олег.

– И я, и я рад! – парень попытался было отстраниться, но, поняв, что рубаха уже промокла насквозь, лишь сильнее прижался к брату, в ответ обхватив его жилистую шею тонкими детскими руками.

Младший из сыновей князя Юрия, Ярополк, был любимцем семьи. Весёлый, ласковый, он словно светился изнутри, и к нему тянулись все. Его звонкий смех часто разносился по двору, а друзей у парнишки было больше, чем у остальных братьев вместе взятых – от боярских детей до простых служек. Даже строгая мать, глядя на его искреннюю улыбку, прощала проделки, за которые без колебаний наказала бы старших детей.

С Владимиром, вторым сыном князя, у Олега всегда было братское соперничество. Пусть беззлобное, но постоянное. Владимир был очень способным и азартным, и, увлекаясь, нередко опережал старшего брата в состязаниях – стрельбе из лука, фехтовании или выездке. Но, уважая Олега как старшего, знал, где стоит остановиться, даже если до победы оставался всего один шаг. На этом строилось их взаимное уважение.

Дмитрий, третий сын Юрия, был совсем другим. Он рос тихим, нелюдимым мальчиком, который избегал шумных мест и не любил играть со сверстниками. В детстве он упал с лошади и сильно повредил спину. Долго болел, а когда оправился, у него начал расти горб. Мать молилась за него день и ночь, но чуда не случилось – уродства не удалось избежать.

Дмитрий не озлобился, но стал ещё более замкнутым, предпочитая молитву и уединение компании товарищей. Он редко выходил из своей комнаты и часами беседовал с небольшой фигуркой Зарога, которую всегда держал при себе.

Ярополк, младший из детей, был его полной противоположностью.

Олег помнил день, когда княгиня впервые привела всех к его колыбели. Он тогда не мог поверить, что этот крохотный, едва дышащий комочек – настоящий человек. Чтобы убедиться, осторожно протянул палец к его пухлой, румяной щеке. Младенец внезапно проснулся, схватил его крошечной ладошкой и, глядя прямо в глаза, задорно улыбнулся.

Старший княжич долго стоял, наклонившись, не решаясь одёрнуть руку. Такой была их первая встреча. С того дня, до самого отъезда на войну, они были неразлучны.

Ярополк рос беззаботным, жизнерадостным мальчишкой, окружённым всеобщей любовью. Другие дети тянулись к нему, бояре ласково трепали по белокурой голове, а слуги не могли отказать ни в одной просьбе.

В нём не было ни капли жестокости, ни капли злобы. Он казался слишком добрым, слишком беззащитным – словно был не княжичем, рождённым в грозные времена, а сыном какого-нибудь булочника, живущего мирной жизнью подле отцовского очага.

Олег помнил, как младший брат прибегал к нему в спальню во время грозы, сжимая в руках шерстяной край одеяла. Он не плакал, не просил защиты, но стоял в темноте, растерянный, переминаясь с ноги на ногу. Тогда старший молча приподнимал край шкуры, под которой обычно спал и Ярополк без лишних слов забирался к нему, укрываясь от раскатов грома.

А потом, когда непогода утихала, он поднимал на брата сияющие глаза и шептал:

– Расскажи сказку.

И Олег рассказывал.

О герое, что бросил вызов самой смерти. О путнике, идущем сквозь тёмный лес, полном навий. О князе, сошедшем вглубь гор за потерянной реликвией, что вернула мир в его земли.

Ярополк слушал, затаив дыхание, и незаметно засыпал, уткнувшись лбом в плечо брата.

В походе Олег скучал по мальчику более других. Не считая Ирины, конечно. Он часто представлял: какой теперь Ярополк, как он вырос, изменился ли его нрав. Дети в том возрасте, в котором был младший из Изяславовичей, когда Олег покинул Радоград, меняются быстро и три года – серьёзный срок.

Старший брат, держа Ярополка за плечи, отодвинул его на расстояние вытянутых рук и, улыбаясь, рассмотрел. Мальчишка практически не изменился, только стал выше. Внешне он теперь напоминал Святослава, его оруженосца, оставленного в лагере. Густая копна русых волос волной опускалась на лоб и доставала до пшеничных бровей. Задорные голубые глаза были широко распахнуты. Улыбка, такая же обезоруживающая, как и всегда, сияла на веснушчатом лице.

Олег бережно погладил парня по всклокоченной шевелюре

– И чего это ты, бесенок, подкрадываешься, да брата пугаешь? – картинно возмутился он.

– А ты что, лучше? Приехал и не сказал ничего! – обиженно возразил Ярополк.

– Так занят я был, – развёл руками Олег. – Прибыл только вечером. Не успел ни поесть, ни помыться ещё.

– Ла-а-адно, – протянул мальчик и, схватив со стола яблоко, взобрался на стул, громко откусив. – Матери только не говори, что я ночью по палатам хожу, заругает, – жуя, деловито попросил он.

– Хорошо, не скажу, – улыбнувшись, пообещал Олег. – Как вы тут, как мать, Дмитрий как?

– Не знаю, как сказать. Отец болеет, мать ходить к нему не велит. Много дней уже не видел его.

– Ничего, брат, поправится – увидитесь.

Ярополк печально опустил глаза.

– Не поправится, – неожиданно серьёзно заявил он. – Не видел его никто давно. Ни я, ни Димка. Он вообще ничего не видал. Молится только. А Иваська говорил, служки шепчутся, что отцу совсем худо. Я около его палат ночью однажды ходил. Там стражники – хуже некуда, спят до самого утра. Так даже у дверей там запах как от мертвого. Неприятный такой. Иваська мне однажды дохлую крысу показывал. Она так же пахла.

Олег хмуро сдвинул брови.

– Ты погоди выводы-то делать. Одному Зарогу известно, как пойдет, – мрачно проговорил Олег. – Ты сам как, держишься?

– Да так… Поначалу плакал много, – искренне ответил Ярополк, продолжая с хрустом жевать яблоко. – Страшно было, ночью особенно. Он ведь раньше громко кричал, изо всех комнат было слышно, а уж потом тише стало. Все ревели. Потом, как месяц прошёл, примирились, привыкли. Сейчас даже не знаю. Уже и зарев минул, и рюен. Я к его опочивальне не хожу. Днём стража по Тимофееву повелению гоняет меня, да и коли стоны услышу – потом спать не могу, сны страшные снятся. Мать тоже сначала плакала, потом почти перестала из покоев выходить, разве что если нашкодит кто.

– Тимофей Игоревич повелевает княжескими стражниками?

– Да! Он тут главный у нас теперь. Мать слушается его, всё повторяет, что он у нас один помощник остался. Димка говорит, что Зарог ещё. Короче, два помощника – Зарог и Тимофей Игоревич, непонятно только, кто главнее.

– А мать что?

– Да ничего. С Димкой с утра до ночи молятся. Как отец совсем плохой стал – затворились оба в покоях и с колен не встают. Даже поесть не выходят. Не интересно ей ничего стало. Говорю же – Тимофей главный теперь.

Олег, нахмурившись, прошёл по комнате и сел на кровать напротив Ярополка.

– А чего же ты, братец, по темноте-то ходишь? Ночью нужно спать.

– Днём, Олежа, нынче не поиграешь вдоволь. Тимофей Игоревич, опять же, не велит, слышал я как он матери говорил. – Ярополк сделал серьёзное лицо и, стараясь повторить манеру посадника, пробасил: – Детей из палат не пускать, чтобы они не понарассказывали всякого, а то мигом слухи по Радограду полетят, а нам потом расхлёбывай!

Олег нахмурился. Посадник и тут княжеской семье препоны ставит. Ну ничего, скоро он напомнит ему, кто есть кто в Радограде.

– И часто Тимофей Игоревич нынче заходит?

– Часто. Каждый день. И новый голова стражи с ним, как собачонка. Как его…

– Ростислав, – подсказал Олег.

– Да! Точно. Ростислав, – согласился Ярополк. – Вместе приходят. Сначала к отцу идут, потом к матери. Потом могут к Захару зайти. А Ростислав этот стражу выставляет да велит, как службу нести.

– И что велит? – Олег внимательно слушал брата.

– Всякое. Не пущать, доклад держать и всякое другое. – Ярополк доел яблоко и бросил огрызок на блюдо. – В строгости живём. Ну ничего, наконец-то ты, брат, вернулся, теперь-то всё по-другому будет. Покажем им теперь!

И, улыбнувшись, тихо добавил, сложив руки на коленях:

– Очень я тебя ждал. Дождался вот.

Олег виновато, будто стыдясь того, что должен сказать, опустил голову. Затем, глубоко вздохнул и, глядя на свои ладони, негромко произнёс:

– Уеду я завтра, братец. В Степь нужно отправиться.

Ярополк замер, перестав болтать ногами на стуле.

– Как это? Сегодня ведь приехал только! – возмущённо воскликнул мальчик.

Олег не ответил.

– Мы же так ждали тебя! – На глаза парня навернулись слёзы. – Я так ждал тебя! Что приедешь, будешь заботиться о нас, обо мне!

– Это ненадолго, Ярополк. Два месяца, не дольше. – Старший брат сокрушенно покачал головой. – К сеченю, в крайнем случае к лютеню вернусь обратно в Радоград.

Парнишка пристально посмотрел в глаза мужчине и твёрдо сказал:

– Не едь.

– Почему?

– Сон мне плохой снился.

– Сон? Какой сон?

– Не скажу! Не едь и всё!

– Нельзя не ехать. Коли не поеду – что-нибудь плохое может случиться.

– Что, например?

– Да что угодно! Даже война.

Ярополк медленно сполз со стула и вплотную подошёл к брату. Олег поднял глаза, снова встретившись виноватым взглядом с мальчиком. Младший княжич был не по-детски серьёзным.

– Тогда я поеду с тобой.

Олег удивлённо вытаращил глаза.

– Куда?

– Ну куда ты едешь – туда и я.

– Ярополк, я в Ханатар еду. Ты хоть представляешь, где это?

– Да, где-то в Степи. Учитель рассказывал на уроках.

– Братец, юн ты ещё. Путь неблизкий, да и зима вот-вот настанет. – Олег покачал головой. – Кто ж мальчонку в такую дорогу возьмёт?

– Поеду! – Ярополк громко топнул ногой. – Тут совсем невыносимо! Мать из покоев не выходит, даже чтобы поругать. Она и не заметит, что меня нет! Димка тоже носа не кажет, всегда в комнате сидит. На двор ходить не велено! Тимофей Игоревич грозится высечь, коли ослушаюсь.

– Высечь? Тебя? – ошеломлённо спросил Олег, подняв брови.

– Да! Вот, погляди!

Ярополк, повернувшись спиной к брату, поднял рубаху. На его лопатках виднелись розовые, почти прошедшие, но ещё различимые тонкие и длинные следы от розг.

– Это тебя Тимофей лупил? – побелев от ярости, спросил Олег.

– Да, он и лупил! Мы с Иваськой на стену хотели полезть, над городской темницей которая. На Радонь поглядеть. А Ростислав тут как тут! Поймал и посаднику доложил. Вот он и наказал.

Старший брат на мгновение лишился дара речи. Лицо мужчины вспыхнуло. Первая мысль, пришедшая ему в голову, – немедленно вернуться и отсечь зарвавшемуся боярину голову. Лишь неимоверным усилием воли он сумел сдержаться.

– С-сука… – процедил он, сжимая кулаки. – Падаль. Княжича лупить вздумал? Ну, погоди… Вернусь – займусь тобой. На цепь, как пса, посажу!

Ярополк жалобно поглядел на брата.

– Один я тут, Олежа, понимаешь? Один! Только Захар заботится обо мне, да и он еле ходит уже! Раз не можешь остаться – значит, обязан взять меня! Слышишь, обязан! Ты же старший брат, должен заботиться обо мне!

Мальчик смотрел мужчине прямо в глаза – твёрдо, без колебаний. По веснушчатым щекам беззвучно катились слёзы.

Олег, сбитый с толку его напором и тем, во что превратилась жизнь в княжеских палатах, не находил, что сказать. Услышанное потрясло его, а сердце сжалось от сочувствия и бессильной злобы.

Старший княжич ошибся. Брат, стоявший перед ним, уже не был тем беззаботным ребёнком, каким Олег его помнил. Горе переполняло детскую душу – оно было во всём: во взгляде, в голосе, в каждом движении. Олег чувствовал его. Он будто на миг ощутил всю безысходность, в которой жил Ярополк последние месяцы. Безысходность, на которую он, Олег, обрёк его, уехав.

– Ярополк, пойми… – попытался возразить он.

– Если не возьмёшь меня – убегу. Завтра же ночью! Владыкой клянусь! Не сыщете меня боле!

Мужчина покачал головой, глядя на свои ладони. Смотреть в лицо парнишки было тяжело. Мальчик схватил его за плечи и начал яростно трясти.

– Обещай, обещай, что возьмешь меня! – кричал он.

– Я… Я обещаю, – наконец сдался Олег.

Ярополк замер, затем медленно убрал руки с его плеч.

– Точно? – тихо переспросил он, будто не веря брату.

– Точно, – почти шёпотом подтвердил тот.

– Хорошо. Не забудь своего обещания, – назидательно проговорил мальчишка, пятясь к двери.

– Ты куда? – удивился Олег, заметив, что брат собирается уходить. – Оставайся. Вместе ляжем, места хватит!

Ярополк остановился, задумавшись на мгновение. Но затем продолжил путь. Уже стоя в дверном проёме, обернулся и, как прежде, с лёгкой улыбкой произнёс:

– Мне, братец, собраться нужно. Неблизкий путь впереди! В дороге у нас ещё много времени будет.

Отвернувшись, он растворился во мраке коридора. Олег продолжил молча смотреть на закрытую дверь.

Глава 5. Благословение

Княжич проснулся рано.

Солнце ещё не взошло, и за окном стелилось мутное серое предрассветное марево. Олег открыл глаза, но не сразу понял, где находится. Некоторое время он лежал неподвижно и осматривался, двигая лишь глазами. Постепенно в памяти начали выстраиваться события вчерашнего дня: Тимофей, отец. Ирина. Что-то ещё…

Олег нахмурился, пытаясь вспомнить. Точно. Ярополк.

Княжич поморщился, восстанавливая в памяти поздний разговор с братом.

Надеясь, что и сама беседа, и данное им обещание оказались всего лишь сном, он сел на кровати и ещё раз внимательно оглядел комнату.

Взгляд задержался на стоящем неподалёку столе. На блюде лежал огрызок – мальчик оставил его вчера.

"Всё-таки не приснилось," – подумал княжич, обречённо опустив голову.

Что ж, ничего не поделать.

Прислушавшись, мужчина уловил звуки хоралов. Шестичная служба, или, как её называли, зикурия, начиналась на рассвете. Экзерики – юноши из добропорядочных знатных семей – всю ночь готовили храм, чтобы с первыми лучами солнца архиезист мог начать проповедь.

Не теряя времени, Олег оделся и покинул комнату. Пройдя по спящим коридорам, он вышел через чёрный ход в задней части здания, не желая встречаться со стражей. Накинув капюшон серо-коричневого дорожного плаща, мужчина обогнул княжеские палаты и через Храмовую площадь направился к Великому храму Радограда.

Посещение зикурии считалось делом угодным Владыке. Жители столицы, если позволяло здоровье, вне зависимости от положения должны были являться на шестичную службу каждую неделю. Исключение делалось лишь для малых детей и больных – им дозволялось возносить молитвы семиликому богу дома.

Поэтому, несмотря на ранний час, к величественному храму отовсюду стекались струйки людей: мужчины и женщины, старики и подростки, богато одетые бояре и простолюдины.

Все равны в глазах Владыки.

Княжич, будучи верным последователем заревитства, до отъезда никогда не пропускал зикурии. Теперь же, когда судьба предоставила шанс снова ступить в святые стены главного святилища Радонии, он не мог упустить возможности поклониться Зарогу в самом сердце истинной веры.

Олег брёл через Храмовую площадь, оставаясь неузнанным. Смотря прямо перед собой, он не желал встречаться глазами с прохожими. Но иногда, бросая короткие, мимолётные взгляды, узнавал некоторых.

Вон, переваливаясь с ноги на ногу, грузный боярин Матвей Алексеевич Стегловитый с женой Ольгой. Голова Законного наместа. Человек важный, блюститель мирского закона. Как всегда гладко выбрит. Мужчины в роду Стегловитых никогда не носили бород.

А в двадцати шагах седовласая женщина, сгорбившись, спешит вперёд, обгоняя остальных. Вдова Глеба, бывшего головы стражи Радограда. Стремится занять место поближе к алистомелю. Вероятно, у бедной старушки есть просьба к Владыке, которую ей не терпится озвучить.

По мере приближения к храму звучание хоралов становилось всё отчётливее. Ровное, монотонное, оно неизменно сопровождало подготовку к проповеди.

Среди молодых юношей – девушек к служению в святилище не допускали – езисты, настоятели храмов, выбирали экзериков. Они выполняли всю необходимую работу: готовили храм, убирали в нём после службы, помогали во время проповедей. Те, кто обладал подходящим голосом, – пели.

Пение это было особенным.

У хоралов не было слов. Они не были ни молитвой, ни гимном. Величественная, тягучая последовательность сменяющих друг друга звуков скорее напоминала Олегу шум крон высоких деревьев, раскачиваемых сильным ветром. Только гораздо торжественнее и возвышеннее.

Вскоре княжич подошёл к храму. У входных ворот, украшенных серебром, образовалась небольшая очередь. Горожане, глядя под ноги, медленно стекались внутрь. Олег сбавил шаг, тоже опустил голову и, влившись в людской поток, пересёк порог святилища.

Великий храм, как всегда, произвёл на него сильное впечатление.

Имевшее круглую форму, это величественное строение из светло-серого дерева – седого – вмещало тысячи людей. Подобно остальным храмам, выстроенным во славу Владыки, оно не имело крыши, ибо Зарог должен был видеть всё, что происходит в его доме.

По всей длине стен, с равными промежутками, располагались семь полукруглых углублений – синомарий.

Каждое из них было обито серебряными пластинами, начищенными экзериками до зеркального блеска. Они отражали свет горящих в их центре жаровен. Огромные железные чаши, шириной в три сажени, наполняли храм живым огнём, а гладкий металл множил его, разбивая на мириады искр и ослепительных бликов.

Всполохи танцевали на стенах, дрожали на спинах собравшихся прихожан, вспыхивали и гасли в хаотичном хороводе. Отсветы сновали повсюду – их было так много, что в глазах Олега зарябило.

В самом центре храма высилась статуя Зарога. Княжич затаил дыхание, представ перед этой грозной, величественной фигурой.

Семиликий Владыка смотрел во все стороны сразу – ни один людской грех не мог укрыться от всевидящих очей. На его поясе висели семь мечей, каждым из которых он карал тех, кто нарушал его заветы.

Грандиозный монумент Зарога был высоким изваянием, в пятнадцать саженей высотой. Но даже он едва мог достичь и половины высоты окружавших его храмовых стен.

Бог всех радонцев выглядел сурово и грозно. Его шлем, наручи, бусины в заплетённых на северный манер волосах и длинной окладистой бороде были отлиты из чистого серебра, добытого в Каменецких горах. Этот гладкий, искусно обработанный металл переливался в дрожащем свете жаровен, добавляя пространству разноцветных бликов и заставляя сердца прихожан трепетать.

Широкие плечи Владыки, могучий торс, бугрящиеся мышцы рук – он был силой, перед которой ничто не могло устоять.

Внизу, у самого основания, статую опоясывал алистомель – круглый помост из того же седого дерева. Ведя службу, архиезист должен был семь раз обойти вокруг фигуры бога, вознося молитвы.

Но пока настоятель Великого храма не появился. Он выйдет позже, когда зал заполнится полностью.

Люди, заходя внутрь, замолкали, склоняли головы и распределялись по всему помещению. Несмотря на многолюдность, было тихо. Здесь не звучало ни слов, ни разговоров – лишь шорох одежд, шарканье ног да монотонное пение юных экзериков.

Жаровни источали благовонный дым. В их пламени жгли смесь ароматных трав, которая, сгорая, наполняла воздух внутри приятным сладковатым запахом. Он проникал глубоко в лёгкие, помогая забыть мирские тревоги, унося печали куда-то далеко, за высокие серебристые стены святилища.

Княжич зажмурился и неспеша втянул ноздрями смолистое благоухание.

Во время служб в стенах храма происходило множество необъяснимых явлений.

Люди рассказывали о разноцветных пятнах, появлявшихся из ниоткуда и скользивших по стенам. А однажды, как уверяли старцы, статуя Владыки в центре ожила – грозно подняла длань и простёрла её над собравшимися. Тогда многие лишились чувств, а после ещё несколько дней не могли прийти в себя, страдая от головной боли и тошноты. Вероятно, люди эти чем-то прогневали Владыку и таким образом он сообщил им о том, что вера их слаба.

Сам же княжич подобных чудес не видел.

Всякий раз после зикурии он ощущал лишь приятное расслабление и лёгкое онемение в теле. Была, правда, жажда, но её трудно было назвать тягостной – скорее, это был естественный отклик на пережитое восхищение величием священного обряда.

Стоя в плотной толпе, Олег вдыхал благовонный дым полной грудью. Его опущенные руки едва заметно подрагивали. Восторг накатывал волнами – то отступал, то вновь захлёстывал с новой силой.

Сладковатый аромат щекотал ноздри, веки смыкались сами собой. Забытое чувство пробуждалось в нём. Он вновь ощущал себя частью чего-то необъятного, безмерно великого. Несоизмеримо большего, чем он сам, Олег Изяславович, первенец радонского князя. Большего, чем все собравшиеся здесь люди.

Сомнения и страхи, преследовавшие его накануне, разом отступили. Что могло с ним случиться, если за ним наблюдал сам Владыка? Он направлял, оберегал, наполнял своей мудростью. Был рядом – всегда, днём и ночью, как любящий отец. Нет, ближе, чем отец! И что он требовал взамен? Ничего. Лишь верности!

Олег верил. Он всегда был преданным. И останется таким. Зарог может не сомневаться в нём!

Внезапно пение экзериков стало громче. По толпе прокатился возглас восхищения. По спине и рукам Олега пробежали мурашки.

Княжич открыл глаза.

Сквозь море людей к алистомелю двигалась процессия. Впереди шёл архиезист Панкратий, окружённый светловолосыми мальчиками в белых одеяниях, расшитых тончайшими узорами.

Сам верховный езист, голос Зарога на земле, толкователь его заветов, был облачён в роскошную белоснежную мантию, богато украшенную драгоценным орнаментом и сияющими голубыми каменьями. На голове, поверх капюшона из той же ткани покоился венец – витой серебряный обруч, инкрустированный самоцветами, искрящимися в свете жаровен. На худых, острых плечах лежало массивное ожерелье, спускавшееся к груди и образовывавшее круг, в центре которого скрещивались семь мечей Зарога. Седъмечие. Священный символ заревитства, напоминание о всевластии Владыки и неотвратимости наказания для грешников.

Панкратий был почтенным старцем. Статный, на голову выше всех окружающих, он шагал, опираясь на тяжёлый посох, украшенный гравировками и сверкающими каменьями. Длинная, совершенно седая борода спадала до самого пояса. Лицо его оставалось спокойным, взгляд – неподвижным, направленным прямо перед собой.

Он был олицетворением небесной власти. Чистый, светлый, непогрешимый. Носитель божественной мудрости. Живое доказательство присутствия Владыки в этом мире.

Люди расступались перед процессией, словно мелкие рыбки перед заплывшей в косяк зубастой щукой.

Впереди, горделиво выпятив грудь, юный экзерик нёс увесистый Зикрелат – священную для каждого радонца книгу. Её массивная обложка, украшенная чеканным серебром и усыпанная самоцветами, делала фолиант ещё тяжелее.

Мальчик сжимал том обеими руками. По виску стекала струйка пота, но он не смел ослабить хватку. Нести Зикрелат – великая честь, дарованная архиезистом лишь лучшему из лучших. Эту милость требовалось заслужить.

Хоть юноша и не мог смотреть по сторонам, он всем телом ощущал сотни взглядов, прикованных к нему. И наслаждался этим вниманием.

Процессия взошла на помост.

Мальчики, поклонившись Панкратию, один за другим сошли вниз. Белокурый экзерик, державший священный том, склонился перед архиезистом и передал книгу. В ответ настоятель вложил ему в руки свой посох.

Юноша, едва удерживая тяжёлую реликвию, отступил в глубину алистомеля и замер у подножия статуи Зарога. Он останется там до конца службы.

Седовласый старец поднял руку.

Толпа мгновенно обратила к нему восхищённые взгляды.

Пение смолкло.

Панкратий раскрыл Зикрелат и заговорил – громко, зычно, с силой, неожиданной для его почтенного возраста:

– Вначале не было порядка на земле. Хаос правил миром. Жуткие порождения его – бесы – безнаказанно вершили злодеяния, терзая всё сущее.

Толпа затаила дыхание.

– Хаос властвовал над всем. Над водами и травами разносились стенания. Они сливались в один непрекращающийся голос – мольбу о милости. И тогда, из этих воззваний, обладающих поистине великой силой, появился Зарог. Властью своей он отделил истину от лжи, порядок от хаоса, день от ночи. Жизнь от смерти! Демонов коварных сразил мечом серебряным, изгнал и запер в Навии, где они обречены вечно прозябать в забвении.

Многотысячная толпа притихла у алистомеля. Все жадно ловили каждое слово архиезиста.

– Затем создал он Явию и населил её людьми, животными, птицами и гадами речными. Узрев сотворённое им, Владыка возрадовался и удалился в чертоги свои, в Правию – место, из которого проистекают все правды и истины.

Прихожане замерли в трепетном ожидании.

– Людям же оставил он книгу свою священную, Зикрелатом называемую. В ней – вся его мудрость! Завещал Зарог блюсти заветы его. Семь заповедей дал нам Владыка. И предрёк суровое наказание для тех, кто ослушается.

Архиезист поднял фолиант повыше.

– Семь мечей висят на его поясе. Каждый – для защиты праведных. Но и для наказания грешников! Они расположены в порядке тяжести преступлений, от малых к великим.

По спине Олега пробежали мурашки. Он знал, что теперь прозвучат слова, от которых замирали сердца всех верующих по всей Радонии.

– За безделие и праздность карает Владыка костяным мечом! – Панкратий говорил резко, властно, каждым словом будто обрушивая удар кнута на головы прихожан.

– Коли заносчив кто, и кротость ему неведома – постигнет его кара каменным клинком!

– За воровство карает он рукой своей, взяв деревянный меч!

– А кто погряз в сладострастии и прелюбодеянии – падёт от огненного клинка!

Неожиданно архиезист сменил тон. Голос его понизился, превратившись в зловещее клокотание.

– Эти грехи тя́жки. Но тот, кто оступился и совершил их, ещё может искупить вину усердной молитвой. Если хотите, преставившись, попасть в Славию и пировать с предками в дворце Иридийском – следует каяться! Помните же об этом!

Но люди знали: самые страшные грехи ещё не названы. Они сжались внутренне, ожидая того, что вот-вот должно было прозвучать.

– Завещал он также и то, что есть три греха, коих не простит никому! Ни при каких обстоятельствах!

Слова старца эхом разнеслись между стенами храма. Волосы на затылке Олега зашевелились.

Голос архиезиста начал нарастать, уподобляясь грому:

– Если убил кто по злому умыслу безвинного человека – будет тот злодей сражён ледяным мечом!

Толпа вздрогнула.

Ещё громче:

– А если кто дерзнёт посягнуть на власть княжескую, осмелится нарушить мир и посеет смуту в государстве – поразит его Зарог железным клинком!

Ещё громче, подобно разразившейся над головами буре:

– Но самый тяжкий грех – предать веру свою! Кто осмелится признать над собой власть бесовскую, кто отвернётся от истины – не минует его гнев Владыки! Он будет поражён святым серебряным мечом!

Люди, совершившие эти злодеяния, обречены! После смерти они падут в Навию и канут в небытие – вместе с демоновым отродьем!

Голос Панкратия, словно сокрушительный удар молота, обрушился на склонивших головы горожан.

– Потому – молитесь! Ибо жизнь коротка! Слава Владыке нашему всевидящему! Ничто не ускользнёт от взора его! Восславим его милость и праведный суд!

Экзерики мгновенно, словно по команде, возобновили пение. Теперь их голоса зазвучали громче, мощнее, насыщеннее. От них тело покрывалось гусиной кожей. Хоралы стали подобны яростному ветру перед бурей – они усиливали и без того пронзительные слова архиезиста.

– Слава! – Хором ответили потрясённые люди.

Тысячи голосов слились в единый, сокрушительный гул. Пламя в жаровнях вспыхнуло ярче, задрожало.

Под торжественное пение архиезист начал обход величественной фигуры Зарога. Толпа, словно подчиняясь незримой силе, двинулась за ним, круг за кругом огибая возвышавшийся над ними алистомель.

Шум наполнил зал. Многие рыдали, не в силах сдержать охвативших их чувств. Другие смеялись, охваченные божественным экстазом.

Панкратий шагал и шагал. Вскоре он обогнул изваяние, миновав белокурого экзерика, державшего его посох дрожащими руками.

– Слава Владыке нашему всевидящему! – повторил он, и толпа откликнулась:

– Слава!

Круг. Ещё круг. Каждый раз, обходя статую, архиезист вновь призывал славить многоликого Зарога.

Семь раз Панкратий обошёл монумент. И семь раз потрясённые прихожане восклицали в ответ:

– Слава!

Вдруг пронзительный крик разрезал воздух. Сверху, будто из ниоткуда, спикировала птица.

Сокол.

Тысячи глаз с благоговением следили за его полётом. Он описал несколько кругов над собравшимися. Затем, издав громкий вопль, опустился на каменное плечо Зарога и замер, глядя вниз, на стоящих у алистомеля людей.

Олега, как и всех вокруг, бросило в пот. Суеверный страх сковал его тело. Многие из прихожан закричали, указывая пальцами вверх:

– Чудо! Владыка явил чудо!

Сначала ошарашенные люди поодиночке начали славить Зарога. Затем, сливаясь в единый голос, их крики превратились в рёв, подобный бушующей стихии, способной смести всё на своём пути.

"Владыка снизошёл в храм свой…" – с замиранием сердца подумал княжич, задрав подбородок.

Неописуемое счастье охватило его. Истинная, мощная вера клокотала внутри. Он был готов умереть – и убивать – по воле Владыки. Слёзы восторга катились по его щекам, но он не обращал на них внимания. И сам не заметил, как его голос влился в общий хор:

– Слава! Слава! Слава!

Сокол вспорхнул со статуи.

Люди ахнули.

В храме воцарилась мёртвая тишина.

Быстро, словно пёстрая молния, птица пронеслась над головами поражённых прихожан и, мощно ударив сизыми крыльями, взмыла вверх. Тысячи радоградцев, будто повинуясь единой воле, провожали её взглядом. И все они увидели, как, взметнувшись к небу, сокол вскрикнул – и из его крыла выпало перо.

Время будто остановилось.

Толпа, затаив дыхание, следила за маленькой пушинкой, не в силах отвести глаз. Она покачивалась в воздухе, словно на волнах, плавно опускаясь на землю. Невесомая, подчиняясь законам мироздания, она падала всё ниже и ниже, пока, наконец, не исчезла в людской гуще.

Прихожане начали шептаться, будто пробудившись от оцепенения. Многие вставали на носочки, пытаясь разглядеть, где оно.

Олег, открыв рот, смотрел на свои руки. На его правой ладони подрагивало соколиное пёрышко.

«Это благословение. Владыка смотрит на меня», – не веря своему счастью, подумал княжич.

Опасаясь быть узнанным, мужчина быстро сунул руку с пером в карман плаща и, поправив капюшон, поспешил покинуть храм.

Глава 6. Знамение

Олег легко шагал через Храмовую площадь. Тягостные мысли, наполнявшие его голову утром, улетучились.

Княжение, предстоящая дорога в Ханатар – теперь это казалось ему чем-то незначительным, тем, с чем он обязательно справится, даже если возникнут какие-либо трудности. Он был уверен, что божественное провидение на его стороне. Ведь что это, если не чудо? Что случилось с ним только что, если не знак поддержки и покровительства высшей силы?

Радония – оплот истинной веры. Очевидно, что Владыка не мог оставить без внимания такое важное событие, как восшествие нового князя на престол. Он лично отметил его, Олега. Это неоспоримое подтверждение того, что его статус одобрен самим Зарогом!

Кто может сравниться с ним? Да никто!

Солнце уже взошло, и блики плясали на серебряных маковках башен детинца. Олег жадно вдыхал холодный осенний воздух. После пережитого во время службы немного кружилась голова, мучила жажда, но настроение значительно улучшилось. Княжич гордо поднял подбородок. Он направился обратно, к палатам.

Теперь мужчина решил войти через главный вход. У дверей дежурили трое стражников – их выцветшие кафтаны резко выделялись на фоне седого дерева стен.

Приблизившись, Олег ненадолго снял капюшон, позволяя охране увидеть его лицо. Те, склонив головы, расступились, пропуская наследника внутрь. Видимо, весть о прибытии княжеского первенца всё же разошлась, как минимум среди стражи.

Олег легко взлетел по ступеням крыльца, стремительно вошёл в двери и чуть не сбил с ног собирающегося выйти во двор Захара.

– Ох и быстрый же ты, княжич! – проговорил он, с трудом восстановив равновесие. – Отдых, видать, пошёл на пользу. Всем ли угодили тебе вчера, когда опочивальню готовили?

– Да, дедусь, всем угодили! Ты вот что, пошли-ка Ивасика за Весемиром. Он вчера его на ночлег провожал, ведомо ему, где воеводу искать. Пусть передаст, что к полудню выдвигаемся, пусть со сборами не тянет. А ещё отправь человека на восточный берег. Десяток дружины я там оставил. Тимофей обещал дать две дюжины из стражи, но и свои не помешают. Пусть подготовят припасы и лошадей.

– Выдвигаетесь? – удивился тиун. – Только ночью ведь прибыл!

– Дело важное, дедусь. Даст Зарог – к сеченю вернусь, и уже насовсем. Распорядись, пусть люди собираются в путь.

– Добре-добре, – расстроенно кивнул старик. – С матерью-то хоть повидаешься? В покоях она, и Дмитрий там же. Не выходят почти наружу. Нынче даже еду им туда приносим.

– Повидаюсь, дедусь, – положив руку на плечо старику, произнёс княжич. – Прямо сейчас и пойду.

– Ступай.

Олег сам не заметил, как преодолел лестницу и, пройдя коридор, оказался перед покоями княгини. Переведя дыхание, несколько раз громко постучал в деревянную, украшенную бирюзовой росписью дверь.

– Тимофей Игоревич? – раздался из-за двери приятный, глубокий женский голос. – Ты ли это?

Олег замер. Он так давно не слышал матери, что происходящее казалось нереальным.

– Нет, это не Тимофей Игоревич, – ответил он сквозь дверь.

Ему было интересно – узнает ли его Рогнеда после трёх лет разлуки.

– А кто? – прозвучал уже чуть более раздражённый ответ. – Еды нам носить не нужно, позже, после службы!

Не узнала. Что ж, скрываться дальше не было смысла. Княжич надавил на дверь, и она, к его удивлению, оказалась не заперта.

Из комнаты послышался крик:

– Я кому сказала? Куда ты идёшь?! Мы молимся.

Наклонившись, мужчина просунул голову в проём и, улыбнувшись, произнёс:

– Матушка, это я, Олег.

Рогнеда, красивая зрелая женщина, сидела на голом деревянном полу. Она была не одета – её стройное, женственное тело прикрывала лишь длинная ночная рубашка. На густых волосах, некогда иссиня-чёрных, виднелись серебристые нити. Они были заплетены в тугую, тяжёлую косу, перекинутую через плечо.

Рядом с ней, так же на коленях и в ночной рубашке, перед небольшой фигуркой Зарога сидел младший брат Олега – княжич Дмитрий.

– Кто? – прищурилась мать.

– Твой сын, – повторил мужчина, войдя. – Олег.

Дмитрий молча обернулся и, не говоря ни слова, посмотрел на нежданного гостя.

Рогнеда медленно поднялась, прищурившись, шагнула вперёд, босыми ногами бесшумно ступая по дощатому полу.

Олег замер. Мать, приподняв голову, вглядывалась в его лицо. Веки её дрожали, губы едва заметно шевелились. Она периодически хмурилась, будто пытаясь вспомнить что-то. Наконец, уголки её рта изогнулись.

– Олег? – будто не слышав его до этого, прошептала она.

– Да, мама, – немного растерявшись, ответил сын. – Это я.

– Олег… – повторила она и одновременно двумя руками коснулась его лица. – Сынок…

Княжич сгреб точёную фигуру женщины в охапку и крепко сжал в объятиях. Рогнеда закрыла глаза. По её щеке скатилась одинокая слеза.

– Откуда ты здесь? – негромко спросила она.

– Вчера прибыл, поздно ночью.

Олег выпустил мать из объятий и сделал несколько шагов к Дмитрию.

– Здравствуй, братец! – раскинув руки, поприветствовал он. – Ну и возмужал же ты!

Младший княжич не пошевелился. Он продолжал неподвижно сидеть на полу, не сводя с мужчины пристального взгляда.

– Ну что же ты, Димочка, поздоровайся! – пролепетала, улыбаясь, Рогнеда.

Олег внимательно посмотрел на брата. Тот изменился. И без того могучая фигура стала ещё массивнее. Плечи Дмитрия раздались, теперь они были вдвое шире, чем у него самого. Длинные руки, покрытые буграми мышц, проступали даже сквозь ткань рубашки, говоря о невероятной силе, заключённой в его теле.

Олег невольно отметил, что горб брата будто увеличился, а шея почти исчезла.

В остальном Дмитрий оставался таким же, каким мужчина его помнил. Голубые глаза, русые волосы, волной лежавшие на узком лбу. Крупные, тяжёлые черты – нос, подбородок. Опущенные вниз уголки мясистых губ. Всё было как прежде.

Только выражение лица стало иным – растерянным, отстранённым.

Дмитрий, будто испугавшись, сжался всем телом и, не отрывая глаз от Олега, с трудом, запинаясь, выдавил из себя:

– З… Здравствуй.

– Эм-м… – растерянно произнёс старший брат. – Может, обнимемся? Давно ведь не виделись.

Дмитрий закусил губу и чуть отшатнулся в сторону.

– Оставь его, сынок, – проговорила подошедшая мать. – Болезнь отца далась ему тяжело. Он и со мной-то почти не говорит. Бережёт слова для Владыки.

Олег оторвал взгляд от брата и оглядел комнату.

Покои Рогнеды уже не были такими чистыми, как в день его отъезда. Воздух здесь был спёртый, вязкий, дышать им было неприятно. Вещи валялись кое-как на многочисленных сундуках, на столе в беспорядке стояли грязные тарелки – видимо, ещё со вчерашнего вечера. Кровать княгини была расправлена, а рядом, на лавке, лежала её одежда вперемешку с мужской, очевидно принадлежавшей Дмитрию.

– Матушка, – удивился княжич. – Дима что, спит в твоей кровати?

– Да, – женщина подошла к младшему сыну и легонько потрепала его волосы.

Тот по-прежнему пристально, не мигая смотрел на Олега.

– Говорю же, болезнь отца далась ему тяжелее всего. Он стал бояться спать в своих покоях один.

Олег растерянно посмотрел на них обоих. Изящная, тонкая, словно тростинка, мать – и мощный, широкоплечий брат, олицетворение природной силы. Даже сидя на полу он был почти с неё ростом.

"Боится спать один? Да он кого хочешь может надвое разорвать!" – недоумённо подумал княжич, но продолжать эту тему не стал. Вместо этого он развернулся, брезгливо раздвинул груду вещей на лавке и сел.

– Как вы тут, матушка? Три года прошло.

Рогнеда тяжело вздохнула и, опустившись напротив, ответила:

– Да как… Плохо, сынок. Отец слёг. Давно уж лежит, никто помочь не может. Лекари только руками разводят. Что за проклятие ниспослал нам Зарог? Одна надежда – что отмолим мы его с Димой. Правда, сынок?

Она с нежностью взглянула на младшего княжича.

– Молимся много. Как проснёмся – молимся. Весь день, до самой темноты! Потом немного поспим – и снова молимся. Почти не выходим. Да и как гулять, когда отец при смерти? Я иногда думаю, что только наши молитвы его на этом свете и держат! Боюсь даже спать лечь, чтобы не прерывать их. Стараемся дремать по очереди.

– А как же хозяйство? Кто следит за всем?

– Ох, сынок! За то могу только Тимофея Игоревича благодарить. Да узрит Зарог его доброту! Всё на нём держится. За всем он глядит, нам помогает, заботится. Каждый день заходит, следит за порядком. Внимательный такой! Спрашивает, к примеру: что снилось? Я ему всегда рассказываю. Так он говорит, что сны у меня вещие! Представляешь?

Мать слегка наклонилась к Олегу и, как-то странно улыбаясь, добавила вполголоса:

– Я было, грешным делом, решила, что Владыка проклял весь наш род. Ты с Владимиром уехал, Ярополк только и делает, что озорничает без конца. Но потом задумалась… Разве послал бы нам Зарог такого доброго друга, как Тимофей Игоревич, если бы не любил нас? Нет! Владыка не делает таких подарков тем, кто у него в опале!

Будто подтверждая свои же слова, она часто закивала.

Олег внимательно посмотрел на неё. Всё было так же, как он помнил: красивые, словно выточенные искусным резчиком, черты лица, большие зелёные глаза, обрамлённые длинными ресницами, аккуратный, чуть вздёрнутый нос, полные, даже по меркам молодых девушек, губы. Красота Рогнеды не померкла с годами.

Но всё же в ней появилось нечто новое. Движения, мимика, осанка – всё казалось каким-то странным, чужим. Взгляд рассеянный, блуждающий. Будто затянутый туманной дымкой. Она словно была не вполне в себе.

Кроме того, Олег не помнил за ней такой набожности. Нет, мать всегда соблюдала традиции и обряды, но чтобы запираться в комнате и молиться неделями – это было для неё ново.

Изменилось и её отношение к быту. Раньше Рогнеда могла высечь сыновей за разбросанные вещи. Ежедневно княгиня устраивала обход их покоев. Служки туда не допускались, сыновьям надлежало поддерживать порядок самостоятельно, и им нередко влетало, если мать замечала бардак. Особенно доставалось Олегу, как старшему из княжичей.

"Порядок в покоях – порядок в голове! Однажды ты станешь князем, и в твоём разуме всё должно быть, как в этой комнате, – на своих местах. Тогда и в государстве будет мир и покой," – любила повторять она.

Олег, конечно же, не слушал.

Чистота в палатах поддерживалась на безупречном уровне – служки, боясь гнева хозяйки, вытирали каждый угол по несколько раз. Теперь же всё изменилось. Судя по всему, на женщину тоже тяжело повлияли события последних месяцев.

Мужчина бережно взял её за руку и участливо посмотрел в глаза:

– Матушка, – тихо произнёс он. – Сегодня я уезжаю.

– Уезжаешь? – Рогнеда удивлённо подняла брови. – Но ты ведь только приехал, разве нет?

– Да, ты права. Но дела требуют чтобы я снова отправился в путь. К началу зимы вернусь.

– Куда тебе нужно ехать?

– В Ханатар.

Рогнеда нахмурилась, слегка наклонила голову, внимательно вглядываясь в лицо сына.

– Зачем тебе в Ханатар? Не лучше ли остаться здесь? – Она указала ладонью на стоящую рядом фигурку Владыки. – Будем вместе молиться за здоровье отца. Молитвы родни ведь самые сильные! Нас уже будет трое – может, тогда Зарог, наконец, услышит их.

Она печально вздохнула.

– Ярополк совсем не хочет молиться. Ты знаешь, иногда я гляжу на него, и он будто окутан темнотой. Густой такой, как туман…

Олег недоумённо взглянул на мать. Её слова казались бессвязной чепухой.

Дмитрий продолжал молча смотреть на брата немигающими глазами, как филин.

– Матушка, – прервал княгиню старший сын. – Я как раз хотел поговорить о Ярополке. Думаю забрать его с собой. Вместе поедем, вместе и вернёмся.

Рогнеда встала. Разгладила на себе помятую рубашку. Сделав несколько шагов, подошла к окну.

– Забирай.

Олег опешил.

– Как? – выдохнул он. – Так просто отпускаешь?

Мать не повернулась. Она стояла у холодного стекла так близко, что на нём оставались следы её дыхания.

– Сегодня мне снился сон.

Голос её стал едва слышным, шелестящим. Олегу пришлось податься всем телом вперёд чтобы разобрать слова.

– Будто я проснулась среди ночи. В покоях было темно и тихо, всё замерло. Мне стало страшно.

Она судорожно втянула затхлый воздух точёными ноздрями.

– И вдруг я услышала шум. Оглядевшись, увидела, как большая белая птица стучит в окно…

– Вот, – она рассеянно провела пальцами по мутному стеклу, – прямо сюда. Я подошла, хотела рассмотреть её. Она была прекрасна. Такое белое перо… Оно будто источало свет! Я хотела отворить ставни, впустить её… Но она расправила крылья и вспорхнула.

Рогнеда подняла руки, словно птица из её сна.

– Я видела, как она улетала. Вдаль, туда. – Княгиня указала куда-то пальцем. – Прямо в разгорающаяся зарю. Яркую! Алую! А я осталась здесь, в тёмной комнате, глядя, как она исчезает вдали.

Княгиня резко повернулась к озадаченному Олегу.

– Проснувшись, я не могла взять в толк, что за видение послал мне Владыка. А сейчас поняла. Ты – эта птица!

– Я птица? – удивлённо переспросил Олег.

– Да, ты, сын! Ты, как и она, появился неожиданно, лишь на миг задержался – и снова отправляешься на восток! Туда, где рождается день! Зарог показал мне грядущее. Езжай, так должно быть!

– А Ярополк? – напомнил мужчина.

– Коли отправляешься на угодное Владыке дело – то бери и его! Иначе пропадёт. Даст Зарог, образумится! Он непослушный. В нём нет любви к молитвам. Сколько звала его с нами – ни разу не пришёл. Я гляжу на него – а он будто…

– Тьмой объят, – подсказал Олег. – Хватит, мама, ну что ты такое говоришь?

Рогнеда округлила глаза, её лицо приобрело странное выражение. Бред захватывал княгиню. Она больше не замечала ничего в комнате. Её взгляд был устремлён в пустоту, на что-то невидимое, вызванное странной игрой утомлённого разума.

– Объят… И тьма эта живая! Того и гляди – удавит его…

Княжич вздохнул, опустил взгляд и с горечью покачал головой. Мать продолжала бормотать что-то бессвязное. У Олега снова сжалось горло. Он так долго не видел её и теперь, наконец, встретившись, застал в таком состоянии.

Княжич всегда знал, что его мать любила отца больше всего на свете – больше богатства, почёта. Даже больше своих детей. Но он и представить не мог, каким тяжёлым ударом станет для неё болезнь Юрия.

Поднявшись, Олег быстро подошёл к женщине и крепко обнял её.

– Матушка, я скоро вернусь. И буду рядом. Осталось немного. Потерпи.

– Удавит… Удавит… – снова и снова повторяла Рогнеда, блуждая невидящими глазами по тёмным углам комнаты.

В дверь покоев кто-то постучал.

– Войдите! – громко воскликнул мужчина.

Петли скрипнули, и через мгновение в проёме показалась лысая голова Захара.

– Княжич, распоряжения отдал. Весемира нашли, всё передали. Лодка тоже готова. Все будут ждать тебя на восточном берегу.

Олег, поцеловав мать в бледную щёку, с жалостью поглядел в её широко распахнутые изумрудные глаза.

Долгожданная встреча подошла к концу.

Глава 7. Плач в ночи

Дорога в столицу Ханатской орды была неблизкой.

Чтобы достичь Ханатара, предстояло преодолеть множество вёрст на восток. Там, в сердце Великой Степи, на берегу единственного на много дней пути озера, повелители этих диких, пустынных земель выстроили огромный город – самый большой в Ханате.

Ежегодно, в конце месяца зарева, после сбора урожая, из Радонии туда отправлялись бесчисленные обозы. Зерно, скот, сукно, серебро и многое другое наполняли их. В числе прочего – тысячи русоволосых юношей и девушек со связанными руками.

Караван растягивался так, что человек, находившийся в середине, зачастую не мог разглядеть ни его начала, ни конца, даже при свете дня. Так было из года в год – за исключением трёх последних, когда неурожаи и упадок торговли сократили поставляемую Радонским княжеством дань в несколько раз.

Великий князь Изяслав, предок Олега и покоритель радонских земель, выйдя на границу Степи, решил не идти дальше.

Безжизненная и бесплодная, почти не имеющая растительности, кроме горьких трав и колючек, она не представляла никакой ценности, но потребовала бы огромных ресурсов для защиты в случае опасности. Её твёрдая, сухая, каменистая почва не годилась для земледелия. Никаких рек здесь не было, проскочи хоть сотни вёрст. Лесов, богатых ценной древесиной или пушным зверем, в Великой Степи тоже не существовало.

Населяли её народы, настолько дикие и непохожие на радонцев, что их присоединение к молодой державе могло лишь навредить ей. Воинственные племена, бесконечно грызущиеся за покрытые скудной растительностью пастбища и чахлый скот, ничего не производили. Они были способны лишь убивать и грабить своих же соплеменников, а порой – даже родичей.

Лица степняков казались чужими: безбородые, смуглые, с узкими, хитрыми глазами. Их язык был непонятен и резал слух неприятными, резкими звуками.

Разрозненность и междоусобицы делали степные кланы неопасными для сильной и единой Радонии. Иногда обитатели пустошей на время забывали внутренние распри, объединялись и нападали на приграничные земли княжества ради грабежа. Но далеко вглубь владений Изяслава такие шайки проникнуть не могли и не угрожали существованию государства. А любая полученная добыча неизменно вела к новой делёжке и многолетним ожесточённым усобицам.

Суровой была и сама Степь. Словно не желая иметь над собой хозяина, она испытывала каждого, кто посмел пересечь её границу.

Безжизненная, пустая и очень холодная, даже летом она не знала тёплых ночей. Осенью же ледяной ветер и вовсе не стихал ни на миг. С заходом солнца он сжимал пустошь мёртвой хваткой, и лошади на стоянках теснились, прижимаясь друг к другу округлыми боками, чтобы согреться. Дружинники старались укрывать их, но одеял не хватало, и бедные животные, не привыкшие к такой погоде, дрожали от пронизывающей стужи.

Особенной проблемой было отсутствие деревьев. Дров не хватало, и по ночам от холода страдали не только лошади, но и люди.

Олег видел, как тяжело приходится маленькому Ярополку, но, к его чести и удовольствию старшего брата, мальчик оказался крепким – ни разу не пожаловался на тяготы пути. Он спал в походном шатре на твёрдом соломенном топчане, как и все. Ел вяленую рыбу и мясо, запивая холодной водой. Собирал хворост, помогал устраивать животных на ночлег, выполняя ту же работу, что и взрослые мужчины. Но, в отличие от них, парнишка был ещё и весел.

Он не вполне осознавал серьёзность их цели и воспринимал происходящее как приключение, разбавившее его серые, однообразные будни. Пусть и не самое комфортное, но захватывающее – путешествие, проведённое с любимым братом и великаном Весемиром, с которым мальчик подружился в первый же день.

Ярополк не отходил от воеводы ни на шаг.

По вечерам, раскрыв рот, он слушал байки, которых у могучего воина было множество. Проведя всю жизнь среди солдат, сражаясь и участвуя в походах, исполин накопил огромное количество историй. Это были и сказания о богатырях, чья сила равнялась мощи десяти медведей, и страшные предания о навьях, подкарауливающих незадачливых путников у туманных оврагов и заросших бурьяном дорог, и множество иных небылиц, собранных великаном за свои полвека, проведённых под всевидящим взором Владыки.

Однажды, ещё не покинув пределов княжества, путники остановились на ночлег в роще чернодеревьев. Их могучие стволы, покрытые жёсткой корой, были цвета обсидиана. Листья этих удивительных деревьев, не опадающие круглый год, весной и летом окрашивались в красно-оранжевые тона, а осенью постепенно бледнели, к зиме становясь белоснежными.

Такая роща, если путнику доводилось попасть в неё, производила невероятное впечатление. В тёплое время года пушистые кроны казались объятыми пламенем, пляшущим на угольно-чёрных ветвях, а зимой они стояли, будто покрытые белыми шапками, даже если снег ещё не успел выпасть. Будто, пылая всё лето, с приходом холодов они отдыхали под слоем сизого пепла, оставшегося после угасшего пожара.

Согласно поверьям язычников, если с чернодерева опадут листья, наступит конец времён, и смены сезонов больше не будет.

Чернодерево считалось священным в этих землях задолго до их покорения Изяславом. Из него язычники возводили храмы, в которых поклонялись Матери-Земле и духам, управляющим, по их мнению, ходом всей жизни.

В тот день, углубившись в рощу, Олег обнаружил древнее капище, возведённое, судя по всему, несколько сотен лет назад.

Святилища, воздвигнутые в честь главной языческой богини, строились особым образом: выкапывали глубокую яму, на дне которой возводилось приземистое, округлое здание. Так, чтобы его покатая крыша в итоге оказалась вровень с землёй. Желающий вознести молитву должен был спуститься вниз, будто входя в лоно Матери-Земли, – язычники верили, что так их покровительница лучше слышит просьбы.

Чернодерево не поддавалось гниению, что позволяло капищам сохраняться столетиями, даже находясь под слоем земли. Таких молелен в Радонии было множество, тысячи. Заброшенные, они встречались повсюду – от Каменецких гор на севере до Белого моря на юге.

Найденное княжичем святилище было достаточно большим, и, поскольку ночи становились всё холоднее, путники решили переночевать прямо в нём.

Ярополк, оказав помощь дружинникам в сборе хвороста и привязав лошадей, по своему обыкновению начал приставать к воеводе с просьбами:

– Дядя Весемир, расскажи историю, – клянчил мальчишка, задорно улыбаясь.

Великан для виду хмурил кустистые брови, показывая, что не охоч до пустой болтовни. Но парень знал, что тот просто набивает себе цену. Исполин любил почесать языком перед сном, и даже Олег не мог сказать наверняка, что кому больше нравится: мальчику слушать или Весемиру – говорить.

В конце концов, после череды просьб, воевода сдавался, и они усаживались у огня. Олег всегда усмехался, глядя на эту парочку: огромный, могучий Весемир и щуплый, почти незаметный рядом с ним Ярополк.

– Дядя, расскажи историю, – задорно прищурившись, начал младший княжич тем вечером. – Вот, держи сушёную рыбину. Перекуси, да поведай что-нибудь.

– Не могу я её есть, – брезгливо сморщился великан. – Пальцы у меня слишком толстые, чтобы кости доставать. Дай-ка лучше мяса вяленого.

Ярополк услужливо сбегал к тюкам и, покопавшись в них немного, извлёк оттуда большущий кусок свинины, завёрнутый в льняную ткань.

С широкой улыбкой он вложил его в огромную, как лопата, ладонь Весемира.

Воевода оторвал кусок, какое-то время задумчиво жевал, глядя в огонь, а затем негромко произнёс:

– А знаешь ли ты, княжич, где это мы сидим?

– Знаю, – немного подумав, ответил мальчик. – Капище языческое. Наставники рассказывали, что до прихода истинной веры люди здесь молились. Только байки это всё, нет в тех поверьях силы, потому и святилища эти – простые землянки.

– Э-э-э… – протянул Весемир. – Землянки-то землянки, да только не все капища размером с нору, как это.

Он таинственно усмехнулся и, понизив голос, добавил:

– Бывал я в походе с мужичком одним. Из Каменецких он будет. Так рассказывал, что в горах тамошних есть святилище с версту шириной.

– Не может быть того! – не поверил Ярополк. – С версту? Да это больше, чем Великий храм в Радограде!

– Сам я там не бывал, да рассказываю, что слыхал. Стоит то капище в долине меж гор, и яма под него выкопана такая, что в ней можно пять наших Великих храмов поместить.

На дне той ямы он и выстроен, чёрный, как уголь. Стоит низко, а сам высоченный – покатая, округлая крыша его вровень с землёй. Ведёт к нему лестница. Широкая, каменная, она вьётся вдоль стен ямы, спускаясь вниз кругами, так что, пока доберёшься до входа в храм, четырежды обойдёшь его.

Ярополк недоверчиво хмыкнул.

– Вот только к капищу тому хода нет – уж больно крутыми горами окружено оно.

– А откуда ж твой мужик тогда о нём узнал? – усмехнувшись, поддел Весемира сидящий рядом Олег.

– А оттуда! – воевода сделал вид, что не замечает иронии. – Раньше к нему вела тропа, и бывал он там. Да потом случился обвал, и камнями путь завалило. С тех пор дороги к нему нет.

– Ну ладно, даже если и так – что с того? – Ярополк развёл руками. – Ну выстроили язычники себе молельню большущую, а толку-то? Всё равно землянка – и только!

– Э, нет… – не согласился Весемир. – Говорят, что в то место сама Матерь-Земля захаживает.

Мальчик выпрямился, а воевода, не глядя на него, уставился в огонь. Блики плясали на его лице. Голос великана стал тихим, монотонным, и было непонятно – верит он сам в свою историю или просто пересказывает то, что однажды услышал.

– Обращается она девицей невиданной красоты – беловолосой, зеленоглазой, в длинном платье до пят, изумрудного цвета. Идёт босая, и там, где ступает, на глазах прорастают цветы – синие, жёлтые, красные. Всякие.

Птицы и звери, даже хищные, выходят поглядеть на неё. Волки, медведи, рыси, олени – все, от больших до малых. Девица поёт необычайной красоты голосом, а они становятся кругом и слушают. Матерь-Земля может говорить с ними. Ежели что прикажет – животные сразу же исполняют её волю.

Ярополк слушал внимательно, постепенно погружаясь в рассказ. Он живо представил, как в уединённой долине невероятной красоты девушка идёт по ковру из ярких цветов к гигантскому храму, выстроенному в её честь тысячами людей, а вокруг неё, в высокой траве – медведи, волки и рыси.

– Говорят, если увидишь её – проси, что хочешь. Всё исполнит! Даже мёртвого вернёт к жизни. Ибо она сама и есть жизнь…

– Как же она, такая всемогущая, дорогу к храму своему очистить не смогла? – внезапно усмехнувшись, спросил Олег.

Все, включая слушавших вполуха дружинников, расхохотались.

Весемир разом умолк, будто смутился. Один только Ярополк не смеялся – он всё ещё был под впечатлением от нарисованной воображением картины.

– Ладно, давайте укладываться, – подытожил Олег. – Хватит языческие байки травить. Так недолго и Владыку прогневать, а нам его помощь очень понадобится!

Мужики, повинуясь велению княжича, разошлись по подготовленным для ночлега местам. Великан, издав протяжное «э-э-э-э-эх», поднялся и направился к своему топчану.

Лишь Ярополк ещё долго сидел перед огнём, засунув руки под мышки. В его немигающих глазах отражались дрожащие всполохи костра.

О чём он думал, оставшись наедине с собой, никто не знал.

***

Так проходил почти каждый вечер, за исключением тех, когда Весемир, умаявшись за день, спешил отойти ко сну. Но случалось это редко. Словоохотливый великан с радостью помогал скоротать время перед отдыхом, отвлекая спутников от холода и мрачности окружающих пейзажей.

На третью неделю посольство Радонского княжества пересекло границу своих земель и вступило на территорию Великой Степи. Вдалеке, на севере, за мутной серой дымкой виднелась высокая горная гряда, напоминавшая торчащие из земли клыки невиданного зверя – Зубы Степи, верный знак, что путники движутся в верном направлении.

Бескрайняя пустошь казалась чужой, враждебной и безжизненной. Олег видел на лицах своих воинов смятение и беспокойство. Огромные, ничем не заполненные просторы давили на дружинников, словно Степь сама по себе хотела сломить их дух. В этом сером, бескрайнем море, простирающемся до самого горизонта, люди чувствовали себя песчинками, случайно просыпанными кем-то неизмеримо более могущественным, чем они сами. Нагнетало уныние и холодное, металлически-серое небо, готовое вот-вот разразиться снегом.

Олег старался не поддаваться угрюмому настроению. Он тешил себя мыслью, что это путешествие должно стать началом нового будущего для его княжества. Удивительно, но он почти не думал о матери и отце. Он был серьёзен и сосредоточен. Мысли о том, что ждёт его по возвращении, занимали мужчину больше, чем всё остальное.

Лишь образ Ирины порой всплывал в памяти, будоража его нутро. В такие моменты княжич хмурился, становился отстранённым, а иногда – просто злился. Но он старался гнать от себя тягостные мысли, тут же занимая себя чем-то другим.

Думать о предательстве любимой было невыносимо. Он часто представлял себе миг, когда, принимая из рук архиезиста усыпанный сапфирами Речной венец, увидит её лицо в толпе гостей. Тогда она поймёт, какую ошибку совершила, предпочтя его другому. Но, конечно же, будет поздно.

Весёлыми оставались лишь младший княжич и воевода. Ярополк с Весемиром часто ехали рядом, благо мальчик в свои годы уверенно держался в седле. Их дни проходили в беззаботной болтовне.

Иногда, устав от долгой дороги, приятели перебирались на телеги, в которых посольство везло дары Великому хану – льняные ткани, богато украшенные одежды, меха, серебро и многое другое. Полулёжа на тюках, парень заливисто хохотал над добродушными рассказами великана. Но этот смех звучал чужеродно в Степи и быстро таял в студёном, вязком воздухе.

Путь на восток был безлюден. За несколько недель странствия посольство не встретило на Степном тракте ни единого человека. Казалось, дорога вёла их в затерянные земли, где, кроме одинокого каравана, не было больше никого.

Лишь однажды люди Олега столкнулись с незнакомцами.

То был холодный день. Ветер пробирал до костей, заставляя путников кутаться в меха и ёжиться в сёдлах. Солнце клонилось к закату, и, по обычаю, с его заходом караван остановился на ночлег.

Дружинники сдвинули телеги в круг, разбили шатры и развели костёр, готовясь почесать языками перед сном. Весемир обходил лагерь, расставляя дозоры.

Ярополк в тот день изрядно замёрз и к вечеру уже клевал носом. Не дождавшись рассказов воеводы, он забрался в шатёр, решив лечь спать.

Сняв сапоги, мальчик залез на топчан и укрылся медвежьей шкурой – её когда-то снял Олег с убитого им на охоте косолапого. Но, закрыв глаза, княжич понял, что сон не идёт.

Мысли, кружась в лихорадочной пляске, сменяли друг друга, не давая уснуть.

"Как там матушка? Брат Дмитрий? Всё ли у них хорошо? Дождётся ли их возвращения отец? Чем занят Иваська?"

Парнишка ворочался с боку на бок добрый час. Наконец, осознав, что не заснёт, он перевернулся на спину, сплёл пальцы под головой и уставился в темноту, вслушиваясь в звуки погружённой во мрак Степи.

Пока они не покинули границы княжества, в тишине стоянок нечто странное преследовало Ярополка. Тихий, едва уловимый звук, почти не прекращаясь, доносился до его ушей всю ночь, стихая с первыми лучами солнца.

Будто где-то вдалеке кто-то плакал… или выл.

Однажды мальчик даже попросил брата отрядить двух дружинников проверить – не заблудился ли кто на тракте и не нужна ли помощь. Но мужики, поплутав с час в темноте, вернулись, никого не отыскав. На вопрос Олега, слышали ли они плач, ратники лишь пожали плечами:

– Ветер слышали, сову, ухающую в ветвях, тоже. А вот того, о чём говорит младший княжич, – нет.

На следующую ночь Ярополк снова услышал тот же звук. Но, вспомнив прошлый раз, решил сначала спросить у своего приятеля-великана:

– Дядя Весемир, ты ничего странного не слышишь?

Воевода взглянул на него так, будто видел впервые, и ответил:

– Нет, ничего такого.

Мальчик махнул рукой:

– Ладно. Может, зверь какой или птица. Мало ли что водится в наших лесах и зарослях кустарника.

Однако стоило процессии покинуть пределы государства, как ночное нытьё прекратилось. Ярополк уже решил, что это, видимо, было какое-то животное, не обитающее в Степи. Но, теперь, ворочаясь на топчане, он снова услышал плач.

Той бессонной ночью, глядя в темноту шатра, мальчик улавливал странный звук яснее, чем прежде. Напрягая слух, он пытался понять, что же за диковинный зверь воет во мраке, но вдруг снаружи донёсся громкий хохот, отвлекая его.

"Что за веселье?" – удивился княжич.

Смех дружинников не стихал, и Ярополк решил выйти и посмотреть, что происходит в лагере.

Не снимая с худых плеч медвежьей шкуры, он сунул ноги в сапоги. Аккуратно ступая в темноте, дошёл до выхода. Протянув руку, откинул матерчатый полог. Воздух был студёным, почти морозным и напоминал о скором приближении зимы. Полная луна драгоценной монетой висела в небе среди звёзд – праведных предков, которые после смерти верно ответили на семь вопросов Владыки и теперь, из Славии, наблюдали за делами своих потомков.

Ветра не было, но оттого не становилось теплее. Изо рта княжича шёл густой сизый пар.

Сияние ночного светила заливало Степь серебром. Предметы вокруг – шатры и телеги – казались призрачными. Будто это всё было мо́роком, наведённым могущественным ханатским шаманом на незадачливых путников.

Ярополк огляделся. В паре десятков шагов от него горело кострище, откуда то и дело доносился раскатистый смех.

– Что там за веселье, Ренька? – с любопытством спросил княжич у молодого караульного.

Проведя вместе несколько недель, он уже знал всех дружинников поимённо.

– Не ведаем, княжич! – юный воин встрепенулся, мигом сбросив сонливость. – Нам отсюда не видать.

"Хм, интересно…" – подумал мальчик.

Обычно утомлённые дневным переходом солдаты засыпали быстро, бодрствовали только дозорные, сменявшие друг друга в течение ночи. Но в этот раз, судя по хохоту, кто-то явно не торопился ко сну.

Ведо́мый любопытством, Ярополк направился к костру. Приблизившись, он остановился в тени телеги, оставаясь незамеченным. Перед тем как выйти на свет, он хотел разузнать, в чём причина столь позднего веселья.

Мальчику открылась следующая картина:

Вокруг ярко пылающего огня собрались все свободные дружинники. Иван, Степан, Дмитрий, Всеволод, Мстислав – знакомые лица. Тут же, на каком-то тюке, сидел и Весемир, на две головы возвышаясь над остальными, даже самыми рослыми мужчинами. Посредине, недалеко от воеводы, устроился Олег. Все они, улыбаясь, смотрели в одну сторону – туда, где в тени сидел кто-то ещё.

– …и вот я с размаху оглоблей как дам кобыле по заду! Она, родимая, с испугу как кинулась вперёд! А я ж на этой телеге стоял! Так у меня будто земля из-под ног ушла. Я кубарем в грязюку и упал. Чёрный, как бес, был! Лошадь меня как увидала – чуть в лес не убежала. Так-то! – негромким, но задорным голосом вещал неизвестный. – Уж какой я был страшный, что она лучше бы к волкам да медведям сбежала, чем со мной осталась.

Новый взрыв веселья наполнил воздух.

Весемир, расхохотавшись, ударил ладонью по земле – так, что Ярополк почувствовал пробежавшую по ней дрожь ногами, стоя в десятке шагов. Неровный, дрожащий свет костра освещал лица дружинников, но не рассказчика.

– Ну я её схватил, конечно, – продолжил он, когда все успокоились. – Места-то гиблые, без кобылы лучше не оставаться. Да вот только промок насквозь. Коли не пустили бы меня к костру, околел бы ночью.

– Гиблое? Чего гиблое? Дорога как дорога, – бодро спросил рыжеусый Всеволод, молодой дружинник, пришедший в Радоград вместе с Олегом и теперь отправившийся с ним в Степь.

– А вон, поглядите. – Крепкая рука незнакомца, одетая в красную рубаху, испачканную высохшей грязью, вынырнула из тени и указала куда-то в сторону. Туда, где стоял Ярополк. – Огни видите?

Мальчик пригнулся, скрываясь от взглядов дружинников. Они, встав, повернулись спиной к костру и, щурясь, начали вглядываться в ночную пустошь. Парнишка тоже, охваченный любопытством, принялся рассматривать укутанную серебристым сиянием Степь.

Сначала княжич ничего не заметил и уж было решил, что путник выдумал небылицу. Но, когда его глаза привыкли к мраку, он увидел – в полусотне шагов от него, невысоко над землёй, будто рой комаров, плавали огоньки. Маленькие, тусклые, бело-голубые, они десятками висели в аршине над пожухлой травой, медленно двигаясь вверх и вниз, будто невидимые волны колыхали их.

Замерев, Ярополк смотрел на ночное чудо, не понимая, что это такое. Не чародейство ли?

Дружинники тоже, один за другим, начали замечать странные частички света, и в рядах бывалых воинов послышались оханье и приглушённые возгласы. Никто не мог уразуметь, что они видят собственными глазами.

– Что за колдовство бесовское? – выдохнув, проговорил Весемир низким, хриплым голосом.

– Не колдовство это и бесы тут ни при чём, – ответил незнакомец.

Голос его неуловимо изменился: из весёлого и озорного сделался глубоким и печальным.

– Огоньки эти – души убиенных.

Олег с Весемиром переглянулись.

– Недалече отсюда Степной тракт раздваивается. Одна его часть ведёт на север – мимо Зубов Степи, через Зыть к Ротинцу и затем к столице Каменецкого княжества – Каменцу. Вторая же часть тракта идёт напрямик к Радограду. Так-то.

Так вот, тут, на сходе путей из Радограда и Каменца, до нашествия было большое радонское поселение. Под сотню хат. Купеческая – так деревню называли. Стояла она рядом с дорогой, и проезжие торговцы, те, кто со степными племенами торговал или с ликайцами, любили тут останавливаться для отдыха. В основном, Радонцы здесь жили, хоть и за пределами княжеских владений. Деревенька та со временем разрослась. Мастера тут были какие хочешь: портные, колёсники, сапожники – все, кто может путнику пригодиться. Харчевня добрая имелась. Бывал я тут не раз, место что надо! А девки какие – загляденье!

Ярополк, прислонившись спиной к борту телеги, затаив дыхание, внимательно слушал незнакомца.

– И что случилось? – тихо спросил Весемир.

– А ведомо что. Когда ханаты к Ротинцу направлялись, прямо через Купеческую шли. Как увидели, что радонцы живут – так село и сожгли. Мужиков порубили, девок снасильничали. Селяне, как узнали, что враг идёт, стариков с детьми в Степь увели, спрятали.

Незнакомец перешёл на шёпот.

– Да от ханатов разве в Степи спрячешься? Это их дом родной! Были у них в стане шаманы. Кожа на лицах чёрная, как уголь, одни глаза, как раскалённые угли, красным светятся. Так колдуны эти принялись зелье своё курить. А как накурились – закричали, затанцевали, ставши в круг. И прилетела тогда невесть откуда туча нетопырей, да стала над деревней кружить. Кричат, пищат. Всё небо собой закрыли. Страшные, будто из Навии прямиком!

Шаманы потанцевали да и указали в ту сторону, куда дети со стариками ушли.

Ханаты туда кинулись – да и отыскали всех до единого. Приволокли, поставили перед своими чародеями. А те давай пальцами показывать, кого куда! Молодой мальчонка или девушка – тех к пленникам. А кто совсем мал или, наоборот, стар – те шаманам без надобности.

Поставили их перед истуканами своими чёрными, которым все степняки поклоняются, разожгли огромный костёр. А пламя у того костра – колдовское, жар от него такой был, что в сотне шагов трава чернела. А им хоть бы что. Всех до единого стариков в том костре сожгли! Младенцев неразумных – как поленья бросали туда да всё танцевали, танцевали…

В лагере повисла тишина. Не раздавалось ни единого звука, кроме мерного треска поленьев в костре.

Ярополк будто перестал дышать. Жгучая злоба охватила его. Лицо обдало жаром, руки невольно сжались в кулаки. Он не заметил, как укрывавшая его шкура соскользнула на землю. Холода он больше не чувствовал.

Княжич аккуратно выглянул из-за телеги. Взгляд его упал на Олега.

Даже в тусклом лунном свете было видно, что лицо брата исказила гримаса ненависти.

– Вот кости их с тех пор и лежат тут, неупокоенные, ноют. Из лона Матери-Земли вышли, да в лоно её, как положено, не вернулись, не упокоились. Потому над тем местом огоньки и летают. Души это. Маются да стонут. Вдоль тракта много таких мест. Особенно, если границу пересечь.

– Стонут? – спросил кто-то из дружинников.

– Стонут, – подтвердил незнакомец. – Коли кости в Матерь-Землю не вернулись – будут ныть да стонать, пока кто-то их не похоронит. Да только слышит этот вой не каждый. Только тот, кому Матерь-Земля дозволяет. Тот, кому сила дана. Среди тех, кто тут стоит, таких нет. Да в стане вашем один найдётся, только не увидим мы этого человека, ибо не хочет он на свет выходить. Что ж, воля его.

Не поверив своим ушам, Ярополк не сдержался и медленно, осторожно выглянул из укрытия. Лицо незнакомца по-прежнему было скрыто в тени.

Внезапно пламя костра взметнулось вверх, и с оглушительным треском в небо поднялся столб искр. В их свете мальчик заметил, как в темноте блеснули глаза незнакомца – ярко-голубые, холодные, словно осколки льда. Он пристально смотрел прямо на него.

Холодные, неприятные мурашки побежали по спине Ярополка. Испугавшись, он тут же нырнул в укрытие.

Дружинники, постепенно приходя в себя, сбрасывали оцепенение. Наконец один из них усомнился:

– А может байки это всё?

– Не байки, – донесся до младшего княжича тихий голос Весемира. – Вы не видали, а я видал.

– Что видал, воевода?

– А вот что. Я из вас всех тут сидящих один в бою с ханатами был. Дрались мы с ними всего единожды. Князь Юрий нас тогда вёл, твой отец, – великан кивнул на Олега. —Так мы как сцепились, сначала начали давить их. Я сам с десяток порубил. Да потом случилось кое-что…

– Что же? – не выдержал кто-то.

– Послышалось пение с их стороны. Страшное такое… Будто холодом от пения того веяло, и стало вокруг темнеть.

– Как это – темнеть?

– Да вот так! – огрызнулся Весемир. – Будто солнце поблекло. Увидел я через головы ханатские в глубине их стана чёрный дым от костра. Высокое такое огнище, выше роста человеческого. Так вот от него и шло это пение. И крики начали раздаваться, будто заживо кого-то жгут. Я тогда не понял, что это было, а вот сейчас уразумел.

– И что же было дальше? – услышал Ярополк голос Олега.

– А дальше оттуда, со стороны костра, вышло иное воинство. Нукеры ханские. Все в броне цвета воронова крыла и в таких же шлемах. Огромные, наполовину выше других ханатов. Кожа у них такая же чёрная была, как уголь. Будто пламенем бесовским опалена. Только глаза красные и алое сияние источающие. Так вот начали они сечь нас, а мы их. И не брали этих нукеров ни стрелы, ни секиры.

Над костром висело молчание. Весемир глубоко вздохнул и продолжил. Затаив дыхание, Ярополк ловил каждое слово воеводы.

– Держались мы недолго. Пока правое крыло дружины не дрогнуло да не побежало. Так и кончилась та битва. Они потом наших много положили, когда погоню учинили. Почти всех, кого знал, порубили.

– А чего побежали-то? – тихо спросил Всеволод. – На правом-то крыле.

– Я сам не видел, далеко было, – произнёс Весемир. – Но мужики потом, кто выжил, говорили, что сам хан к ним вышел. В зверином образе. С трёх медведей размером. Чёрный, рогатый. Появился и начал крушить силу нашу – каждым ударом по пятку укладывал.

– Ну уж небылицы, – воскликнул Иван. – У страха глаза велики!

Повисло звенящее молчание. Ярополк аккуратно выглянул из-за телеги.

Весемир громко выдохнул и стремительно подошёл ко Всеволоду. Одной рукой схватил его за шиворот и поднял высоко над землёй, как щенка. Все не на шутку перепугались. Дружинник онемел от страха и беспомощно заболтал ногами в воздухе.

– Хочешь сказать, – прорычал великан, глядя в лицо незадачливого воина, – что я и товарищи мои – трусы?! Байки придумали, чтобы бегство оправдать?!

– Нет, нет – залепетал тот. – С дуру ляпнул, прости, воевода! Прости ради Владыки Зарога!

Исполин продолжал тяжело дышать. Его широкая грудь высоко вздымалась.

– Отпусти его, Весемир, – тихо сказал Олег. – Что с дурака взять?

Великан разжал пальцы, и Всеволод плашмя упал на землю, застонав. Мужчины у костра рассмеялись. Весемир медленно вернулся на своё место.

– Человек, который рассказывал мне это, прямо там стоял. Так у него половина тела была чёрной коркой покрыта. От их хана-оборотня бесовское пламя шло такой силы, что ратники вокруг него в уголь обращались. Товарищу моему повезло, смог ноги унести. Только обожгло. Долго, правда, не прожил. Вскоре ума лишился и со стены Радоградской бросился в Радонь.

Помедлив несколько мгновений, Ярополк поднял упавшую с плеч медвежью шкуру и, не укрываясь, незамеченный никем, пошёл обратно к своему шатру. Руки юного княжича дрожали, но холода он не чувствовал.

Глава 8. Сердце Степи

К исходу третьей недели путники встретились с ханатским разъездом, патрулирующим земли рядом с Ханатаром. Группа всадников на низкорослых, коротконогих гнедых лошадях сначала долго сопровождала их, наблюдая издалека. Олег видел их силуэты – около десятка, почти неразличимые в укутанной серой дымкой пустоши.

Княжич не сомневался, что опытные степные воины следуют установленным правилам: сначала изучи, потом действуй. Они знали, что люди, за которыми следят, прибыли издалека и находятся в их власти – радонцы не смогут уйти с гружёными телегами, даже если захотят. Кроме того, без сомнения, кто-то из ханатов уже отбыл в столицу с вестью о приближении обоза.

Спустя два дня такого взаимного наблюдения, на рассвете всадники всё же решили приблизиться.

В тот день Олег, проснувшись, вышел из походного шатра и собирался подойти к лошадям, когда внезапно Ренька, молодой дружинник, стоявший на утреннем карауле, пронзительно закричал:

– Всадники! Всадники!

Княжич прищурился, пытаясь разглядеть приближающихся людей. Действительно, десяток явно ханатских конников быстро скакал к их стоянке. Олег, продолжая наблюдать, не спеша застегнул на плечах бирюзовый плащ. Затем, вместе с подоспевшим Весемиром и ещё несколькими дружинниками, забрался на коня и выехал навстречу гостям.

Воевода строго махнул рукой выскочившему было из шатра Ярополку, велев оставаться у обоза. Мальчик недовольно скривился, но подчинился. Подумав немного, он вскарабкался на телегу, чтобы лучше видеть происходящее.

Он наблюдал, как брат со спутниками, натянув поводья, заранее остановил лошадей. Важно было не упустить момент, ведь тот, кто первым прекратит движение, тем самым утвердит своё превосходство. При первой встрече это имело особое значение.

Вскоре к ним приблизилась кавалькада смуглых всадников. Ярополку уже доводилось видеть ханатов. Они нередко приезжали в Радоград для торговли или в качестве вестников Великого хана. Но все они были одеты, как купцы или чиновники. Степных воинов маленький княжич видел впервые.

Их облачение было простым, даже примитивным: грубо подогнанные по приземистым фигурам лошадиные шкуры, тканевые обмотки – всё серо-коричневого цвета. Широкие, отороченные жидким мехом капюшоны, поверх длинных, иссиня-чёрных волос. На их лицах были повязки, закрывающие подбородок, губы и нос.

Мальчик забрался ещё выше, на тюки с льняной тканью. Даже издалека было заметно, как низкорослых ханатов поразила могучая фигура Весемира. Они, не сговариваясь, разом задрали головы, с трепетом глядя на него снизу вверх.

Ярополку показалось, что, увидев великана, они не сразу поняли, кто среди встречающих главный. Всадники попросту не обратили внимания на яркий княжеский плащ, покрывающий плечи Олега.

Но не все из ханатов были столь впечатлительны. Один из них, явно вожак, выглядел и вёл себя иначе – властно, уверенно. Он, облачённый в чёрный пластинчатый доспех из твёрдой кожи, был грозен. Лицо его, безбородое, с тонкими усами, свисающими по обеим сторонам рта, оставалось непроницаемым. Голову покрывал такой же чёрный, в тон доспехам, остроконечный шлем, украшенный длинным пучком конского волоса.

Приблизившись, он натянул поводья гнедого жеребца. Тот, демонстрируя удаль своего наездника, резко остановился, встав на дыбы и громко заржав. За его спиной, в нескольких шагах позади, держались спутники, не осмеливаясь поравняться с вожаком.

Воин в чёрном взмахнул рукой и что-то спросил. Издалека Ярополк не разобрал слов, но отчётливо видел, как Олег подался вперёд и, дав лошади сделать несколько шагов, остановился для разговора, ответив ханату.

Тот указал на него нагайкой, задав ещё один вопрос.

Старший княжич на мгновение обернулся на Весемира, встретившись с ним взглядом. Затем, наклонив голову, ненадолго замолчал. Мальчик понял, что брат оскорбился таким обращением – в него тыкали плетью, словно в холопа – и теперь пытался взять себя в руки, не спеша с ответом. Зная Олега, парень мог представить, насколько это было для него непросто.

Вскоре княжич всё же заговорил. Вожак, видимо удовлетворившись услышанным, кивнул. Затем, взмахнув плёткой и указав на восток, велел следовать за ним.

После этого ханаты, не оборачиваясь, развернулись к радонскому посольству спиной и медленно двинулись вперёд, ведя гостей вглубь Степи.

Олег с Весемиром переглянулись. Немного постояв, они проводили взглядом удаляющихся всадников. Затем княжич отдал команду, и они поспешно направились обратно к стоянке.

Ярополк спрыгнул с обоза и бросился навстречу брату. Уже издалека он заметил, как побелело лицо Олега от подавленного гнева.

Резко остановившись, старший княжич громко приказал:

– Собрать лагерь! Запрячь лошадей в повозки! Выдвигаемся!

Отдав распоряжения, наследник Речного престола спешился и отошёл на несколько десятков шагов от шатров. Пыхтящий воевода спрыгнул с коня и последовал за ним. Мальчик, не желая оставаться в стороне, тоже засеменил следом.

Великан, догнав княжича, положил свою могучую руку ему на плечо.

– Ты видел, Весемир? Что они себе позволяют?! – скрежеща зубами, прошипел Олег. – Я княжеский первенец, будущий государь Радонии! Как они смеют так разговаривать со мной?!

– Этот в чёрном – ханский нукер, – спокойно ответил тот. – Я таких встречал. Они никого не боятся и подчиняются только степному владыке. Над ними нет иной власти. Для таких, как он, что ты, что любой дружинник в нашем стане – всё одно.

– На меня, княжича, как на чернеца, конским хлыстом указывать?! – не унимался Олег.

– Умерь пыл, княже, – посоветовал воевода. – Мы на их земле. Здесь царят их законы, не наши. Голосом нукера с тобой говорит сам хан. Ему радонский княжич не ровня.

– Не ровня?! – Олег сжал кулаки. – Я потомок великого завоевателя! Я знаю имя каждого из своих предков на три сотни лет назад! А он, этот хан, кто?! Пока мой род строил величественные города и крепости, чем занимались его предшественники?! Копошились в конском навозе?! Погляди на них – да же они до сих пор ходят в шкурах!

– Ты прав, княжич, во всём, кроме одного, – невозмутимо проговорил Весемир. – Если всё так, как ты говоришь… Тогда почему это мы едем к ним за дозволением править на своих землях? Не они к нам, а мы к ним. Как же так вышло, а?

Повисла тишина.

Слова воеводы подействовали отрезвляюще. Олег глубоко вздохнул, уже спокойнее взглянув на великана.

– Помни, зачем ты в Ханатар едешь, – продолжал тот. – Тебе ярлык нужно получить. Если хан Угулдай увидит, что ты норов показываешь да строптивишься, вернёмся не солоно хлебавши. Такой князь ему не нужен! Тогда придётся Владимиру вместо тебя ехать. Молись Зарогу и будь кроток, как положено просителю.

Княжич похлопал Весемира по плечу и кивнул. Было видно, что он согласен с его словами. Успокоившись, Олег заметил стоящего неподалёку Ярополка.

– А ты чего прибежал?

– Хотел узнать, что сказали всадники.

– Сопровождать нас будут. Ханатар в трёх днях пути. Велели следовать за ними, они укажут дорогу и место, где можно разбить лагерь.

Мальчик широко распахнул глаза. Город, о котором он столько слышал, столица далёкой, непобедимой силы, был совсем рядом.

– Ладно, пойдём. Пора продолжать путь.

Олег направился к лагерю. Весемир и Ярополк, переглянувшись, молча последовали за ним.

***

Чем ближе посольство подходило к ханатской столице, тем оживлённее становилась Степь.

Постепенно, то тут, то там стали появляться всадники, обозы и пешие крестьяне, пасущие свои чахлые стада. Скотина безуспешно пыталась подобрать с промёрзшей земли последние рыжие травинки, прежде чем выпадет снег.

Земля под ногами путников начала меняться. Совершенно плоская равнина становилась всё более холмистой, пусть холмы эти и были невысокими. Ханские воины, встреченные Олегом два дня назад, держались на расстоянии – не приближаясь, но и не удаляясь. Двигаясь с той же скоростью, что и обоз княжича, они указывали путь, не обременяя радонцев своим обществом.

Небо постепенно заволокло тяжёлыми тёмными тучами, которые с каждым днём всё больше сгущались, делаясь пейзаж мрачнее. На третий день после встречи с проводниками небесный свод был затянут настолько плотным покрывалом, что даже в полуденный час всё вокруг было окрашено в серо-синие тона, будто на землю опустились непроходящие сумерки.

На четвёртое утро, поднявшись на очередной холм, всадники замерли. Перед ними раскинулась широкая, плоская долина, отделяющая их от огромного, обсидианового озера, виднеющегося вдалеке. Водоём этот был столь широк, что даже Ярополк, обладая острым юношеским зрением, не смог бы разглядеть его противоположный берег. Плотные тучи, нависшие над его гладью, отражались в воде, и издалека озеро походило на чудовищный провал, бездонную пропасть, способную поглотить всё на свете.

На его берегу лениво расположился колоссальный город. Ханатар. Столица Ханатской орды. Это поселение было настолько непохоже на всё, что видел прежде Олег, что ему даже пришлось уточнить у Весемира:

– Мы точно на месте? Это действительно ставка Великого хана?

– Да, будь она неладна, – угрюмо подтвердил воевода, глядя исподлобья. – Такая же, какой была тридцать лет назад, только стала в несколько раз больше. Разжирела, как свинья, на наших харчах.

Ханатар не имел ни одного из привычных для радонца признаков города. Не было стен, за которыми жители могли бы укрыться в случае нападения, ни сторожевых башен, ни крепости. Великому хану некого было бояться. Видимо, никто даже в самых смелых мыслях не мог допустить возможность осады столицы могучего Ханата.

Город был застроен без всякого порядка. Одно- и двухэтажные серо-коричневые хибары теснились безо всякой логики, словно грибы, разбросанные по опушке леса. Издалека Ханатар казался будто размазанным по берегу озера неуклюжей рукой. При этом он был огромным – едва ли не втрое шире Радограда.

С такого расстояния было сложно рассмотреть детали, но Олег готов был поклясться, что в нём нет ни одного каменного здания. Кочевые народы не умели строить на века, так, как это делали в Радонии.

Город был испещрён бесчисленными струйками дыма от костров и очагов, которые, будто разбросанные по Степи красные звёзды, покрывали его бесформенное тело. Густой, сизый туман поднимался над лачугами и, соединяясь вверху в колоссальное облако, застилал столицу, лишая её солнечного света. Вездесущий ветер, непрестанно гуляющий по этим землям, доносил до Олега тяжёлый смрад – запах гари, гниения и испражнений.

“В Радонии даже самая захудалая рыбацкая деревушка выглядит чище”, – с отвращением подумал он.

Однако, при всей своей отталкивающей чужеродности, Ханатар впечатлял. В первую очередь, своими размерами. Кроме того, одно сооружение всё же выдавало его столичный статус. Примерно в центре, насколько можно было судить, возвышалась огромная круглая юрта, довлеющая над остальными постройками. Освещённая со всех сторон багряным светом кострищ, она явно служила обиталищем Великого хана.

Обоз, ведомый Олегом, начал медленно спускаться по пологому спуску с вершины холма. Рядом с княжичем, по обыкновению, держался Весемир. За ним, не отставая, следовал Ярополк. На мальчика вид чужого города, сердца Степи, произвёл совсем иное впечатление, нежели на старшего брата.

– Ого! Так вот он какой, Ханатар! – восхищённо воскликнул он. – Вот, где сосредоточение силы степняков!

– Таким ты его себе представлял? – осведомился Олег.

– Не знаю, – Ярополк нахмурился. – Диковинный он. Страшный какой-то. Не похож на наши города. Будто короста покрыла берег. Гляжу на него – и мороз по коже!

Он повёл плечами, словно пытаясь отогнать от себя неприятное ощущение.

– Даже озеро это… – он поглядел на неподвижную, мрачную гладь водоёма. – Будто не водой наполнено, а жидким железом. Тяжёлым, холодным…

– А знаешь ли ты, княжич, что это за озеро? – спросил Весемир, лениво осматривая окружающий пейзаж.

– Нет. – Ярополк с интересом взглянул на воеводу. – Расскажи!

– Хорошо. – Великан, как всегда, выдержал паузу, привлекая внимание. – Бывал я тут прежде. Озеро это зовётся Кара-Куль. Чёрное, значит! Питается оно водами реки, которую ханаты именуют Кара-Тал. Она здесь одна на многие вёрсты, и кроме самих степняков никто не ведает, где её исток и куда она несёт свои воды.

Олег, не спуская взгляда с всадников, сопровождающих обоз, тоже прислушался к рассказу.

– Знавал я одного из здешних жителей, – продолжил Весемир. – Так вот, он рассказывал, что посреди Кара-Куля стоит чёрная скала. Голый камень. Ничего на ней нет – ни кустов, ни деревьев. Даже птицы её сторонятся. Скала эта источает тёмные облака. Те самые, что теперь нависли у нас над головами. Говорят, сила ханатская скрыта именно там.

– И что это за сила такая? – глаза Ярополка округлились.

– То никому не ведомо, – воевода пожал плечами. – Но, по слухам, степные шаманы отправляются туда для обучения. Пока не проведут на скале целый месяц – не войдут в силу. А как вернутся, тогда уже становятся настоящими колдунами. Говорят, тех, кто побывал там, ничто не может убить!

– Месяц? Без еды? Как же они там сидят? На голых-то камнях! – удивился мальчик.

– Как обходятся без припасов – неизвестно. Может, нечистая сила их питает. Только верь – не верь, но прежде чем попасть в войско, каждый шаман должен выдержать это испытание. И только затем его берут в поход. И нет тогда от таких колдунов спасу нашему брату.

Весемир нахмурился, наклонился вперёд, понизив голос.

– Знаешь, почему у них лица черны, будто вороново крыло? Ханаты все смуглые, но у чародеев кожа как уголь, сразу заметишь.

Ярополк молча покачал головой.

– Потому что эта сила их пожирает! Обжигает. Пропитывает насквозь. Они становятся проводниками чего-то древнего, о чём нам с тобой, княжич, лучше и не знать.

– Колдовство, значит… – осторожно повторил Ярополк.

Мальчик помнил недавнюю сцену у костра, когда один из дружинников весьма опрометчиво посмел усомниться в словах воеводы. Но ему нестерпимо хотелось услышать продолжение рассказа. Поэтому он осторожно спросил, подначивая великана:

– Разве бывает такое?

– Что именно? – нахмурился Весемир. – Колдовство?

– Да, – кивнул Ярополк. – Разве Владыка не пресёк бы его, коли оно появилось бы на земле?

Исполин усмехнулся, поигрывая густыми усами.

– Пресёк, говоришь? – он хмыкнул и кивнул в сторону Олега. – А ты у брата спроси – что за нож у него на поясе висит. Он тебе и расскажет, что Зарог дозволяет, а что нет.

Мальчик удивлённо посмотрел на старшего княжича. Действительно, на его поясе висел грубый железный нож с чёрной рукоятью. Этот клинок парнишка много раз видел у отца, князя Юрия.

– Это я и сам знаю, – живо ответил он. – Это Железный Коготь. Символ княжеской власти.

– Коготь-то коготь, – задумчиво протянул воевода. – А знаешь ли ты, откуда он взялся? Почему вдруг простой охотничий нож, которым шкуры с волков срезают, стал реликвией вашего рода? Вы ж, чай, не промышляете охотой.

– Не знаю, – понуро признался мальчик. – Наставники пока не говорили. Может, ты расскажешь?

– Лучше у брата спроси. Он поболе меня знает.

– Братец, расскажи! – Ярополк нетерпеливо заёрзал в седле, глядя на Олега с мольбой в глазах.

Оторвавшись от своих раздумий, старший княжич посмотрел на него.

– Про Коготь, братец!

– Ладно. Пока едем, всё равно делать особо нечего.

Мальчик едва не подпрыгнул в стременах от радости. Усмехнувшись, Олег перевёл взгляд на висевший на поясе нож. Откашлявшись, начал:

– Есть легенда, что давний предок Изяслава Завоевателя, Ольгерд, будучи ярлом в Северных землях, оказался втянут в войну, в которой начал терпеть поражение.

– Ярлом? – переспросил мальчик. – Что это?

– Титул у северных народов. Наподобие удельного князя.

– И с кем же он воевал?

– С такими же ярлами, как он сам. Один из его противников, кстати, был предком нашего посадника.

– Тимофея Игоревича? – удивился мальчик.

– Его са́мого.

Ярополк широко распахнул глаза.

– Да быть не может! Значит, если бы Ольгерд тогда проиграл, род посадника правил бы Радонией?

Олег усмехнулся.

– Не было тогда ещё никакой Радонии. Ты лучше дальше слушай!

Парнишка притих, и брат продолжил:

– Опасаясь потерять всё, Ольгерд обратился к колдуну, жившему в дремучем лесу. Ярл попросил у него силы, чтобы одержать победу над врагами. Пообещал любую плату – золото, оружие, меха, всё, что тот пожелает!

– И колдун согласился?

– Да. Только золото ему было ни к чему. Он предложил Ольгерду силу сотни воинов. Но не даром. За это он потребовал треть жизни ярла и по десятой доле от жизни каждого его потомка.

– Ого! – мальчик округлил глаза. – И он согласился?

– Да, у Ольгерда не было выбора. Его судьба и так висела на волоске.

Ярополк затаил дыхание, а Олег продолжал, понизив голос:

– Колдун велел ему раздеться донага и завернул его в свежеснятую медвежью шкуру. Четыре дня он шептал над ним заговоры, поил сырой кровью, пока Ольгерд не впал в безумие и не начал выть, как зверь.

Глаза младшего княжича расширились.

– А потом?

– А потом колдун взял обычный охотничий нож с рукоятью из чёрного дерева и срезал с ярла эту шкуру. За эти дни она так приросла, что в некоторых местах приходилось снимать её вместе с его собственной кожей.

– Фу-у-у, – передёрнуло мальчика. – Я бы такого точно не пережил!

– Да, жутко, – согласился Олег. – Но предок Изяслава выжил. Ещё несколько дней колдун поил его отварами из трав, чтобы вернуть утерянный разум. Когда тот пришёл в себя, ведун отдал ему нож и сказал: „Когда понадобится тебе сила – разденься донага, возьми этот клинок, разрежь ладонь и, вдохнув запах крови, слизни её, чтобы почувствовать вкус. Затем, воткнув нож в землю, кувыркнись через голову прямо над ним. И обратишься в зверя силы невиданной, но с разумом человеческим! А как решишь вернуться в свой облик – снова над рукоятью кувыркнись. Только будь осторожен, ибо если кто-то заберёт его, пока будешь в образе животного, – обратно человеческий вид не примешь! А за каждое твоё обращение буду я забирать у тебя по три года жизни в качестве платы за помощь“.

Ольгерд поблагодарил колдуна и ушёл, забрав дар с собой. Используя его силу, в нескольких битвах ярл разбил всех своих врагов.

– И предка Тимофея Игоревича?

– И его тоже!

– Какой он молодец! – мальчик победно вскинул кулак вверх.

– Летописи сохранили предание о том, как посреди поля брани вдруг появлялся огромный медведь с серебристой шерстью, золотыми когтями и клыками. Его зелёные глаза горели, будто светились изнутри. Зверь был втрое крупнее любого косолапого в тех местах, а его шкура – настолько крепкой, что ни одна стрела или копьё не могли пробить её.

– Вот это силища! – восторженно воскликнул Ярополк. – С такой можно, небось, даже Весемира победить!

Воевода и Олег усмехнулись, переглянувшись.

– Но и плата велика. Разве нет? – спросил Олег.

Парень задумался.

– За такую мощь, может, и невелика. Ты ведь сам сказал, что он был согласен на что угодно, лишь бы спастись.

– Да, выбор у него был скудный, – подтвердил Олег. – Согласиться или умереть.

– Ну вот. Ты лучше расскажи, что дальше-то было!

– Ладно. Ольгерд постоянно боялся, что не сможет вернуться в человеческий вид. Ведь пока он сражался, нож, воткнутый в землю, оставался без охраны, и его мог кто-нибудь унести, украсть. Такое сокровище требовалось защищать. Поэтому ярл придумал новую должность – тви́лин. Им должен был быть человек большой силы и воинского мастерства, беззаветно преданный своему господину. Он хранил реликвию, пока хозяин не вернётся и не решит вновь принять привычный облик.

Претенденты на это звание проходили испытания, участвуя в изнурительных турнирах, где доказывали свою силу и навыки. Воином-хранителем мог стать только человек, проверенный в битвах, и, при этом, не имевший семьи и детей. Его происхождение не должно было быть знатным, чтобы не возникло соблазна использовать своё положение во вред ярлу. Избранный твилин носил на шее железный медальон с изображением вот этого ножа – знак чести и преданности.

Твилин пользовался огромным уважением и не подчинялся никому, кроме своего господина. Если он погибал – устраивали новые испытания, чтобы найти достойного преемника. Один хранитель не мог служить двум господам, чтобы избежать заговоров.

Так, обладая неистовой силой, зверь уничтожал целые дружины, и никто не мог противостоять ему. А в это время твилин стоял над ножом, готовый защищать его до последнего вздоха.

Вскоре Ольгерд, сумевший не только отбить земли, но и завоевать все Северные земли, стал конунгом.

– А это кто такой?

– Это чин, наподобие нашего Великого князя. Высоко поднялся. Но умер он рано, не дожив даже до сорока лет. Перед смертью Ольгерд Зверодлака, как его прозвали, передал тайну своей силы единственному сыну – Витовту, оставив ему Железный Коготь.

Витовт унаследовал могущество отца. Несколько раз он пользовался волшебным даром, обращаясь, однако, не в медведя, а в огромного вепря с серебристой щетиной и золотыми клыками. С помощью колдовства он подавил несколько мятежей, укрепив власть над всеми Северными землями. Но когда настал его черёд уходить в мир иной, выяснилось, что сила передаётся не всем наследникам.

У Витовта было четверо сыновей, и каждого из них испытали. Однако лишь один из них получил силу зверодлаки. Старший, Брячислав. Ему отец и передал нож.

Превращаясь в исполинского зубра, Брячислав становился неуязвим. Обратив взор за Закатный пролив, конунг покорил богатые, хорошо укреплённые торговые города. Ни одна крепость не устояла перед могучим зверем, способным сокрушить любые стены.

Из походов Брячислав привёз жену – невиданную красавицу. Она родила ему семерых детей, но ни один из них не унаследовал колдовской дар.

Кстати, помимо жены конунг привёз из-за пролива кое-что ещё – заревитство, которое принял сам и которому подчинил свои владения. До того дня Северные земли оставались языческими: их народы поклонялись древним духам, вроде Матери-Земли.

С тех пор Железный Коготь передавался от отца к сыну уже просто по традиции – как символ мирской власти.

Минуло несколько поколений, но его мощь так и не пробудилась, со временем став всего лишь легендой. Тем не менее конунги умело пользовались ею для укрепления своей власти, продолжая слыть непобедимыми.

– А что было потом?

– А потом Северные земли, которыми они правили, постепенно пришли в упадок. Погода менялась, зимы становились всё длиннее, а лето короче. Многие годы неурожаев поставили страну на грань голода и гибели.

Тогда у конунга, чьё имя стёрлось из памяти веков, родился ребёнок. Имя родителя померкло перед славой потомка, ибо его сыном был Изяслав – великий завоеватель. В нём впервые за многие поколения пробудилась древняя мощь: он, подобно своему далёкому предку, мог оборачиваться в исполинского медведя. Благодаря этому он и стал конунгом, хотя был младшим сыном в семье.

– А что стало с его старшими братьями? – спросил мальчик.

– Неизвестно, – пожал плечами Олег.

– Да убил он их, наверно, да и делу конец! – вставил Весемир. – Зачем ему завистники? Он ведь, получается, у старшего титул украл.

– Убил? – недоверчиво переспросил Ярополк. – Братьев? Я бы никогда так не поступил с Олегом! Да и с Владимиром тоже. Даже с Димкой! Хоть он и хмурый постоянно.

Старший княжич, улыбнувшись, потрепал его по русым волосам.

– Будучи талантливым военачальником, Изяслав решился на небывалое – пересечь Штормовой пролив, разделяющий Северные земли и Радонию. Никто до него не мог решиться на это. Ведь волны там по двадцать саженей в высоту! Не утихающая ни на день буря разбила большую часть кораблей, но с оставшимися воинами Изяслав высадился на Берегу надежды и вторгся в Радонию. Благодаря ратному искусству, мудрости и колдовскому ножу он покорил её, основав новое государство.

– Этому ножу? – затаив дыхание, спросил Ярополк.

– Да. Не перебивай! Стараясь привлечь на свою сторону местные племена, Изяслав назвал своё владение на их языке – Великим княжеством. Сам он принял титул Великого князя, взамен конунга, чужого для них. Он изменил ход истории, нашёл новый дом для своего народа и спас его от гибели. Величие его деяний увековечено в отчестве, которое берут все его потомки. Потому и мы с тобой, Ярополк, Изяславовичи. Хотя отца нашего зовут Юрий.

Олег говорил с достоинством. В его воображении вставали картины прославленного прошлого. Семейная легенда воодушевляла его. Он расправил плечи и поднял подбородок, с гордостью вспомнив, частью какого великого рода является.

– Прошло много лет, сменились поколения, – продолжил княжич. – Способность оборачиваться в зверя снова угасла. Железный Коготь передавался теперь лишь как символ власти от уходящего князя новому. Твилинов тоже назначали только для вида: теперь это был всего лишь личный телохранитель.

– А у отца был твилин?

– Да, был. Потом он его за что-то прогнал, – пытаясь вспомнить, ответил Олег, – но это случилось ещё до моего рождения.

Из всех потомков Изяслава лишь один унаследовал способность – калека. Вылетело из головы имя. Помню только, что он не мог нормально ходить и передвигался на костылях.

Легенда гласит, что в день своего двенадцатилетия он прошёл испытание и обернулся серебряным соколом – первым летающим зверодлакой. Однако юноша не был воином и использовал свою силу иначе. Лишённый возможности ходить, он принялся обращаться тайком, чтобы ощутить свободу, которую дарили ему крылья.

Будучи ещё мальчишкой, таким же, как ты сейчас, он крал Железный Коготь у отца по ночам, а утром возвращал. Эта его страсть обернулась бедой.

– Бедой? Какой?

– Однажды он забыл где оставил нож. И не смог обратиться в человека.

Говорят, что долгие месяцы княжич в образе сокола метался над лесами, отчаянно пытаясь найти место, куда был воткнут Коготь. Искал, пока разум его не помутился. Но, конечно, так и не нашёл. Потерю решили скрыть, изготовив точную копию реликвии. Её-то ты сейчас и видишь.

Закончив рассказ, Олег печально улыбнулся брату.

– То есть… это не настоящий Железный Коготь? – разочарованно протянул мальчик.

– Нет, – подтвердил Олег. – Теперь это всего лишь символ.

– А настоящий искали?

– Ну конечно, искали. Только где его найдёшь? – развёл руками Олег. – А может, его и вовсе никогда не существовало, и всё это просто красивая легенда.

– А что означают эти узоры? – спросил Весемир, тыча пальцем в лезвие.

– Это не узоры, а руны. Древние письмена на норде, языке наших предков. Но я не знаю их смысла.

– Норд? – задумчиво переспросил великан. – Ты на нём говоришь?

– Немного, – признался княжич. – Все княжеские дети изучают его с двенадцати лет.

– И ты?

– И я, – кивнул Олег с улыбкой.

– Тогда почему ты не можешь прочитать эти… как их…

– Руны! – подсказал Ярополк.

– Да, княжич, да дарует тебе Зарог семь милостей! – воскликнул Весемир. – Руны. Но почему ты не можешь их прочесть, если изучал язык?

– Они слишком древние. Моих знаний недостаточно, чтобы разгадать их смысл. Думаю, даже знаний моего учителя не хватит для этого.

– А скажи что-нибудь на норде! – попросил мальчик.

Старший княжич ненадолго задумался, а затем заговорил голосом, напоминающим одновременно змеиное шипение и звериное рычание:

– Увиз риддер риш Зарог колред мот шеррюп!

Ярополк удивлённо округлил глаза. Слова, произнесённые братом, были резкими и острыми, словно битое стекло.

– Ого! – выдохнул он. – А что это значит?

– «Если против тебя вышел воин Зарога – беги!» Это первая фраза, которую я выучил на норде.

– Уви ритер риш Зарог колмет мот ше… – попытался повторить Весемир, но запнулся в самом конце.

Княжичи весело рассмеялись, глядя, как великан, вытянув губы, тщетно старается правильно произнести чужеземные слова.

– Шеррюп! – подсказал Олег. – Это значит «Беги».

– Шеррюп! – громко повторил воевода. – А остальное я правильно произнёс?

– Нет. Это было ужасно, Весемир! Ни одного верного слова. За такое произношение меня высекли бы осиновым прутом!

Все трое усмехнулись, обменявшись взглядами.

– Вот видишь, – подвёл итог Весемир, обращаясь к Ярополку, – а ты говорил, что Владыка не дозволяет колдовство. А выходит, что Изяслав и зверодлакой был, и Зарог ему помогал, чтобы он веру святую в Радонии установил. Так что по-разному бывает. Колдовство тоже разное есть! Случается, что и семиликому богу оно угодно.

Мальчик не нашёлся, что ответить, и промолчал. Легенда о Железном Когте произвела на него сильное впечатление. Он снова и снова прокручивал в голове рассказ брата, представляя картины далёкого прошлого. Погружённый в свои мысли, он даже не заметил, как обоз приблизился к городу.

Смрад, исходящий от Ханатара, стал здесь куда сильнее. Нукер, руководивший провожатыми, замер, выжидая, пока путники подъедут.

Когда обоз, наконец, остановился, одетый в чёрное ханат направил лошадь к старшему княжичу и низким, грудным голосом произнёс:

– Тут! Твой лагерь стоять тут! – Он указал уже знакомой плёткой на землю под ногами Олега.

– Тут? – мужчина остановился, окинув взглядом местность. – Даже в город не пустите?

– Войдёшь, когда время придёт!

– И когда же оно придёт? – Олег снова начал закипать.

– Жди. Хан решит. Лагерь ставь и жди. Когда Угулдай позовёт – узнаешь, – рявкнул всадник, а затем развернул коня и умчался в сторону Ханатара, оставив наследника престола наедине со своей злостью.

Олег проводил его тяжёлым взглядом, покачал головой и обернулся к спутникам.

– Привал! – крикнул он, вскинув руку.

Затем, обращаясь к Весемиру и Ярополку, произнёс:

– Не больно-то нам рады. Ну что ж, делать нечего. Разбиваем лагерь.

Глава 9. Золотое копьё

После разбития лагеря минуло четверо суток.

Ничего не происходило. Время тянулось, один день сменял другой, сливаясь в однообразный, бесконечный поток тягостного ожидания.

Княжич запретил кому-либо покидать стоянку. Дружинники маялись бездельем, отходя от шатров не дальше, чем на два десятка шагов – до нужника.

Вдалеке сновали люди. Пастухи, торговые караваны, воины. Много воинов. Целые отряды всадников – десятки, сотни – бесконечным потоком вливались в город, растворяясь среди жалких построек. В окрестностях Ханатара кипела жизнь. Но место для лагеря княжича, умышленно или нет, определили на выселках – вдали от главных дорог и въездов в столицу Ханата.

От Угулдая не было ни слуху, ни духу. Даже обоз, гружённый дорогими товарами, до сих пор оставался при Олеге.

«Хотят унизить нас, показать, что мы им не ровня, заставляют ждать днями под открытым небом», – зло думал княжич.

Скука становилась невыносимой. Мрачные, безрадостные, лишённые солнечного света дни сменяли ещё более тёмные ночи, когда на небе не было видно ни единой звезды.

Время будто перестало существовать. Даже Ярополк, обычно весёлый, погрузился в оцепенение. Он беззвучно сидел на телеге, лениво бросая камешки в сторону города.

Весемир тоже хмурился, непривычно молчаливый. Бессмысленное и бесконечное ожидание действовало на всех гнетуще.

Но тяжелее всего было Олегу. В нём, сливаясь и усиливая друг друга, кипели два чувства: уязвлённая гордость и скука, столь неприязненная его деятельной натуре. Он то бесцельно бродил по лагерю, нередко вымещая накопившееся раздражение на дружинниках, то сидел, напряжённо вглядываясь в даль, ожидая ханского вестника.

С каждым новым днём ему всё труднее было сдерживать желание поехать к Угулдаю, не дожидаясь приглашения. Однако княжич понимал, что такой поступок станет ошибкой, потому держал себя в руках.

Наконец, утром четвёртого дня, не в силах больше терпеть, старший княжич подозвал Весемира и сказал:

– Давай-ка, воевода, седлай коня. Поедем вдвоём, развеемся.

– Куда? – удивился великан. – Неужто к Угулдаю задумал ехать?

– Нет, не к нему, – поспешил успокоить его Олег. – Просто прокатимся вокруг Ханатара, посмотрим, что да как. Хоть какое-то развлечение.

– Княжич, может, не надо? – попытался отговорить его исполин. – Велено ведь на месте дожидаться.

– Хватит, Весемир, – жёстко прервал его Олег. – Если мы не поедем прямо сейчас, клянусь – отправлюсь один. И не на прогулку, а прямо в эту чёртову юрту заявлюсь!

Воевода грустно взглянул на княжича, но, поймав его твёрдый взгляд, сдался. Велели седлать двух лошадей.

Олег накинул серый походный плащ, надеясь остаться неузнанным. Конечно, это не имело смысла – их рост, особенно Весемира, да и длинноногие радонские кони сразу выдавали в них чужаков. Но княжич намеревался держаться подальше от любых встречных, рассчитывая, что почтительное расстояние обеспечит им должную скрытность.

Они ехали бок о бок, двигаясь вдоль границы города. Олег хотел обогнуть его, достигнуть берега озера и затем вернуться в лагерь тем же путём.

Перед ними открывался серо-коричневый, удручающий и чуждый пейзаж. Немного приблизившись к Ханатару, княжич разглядел, что у города всё же имелись укрепления. Только вместо привычных стен его защищал частокол, скорее рассчитанный на отражение конных атак, привычных степным жителям, чем на оборону от пеших ратников.

Тут и там виднелись кучки людей. Некоторые выглядели как встреченные ими несколько дней назад всадники – одетые в примитивные, невзрачные одежды, сливавшиеся с окружающей местностью. Они громко переговаривались с помощью низких, гортанных звуков, хорошо различимых издалека. У некоторых голоса были чуть выше, очевидно, женские, но внешне ханаты и ханатки – если это действительо были женщины – ничем не отличались. Одеты он были одинаково, вели себя одинаково, одинаково сидели в седле.

Встречались и другие путники. Некоторые походили на единоверцев княжича, но их одежда мало отличалась от ханатской. Выглядели они даже беднее степняков – если такое вообще было возможно.

– Наверное, это те, кого пригнали в рабство, – хмуро предположил Весемир. – После нашествия многих забрали. И каждый год, как приходит время платить дань, новых приводят.

– Странно, что их так мало, – задумчиво отозвался Олег. – Их должны быть тысячи, а мы видим лишь жалкую кучку. И куда их только девают?

Глядя на сгорбленные, потерявшие всякое достоинство фигуры, похожие на тени – настолько они были худы – княжич испытывал смесь жалости и презрения. Но презрения всё же было больше.

«Лучше уж погибнуть, чем прислуживать этим зверям», – с отвращением подумал он.

Попадались и другие путники. Они напоминали ханатов ростом и чертами лица, но одеты были иначе. Ладно скроенные длинные одежды, почти полностью скрывавшие мягкие сапоги, были украшены замысловатыми узорами в жёлтых и красных тонах. Они держались вместе, передвигаясь группами.

«Наверное, ликайцы. Люди из далёких земель, простирающихся за границами Степи», – решил княжич.

Лагерь постепенно таял в мутном мареве и вскоре вовсе исчез из виду. Всадники ехали молча – угрюмые пейзажи не располагали к беседе. Никто из встречных, будь то свои или ханаты, не обращал на них никакого внимания.

Олег задумчиво смотрел перед собой. Казалось, вылазка совсем не развлекала мужчину. Даже наоборот – увиденное будто огорчило его.

Внезапно Весемир окликнул спутника:

– Княжич, гляди!

Воевода вытянул перед собой руку, указывая вперёд.

Олег поднял глаза. Впереди, скрытая серой дымкой, раскинулась стоянка огромного войска. Палатки, шатры, развевающиеся на ветру знамёна. Лагерь был в десятки, если не сотни раз больше их собственного.

– Да там целая рать! Что это за знамёна? Кто они? – удивлённо спросил княжич.

– Не знаю, – пожал плечами великан. – Лагерь явно не ханатский. Разбит по нашему обычаю.

– Да, по-нашему, – согласился Олег. – Только не разберу знамёна. То ли чёрные, то ли коричневые. Поехали, посмотрим поближе.

– Не стоит. Давай лучше воротимся, – попытался возразить воевода.

Но Олег уже не слушал. Ведомый любопытством, он пустил лошадь галопом, забыв об осторожности. Весемир, тяжело вздохнув, поскакал следом.

По мере приближения дымка рассеивалась, очертания становились яснее. Олег прищурился, всматриваясь в висящие на воткнутых в землю древках полотнища, пока наконец, не узнал их.

Он замедлил ход, будто поражённый стрелой, а затем и вовсе остановился. Воевода поравнялся с княжичем. Они застыли, глядя перед собой, словно не веря собственным глазам.

– Возвращаемся в лагерь, Весемир, – резко произнёс Олег.

Великан кивнул, и, развернув лошадей, они молча, почти галопом, помчались назад.

Перед их глазами стояла одна и та же картина: бесчисленные, развевающиеся на холодном ветру чёрные знамёна, на которых золотыми нитями было выткано копьё.

Знамя каменецкого князя.

Дяди Олега, Роговолда Изяславовича.

***

С приближением к собственной стоянке всадники, сначала Олег, а за ним и Весемир, сбавили ход, постепенно перейдя на шаг. Княжич недоумённо взглянул на своего спутника:

– Что дядя делает здесь?

Великан не спешил с ответом. Опыт подсказывал воеводе, что передвижение столь крупного войска не могло остаться незамеченным, если бы оно прибыло в Ханатар после Олега. Да и разбивка такого лагеря заняла бы немало времени. Однако никаких работ не велось, походные шатры уже стояли, знамёна развевались на древках, лошади были аккуратно размещены в стойлах. Очевидно, что стоянка каменецкой дружины появилась здесь давно, гораздо раньше, чем прибыло посольство из Радограда.

– Не знаю, княжич, – задумчиво отозвался Весемир. – Странно это.

Некоторое время они ехали молча.

– С другой стороны, – нарушил тишину воевода, – мало ли что каменецкому князю понадобилось от хана. Он ведь тоже в подчинении, как и мы. Наш-то государь, Юрий, с Роговолдом дел не ведёт, вестей от него не получает. Откуда нам знать, зачем твой дядя к Угулдаю пожаловал? Причин может быть множество.

– Да, множество, – согласился Олег. – Вот только всё равно непонятно. Зачем такое большое войско привёл?

– Может, вместе в поход собрались?

– Может.

В последний раз княжич видел дядю более десяти лет назад. Тогда Роговолд приезжал в Радоград по случаю рождения Ярополка. Времена были щедрые, урожайные. Несмотря на тяжёлую дань, которую княжество выплачивало Ханату, голода ещё не было. Князь Юрий устроил в столице пышное празднество: съехались бояре, посадники – свои и каменецкие. Купцы прибыли со всех концов Радонии, надеясь выгодно сбыть товары.

Олег помнил, как всю неделю, пока длились гуляния, берега Радони сияли огнями, отражавшимися в тёмных водах могучей реки. Казалось, будто её русло до краёв было наполнено красно-оранжевым пламенем.

Он также не забыл, что приезд дяди завершился ссорой с отцом. На одном из пиров Роговолд публично обвинил Юрия в слабости и растрате наследия Игоря, деда Олега, последнего из Великих радонских князей. По его словам, зависимость от Ханата была виной Юрия. Тот, по своему обыкновению, попытался обратить всё в шутку, но его брат, сопровождаемый взглядами умолкших бояр, встал из-за стола и, не дожидаясь окончания празднеств, отбыл в Каменец.

С тех пор в княжестве не проводили таких пиров. И Роговолд больше не навещал Радоград. Олег не ожидал встретить дядю именно теперь – да ещё в таких обстоятельствах.

Княжич ехал молча, погружённый в раздумья.

Когда спутники приблизились к лагерю, они увидели неожиданную картину. В его центре стояли четверо чужаков с характерными восточными чертами лица, одетые в длинные, до земли, алые одежды с золотым шитьём. Поодаль, в двадцати шагах, паслись необычные коротконогие кони. Судя по всему, именно на них и прибыли гости. Напротив стоял Ярополк, беседуя с незнакомцами.

Младший княжич был лишь немного ниже невысоких степняков, издали они казались почти ровесниками.

– Гляди, Весемир, уж не ханские ли вестники пожаловали? – воскликнул Олег, пришпорив лошадь.

Добравшись до стоянки, он спешился, передал уздцы дружиннику и быстрым шагом направился к мальчику Завидев его, Ярополк указал на брата рукой, и гости одновременно развернулись ему навстречу.

– Брат, прибыли посланники, – произнёс младший княжич. – Я как старший в лагере встретил их.

Олег остановился рядом и, скрестив руки на груди, смерил послов оценивающим взглядом. Их наряды выглядели куда богаче, чем у простых воинов. Кожаные пояса, стягивавшие просторные одеяния, были украшены золотыми пряжками.

«Наконец-то приехали. Понятно, от кого, с такими-то поясами», – подумал княжич.

Но вслух произнёс, положив руку на плечо младшего брата:

– Правильно, Ярополк, правильно. Коли гости пожаловали – требуется встретить. – И, обратившись к степнякам, добавил: – Рад вас видеть! С чем пожаловали?

Ханаты, склонив головы, поприветствовали Олега. Один из них выступил вперёд. На его голове, в отличие от остальных, была высокая медвежья шапка – видимо, знак старшинства. На смуглом и узком тщедушном лице не было никакой растительности, кроме длинных, жидких усиков, покачивающихся на ветру.

Подняв чёрные, непроницаемые глаза на княжича, посол несколько секунд пристально изучал его. Затем, будто по команде, широко улыбнулся, обнажив кривые, жёлтые зубы, и заговорил высоким, гнусавым голосом:

– Здрав будь, славный княжич Радонии. Моё имя – Тулускай, мы, – ханат развёл руки в стороны, – посланцы хана. Милостивый Угулдай, владыка Великой Степи, изволил пригласить тебя сегодня, после полудня, на пир по случаю праздника Полуцикла, где ты сможешь обсудить с ним цель своего визита.

Улыбка Тулуская растянулась так широко, что и без того узкие глаза ханата почти исчезли. Теперь он походил на кота, щурящегося от удовольствия, греясь на солнце.

Олег молчал. Его несколько удивили столь учтивые манеры послов. В отличие от нукеров, они старались соблюдать приличия, признав в нём знатного человека. Склонённые головы, вежливый тон, улыбка – всё это пришлось горделивому княжичу по душе.

«Видимо, даже хан понимает, что столь долгое ожидание не по чину наследнику государя, потому и велел быть мягче», – с удовлетворением отметил он.

– Рад знакомству, Тулускай! Передайте Великому хану мою благодарность, – сдержанно ответил Олег, стараясь сохранять достоинство. – Обязательно прибуду!

Посланцы закивали. Тонкие, почти прозрачные усы вестника задрожали, потревоженные резким движением головы.

«Усы, как у сома́», – пронеслось в голове у Ярополка, и маленький княжич прыснул, представив, что под алым одеянием ханского посланца скрывается скользкий рыбий хвост.

Тулускай, услышав смешок, резко повернулся к мальчику. В одно мгновение улыбка исчезла с его лица. Чёрные, пронзительные глаза вспыхнули горячей злобой, прожигая парня насквозь.

По спине Ярополка пробежали мурашки. Он тут же перестал смеяться, отшатнувшись назад будто от жаркого огня. Ещё мгновение ханат сверлил его взглядом, затем, как ни в чём не бывало, опять повернулся к Олегу, снова расплывшись в улыбке. Повисла тягостная пауза.

Тишину нарушил старший княжич:

– Я привёз дары из своих земель. – Он обернулся и указал на телеги, что дружинники поставили в центре лагеря. – Взять ли мне их с собой на ханский пир, или у вас иначе принято?

– Бери, – ответил Тулускай, не переставая улыбаться. Однако его чёрные глаза оставались холодными и цепкими. – Великий Угулдай, властитель земли и неба, будет рад твоим щедрым дарам.

Глава 1. Среди рабов и хозяев

– Возьми меня с собой, братец! – уже битый час умолял Ярополк, не отходя от собирающегося Олега.

Княжич стоял в шатре, готовясь ко встрече с ханом. Аккуратно сложив серое походное одеяние, он достал наряд для церемоний – бирюзовый княжеский плащ и пояс, расшитый серебряной нитью. Пряжку, застёгивающую яркую накидку на плечах, украшал знак Радонского княжества – чайка, раскинувшая в полёте крылья. Олег переоделся и принялся деловито расправлять складки на небесного цвета ткани.

Он ощущал странное возбуждение, сменившее прежнюю злость. Да, поведение нукера его оскорбило, но послы вели себя гораздо уважительнее. Возможно, он ошибся, изначально восприняв отношение хана к себе как пренебрежительное. Нукер был груб? На то он и воин. Трудно ждать обходительности от служивого человека. Его дело – приказы, а не разговоры. Особенно если этот человек – ханат. Они – дикий народ, стоит лишь вспомнить, что степняки творили во время нашествия… Сейчас важнее другое – Угулдай, наконец, согласился его принять.

Томительное ожидание подошло к концу.

Перед глазами Олега вставала картина – он восседает на Речном престоле. Бояре, включая Тимофея Игоревича, кланяются, заискивающе улыбаются, рассчитывая, что сумеют и дальше, как было при его отце, попирать княжескую власть и божий закон.

В толпе придворных кротко стоит Ирина, осознавшая, какую ошибку совершила, выйдя замуж за посадника. Олег спокойно смотрит на их подобострастные лица. Пока они надеются, он уже знает: их жизнь не будет прежней. А у многих и самой жизни вскоре не останется.

Наследник престола усмехнулся своим мыслям. Его час пробил. Домой он вернётся князем.

– Олег, ты слышишь? – Брат резко дёрнул его за полы плаща. – Возьми меня с собой!

Мужчина сбросил пелену грёз. Повернувшись к Ярополку, он взял его за плечи и опустился перед мальчиком на одно колено.

– Нет, брат, извини, но тебе лучше остаться в лагере, – мягко улыбнувшись, ответил он.

– Но почему? – воскликнул парень. – Мне так же, как и тебе, надоело сидеть здесь без дела! Наконец-то выдалась возможность увидеть что-то интересное, и ты оставляешь меня тут? Возьми, ну пожалуйста!

Олег не хотел брать брата с собой по нескольким причинам. Во-первых, зная его непоседливый характер, мужчина опасался очередной выходки, подобной смеху перед послами. Не хватало ещё, чтобы важный разговор оказался испорчен случайной нелепостью.

Кроме того, старший княжич беспокоился, что Ярополк может повлиять на впечатление, которое он стремился произвести. Что это за князь, в свите которого дети? Мужчина, вынужденный возиться с ребёнком даже в таком важном деле, – не государь, а нянька. Нет, сегодня всё должно быть идеально.

Но мальчику он ответил другое:

– А кто останется в лагере? – Олег положил ладонь на русую голову Ярополка. – Ты ведь знаешь, что в моё отсутствие здесь ты старший.

– Но… – попытался было возразить тот.

– Нет, – встав, твёрдо осадил его старший брат. – Ты не поедешь.

Парнишка насупился, скрестив руки на груди. Мужчина, заметив обиду на его лице, сменил гнев на милость. Он улыбнулся, провёл тыльной стороной ладони по его щеке и произнёс:

– Не переживай, скучать больше не придётся. Завтра нас здесь уже не будет.

Ярополк вздохнул, поднял глаза:

– Хорошо бы! Пусть Владыка пошлёт тебе семь благословений, брат. Возвращайся скорее!

Замолчав на мгновение, он вдруг шагнул вперёд и крепко обнял Олега, изо всех сил обхватив его тонкими детскими руками.

– Ну всё, всё, – смеясь, сказал старший княжич. – Ненадолго ведь прощаемся. Пора отправляться. Из лагеря не выходи! Вернусь либо сегодня вечером, либо завтра утром, если хану будет угодно, чтобы я остался на пиру.

Освободившись от объятий, Олег развернулся и быстрым шагом вышел из шатра. Бирюзовый княжеский плащ взметнулся за его спиной, влекомый стремительным движением. Ярополк остался стоять под матерчатой крышей, провожая брата взглядом.

На улице Олег сразу увидел ожидавшего его Весемира.

– Готов? – с ходу спросил княжич.

– Готов, готов.

– А обоз?

Воевода махнул рукой в сторону. В нескольких десятках шагов цепью выстроились телеги с дарами.

– И обоз готов, и лошади осёдланы, – подтвердил великан. – Пару возов оставили в лагере, перегрузили тюки на другие. Авось понадобятся – не будем же мы у хана обратно телеги выпрашивать! Оставим их вместе с дарами.

– Верно. Да и шатры походные нужно на чём-то везти, – согласился Олег. – Кого берёшь с собой? Смотри, чтобы люди были смышлёные. Не хватало ещё, чтобы отчебучили чего-нибудь. Не для того я такой путь проделал, чтобы краснеть за своих дружинников.

– Ярослава, Федьку безусого, Всеслава… – начал загибать пальцы воевода, но, дойдя до трёх, бросил. – Да ещё пяток парней. В общем, с десяток наберётся. Вроде, дураков нет.

Олег кивнул. Выбранные ратники действительно были толковыми. Даже Федька, которому шёл всего восемнадцатый год. В отличие от остальных, в бою княжич его не видел – парня взяли в сопровождение из Радоградской стражи, но нареканий он никогда не вызывал.

– Хорошо, молодец, Весемир, – одобрил княжич. – Где Тулускай?

– У обоза.

– Что ж, раз всё готово, не будем заставлять посла ждать.

– Помоги нам, Владыка! – кивнул воевода.

На мгновение Олег поднял глаза к затянутому тучами небу.

«Благослови меня, Зарог. Клянусь быть верным тебе и заветам твоим. Клянусь не посрамить княжество своё и святую веру», – коротко помолился он.

Снежинка, медленно кружась, опустилась на лицо княжича, заставив его вздрогнуть. Он повёл глазами по сторонам – то тут, то там в воздухе парили белые точки.

«Первый снег в этом году», – подумал Олег с лёгкой улыбкой.

Один из дружинников подвёл двух лошадей – белую, грациозную, для Олега, и крепкую рыжую для воеводы.

Княжич легко вскочил в седло. Внутри него бурлила решимость. Сейчас, воздав молитву, он почти не волновался. Всё, что предстояло сделать, – не более чем формальность.

Он – старший сын князя, прямой потомок Изяслава. Чистокровный радонец. Он молод, полон сил. Он способен держать бояр в узде. Лучшего кандидата на Речной престол нет и быть не может!

Пришпорив коня, мужчина направился к вытянувшемуся неподалёку обозу.

– Славный княжич, – с прежней улыбкой протянул Тулускай, когда он приблизился. – Вот и ты!

– Да, вестник. Поспешим!

– Спешить не стоит, – пристально глядя на Олега, гнусаво ответил ордынец. – Но и запаздывать нехорошо. Поедем спокойно. Мы впереди, а вы – за нами.

Тулускай повернулся к спутникам и резко махнул рукой в сторону города. Олег, в свою очередь, жестом приказал дружинникам двигаться следом.

Обоз пришёл в движение, последовав за ханатами.

Дорога до укреплённой частоколом границы Ханатара прошла в молчании. Лишь фырканье лошадей нарушало тишину, да колёса гружёных телег мерно поскрипывали, вращаясь. Ханатские послы, ехавшие впереди, не переговаривались и не оглядывались. Весемир, казалось, вовсе не шевелился, будто убаюканный монотонными звуками обоза. Его пышные усы и борода покрылись снежинками. Снегопад становился всё гуще.

Процессия приблизилась к посту у въезда в город. У разбитой дороги, ведущей в ханатскую столицу, стоял десяток низкорослых воинов в уже знакомых радонцам грубых одеждах. Все были вооружены: на поясах висели составные луки, за спинами – колчаны со стрелами. Из-под одежды, на бёдрах, виднелись рукояти кривых, остро заточенных сабель.

Возглавлявший стражу десятник, согнувшись, бегом направился к Тулускаю, едва вереница лошадей и телег приблизилась ко въезду. Подбежав, он заговорил на своём отрывистом, гортанном языке. Посол, внимательно его выслушав, обернулся к притихшему Олегу.

– Славный княжич, я совсем забыл предупредить тебя, – растянул он губы в своей привычной улыбке. – В столицу Великого хана можно попасть, только сдав оружие. С ним въезд запрещён.

Мужчина прищурился.

– Сдать оружие? Кому? Им, что ли? – он указал в сторону караула.

– Да, им, – кивнул Тулускай, всё так же улыбаясь. – Ханатар велик, и людей сюда приезжает немало. Бывает, среди гостей попадаются несдержанные. Чтобы избежать кровопролития, клинки сдают при въезде, а обратно получают при выезде.

– Какой воин, тем более княжеской крови, согласится остаться без оружия? У нас так не принято, – нахмурился Олег.

– Таков закон. Он един для всех, – посол развёл руками. – Иначе в город не попасть. – При этих словах он вновь расплылся в улыбке. – Поторопись, светлый княжич. Великий хан не любит ждать.

Олег с неудовольствием глянул на Весемира.

– Ну что поделать… – воевода пожал плечами. – Не в Радоград же из-за этого возвращаться. Надо так надо!

Княжич, секунду подумав, отстегнул меч от пояса и передал его подошедшему ханату. То же сделал и воевода. Осмотрев переданное оружие, степняк кивнул на замерший обоз.

– Сдать оружие! – громко приказал Олег сопровождающим.

Постовые молча обошли телеги, забирая у дружинников секиры. Десятник проверил собранное оружие, затем махнул рукой, приказывая впустить процессию. Низкорослые, смуглые воины расступились.

Путники въехали в город.

Медленно продвигаясь вперёд, Олег осматривался по сторонам. Разбитая дорога была плотно застроена грязными лачугами в один-два этажа, образовавшими кривую, неровную стену. Воздух здесь был куда тяжелее, чем в открытом поле – ветер, зажатый среди убогих построек, не мог развеять сгустившийся смрад.

Запахи гниения, гари и нечистот смешались в нестерпимый, тошнотворный дух. Люди, не стесняясь, справляли нужду прямо у стен своих жилищ. Женщины ханатов, практически не отличавшиеся ни лицом, ни одеждой от мужчин, рядом со зловонными лужами готовили какое-то тягучее варево.

Олег поднял рукавицу к лицу, пытаясь смягчить отвратительный запах.

– Всё ли хорошо, славный княжич? – обернувшись, осведомился Тулускай. – Уж больно бледен ты.

– Да, всё в порядке, – сухо ответил мужчина.

Посол хана, усмехнувшись, отвернулся.

«Улыбается, будто кошель с серебром нашёл», – отметил про себя княжич, провожая его взглядом.

Чем ближе процессия подходила к центру города, тем добротнее становились дома. На стенах некоторых висели кожаные стремена, к столбам, прямо под открытым небом, были привязаны лошади – порой по две-три у одного двора.

«Воины ханатской рати живут получше. Видимо, награбили добра», – подумал Олег, осматриваясь.

На обочине дороги стояли дети – такие же смуглые, как взрослые – выбежали, чтобы поглазеть на прибывших чужаков. Из проёмов между домами выходили и взрослые ханаты с ханатками, внимательно разглядывая яркий плащ княжича. Среди царящего здесь зловония, грязи и убожества, его торжественное одеяние выглядело неуместно и глупо. Так, как если бы крестьянка пошла в коровник кормить скотину в дорогом шёлковом платье.

Внезапно Олег заметил в толпе другие лица. Высохшие, измождённые, изрезанные шрамами. Мужчины и женщины, старики и молодые, сплошь покрытые язвами – их пустые, печальные взгляды провожали вереницу всадников. На шеях виднелись грубые железные ошейники.

Рабы.

Олег невольно стиснул зубы. Они были его сородичами, угнанными в плен ханатами.

«Как мы допустили это? Радонцы – в рабах у этих дикарей…» – злобно подумал он, чувствуя как внутри зарождается бешенство.

– Не гляди на них, княжич, – шёпотом посоветовал Весемир, заметив как исказилось его лицо. – Сейчас не время для гнева.

– Где остальные? Почему их так мало? – Олег говорил тихо, чтобы больше никто не услышал. – Каждый год, десятками лет, наших людей тысячами угоняют в Ханат… но даже здесь я вижу только жалкую горстку.

Воевода лишь тяжело вздохнул, промолчав. То ли он и вправду не знал ответа, то ли просто не хотел ещё больше злить княжича – оставалось загадкой.

Олег больше не смотрел по сторонам, изо всех сил подавляя в себе ярость. Остаток пути он лишь буравил взглядом узкую спину Тулуская, ехавшего впереди, или смотрел на загривок своей лошади, неспешно несущей его по разбитой дороге.

Вскоре перед путниками выросло огромное строение – ханская юрта. Грязно-серая, но украшенная ало-чёрными полотнищами, она высилась, словно скала посреди бескрайней водной глади.

«Размером не меньше Великого храма», – мелькнула мысль у княжича.

Со стороны юрты до его слуха стали доноситься новые звуки: музыка, издаваемая незнакомыми инструментами, гогот, пьяные крики. Шум разгульного празднества.

Внезапно дорога расширилась и, словно река в море, влилась в просторную площадь. Ветреная и шумная, она была наводнена людьми и напоминала посадный рынок в седьмичный день.

Люди всех мастей – ханаты, ликайцы и другие, незнакомые, с почти чёрной, будто опалённой бесовским пламенем, кожей. Все они сливались в пёструю массу, которая будто вода бурлила вокруг колоссального строения – юрты Великого хана.

Олег огляделся.

Чего здесь только не было! Где-то музыканты исполняли причудливые мелодии. Вдалеке, на подмостках, похожих на торговые ряды, пузатые купцы громко зазывали покупателей, расхваливая товар: ткани, лошадей, невольников.

По большей части, радонских.

«Торгуют как скотиной на Изборовском торжище», – с отвращением подумал княжич, сжимая кулаки.

Торговцы живым товаром истошно кричали, привлекая покупателей, а те, сбившись в группы, громко обсуждали достоинства и недостатки голубоглазых пленников. Носильщики, словно муравьи, сновали по площади, сгибаясь под тяжестью разнообразных тюков и свёртков. Разносчики чая предлагали горячее питьё и – что уж там – ещё Зарог знает что всем желающим.

Повозки, всадники и пешеходы беспорядочно двигались в разных направлениях, то и дело сталкиваясь и бранясь друг с другом. Вокруг шумели, шептались, спорили и пели на языках, доселе неизвестных княжичу. Десятки костров и курилен заволакивали площадь сизым дымом, размывая очертания происходящего. Будто всё здесь было не явью, а видением.

Но главным зрелищем оставалась огромная постройка на противоположной стороне площади. Как вершина горы возвышается над облаками, так и она, подобно былинному исполину, довлела над людьми, животными, телегами – над всем, что теснилось в покрытом стелющимся дымом пространстве.

Юрта.

Круглая, массивная, с выступающей в верхней части верхушкой – то ли башней, то ли куполом. Каркас её был обтянут широкими полотнами, сшитыми из шкур – лошадиных, овечьих и, лишь Владыка ведает, каких ещё. Лысых, гладких, без какой-либо шерсти.

«Надеюсь, это свиная кожа, а не человеческая…» – содрогнулся Олег, внимательно разглядывая её.

Скольким животным – и только ли животным? – пришлось отдать свои жизни, чтобы обеспечить это чудовищное строение стенами? Сотням, тысячам? Никто не смог бы сообщить. Княжич и представить не мог, какое количество повозок потребуется, если степной владыка решит перевезти свой шатёр в другое место.

Юрту украшали выцветшие полотнища, развевающиеся на ветру и издававшие шум, похожий на хлопанье крыльев гигантской птицы. Верхушки столбов, поддерживающих обтянутые кожей стены, венчали огромные, в человеческий рост, клыки.

«Какие звери обладают такими зубами?» – Олег невольно поёжился.

В радонских землях подобных существ не водилось.

Процессия приблизилась к широкому, напоминающему сводчатые ворота входу в шатёр. У него, в полном боевом облачении, выстроились нукеры – личная стража хана. Два десятка воинов.

Рослые, значительно выше обычных ханатов, плечистые, с мрачными, сосредоточенными лицами. Полностью закованные в латы цвета воронова крыла, они внушали уважение и страх. Было очевидно, что этих бойцов Угулдай отобрал из сотен, если не из тысяч претендентов.

«Серьёзные противники. Не хотел бы я встретиться с ними на поле боя», – пронеслось в голове Олега.

– Мы прибыли, светлый княжич! – объявил Тулускай, привычно расплываясь в улыбке. – Пришло время спешиться. Великий хан, властитель Степи, повелитель Земли и Неба ждёт тебя.

Глава 2. Испытание верности

Олег потрепал лошадь по холке и ловко спрыгнул на землю. Повернувшись к дружине, он подал знак спешиться.

Весемир, как всегда, пыхтя, тяжело опустился на ноги. Ханаты, сопровождавшие процессию, тоже покинули сёдла и, замерев у входа, молча ждали.

– Что делать с дарами? – спросил Олег.

– Оставь здесь, – ответил Тулускай. – Не переживай, стража присмотрит за обозом. Никто не посмеет украсть то, что предназначено хану.

Княжич глубоко вздохнул и жестом подозвал Весемира, намереваясь войти внутрь. Они с воеводой, подобно утёсу возвышающимся даже над рослыми нукерами, двинулись ко входу.

Внезапно Тулускай вскинул руку.

– Нет-нет, светлый княжич, постой! Великий хан пригласил только тебя. Других – нет. Они могут сопровождать, но лишь до порога. Пусть твои люди ожидают здесь, у входа.

Олег остановился и вопросительно взглянул на великана. Весемир, немного подумав, молча кивнул. Княжич несколько мгновений смотрел на друга, затем усмехнулся.

– Видать, дальше придётся одному, – пробормотал он.

– Так тому и быть, – улыбнулся в ответ великан.

– Весемир, я хочу, чтобы ты знал. Когда я стану князем, мне потребуется твилин. И нет человека, более подходящего для этой должности, чем ты.

Исполин распахнул глаза от удивления. Даже сквозь густую растительность на лице было видно, как воевода покраснел от оказанной ему чести.

– Но твилина принято выбирать, – опустив глаза, произнёс он. – На турнире. Многие захотят занять это место.

– Не нужны никакие турниры, – легко взмахнув ладонью, ответил княжич. – Я уже выбрал. Я никому не доверяю так, как тебе.

Весемир не нашёл, что сказать. Он лишь коротко поклонился, приложив руку к груди в знак признательности.

Выдохнув, Олег повернулся и негромко произнёс:

– Да будет мой путь освещён светом семи ликов Зарога.

Тулускай жестом пригласил войти.

Стражники раздвинули тяжёлые полотнища, заслонявшие вход в ханскую юрту. Не оглядываясь, мужчина твёрдым шагом переступил порог.

Внутри, освещённое множеством факелов, помещение было просторным и шумным. С обратной стороны, от пола до крыши кожаные стены были задрапированы багряными тканями.

В несколько рядов, расходясь от центра к стенам, как круги от брошенного в воду камня, тянулись столы, покрытые алыми скатертями. За ними, среди множества блюд и сосудов тонкой радонской работы, теснились многие сотни гостей.

Звон посуды, пьяные выкрики, ругань и смех сливались в оглушающий шум, от которого закладывало уши.

Некоторые из пирующих не выдержали обильного угощения – они валялись прямо на столах или под ними, в зловонных лужах, погружённые в тяжёлый, вызванный хмелем сон. Судя по всему, пир длился не первый день.

Густой, удушливый дух жареного мяса, вина и перегара висел в воздухе.

Олег поднял голову.

Вокруг купола, где сходились балки, зияли проёмы, сквозь которые внутрь пробивался слабый, холодный свет. Но его было слишком мало, чтобы рассеять царящий здесь полумрак.

Высоко под сводами юрты, среди деревянных перекладин, гнездились птицы. Маленькие, тёмные глаза зловеще поблёскивали в темноте, пока они молча наблюдали за пьяным пиршеством с безопасной высоты.

На появление княжича никто не обратил внимания. Следуя за Тулускаем, он двинулся вглубь зала.

Центр помещения оставался свободным от столов. Там, среди пепелища, возвышались чёрные истуканы, вкопанные прямо в утоптанную землю.

Бесовские фигуры ханатских богов, клыкастые и зловещие, казались ещё мрачнее в скудном свете чадящих кострищ.

Запах крови, жжёной плоти и палёных волос накрыл Олега удушливой волной. Он с отвращением глянул на белый, ещё дымящийся пепел. Среди рыхлых куч виднелись обугленные кости и черепа.

Животные.

И люди.

Возле истуканов, на широкой скамье, сидели шаманы. Их звериные, обтянутые обсидиановой кожей лица, густо измазанные жиром и копотью, оставались бесстрастными и ничего не выражали. Будто они и сами были не людьми, а безжизненными изваяниями.

Они не мигая наблюдали за жертвенными кострищами, следили, чтобы пламя, тлеющее в них, не угасало ни на мгновение. Княжич впервые видел степных колдунов вживую. Их облик заставил его внутренне сжаться.

Чужие. Богомерзкие. Противные всему сущему.

Лица их были настолько чёрными, что в полумраке они почти сливались с танцующими тут и там тенями. Одежды, испещрённые рыжими пятнами запёкшейся крови, делали их ещё более жуткими.

Княжича передёрнуло.

Он отвёл взгляд и, стараясь не смотреть по сторонам, миновал центр юрты.

Наконец, мужчина предстал перед деревянным помостом, возвышающимся на два аршина над утоптанным земляным полом. На нём находился ханский трон.

Длинная, широкая, в несколько саженей, скамья была полностью сделана из золота и серебра. Искусная работа – на такое способны лишь каменецкие мастера.

Сиденье и спинка ханского седалища были покрыты великолепной красной парчой. Такой в Радонии не найти.

На подушках, рассыпанных вдоль всей его поверхности, вольготно расположились люди. Самые приближённые. Свита Великого хана.

Посреди них, восседая с каменным лицом, сидел Угулдай. Его тяжёлый взгляд безмолвно скользил по пирующим.

Правитель Великой Степи, покоритель народов и земель, был человеком внушительного телосложения. Определить его возраст было непросто – на вид около сорока, может, пятидесяти лет.

Широкую грудь хана покрывала золотая парча, плавными складками ниспадающая на дорогие шаровары из тонкого синего шёлка. Богатая вышивка густо покрывала весь наряд – сапоги тонкой выделки, пояс, рукава и причудливый головной убор, названия которого Олег не знал.

Крупное, мясистое лицо Угулдая обрамляла жидкая, цвета воронова крыла с проседью, борода. Из-под тяжёлого носа, поверх плотно сжатых толстых губ, свисали привычные для ханатов тонкие усы, концы которых украшали золотые бусины в виде человеческих черепов.

Глаза хана, узкие, словно щёлки, скрытые под тяжёлыми веками, властно обозревали зал.

Без сомнения, Угулдай был воином – закалённым, опытным, привыкшим к битвам. Его крепкие руки, широкие плечи, массивная, как у вепря, шея ясно говорили о могучей силе, таившейся в его теле.

Безусловно, годы наложили на него свой отпечаток. Фигура слегка обрюзгла, утратила прежнюю стройность. Но мощь всё ещё жила в этом человеке. Княжич чувствовал её несомненное присутствие.

По правую руку от хана сидели женщины – наложницы и жёны. В отличие от прочих ханаток, эти были облачены в нарядные, расшитые изящными узорами платья ярких цветов. Некоторых из девушек можно было назвать миловидными. Без сомнения, их выбирали из сотен, а то и тысяч претенденток, дабы услаждать взор своего повелителя.

Олег взглянул на людей, сидящих по левую руку от Угулдая. И тот, кого он увидел там, заставил княжича снова внутренне сжаться. Помимо других гостей и советников хана, рядом с предводителем ханатов, наклонившись и шепча что-то ему на ухо, сидел дядя Олега.

Каменецкий князь.

Роговолд Изяславович.

Он что-то быстро сообщил Угулдаю, незаметным движением указав на приближающегося племянника.

Владыка Степи, скучавший до этого момента, вдруг криво усмехнулся и подался вперёд, упёршись широкими ладонями в колени.

Олег, ведо́мый Тулускаем, остановился у основания помоста.

Посол, низко поклонившись своему владыке, громко произнёс:

– Ченрет иш рюч, хан Угулдай, рустачар тенгри им греш!

Будто по мановению руки, в зале повисла тишина.

Музыканты смолкли.

Гомон пьяных голосов исчез.

Княжич оглянулся.

Тысячи глаз были обращены на него. Гости изучали пришельца с интересом, будто ожидая чего-то. Казалось, здесь уже давно не происходило ничего стоящего, и теперь все присутствующие предвкушали развлечение.

Угулдай молча осмотрел мужчину снизу-вверх тяжёлым взглядом.

– Иш барык Олег релат чурлын иш! – продолжил Тулускай и, не разгибаясь, обратился к княжичу:

– Поклонись Великому хану.

Олег, собрав правой рукой полы плаща, в полной тишине склонился перед степным владыкой. Но не слишком низко, сохраняя достоинство.

Роговолд снова, прикрыв губы ладонью, что-то прошептал на ухо хану. Угулдай скривил массивные губы в усмешке.

– Иш бурум барык Юрий зич Радон? – клокочущим, похожим на ворчание крупного медведя голосом, наконец пророкотал он, медленно поднимая руку и указывая пальцем на замершего у основания помоста гостя.

Олег молчал, не понимая смысла сказанного.

«Что он говорит? Нужно что-то ответить…» – лихорадочно пронеслось в его голове.

Княжич с надеждой посмотрел на Тулуская. Тот, уловив направленный на него взгляд, склонил голову и перевёл:

– Великий хан спрашивает: ты ли сын его слуги, Юрия из Радонии?

«Слуги? Юрия из Радонии?»

Мужчина сжал зубы, возвращая самообладание.

Гордо подняв подбородок, он твёрдо ответил, обращаясь к хану:

– Я сын Юрия Изяславовича, государя Радонского княжества!

Тулускай с улыбкой перевёл ответ в полной тишине.

Угулдай, поджав губы, что-то спросил у Роговолда. Каменецкий князь кивнул, соглашаясь, продолжая внимательно разглядывать племянника немигающим взором.

– Шер рулдар, Олег, бурум Юрий? – прищурившись, пророкотал хан.

Княжич вновь посмотрел на Тулуская.

– Великий хан спрашивает: «Чего ты хочешь, Олег, сын Юрия?»

Гость выпрямился и заговорил громко, стараясь сохранять уверенность в голосе:

– Мой отец, радонский князь, при смерти. – Он выдержал паузу, сдерживая внутреннее напряжение. – Я, как его старший сын и наследник, прибыл к тебе, Великий хан, просить дозволения на княжение, согласно договору. В знак почтения привёз богатые дары: сукно, железо, серебро, лошадей.

Тулускай, снова низко поклонившись, принялся переводить.

Угулдай слушал.

А затем громко рассмеялся.

Его раскатистый, похожий на гром, смех сотряс стены юрты. Птицы, гнездящиеся у её сводов, испуганно вспорхнули с насиженных мест.

Гости за столами, заметив веселье повелителя, тут же принялись вторить ему. Кто-то мерзко взвизгнул, кто-то хлопнул по столу ладонью, кто-то даже опрокинул кубок с вином.

Юрта наполнилась гоготом и улюлюканьем.

Олег осторожно оглянулся, не понимая, что именно в его словах вызвало такую реакцию.

А затем хан, довольно крякнув, вскинул ладонь.

Гул в зале тут же стих.

– Шер чегем иш турук? – произнёс он, сузив глаза. – Иш барык, йек рудан. Поч комен и кюрюм, барык!

Лицо Роговолда оставалось непроницаемым. Он медленно поглаживал бороду, не спуская немигающего взгляда с племянника.

Тулускай, растянув губы в улыбке, перевёл:

– Великий хан сказал: «О каком договоре ты говоришь? Ты мне слуга, а не союзник. Раб. Опустись на колени и умоляй».

Олег не поверил своим ушам.

Умолять? Ему? Потомку Изяслава Завоевателя?

В груди вспыхнуло жгучее пламя. Дыхание стало тяжёлым и горячим.

Ладони сами собой сжались в кулаки, ногти впились в покрытую мозолями кожу.

Княжич молча, с ненавистью посмотрел на Угулдая. Хан поймал этот взгляд и усмехнулся, обо всём догадавшись.

Степной владыка спокойно поднял кубок, сделал большой глоток и, утерев губы рукавом, небрежно бросил:

– Поч комен, юч барык!

– На колени, ничтожный слуга, – уже откровенно насмехаясь, повторил Тулускай.

В зале вновь раздался смех.

Лицо Олега запылало. По затылку побежали мурашки.

В памяти всплыли сцены из детства – пьяные бояре, глумящиеся над его отцом. Их презрительные выкрики, грубые, наполненные самодовольством лица.

Княжич сжал кулаки так сильно, что ногти распороли внутреннюю часть ладони.

«Дай мне сил вынести унижение, Владыка…» – мысленно взмолился он, пытаясь сохранить самообладание.

Зубы скрипнули.

Медленно, под насмешки пирующих, он опустился на одно колено.

Угулдай, лениво склонив голову набок, внимательно смерил просителя взглядом, подперев могучей рукой подбородок. Затем резко, с прытью, присущей молодому человеку, поднялся.

Рост у него был впечатляющим – почти на голову выше Олега. К тому же, он был куда шире в плечах.

Вальяжно, с явным удовольствием, хан двинулся к краю помоста. Под тяжестью его шагов доски жалобно скрипели, прогибаясь. Он остановился у самого края, возвышаясь над Олегом.

– Боз поч, йек сич, – презрительно прорычал Угулдай, глядя на княжича сверху вниз. – Юр кюрюм.

Улюлюканье за столами усилилось.

– На оба колена, не на одно, светлый княжич. И умоляй, – будто из другого мира донёсся вкрадчивый голос переводчика.

Мужчина почувствовал, как его лицо заливает жар. Глаза от испытываемой им ярости, смешанной с унижением, начали слезиться. В памяти всплыло лицо Весемира.

«Вспомни, зачем мы приехали сюда…»

Превозмогая себя, под гогот пьяной толпы, княжич медленно, будто тело перестало ему подчиняться, опустился на оба колена.

Подняв лицо, он встретился взглядом с Угулдаем.

Голос прозвучал хрипло, сдавленно, едва слышно.

– Молю… великого… хана… о… д-дозволении.

Слова застревали во рту, комом вставали в горле.

И только сейчас, вблизи, сквозь выступившие слёзы, Олег заметил, что один глаз владыки Степи скрывает непроницаемое сизое бельмо, придававшее ему зловещий, почти бесовский облик.

Роговолд молчал. Он по-прежнему невозмутимо поглаживал густую, коротко подстриженную бороду на тонком лице, бесстрастно наблюдая за происходящим.

Тулускай поклонился, передавая хану слова княжича.

Угулдай снова усмехнулся. Взмахом ладони велел подняться. Медленно, не спеша, он вернулся на золотой трон. Что-то сказал Тулускаю, но Олег почти не слышал его голоса. Уши заложило, голову будто окутал густой туман.

– Светлый княжич, слышишь ли ты меня?

Голос переводчика звучал глухо. Так, словно он находился в версте отсюда.

Олег невероятным усилием воли заставил себя вернуться к реальности. Всё ещё стоя на коленях, он медленно поднял глаза.

– Великий хан говорит, что ты можешь встать. И наперёд знай: именно так рабу следует просить своего владыку о милости.

Тело отказывалось повиноваться.

Княжич сначала поднялся на одну ногу. Затем – на другую. Он двигался как-то неловко, неестественно, словно его избили, и теперь любое движение причиняло боль. Выпрямившись, он глубоко вздохнул, поднимая лицо на Угулдая.

Белёсые кисти его рук, будто сведённые судорогой, оставались сжатыми в кулаки.

Между пальцев проступила кровь из проколотых ногтями ладоней.

– Жерем иш ярлык, Олег. – Хан лениво махнул рукой в сторону выхода. – Горюн, бурум.

– Будет тебе ярлык, – донёсся перевод. – Ступай.

Олег выдохнул.

Вот и всё.

Жар унижения продолжал жечь его изнутри, но, думая о том, что это конец, мужчина старался держать себя в руках.

Княжич развернулся и нетвёрдым шагом, покачиваясь, направился к выходу.

Гости тут же потеряли к нему интерес, вернувшись к еде и вину. Снова заиграла музыка.

Олег брёл к оставленному за стенами Весемиру, с трудом сдерживая слёзы.

– Постой, светлый княжич! – вдруг раздался за спиной гнусавый голос Тулуская.

Зал, как по команде, снова замер.

Княжич остановился, не решаясь обернуться. Лишь искоса, через плечо, он взглянул назад.

Тулускай теперь стоял рядом с ханом. Угулдай, посмеиваясь, что-то шептал ему на ухо, тыча в радонца пальцем.

Пирующие подняли головы, почувствовав, что развлечение не закончено.

Переводчик, выслушав своего хозяина, поклонился, затем выпрямился и громко провозгласил:

– Великий хан Угулдай, властитель народов, в мудрости своей заметил: ничто так не важно в управлении государством, как неподдельная верность слуги своему господину.

Только преданный человек может служить владыке так, как того требует порядок и воля повелителя.

Но может ли раб быть верным, если он поклоняется богу, чуждому своему владыке? Богу, что диктует ему иные законы, нежели приняты в землях Великого хана?

За столами послышалось шушуканье. Будто огромный рой сердитых пчёл влетел в юрту.

Олег будто окаменел, ожидая, что последует за этими словами.

Тулускай, стоя на помосте, вещал ханскую волю, и голос его звучал холодно, отстранённо:

– Посему великий хан Угулдай требует от своего слуги Олега поклониться духам Великого Ханата: Войне, Силе, Ярости.

Он медленно указал ладонью на три чёрных истукана, торчавших из груды пепла посреди зала.

– Согласиться с тем, что Зарог не бог, а всего лишь жалкий шайтан. Ты можешь и дальше поклоняться ему, но должен признать верховенство могущественных сил Степи. Только так Великий хан Угулдай, повелитель Земли и Неба, сможет убедиться в твоей беззаветной верности.

Олег онемел. Юрта поплыла перед его глазами, превратившись в бесформенное багряное пятно.

Ещё мгновение назад он думал, что ничего более унизительного, чем стоять на коленях перед грязными дикарями, не может быть.

Как же он ошибался!

Княжич попытался ответить, но изо рта вырывались лишь обрывки слов:

– Мы… В-вы… Договор… Не с-смеете…

– Нет никакого договора, – отрезал Тулускай. – Ты раб. Жалкий червь. И для тебя закон один – воля Великого хана!

Олег опустил голову.

Лицо его стало бордовым.

Признать, что над сущим есть иная власть, кроме Владыки Зарога?!

Предать святую веру?

Его пальцы невольно опустились в карман кафтана.

Там что-то было.

Мягкое.

Реальное.

Он вытащил дрожащую руку и медленно разжал кулак.

На ладони, слегка подрагивая, лежало соколиное перо, перепачканное кровью, сочившейся из вспоротой кожи.

Знак. Свидетельство божественной благодати, снизошедшей на него в Великом храме Радограда.

Сердце мужчины замерло.

«Владыка смотрит на меня. Это испытание.»

Лёгкий поток воздуха подхватил пёрышко, унося его прочь. Олег проводил пушинку стеклянными глазами. Внутри него что-то оборвалось.

Вихрь воспоминаний накрыл княжича с головой.

Шаманы, бросающие радонских младенцев в костры, словно поленья. Сотни огоньков неупокоенных душ, зависших над вырезанной деревней. Проповедь архиезиста Панкратия в Великом храме. Исполосованные лица голубоглазых рабов, склонившихся под тяжестью железных ошейников.

Изумлённые глаза Ярополка, смотрящего на него, впервые, во всей полноте осознавшего величие своего прославленного рода. Рода, имя которого прямо сейчас безродные степные псы пытаются втоптать в грязь.

– Не-е-ет… Не бывать этому! – прошипел Олег, не помня себя.

Его лицо искривила странная, кривая ухмылка.

В юрте воцарилась мёртвая тишина.

Где-то в вышине, под куполом, выл холодный ветер. Снежинки, принесённые сквозняком, медленно кружились в воздухе, опускаясь на головы и плечи гостей пира.

Неровный свет факелов дрожал на лице княжича, неузнаваемом, исказившемся от ярости.

– Что ты сказал, ничтожество? – улыбка тут же исчезла с лица Тулуская.

От прежней любезности не осталось и следа. Глаза вестника вспыхнули ненавистью.

Олег тяжело дышал.

Вдох.

Выдох.

Исподлобья, как затравленный зверь, он посмотрел по сторонам. Его голос разорвал повисшее безмолвие на куски:

– Не бывать этому!

Он словно отхаркнул эти слова, брызжа слюной.

– Чтобы я, наследный княжич Радонии, потомок великих предков, поклонился этой мерзости?! Во имя которой вы, безродные животные, унижаете мой народ?! Чтобы предал святую веру?! Никогда!

Стены юрты задрожали от его крика.

Угулдай, усмехнувшись, бросил что-то Тулускаю. Тот коротко ответил. Хан расхохотался.

«Ты смеешь смеяться надо мной?!»

Княжич быстрым шагом подошёл к чёрным, закопченным идолам, возвышавшимся в центре зала. Задрав голову, он обильно плюнул в их основание.

Зал ахнул.

Олег тяжело дышал. Кровь мощными ударами била в виски. Он пошатнулся, чувствуя, как ноги перестают слушаться. На него разом обрушился весь груз испытываемой ненависти – за всё, что эти нелюди сделали с его княжеством, с его народом, с ним самим.

Но этого было мало.

Взгляд княжича упал на золотой, сделанный руками радонцев ханский трон. Туда, где сидел Угулдай. Олег покачнулся, сделав ещё шаг.

Подняв руку, он ткнул пальцем в лица тех, кто восседал перед ним.

– Только один истинный бог есть! Владыка Зарог!

На мгновение он прервался, с отвращением и ненавистью глядя на хана.

– А вы все – бесовское отродье. Будьте вы прокляты!

Наполнив грудь воздухом, княжич снова плюнул.

Плевок описал в воздухе дугу и, пролетев несколько саженей, упал мокрым пятном прямо на дорогие, мягкой кожи, сапоги владыки Степи.

Глава 3. Цена молчания

Ночь, опустившаяся на Степь, принесла не только густую, непроглядную тьму, но и пронизывающий ветер. От его порывов матерчатые стенки шатра вздрагивали и натягивались, словно под ударами тяжёлых кулаков.

Ярополк, закутавшись в медвежью шкуру, лежал на топчане, напряжённо вглядываясь в темноту. Шум бури тревожил его. Когда особенно мощный поток воздуха налетал на шатёр, ткань жалобно потрескивала, и княжич вздрагивал. Эти завывания казались ему не просто звуками непогоды – они напоминали голоса степных зверей, окруживших лагерь и готовых напасть в любой момент, пользуясь отсутствием в нём брата и Весемира.

Мальчик минута за минутой молча глядел в потолок. Он знал, что утром вернётся Олег, и они, наконец, отправятся обратно. Долгие дни, проведённые в этом проклятом месте, утомили юного княжича. Он устал от вынужденного заточения, от невозможности даже немного удалиться от стоянки. Потому предстоящий путь домой казался ему настоящим избавлением.

Но до рассвета было ещё далеко. Самым лучшим способом приблизить долгожданный восход солнца был сон, но он всё никак не желал приходить. Поняв, что лежать без движения бессмысленно, парень поднялся, натянул сапоги и подошёл к выходу. Осторожно откинув край плотной ткани, служивший дверью, выглянул наружу.

Там бушевала метель. Снег, начавшийся ещё днём, к ночи значительно усилился. Теперь он покрывал шатры и немногочисленные оставшиеся телеги толстым белым одеялом.

«Хорошо, что брат увёл почти весь обоз. Тащить столько поклажи по занесённым снегом дорогам было бы сущим мучением», – подумал он.

Видимость была ужасной. Лишь скудный свет нескольких костров, разведённых дружинниками, тщетно пытался пробиться сквозь обволакивающую мглу. Ярополк прислушался. Сквозь гул стихии и фырканье встревоженных лошадей до его ушей доносился ещё один звук.

Не верю я, что мой отец родной

Неупокоенным лежит в земле сырой.

Не верю я, что ро́дна мать моя

Забыла и с войны не ждёт меня.

Не верю я, не верю я…

Над лагерем едва слышно разносилась мелодия гуслей. Кто-то из дружинников, низким, тягучим, слегка простуженным голосом, старательно выводил старую песню. Сливаясь с воем метели, она казалась чем-то потусторонним, волшебным. Будто и не человек пел её, а она была таким же естественным проявлением сил природы, как ночь, снег, ветер и сама бескрайняя Степь.

Ярополк слушал, затаив дыхание.

Вскоре в его душе заскребли кошки. Он вспомнил об Олеге и Весемире. О матери, оставшейся в Радограде и о Дмитрии. О Владимире, брате, которого не видел дольше всех.

Об отце. Жив ли он ещё?

«Может, и не стоило ехать? Дождался бы брата дома…» – мелькнула тревожная мысль.

Пение не прекращалось. Хоть напев и был печальным, он нравился мальчику своей мужицкой простотой. Влекомый им, Ярополк направился к костру, плотнее кутаясь в мохнатую шкуру.

Не доходя до дружинников с десяток шагов, он опустился на корточки, облокотившись спиной о деревянное колесо телеги – так же, как однажды уже делал. Здесь, у самой земли, ветер не был столь свирепым.

Княжич замер, внимая.

Ратники, сидевшие у огня, молча глядели в дрожащее пламя. О чём они думали?

Каждый из них прошёл через битвы, терял товарищей, и печальные слова песни находили отклик в их очерствевших сердцах.

Не верю я, что девичьи глаза

От горя не заволочёт слеза,

Когда узнает милая моя,

Что боле под луною нет меня.

Не верю я, не верю я.

Не верю я, что не придёт весна,

Земля не пробуди́тся ото сна,

Что золотом не заблестят поля,

Не верю я, не верю я.

Не ве…

Внезапно голос певца оборвался, сменившись булькающим хрипом.

Ярополк выглянул из-за телеги, пытаясь понять, что произошло, и замер от ужаса.

В шее дружинника, кажется, его звали Аким, торчала стрела, и он судорожно сжимал руками горло, стараясь заткнуть рану. Чёрная, блестящая в свете костра кровь текла сквозь его пальцы, капая на упавшие в снег гусли.

Воины, замершие на мгновение, вскочили.

– Тревога! – разнёсся по лагерю крик.

Воинственный гул голосов слился с лязгом оружия – бойцы бросились к мечам и лукам, оставленным у шатров.

В тот же миг в небе вспыхнули десятки огненных полос. Новый залп стрел, теперь уже горящих, обрушился на лагерь смертоносным дождём. Вспыхнули крыши палаток. Огонь взвился над ними, яркими всполохами разрывая в клочья ночную темень.

Дружинники, ещё мгновение назад спящие, вскакивали в смятении, выкатывались из матерчатых входов, поднимались, стараясь понять, откуда идёт нападение… и тут же падали, сражённые градом из острого металла.

Стоянка, недавно погружённая в дремоту, наполнилась криками, стонами, запахами крови и пожара.

Одна из стрел с пронзительным свистом вонзилась прямо в телегу, у которой сидел Ярополк, всего в пяди от его головы. В нос ударил резкий запах жар-дерева, вязким, смолянистым соком которого были покрыты древки.

В ужасе княжич заполз под повозку, сжался, втянул голову в плечи. Лихорадочно вертя головой, он пытался понять, что происходит, кто напал на лагерь среди ночи.

«Ханаты! – пронеслось в голове. – Ханаты напали!»

Один из молодых дружинников, успевших схватиться за оружие, растерянно стоял посреди стоянки, судорожно озираясь. Он силился разглядеть врага, всматриваясь в укутанную мглой Степь, но тщетно.

Воин тяжело дышал. Из его рта валил сизый пар.

Огненный дождь прекратился.

За пределами освещенного горящими стрелами и остатками кострищ пространства тьма внезапно сгустилась и приняла вид всадников, на полном ходу выскочивших на свет.

Чёрные латы, чёрные плащи.

Они были похожи на навий, на ночных призраков, что вихрем пронеслись по лагерю, длинными копьями разя всех, кто вставал у них на пути.

Молодой дружинник с секирой застыл, не успев даже сделать выпад. Копьё насквозь пронзило его грудь.

Горячая кровь брызнула на снег. От неё поднялся густой пар. С душераздирающим криком воин раскинул руки, а его оружие, пролетев с сажень, упало рядом с телегой, под которой укрылся мальчик.

Княжич инстинктивно пригнулся. На миг замер, глядя на рукоять секиры. Потом быстро высунулся из укрытия, вытянул руку, схватил тяжёлое оружие и, будто испуганный зверёк, снова юркнул под повозку. Мощный озноб сотрясал его тело.

Всё было кончено в несколько минут.

Звуки завязавшейся было схватки, ещё недавно разносившиеся по лагерю, внезапно стихли.

Нападавшие спешились. Среди них выделялся один – высокий, худой, почти лысый. Его узкое, острое лицо было так туго обтянуто кожей, что напоминало череп. Сходство с иссущенным трупом усиливали глубоко посаженные, тёмные глаза, лишённые всякого выражения.

Его антрацитовый плащ, как заметил Ярополк, имел необычный жёсткий воротник-стойку, достающий до самого подбородка – редкая деталь одежды.

Передав поводья, воин громко, властно скомандовал:

– Всем искать мальчишку! Выживших ко мне!

Княжич похолодел.

«Наш язык! Это радонцы!»

Неизвестные дружинники, осознав, что сопротивления не будет, расслабились. Начали громко переговариваться, смеяться, стаскивать уцелевших противников в центр лагеря. Их ставили на колени перед воином в тёмном плаще. Он молча наблюдал, скрестив руки на груди.

– Осталось всего трое! – отрапортовал подошедший дружинник. – Остальные либо мертвы, либо вот-вот предстанут перед Зарогом.

– Нам больше и не нужно, – стальным голосом ответил вожак. – Мальчика отыскали?

«Меня?»

Княжич будто окаменел.

– Нет, воевода. Всё обыскали – ни живого, ни мёртвого не нашли.

– Что ж, тогда спросим, где он.

Чужак стоял спиной к телеге, в десяти шагах от Ярополка. Перед ним, на коленях, замерли трое. Княжич узнал их лица.

Иван. Ренька и его отец, Степан.

Степан – бывалый воин, прошедший с Олегом не одну битву. Весемир по его просьбе взял в поход Реньку – отец хотел приобщить молодца к ратному делу и, заодно, провести с ним время.

Все трое смотрели перед собой, опустив головы.

Княжич сжал губы. Сердце его бешено стучало от предчувствия надвигающейся беды.

Тот, высокий, который был за главного, медленно, словно стараясь не потревожить смердящий гарью воздух, склонился над Иваном, стоявшим к нему ближе всех.

– Где мальчик? – голос мужчины прозвучал ровно, но в нём чувствовалась неприкрытая угроза.

– Ка-какой мальчик? – заикаясь, переспросил Иван, подняв широко распахнутые глаза.

От тяжёлого дыхания над его головой сгустилось сизое облако.

– Не валяй дурака. Ярополк. Радонский княжич. – Воевода говорил отрывисто, по-военному чётко. – Светловолосый. Голубоглазый. Два аршина ростом. Где он?

– Не было с нами мальч…

Лезвие сверкнуло в свете костра, и в следующий миг голова Ивана покатилась по снегу.

Ярополк даже не понял, что произошло.

Брызнула кровь, густыми пятнами окрашивая белое покрывало, устлавшее землю. Тело, будто не успев осознать потери головы, продолжало дёргаться у ног убийцы, пачкая его сапоги.

Ренька, задыхаясь от ужаса, глядел на Ивана, ещё мгновение назад живого. Молодой дружинник был готов упасть в обморок.

– Что ж, теперь твой черёд. – Воевода шагнул вперёд, хлюпая ногами по остывающей на ветру крови. – Надеюсь, ты окажешься смышлёнее.

Ярополк, будто заворожённый, смотрел, не в силах отвести взгляд.

«Из-за меня… Всё это из-за меня!»

Несмотря на ледяной ветер, ладони мальчика вспотели. Ярополк сильнее сжал рукоять секиры. Разве он может оставаться в безопасности, когда за него убивают верных людей?

– Ну, где мальчик? – настойчиво повторил высокий, наступив на отсечённую голову Ивана.

– Я не знаю! – истерично выкрикнул Ренька, сотрясаясь всем телом.

«Сейчас его убьют!» – осознал княжич.

Они успели подружиться с молодым дружинником. Хотя тот был на несколько лет старше, приятели многое делали вместе: таскали воду, собирали хворост, ухаживали за лошадьми.

«Владыка, что мне делать? Я не могу позволить ему умереть!»

Мальчик медленно стянул с плеч шкуру, стесняющую движения, и, прижавшись к земле, подполз к краю телеги. Замёрзшие пальцы крепче перехватили древко. Он уже был готов к броску, но…

В последний миг встретился взглядом со Степаном. Тот видел его, сумел различить в тени, под дном повозки.

Княжич тут же прервал движение. Он даже дышать перестал. Степан едва заметно покачал головой.

«Он понял, что я хочу сделать… и отговаривает меня.»

– И ты тоже не знаешь? – разочарованно протянул воевода. – Как досадно!

– Но я правда не знаю! – всхлипывая, выкрикнул Ренька. – Был тут, а куда делся – не знаю! Владыкой клянусь! Не убивайте, прошу!

– Прими смерть с достоинством, Реня, – мрачно проговорил стоящий рядом отец. – Не позорь себя перед предками. Всё кончится быстро. Через минуту мы встретимся в Славийских кущах.

Но Ренька продолжал рыдать. По его гладкому, безбородому лицу ручьями текли слёзы и сопли, влажно поблёскивающие в свете пожара.

Воевода смотрел на него сверху вниз. Несколько секунд он молчал, словно взвешивая возможные варианты.

Потом задумчиво произнёс:

– Верю, что не знаешь. Вижу, что правду говоришь.

Ренька замер. Надежда вспыхнула в его зарёванных глазах.

– Но раз ты не знаешь, где мальчик, тогда ты мне не нужен.

Лицо юноши изменилось. Он снова всхлипнул, но его плач резко оборвался. Меч вошёл в тело у ключицы и вышел под рёбрами с противоположной стороны.

Ренька тяжело охнул. Воевода, уперевшись ногой в его шею, с усилием дёрнул клинок. Брызнувшая из раны кровь густо покрыла лицо отца.

Ярополк беззвучно заплакал.

– Тебе, я так понимаю, тоже не известно, где он? – ровным голосом спросил мужчина, обращаясь уже к Степану.

Тот ещё раз коротко поглядел на сидящего под телегой Ярополка, готового броситься вперёд.

– Нет! – громко произнёс он и мальчик понял, что произнесённое слово предназначалось не врагу, а самому княжичу.

Верный дружинник предостерегал его от необдуманных действий. Затем, подняв глаза на воеводу, он повторил уже тише:

– Я не знаю, где он.

Повисла напряжённая тишина. Человек в чёрном плаще на мгновение задумался, словно взвешивая услышанное, а затем, пнув ногой голову Ивана, хмыкнул и, будто размышляя вслух, сказал:

– Видимо, я выбрал неверную тактику. – Он развёл руками. – Я убиваю вас слишком быстро. Вы не боитесь и потому не хотите говорить. Давай-ка попробуем иначе.

Он повернулся к стоящему рядом воину.

– Принеси-ка мне во-о-он ту колоду.

Рука в чёрной перчатке указала на массивное полено, которое использовали в лагере для рубки дров.

Пыхтящий воин направился за ней, но, сделав пару шагов, поскользнулся на луже Ренькиной крови и упал прямо на припорошенные снегом тела. Стоящие вокруг воины рассмеялись. Воевода разочарованно выдохнул.

– Прости, Роман, тут натекло, не видел…

– Неси уже! – оборвал его командир.

«Роман. Его зовут Роман», – отметил про себя Ярополк.

Воин, весь перепачканный, поспешно поднялся и, отряхнувшись, поднял колоду. Согнувшись под тяжестью сырого дерева, донёс её до ног воеводы, и с глухим стуком бросил на мёрзлую землю.

– Не вспомнил, где юный княжич?

Дружинник, дрожа всем телом, молча покачал седой головой и, вместо ответа, начал шептать молитву.

– Прими меня Владыка в чертоги свои. Смилостивись надо мной в это…

Воевода вздохнул, явно разочарованный.

– Что ж, ты сам сделал выбор. Кладите его руку на колоду.

Несколько человек навалились на Степана. Он рванулся, пытаясь освободиться, но силы были неравны. Нападавшие скрутили его и вытянули правую руку, прижимая её к влажному, шероховатому дереву.

Степан взглянул на княжича и снова, едва заметно, покачал головой. Ярополк сжал побелевшие губы, слёзы текли по щекам горячими ручьями, падая в притоптанный снег.

Короткий свист. Степан охнул.

Воевода ногой оттолкнул отрубленную руку в сторону.

Удар пришёлся прямо по локтю. Лезвие рассекло сустав, и на мокрой колоде в свете пожара влажно блеснули осколки кости.

Степан закрыл глаза, подавляя вопль.

– Ну как, не вспомнил, куда мальчишка сбежал? – вновь послышался бесстрастный голос Романа.

Дружинник открыл глаза. Из уголка его рта тонкой струйкой текла кровь. Видимо, он прикусил язык или щёку, стараясь сдержать крик. Посмотрев на Ярополка, он с трудом выдавил:

– Н-нет.

– Вторую руку!

Мгновение. Свист. Удар.

Степан тяжело выдохнул и завалился назад. Из обрубков, ещё недавно бывших его руками – могучими, крепкими, способными держать меч, – били багряные ручьи. Жизнь стремительно покидала его.

– Владыка! – захлёбываясь, хрипло прокричал он в ночное небо. – Прими меня, я иду к тебе!

Роман усмехнулся.

– Ты слишком спешишь. Мы ведь ещё не закончили. Перетянуть ему руки!

Воины, подхватив раненого под мышки, поспешно стянули его раны ремнями. Кровь остановилась. Степан обмяк, голова его бессильно повисла, ударившись подбородком о грудь.

Воевода снова наклонился, почти касаясь губами его уха. Ярополк весь обратился в слух, пытаясь разобрать тихий, холодный голос Романа.

– Сегодня ты попадёшь к Владыке без ушей, языка, глаз и яиц, – лязгнул он, словно клинок о камень. – Твои предки ужаснутся, увидев тебя. Тебе не будет места в Иридийском дворце. Ты сдохнешь, как собака, и твой труп на рассвете по кускам растащат стервятники.

Услышав это, юный княжич задохнулся. В ушах его зазвенело.

"Нет… Нет… НЕТ!"

Он больше не владел собой.

Мальчик выскочил из-под телеги. На бегу поднял тяжёлую секиру, стиснув рукоять до боли в ладонях. Он намеревался вложить все силы в один единственный удар. Прямо в ненавистную спину! Пригвоздить чёрный плащ к плоти, укрытой им. Убить эту мразь, не имеющую чести!

Мальчик сделал шаг. Второй. Третий.

Дикий крик сорвался с его губ.

Те, кто стояли вокруг Степана, обернулись.

Княжич, не сбавляя скорости, нанёс удар. Настолько сильный, насколько позволяли его детские руки.

Как во сне, он будто посмотрел на себя со стороны. Увидел, как вражеский воевода в последний момент сделал быстрый, даже молниеносный шаг в сторону…

Мальчик увидел, как, промахнувшись, под тяжестью увесистой секиры потерял равновесие…

Как, упав, бессильно растянулся на припорошенной снегом луже крови до конца оставшихся верными ему дружинников.

Всё пропало.

Жертвы Ивана, Реньки и Степана были напрасными. Осознав, что случилось, Ярополк бессильно зарыдал, уткнувшись носом в холодную землю.

– Ну вот, – подвёл итог Роман. – А говорили, что всё обыскали. Связать его!

До ушей княжича донесся уже знакомый ему пронзительный свист лезвия, рассекающего студёный воздух. Тело Степана тяжело рухнуло рядом с неподвижным сыном.

Глава 4. Застывший взгляд

– Твой брат, Олег, сын Юрия, оскорбил великого хана! – громогласно сообщил Тулускай.

Ярополк дёрнулся и испуганно обернулся.

В тёмном зале ханской юрты, освещённом лишь чадящими факелами, тысячи взглядов были направлены на него. Парнишка повёл затёкшими плечами – связанные за спиной руки онемели, а вывихнутое предплечье ныло всё сильнее с каждой минутой.

Мальчику было страшно.

Мокрая одежда, испачканная кровью Ивана и Реньки, бесформенным мешком висела на нём. Вид его был жалким. Издалека Ярополк напоминал скорее провинившегося слугу, чем сына князя.

Озираясь по сторонам, он пытался понять, куда его притащили и зачем.

– Оскорбление, нанесённое владыке Великой Степи, было серьёзным! – продолжал вещать Тулускай, стоя на дощатом настиле в десяти шагах от пленника. – Младший брат смутьяна, Ярополк, несомненно, несёт кровную ответственность за его поступки! Наказание за столь тяжкое преступление должно быть соответствующим!

Вокруг княжича раздался гул. Люди кричали, вопили, улюлюкали, стучали кружками по столам. Громкий, дикий шум пугал его – намерения собравшихся явно не сулили ничего доброго.

«Где Олег? Весемир? Что с ними произошло?» – тревожные мысли беспорядочно метались в голове Ярополка.

– Потому хан Угулдай, повелитель Великой Степи, владыка земли и неба, решил умертвить брата смутьяна Олега в назидание другим! – почти выкрикнул Тулускай.

Зал взревел в предвкушении кровавого зрелища. Ярополк втянул взлохмаченную голову в плечи.

«О чём он говорит? Меня убить?! За что?!»

Воин, приведший парнишку в юрту, один из двух, приставленных Романом, положил тяжёлую руку ему на плечо. Княжич вздрогнул.

– Всё закончится быстро, – криво усмехнулся он. – Шаманы своё дело знают! Даст Зарог – не придётся повторять судьбу братца.

Ярополк испуганно посмотрел в сторону лавки, на которой сидели шаманы. Значит, смерть придёт от них?

Он беззвучно заплакал. Ужасно не хотелось умирать. Приступ слепой ярости, вызванный тем, что перед ним одного за другим убивали преданных людей, прошёл, уступив место растерянности и испугу.

С двух сторон к нему подошли ханаты. Их лица были тёмными, почти чёрными, а узкие глаза казались лишь прорезями в обсидиановой коже. От их одежды пахло кровью и застарелым потом.

Ярополк хотел сопротивляться, вырваться, сбежать. Но его тело будто одеревенело, мальчик не мог даже пошевелиться. Степняки подхватили парня под руки и потащили к центру юрты, туда, где ярко пылал костёр, языки которого облизывали воткнутые в землю идолы.

Его поставили у самого огня.

Княжич попытался закричать, объяснить, что они с братом прибыли с миром, что никакого преступления не совершали. Что желали лишь поклониться хану да попросить дозволения занять отцовский престол. Но его тонкий голос утонул в какофонии криков и разнузданном рёве разгорячённой вином толпы.

Кто-то сзади ударил его чем-то твёрдым в темя. В глазах потемнело, разум окутал туман.

Ярополк рухнул на колени, чувствуя, как по затылку, вдоль позвоночника, под ворот одежды медленно стекает что-то горячее и липкое.

Будто сквозь туман, он увидел, как перед ним выросла грузная фигура – один из жутких, чернолицых, похожих на тень людей.

Шаман.

В его руке было узкое, кривое лезвие, зловеще поблёскивающее в свете костра.

Ярополка сковал ужас.

Колдун занёс нож над его головой, глядя на помост. Он ждал приказа.

Мальчик поднял голову. Желая увидеть того, кто велит оборвать его жизнь, он посмотрел в ту же сторону, что и палач.

На деревянном настиле возвышался золотой трон, окружённый множеством людей. В центре, как и следовало ожидать, восседал сам Угулдай – величественный, грузный, властный. Толпа приближённых громко переговаривалась, некоторые смеялись, предвкушая скорую развязку.

Но внимание Ярополка привлёк другой человек. Мужчина радонской внешности, сидящий рядом с ханом.

Худое, нервное лицо с острым, хищным носом, похожим на клюв птицы. Холодные, внимательные голубые глаза. Короткие тёмные волосы с проседью и такая же аккуратно подстриженная борода. Богато расшитое чёрно-золотое одеяние. Княжич не знал, кто это, но лицо радонца, восседающего среди смуглых ханатов, показалось ему знакомым. Будто он уже видел его на старых гравюрах во время уроков с наставником.

Мужчина встретился взглядом с мальчиком. Некоторое время изучал детское лицо, не моргая и оставаясь невозмутимым, в отличие от окружающей его беснующейся толпы. Затем наклонился к хану и что-то зашептал ему на ухо.

Угулдай сначала нахмурился, но затем расхохотался, махнув рукой в сторону сжавшегося у жертвенного костра паренька. После этого подозвал Тулуская и, продолжая ухмыляться, что-то сказал ему.

Глашатай молча поклонился, затем быстрым шагом направился к краю помоста и, подняв руку, призвал зал к тишине.

– Великий хан Угулдай в своей милости повелел отложить казнь преступника! – Зал разочарованно загудел. – Если брат Олега желает жить, пусть искупит кровную вину, прислуживая Великому хану на сегодняшнем пиру. И если повелитель останется доволен, он позволит ему остаться в Ханатаре и жить здесь на правах ханского слуги!

Ярополк, не веря своим ушам, потряс головой. Кровь из разбитого затылка всё ещё текла. Капая с подбородка, она образовала тёмную лужицу на утоптанном полу юрты.

– Ярополк, сын Юрия, желаешь ли ты искупить вину и жить? – с неизменной улыбкой обратился Тулускай к мальчику.

– Желаю, – прохрипел тот.

Тулускай не расслышал ответа.

– Спрашиваю ещё раз: хочешь ли ты жить? – громко и уже зло переспросил он. – Или ты решил оскорбить Великого хана молчанием?

Княжич понял, что его голос слишком слаб. Поэтому он энергично закивал, высоко поднимая и опуская голову, чтобы его согласие не осталось незамеченным. Капли крови веером разлетелись в разные стороны.

Глашатай удовлетворённо хмыкнул. Хлопнув дважды в ладоши, он жестом приказал поднять мальчика на помост.

Княжич воспрял духом. Его не убьют! Хотя головокружение не отступило, а перед глазами всё ещё мелькали разноцветные круги, сознание постепенно прояснялось. Чьи-то сильные руки подхватили его, дёрнули вверх, резко выворачивая плечо. Мальчик стиснул зубы, сдерживая крик боли. Двое стражей, не церемонясь, грубо поволокли его наверх.

– Сегодня ты будешь личным слугой Великого хана! – объявил Тулускай, когда сгорбленного парнишку поставили перед Угулдаем. – Подносить вино, еду и всё, что пожелает повелитель. Тебе ясно?

Ярополк с трудом поднял тяжёлую голову. В двух шагах от него сидел ухмыляющийся властитель Степи. Его грузное тело расслабленно покоилось на подушках, ноги, облачённые в шёлковые шаровары, были широко раскинуты. Подперев массивным кулаком щёку, хан молча разглядывал юного пленника.

– П-понятно, – заикаясь, пробормотал Ярополк.

– Тогда будь внимателен. Разозлишь владыку – и он может изменить своё милостивое решение.

Княжич молча кивнул. Язык всё ещё плохо слушался его.

Хан поднял стоящий перед ним кубок и протянул его мальчику:

– Налифь миш керем! – громко произнёс он.

Ярополк осторожно, нетвёрдой походкой подошёл к Угулдаю. Приняв сосуд, он растерянно взглянул на Тулуская:

– Что… что мне д-делать? Я не знаю языка, – пролепетал он.

– Великий хан хочет, чтобы ты наполнил его кубок, – пояснил переводчик, длинным, тонким пальцем указав на золотые кувшины радонской работы, поблёскивающие неподалёку.

Княжич, втянув голову в плечи, побрёл к ним.

В зале снова заиграла музыка, смолкшая при его появлении. Грузные мужчины и женщины пустились в пляс, тяжело ударяя сапогами по доскам настила. Ханатские танцы выглядели диковинно: люди прыгали, гулко приземляясь на пол, переступали с ноги на ногу, топали каблуками. Их движения не были изящными, они больше напоминали повадки диких лесных зверей, чем танец. Пол под ногами пляшущих ходил ходуном.

Добравшись до сосудов, мальчик наполнил кубок кроваво-красным вином и, уворачиваясь от веселящихся степняков, вернулся к хану. Поклонившись, передал владыке Степи драгоценную чашу.

– Харет барык! – проклокотал Угулдай и, залпом осушив сосуд, снова протянул его Ярополку.

Княжич, склонив голову, вновь направился за вином, лавируя между танцующими. Наполнив чашу, он сделал несколько аккуратных шагов обратно, стараясь не расплескать рубиновый напиток.

Внезапно чей-то локоть ударил его в плечо. Ярополк пошатнулся, и, не удержав равновесия на подпрыгивающих досках, упал, выронив кубок. Вино хлынуло на пол, алым потоком растекаясь по настилу и просачиваясь в щели.

«Разозлишь хана – он может передумать», – с ужасом вспомнил мальчик слова Тулуская.

Княжич затравленно взглянул на повелителя – тот был увлечён разговором с приближёнными.

Едва дыша, парнишка медленно поднялся на четвереньки и пополз в толпу резвящихся ханатов, высматривая, куда укатилась драгоценная чаша. Он старался уворачиваться от тяжёлых сапог, но всё же получил несколько болезненных ударов в рёбра от не замечающих его степняков.

Наконец золотой кубок оказался в пределах досягаемости. Ярополк протянул руку и поднял её.

Вдруг его взгляд зацепился за что-то внизу. Под прогибающимися от веса толпы половицами мелькнул странный отблеск.

«Кто-то уронил украшение?», – подумал мальчик.

Княжич наклонился ближе, всматриваясь в широкую щель между наспех сбитыми досками. Пригляделся. И…

В следующий миг кровь застыла у него в жилах.

Оттуда, из темноты подпола, на него смотрели вытаращенные от боли и ужаса глаза Олега.

Осознание происходящего обрушилось на Ярополка, словно тяжёлый удар молота.

Мальчик вскрикнул. Его руки лихорадочно заметались по деревянному настилу. Всё верно – он был уложен прямо поверх тела его брата.

Олег, почти ослепший от боли, всё же заметил его. Княжич попытался что-то сказать, но изо рта с чавкающим звуком брызнула кровь. Грудная клетка княжеского первенца, потомка Изяслава Завоевателя, наследника Радонского княжества, была раздавлена чудовищной массой весело пляшущих на нем людей. Судя по всему, осколки рёбер разорвали лёгкие.

Осознав, что не сможет говорить, он просто беззвучно шевелил губами. Из его почти мёртвых, стеклянных глаз ручьями текли слёзы.

– Нет… – жалобно заскулил Ярополк, ногтями скребя деревянный настил. – Нет…

Он не мог отвести взгляда от щели. Там, в нескольких вершках от его руки, умирал его любимый брат, и мальчик не мог ни помочь, ни утешить, ни хотя бы прикоснуться к его искалеченному телу.

Внезапный удар сапогом в рёбра отбросил княжича в сторону. Он закашлялся. Пытаясь восстановить дыхание, парнишка принялся судорожно глотать воздух широко открытым ртом.

– Мальчик! Великий хан начинает гневаться! – раздался визгливый голос Тулуская.

Ярополк смахнул слёзы грязным рукавом и медленно поднялся. Держась за ушибленные рёбра, он вернулся к сосудам. Будто в забытьи, наполнил кубок и, не видя ничего вокруг, побрёл к трону. Он никак не мог прийти в себя. В памяти всё ещё стояли неподвижные, лишённые жизни глаза брата.

По пунцовым щекам парнишки текли слёзы, разбитый нос кровоточил, а с подбородка капала влага. Но теперь княжич не чувствовал ни вывиха в плече, ни боли от ударов.

Хан осушил кубок и, замахнувшись, тяжело стукнул Ярополка его основанием в висок. От удара мальчик отлетел на несколько шагов, едва не упав с края настила.

В глазах потемнело. Лишь усилием воли он сумел удержать себя в сознании.

– Больше не заставляй Великого хана ждать, жалкая вошь!

Зал разразился хохотом.

Приближённые, желая угодить своему владыке, загалдели, подбадривая и подначивая его. Они улюлюкали, указывая на распростёртого на полу княжича.

– Налифь миш керем! – вновь проклокотал Угулдай.

Сил подняться не было. Кое-как встав на четвереньки, Ярополк пополз к ногам повелителя. Хан, упёршись в приблизившегося мальчика сапогом, с силой оттолкнул его обратно. Парнишка кубарем покатился к краю помоста.

Угулдай весело расхохотался. Жалкий вид беспомощного слуги забавлял его. Приближённые тоже покатились со смеху, восхищаясь необычайным остроумием повелителя.

– Налифь миш керем!

Ярополк снова пополз, медленно поднялся на дрожащих ногах и, двумя руками взял кубок, который теперь казался свинцовым, неподъёмным. Шаркающей походкой направился к сосудам с вином.

Снова проходя через толпу беснующихся ханатов, он остановился и осторожно опустился на колени, посмотрев вниз.

Сердце его сжалось.

Там, под настилом, неподвижно лежал Олег. Глаза его были широко распахнуты, подбородок залит кровью, струившейся из приоткрытых губ.

Он был мёртв.

В застывших зрачках отражалось искривлённое ужасом лицо младшего княжича.

– Пусть Владыка примет тебя, любимый брат… – глотая слёзы, прошептал Ярополк, прикрыв веки.

Больше мальчик был не в силах смотреть в щель между досками. Поднявшись, он продолжил путь.

***

Ночь длилась мучительно долго.

Ярополк подавал вино и еду, терпел пинки, удары и смех. Он потерял ощущение времени и, спроси его кто-нибудь, день сейчас или ночь, – он не смог бы ответить.

Несколько раз сам Угулдай поднимался, чтобы размять кости, и плясал свои дикие танцы прямо на теле Олега. Он знал, что находится под досками. Это не было случайностью. Хан намеренно вставал именно туда, где лежал княжич, своим огромным весом превращая тело наследника Радонского княжества в бесформенную массу.

Ярополк больше не плакал. В нём не осталось слёз. Сознание отказывалось воспринимать происходящее.

Теперь он не думал, что ему повезло, что смерть миновала его. В глубине души княжич смирился. Он знал, что живым отсюда не уйдёт. Его будут бить, пока не проломят череп очередным ударом кулака или тяжёлым кубком. Неважно – случится это сегодня или через неделю.

Решение хана не было милостью. Оно было жестокой забавой. Удовольствие, растянутое на часы, – возможность подольше глумиться над братом чужака, посмевшего оскорбить владыку Степи. Развлечение для себя и предостережение для пирующих гостей.

Бесконечная ночь текла своим чередом, пока вдруг музыка не смолкла.

Ярополк стоял на коленях – стоять иначе ему не дозволялось – у края помоста, куда его отослал Тулускай. Мальчик затравленно огляделся, пытаясь понять, что происходит, не собираются ли заскучавшие гости снова издеваться над ним.

Но, взглянув в центр юрты, понял – причина не в нём.

По залу двигалась процессия. Десяток рослых ханатов в чёрных латах.

Нукеры.

Лезвия кривых сабель, висящих на поясах, поблёскивали в красном свете факелов. В руках воинов были цепи, протянувшиеся к металлическому ошейнику, сдавливавшему могучую шею пленника.

Лица узника не было видно. На его голову был надет плотный холщовый мешок. Но Ярополк понял, кто это. По фигуре, возвышающейся на целый аршин даже над самыми рослыми из отборных воинов хана.

– Весемир… – не веря своим глазам, прошептал мальчик.

Великана подвели к помосту. Несколько нукеров дёрнули цепи, заставляя воеводу склониться. С его головы грубо сорвали мешок.

Вид воеводы был жуток. Лицо настолько изувечено, что узнать его оказалось почти невозможно. Синюшное, покрытое синяками, распухшее до неестественных размеров. Щёки отвисли, глаза заплыли так сильно, что между веками едва проглядывали узкие багровые щели. Губы были разбиты, густая борода свалялась в колтуны, слипшиеся от засохшей крови. Левая рука безвольно болталась вдоль туловища. Судя по всему, сломана.

Медленно, превозмогая боль в изувеченном теле, Весемир расправил плечи, возвышаясь над столами подобно величественному утёсу. Гости ахнули. Возглас изумления пронёсся по рядам пирующих. Такого исполина никто из сидящих здесь ещё не видел.

Воевода с достоинством поднял голову. В зале повисла напряжённая тишина.

– Ты Весемир, спутник Олега? – гнусавым голосом поинтересовался Тулускай.

– Да. – хрипло, но громко ответил пленник. – Я Весемир Свенельдович, воевода радонской дружины, старый друг и спутник Олега Изяславовича. Где мой княжич?

В юрте раздался смех. Охрана и гости находили горделивую речь закованного в железный ошейник пленника забавной.

Тулускай тоже снисходительно усмехнулся, как улыбаются словам неразумного ребёнка.

– Что ж, воевода, – продолжил он. – Я отвечу на твой вопрос. Олег тяжко оскорбил Великого хана. Владыка земли и неба покарал его за дерзость.

Глашатай небрежно указал ладонью на настил.

Весемир, прищурившись, посмотрел на помост, не понимая, что имеет в виду ханат.

Его глаза метались в поисках княжича, пока взгляд не упал на стоящего в тени Ярополка.

Голова воина бессильно опустилась на грудь. Он обо всём догадался. Раз младший из Изяславовичей здесь, значит, лагерь постигла та же участь, что и его людей, въехавших в Ханатар этим днём.

– Вижу, ты не до конца понимаешь меня, – с издёвкой протянул Тулускай. – Выражусь яснее. Никто не может безнаказанно оскорбить Великого хана. Иными словами – твой княжич мёртв! И умерщвлён он заслуженно.

Он сделал паузу, наслаждаясь отчаянием, которое уловил в глазах пленника.

– Но ты, воевода, можешь избежать его участи.

Весемир поднял голову и пристально посмотрел на ханского глашатая.

– Чего вы хотите от меня?

– Ты великий воин, Весемир. Владыка Степи милостиво предлагает тебе присягнуть ему и встать под его знамёна. Так ты сохранишь жизнь. Хоть ты и убил голыми руками десяток ханских нукеров сегодня днём – владыка Угулдай готов простить тебе это, если ты склонишься перед ним и поклянёшься в верности.

Ярополк неотрывно наблюдал за воеводой. Великан на мгновение повернул голову и встретился с ним взглядом. Мальчик задержал дыхание. Несколько бесконечно долгих секунд они смотрели друг другу в глаза. Затем, кашлянув, пленник громко ответил:

– Хорошо. Я согласен поклясться Великому хану.

"Не может быть… Он будет служить ему? Присягнёт убийце брата?" – ошеломлённо подумал Ярополк.

Весемир выдержал паузу.

– Вот только не имеет цены клятва, коль она дана в цепях. Снимите их, чтобы я мог поклониться и присягнуть добровольно, как того требует обычай.

Тулускай склонился к уху Угулдая и перевёл сказанные воеводой слова. Хан задумчиво почесал бороду.

Зал притих, наблюдая за исполином, горделиво расправившим плечи.

– Не бойтесь, – хрипло добавил Весемир. – Ваших нукеров тут поболе, чем с десяток и у всех оружие имеется. Да и потрепали меня знатно. Руку, опять же, сломали. Что я могу сделать?

Хан алчно сверкнул глазами. Решение было принято. Тулускай раскрыл рот, готовясь объявить его.

– Снять цепи! – скомандовал он.

Весемир наклонился, давая возможность расстегнуть ошейник. Один из нукеров вытащил из-за пояса железный ключ, вставил его в гнездо и повернул. Со скрежетом замок открылся.

Всё произошло мгновенно.

Воевода резко выдохнул, а в следующий миг его огромная ладонь, похожая на медвежью лапу, сомкнулась на шее степняка. Раздался отвратительный хруст ломающихся позвонков. Прижав безжизненное тело сломанной рукой к груди, Весемир выхватил из-за пояса мёртвого нукера кривую саблю.

Шагнув в сторону Угулдая, он проревел треснувшим голосом:

– Шеррюп!

В пляшущем свете факелов он казался кем-то неестественным – живым воплощением ярости, неуязвимым гигантом из древних преданий. Мифическим богатырём, олицетворением необузданной природной силы.

Воины в чёрных латах выхватили оружие, бросаясь в атаку. Они секли и рубили воеводу, но Весемир, будто не замечая сыплющихся на него ударов, продолжал шаг за шагом двигаться вперёд, к настилу.

Взмах могучей руки – и один из нападающих разрублен надвое.

Ещё один – и голова в шлеме с конским волосом покатилась по полу.

– Шеррюп!

Зал охватила паника.

Пирующие вскочили, опрокидывая чаши и блюда. Золотой трон опустел в мгновение ока – приближённые хана бросились врассыпную. Сам Угулдай поднялся и медленно начал отходить к дальней стене юрты.

Ярополк стоял в оцепенении, не в силах пошевелиться.

Весемир шагал всё дальше и дальше, оставляя за собой кровавый след от многочисленных ран, нанесённых ему кривыми саблями.

– Шеррюп!

Его крик вырвал княжича из оцепенения. Он вдруг осознал, что воевода обращается именно к нему, кричит на норде, чтобы окружающие не разобрали смысла и не перехватили его.

«Он даёт мне шанс спастись».

Пригнувшись, мальчик схватил саблю убитого нукера и, пользуясь всеобщей суматохой, метнулся к стене юрты.

Разрезав шкуры, натянутые поверх деревянных перекладин, он выскользнул наружу.

Над Степью бушевала метель. Порывы ледяного ветра хлестали по лицу увесистыми сгустками снега.

Ярополк вдохнул морозный воздух и обернулся. Изнутри всё ещё слышался звон оружия, предсмертные крики, топот ног.

Зная, что медлить нельзя, княжич, прихрамывая, бросился прочь.

Вскоре впереди замаячил размытый силуэт ветхой деревянной постройки, в которой прятались от непогоды лошади – их оставили здесь на ночь торговцы. Мальчик направился к ним, затравленно озираясь.

У самого входа в стойло, завернувшись в одеяло, спал ханат. Громогласный храп разносился над окрестностями, заглушая даже вой бури. В нос ударил резкий запах перегара – степняк был мертвецки пьян.

«Оставили охранять лошадей», – мелькнула мысль.

Заслышав чужие шаги, кони начали беспокойно фыркать.

Но княжич быстро успокоил одну из них, проведя рукой по тёплой шее.

Срезав саблей привязь, он вскочил на спину животного.

Подгоняя лошадь оставшейся у него в руке верёвкой, Ярополк вихрем пронёсся по узким улицам Ханатара и вырвался в бескрайнюю, окутанную мраком и занесённую снегом Степь.

Глава 5. Утерянное наследие

Игорь Изяславович, отец князей Юрия и Роговолда, последний из Великих правителей Радонии, имел младшего брата, Алексея.

Как старший сын и наследник Великого князя, Игорь занял Речной Престол после того, как его отец отправился в Славию. Однако Алексей, человек строптивый и властолюбивый, не смирился с положением безземельного княжича. Подняв восстание и переманив часть войск на свою сторону, он начал кровавую междоусобицу, желая править в Радонии вместо брата.

Силы противоборствующих сторон были равны. Война, которую назвали Бирюзовой из-за одинакового цвета знамен у обоих братьев, привела к невиданному опустошению всего государства.

Земли правого берега Радони, некогда цветущие и богатые, совершенно утратили свой блеск. Пашни и нивы были сожжены и вытоптаны тяжёлыми сапогами дружинников. Деревни, которыми были усыпаны плодородные равнины, – разрушены.

Многие города переходили из рук в руки по несколько раз. Многократные приступы, следующие за ними грабежи и казни низвели некоторые процветающие центры уделов до ранга сёл.

Другие же были полностью разрушены. Озёрск и Вышень, в прошлом крупные города, теперь лишь руины, едва ли напоминающие о былом величии.

Средень, одно из великих поселений запада Радонии, соперничавший в блеске с самим Изборовом, был настолько разорён и разрушен, что оставшаяся в нём горстка людей предпочла покинуть его обожжённые стены из-за невыносимого запаха гниющей плоти, источаемого телами мёртвых горожан, которыми были густо усеяны поля вокруг.

Однако даже видя беды, которые принесла стране их вражда, братья не остановили распрю.

Пытаясь склонить чашу весов на свою сторону, младший из них, Алексей, пошёл на немыслимый шаг – он объявил, что решил вернуться к исконной для этих земель вере и принял культ Матери-Земли.

Никто не знает – на самом ли деле он разочаровался в силе Владыки, никак не хотевшего даровать ему победу над старшим братом, или мотивы его поступка были гораздо прозаичнее. Возможно, он просто решил привлечь в своё войско мужиков из отдалённых северных областей, до сих пор тайно поклоняющихся языческим духам.

Как бы там ни было, Алексей Изяславович снял со своей шеи седъмечие, надел вместо него золотую добригу и семь раз, прилюдно, отрёкся от Зарога.

Войско зароптало, но жестокая дисциплина, поддерживаемая плетью и железом, удержала его в повиновении.

Бирюзовая война завершилась грандиозной битвой неподалёку от города Средень. Единокровные братья встретились в чистом поле, чтобы окончательно решить, кто будет править наследием их отца – Великой Радонией.

Оба они долго стояли друг напротив друга, не решаясь напасть первыми. Наконец, сентиментальный Игорь, старший из двоих, решил предпринять последнюю попытку вразумить младшего брата. Он отправил в его стан Пантелея, архиезиста, возглавлявшего заревитство в те времена.

Оседлав серебристого коня, грива которого сияла, как лунный свет, Пантелей пересёк разделявшее два войска поле и остановился перед выстроенными в боевые порядки дружинниками Алексея.

Он начал увещевать бунтовщиков, пытаясь убедить их отказаться от битвы:

– Одумайтесь! – взывал он к стоящим перед ним мужикам. – Иначе познаете гнев Владыки нашего, Зарога, ибо нарушаете вы заветы его, покушаясь на власть княжескую! Знаете же, что старшему сыну положено править! А вы самозванца и смутьяна хотите на престол возвести!

Зычный голос архиезиста волнами разносился над головами угрюмых ратников. Дружинники начали робеть, слушая его речи. Тогда мятежный княжич выехал к Пантелею навстречу и сшиб старика с лошади.

– Желаешь смуту в моём войске посеять? – прокричал он, стоя над лежащим у его ног священнослужителем и обращаясь к своему войску, провозгласил: – Не архиезист это! Это переодетый лазутчик Игоря, присланный разведать наше число!

Так сказал княжич, хотя точно знал, что перед ним в грязи лежал не кто иной, как настоятель Великого храма Радограда. Мужчина помнил его с самого детства. Пантелей вёл службу в честь его рождения.

Но дружинники, какие бы страшные злодеяния они ни творили, не должны сомневаться, что правда на их стороне. И в том, что, будучи правыми, они обязательно победят. Потому в подтверждение своих слов Алексей взял копьё и заколол священнослужителя прямо перед строем.

Тело верховного служителя Владыки осталось лежать в грязи, и когда командующий велел трубить атаку, дружина двинулась вперёд, втаптывая в грязь тело святейшего архиезиста, облачённое в белые, вышитые серебром одежды.

То была тяжёлая битва. Ни одна из сторон не могла взять верх. Но постепенно стало ясно, что рать Алексея, подкреплённая мужчинами из северных, языческих уделов, всё же сминает порядки старшего брата.

Великий князь Игорь неизбежно потерпел бы поражение, если бы не удивительное событие, навсегда вошедшее в летописи как Зарогова Печаль.

Посреди схватки, когда солнце вошло в зенит, ясное небо вдруг потемнело, и ночь опустилась на поле брани. Гигантская тень закрыла светило так, что ни один луч не падал на погрузившуюся во мрак землю.

Невиданное происшествие произвело сильное впечатление на противоборствующие стороны. В обеих дружинах воины опустили оружие, ибо не могли сражаться в кромешной темноте. А когда, через несколько мгновений, солнце снова озарило побоище, полки Алексея замерли в нерешительности.

Над строем раздались крики: «Одумайтесь! Против Владыки идёте!».

А затем воины развернули оружие против своего княжича, посчитав затмение дурным знаком. Они решили, что Зарог отвернулся от них из-за преступлений предводителя: смены святой веры на языческую и, возможно, убийства всё-таки настоящего архиезиста.

Так Великий Князь Игорь, старший из братьев, одержал победу и сохранил Речной престол за собой.

Захваченный в плен Алексей был жестоко наказан в назидание всем, кто мог бы ему уподобиться. Брат распорядился нанести ему множество небольших ран и облить мёдом. Затем смутьяна посадили в дырявую бочку, оставленную посреди Торговой площади Радограда так, что только голова княжича торчала из проделанного в дубовой крышке отверстия.

Изменника обильно кормили сладкой и жирной едой, при этом не давали пить. Не имея возможности прижечь раны и находясь круглые сутки в собственных испражнениях, тело младшего из Радонских княжичей начало гнить. Стаи мух клубились над ним, залезая внутрь бочки и откладывая плотоядные личинки в кровоточащую плоть.

Много дней над главной площадью столичного посада висел отвратительный смрад. Даже самые любопытные не осмеливались подойти ближе, чтобы взглянуть на преступника. Крики Алексея, стремительно терявшего рассудок, сотрясали стены крепости, напоминая всем о том, как важна верность Владыке Зарогу и его наместнику на земле – государю.

Когда смутьян, наконец, умер, его тело не сожгли в пламени ильда, как того требовал обряд. Стражники, зажимая носы, просто сбросили его с городских укреплений в воду, даже не достав из бочки, ставшей ему последним пристанищем. Ибо человек, взбунтовавшийся против святой веры и княжеской власти, не заслуживает почестей. Нет ему уважения ни в жизни, ни в смерти.

Время шло, и государство постепенно восстанавливалось после разрушительной бури междоусобицы. Торговля и ремесла, находившиеся в упадке, оживали и приходили в порядок. Великое княжество богатело, и теперь Игорь мог бы считать своё правление успешным.

Однако, жизнь самого государя вовсе не была благополучной.

Его жена, княгиня Елена, дочь одного из могущественных бояр княжества, была сосватана Игорю его отцом, когда тот ещё был жив. Девица, при всей своей красоте, была холодной и отстранённой, предпочитающей добрую книгу обществу супруга, которым тяготилась.

Несмотря на все старания, любви между ними не возникло. Годы, проведённые Игорем и Еленой в браке, не растопили возникший в самом начале лёд, а лишь сильнее заморозили его. Вскоре он стал крепким, как камень.

Супругов всё реже видели рядом. Со временем их совместное времяпровождение свелось лишь к обязательным для княжеской четы ритуалам – церемониям, походам на службы в Великий храм и тому подобным вещам, столь же необходимым, сколь и тягостным для них обоих.

Однако Игорь осознавал свой долг перед государством – оставить наследника, и однажды нелюбимая жена всё же забеременела. Великий князь не проявлял особой заботы о женщине, которая носила под сердцем его дитя. Он вовсе перестал появляться с ней на людях и заходить в её опочивальню, даже чтобы просто справиться о здоровье.

Вскоре по двору поползли слухи, что владыка Радонии не может дождаться наступления темноты, чтобы под покровом ночи посетить некую особу, с которой он проводил время с куда бо́льшей охотой.

Придворные судачили и о том, кто является этой таинственной пассией, и многие сходились во мнении, что это Софья Юрьевна, единственная дочь одного зажиточного купца. Якобы князь, облачённый в походный плащ, часто бывал замечен выезжающим за стены детинца в позднее время. Но ручаться за правдивость подобных пересудов, конечно, никто бы не стал.

Хотя, возможно, эти слухи и были верны, поскольку когда княгиня Елена, законная жена государя, умерла при родах, Великий князь особенно не расстроился.

Ребёнок, который всё же родился здоровым и крепким, был назван Роговолдом и отдан на взращивание многочисленным кормилицам. Сам же Великий князь, прождав положенные сорок девять дней после кончины супруги, женился вновь.

Новой женой, по удивительному совпадению, стала та самая Софья, в связи с которой весь двор подозревал венценосного супруга столь безвременно почившей княгини Елены.

Игорь не проявлял особой заботы о своём первенце. Мужчина нередко награждает детей любовью в той же мере, что и женщину, даровавшую их. В отношении маленького Роговолда это правило подтвердилось полностью.

А вскоре у князя родился второй сын, к которому он привязался гораздо сильнее, чем к первому.

Игорь обожал свою новую супругу, которую, в отличие от Елены, выбрал себе в жёны сам. Их сын, рожденный в жарком липене, стал настоящим подарком для владыки Радонии. Отец обожал мальчика, и в честь его рождения несколько недель в стольном граде гремели масштабные празднества.

Младшего княжича назвали Юрием, в честь отца столь любимой Игорем жены.

В отличие от старшего брата, мальчик был окружён всем возможным вниманием и заботой. Отец не выпускал его из рук. Он стал постоянным спутником правителя во всех его делах и путешествиях. Укутанный в бирюзовый княжеский плащ, он сидел на коленях государя во время пиршеств и приёмов, в то время как Роговолд наблюдал за семейной идиллией со стороны, затерявшись в толпе придворных.

Он помнил, как, будучи ребёнком, часто прокрадывался ночью в покои и, пользуясь тем, что кормилицы спят, часами наблюдал за младшим братом, скрытый в тени. Княжеский первенец пытался понять, что же в нём есть такого, чего лишён он сам. Роговолд не говорил ни слова, не трогал младенца и даже не подходил близко к его люльке. Просто смотрел, пытаясь разгадать тайну отцовской любви.

Но так и не смог.

Шли годы. Роговолд рос. Все вокруг отмечали его ум и сноровку. Юноша был способным учеником, проявляющим упорство и смекалку как в изучении наук и ремёсел, так и в овладении воинским мастерством. Он старался быть во всём первым, изо всех сил стремясь заслужить внимание отца. Но старший сын лишь тяготил Игоря, ибо своими талантами оттенял посредственность второго, любимого отпрыска, росшего слабым и податливым.

Наконец, когда Роговолд достиг возраста шестнадцати лет, его отец, не в силах более терпеть первенца рядом, принял решение убрать его с глаз долой. Для места ссылки было выбрано небольшое поселение у Каменецких гор, стоявшее там, где Радонь брала своё начало.

Городок этот имел название Каменец. В то время он насчитывал не более нескольких сотен жителей и считался глухой окраиной Радонии.

Через своих приближённых, даже не удосужившись поговорить с сыном лично, Великий князь сообщил первенцу, что его таланты необходимы в уделах, требующих крепкой хозяйской руки. Скрепя сердце, княжич подчинился воле отца и с небольшой свитой отправился на север.

Однако, даже удаление Роговолда от столицы не исключило его из памяти двора. Вскоре весь Радоград вновь услышит о старшем, нелюбимом сыне государя.

Молодой княжич ненавидел Каменец. Место талантливого, амбициозного юноши было в столице, и он тяжело переживал переезд в холодный, забытый всеми медвежий угол. Но, хоть он и был зол и обижен, деятельная натура не позволила Роговолду сидеть без дела. Он начал действовать.

Захолустный и холодный, продуваемый всеми ветрами город, в реальности оказавшийся скорее деревней, под руководством талантливого правителя вскоре начал процветать. Здесь были найдены богатые залежи железных и медных руд. А вскоре княжич отыскал неподалёку и серебряные жилы.

Десятки и сотни рабочих, купцов и ремесленников потянулись со всей Радонии в Каменец добывать, плавить, ковать и торговать.

Небольшое поселение скоро превратилось во второй по величине город Великого княжества, богатый и сильный. Дым многочисленных плавилен взвился над никогда не спавшим Каменцом. Торговые караваны без числа плыли из новой вотчины княжича на юг. В Змежд, Радоград и, через Белое море, в чужие края.

Неизменно высоким спросом пользовалось изготовленное здесь оружие и латы, считавшиеся лучшими во всех известных землях. Особенно – копья, наконечники которых были выкованы из сплава, созданного лучшими каменецкими мастерами. Обладавшие золотистым оттенком, они никогда не тупились и не ломались. Воин, оснащённый таким оружием и достаточной сноровкой, мог пробить любой доспех, каким бы крепким он ни был. Если его кошелёк, конечно, был достаточно толстым для приобретения этого весьма недешёвого снаряжения.

На деньги от торговли Роговолд вскоре выстроил высокую стену вокруг Каменца, и затем возвёл в его центре величественный детинец из здешнего чёрного камня, по величине не уступавший Радоградскому. Он всё ещё наивно надеялся впечатлить родителя своими успехами. Однако, время шло, но победы первенца оставались очевидными для всех, кроме Игоря.

Вскоре отсутствие отцовской любви к старшему из сыновей сослужит Радонии дурную службу.

Всю свою жизнь Великий князь помнил ужасы междоусобной войны. Опустошение государства, разрушение городов, страшное убийство собственного брата – всё это произвело на него сильное впечатление.

Стремясь в будущем не допустить повторения трагедии, способной уничтожить Великую Радонию полностью, а также желая защитить своего любимца Юрия от его более способного брата, он принял решение, казавшееся ему единственно верным.

Игорь разделил свои владения между двумя сыновьями, рассудив, что если каждый будет иметь свой удел и именоваться князем, пусть и не Великим, – поводов для распрей у них не будет. Живя отдельно, они не представляли бы друг для друга угрозы и, в то же время, были бы связаны родственными узами.

Отец надеялся, что так оба правителя будут держаться заодно, подставляя плечо друг другу в трудные минуты. И, даже если в одном из владений случится смута – брат всегда придёт на помощь брату. Так, по задумке Игоря, княжества должны были крепнуть год от года и процветать.

Великую Радонию разделили надвое. Граница прошла по реке Зыти.

Южное княжество со столицей в Радограде сохранило прежнее название – Радонское. Северное же стало именоваться по второму городу в землях – Каменецкое.

Всем было ясно, что Радонское княжество и его столица, великий город Радоград, должны перейти к прямому наследнику – Роговолду. Это соответствовало как традициям, так и здравому смыслу, учитывая, что младший сын, Юрий, как правитель, был весьма слаб. Однако нелюбовь Игоря к одному из своих детей повлияла и на решение вопроса о престолонаследии.

Вопреки древнему обычаю, находившийся при смерти правитель отдал столицу не старшему сыну, а любимому младшему, хотя тот и имел на то меньше прав. Да и в целом был одарён природой куда экономнее, чем брат.

Кроме того, Юрию достался и Железный Коготь – символ княжеской власти, передаваемый от отца к сыну из поколения в поколение. Этим Игорь обидел первенца ещё больше, будто подчеркнув, что род Изяславовичей продолжится потомством Юрия, а не детьми Роговолда.

Владыка Каменца воспринял такое решение как констатацию того, что ему не удалось добиться отцовской любви и признания, положенных ему по праву крови. А вскоре Игорь умер, и любое изменение сложившейся ситуации стало невозможным.

Осознав, что стараться больше незачем, Роговолд стал ненавидеть брата. Причин тому было множество. Он злился на Юрия за то, что отец любил его больше. За то, что ему не приходилось ничего делать для того, чтобы получить эту любовь.

Он не мог простить брату того, что последней волей Игоря стало передать столь любимый Роговолдом Радоград именно ему, хотя по традиции город должен был достаться старшему.

Он презирал брата за то, что отцовское внимание сделало его слабым и мягким, ведь, окружённый заботой с рождения, он мог себе позволить быть таким.

Затаив обиду, Роговолд остался в отстроенном им Каменце и взошёл на выточенный его мастерами из горной породы Каменный престол, став первым в истории Радонии северным князем. Над городом поднялись новые знамёна. Чёрные, как Каменецкие горы, полотнища, с вышитым на них золотистым копьём, символом славы и богатства этих земель.

Годы, предшествующие ханатскому нашествию, Роговолд пытался держать свои чувства к брату в узде. Но каждый раз, когда он посещал Радоград – будь то праздник или какой-нибудь совет – его ненависть вспыхивала с новой силой.

Злиться ещё больше его заставляло то, что Юрий даже не осознавал, какую обиду нанес ему. Каменецкий князь, возможно, принял бы пренебрежительное отношение к себе как к менее удачливому из братьев. Он принял бы ответную обиду и ненависть. Но ничего этого не было. Радонский государь всегда был весел и радушен. Это доводило и так пылающего Роговолда до белого каления. Он не мог простить того, что огромная несправедливость, сковавшая его сердце, как железный обруч, была для младшего брата такой незначительной, что тот даже не замечал её.

Северный государь скрежетал зубами в Каменце, а любимец отца даже не знал об этом и, более того, ему было недосуг думать о чувствах своего родственника. Такое пренебрежение к себе терзало Каменецкого князя даже больше самой обиды. И забыть о нём, конечно же, он не мог.

Братья встречались всё реже.

Со временем их взаимные визиты вовсе сошли на нет. О чём думал Роговолд, какие планы строил в тот период – неизвестно. Но говорят, что каменецкая дружина была разбита ханатами на берегах Зыти, у переправы, близ самой границы с Радонским княжеством.

Зачем северный владыка собрал своё войско у брода, ведущего в земли брата, было неясно. Сам государь после разгрома заявил, что вел его для соединения с радонской ратью, зная о готовящемся вторжении. Однако в Радограде о предполагаемом объединении армий никто не слышал.

Каменецкая дружина, многочисленная и хорошо вооружённая, была без труда разбита степняками. Причиной тому стал неожиданный удар по ничего не подозревавшему лагерю. Это выглядело странно, учитывая, что Роговолд якобы знал о скором нашествии.

Многое в этом происшествии вызывало вопросы. Одни не могли понять, почему государь перед нападением ханатов увёл войско в соседнее княжество, оставив собственные земли беззащитными перед грабежом.

Другие сомневались, что каменецкую дружину застали бы врасплох, если бы Роговолд действительно знал об опасности.

Третьи же считали, что князь решил покончить со случившейся с ним несправедливостью и попросту захватить земли брата, чтобы восстановить Великое Княжество и стать в его главе.

Но кто из них был прав и что случилось на самом деле – никто, кроме самого Роговолда, не знал. Одно было очевидно: и он сам, и Юрий утратили самостоятельность, оказавшись в подчинении у Владыки Степи.

В последний раз, когда Каменецкий государь посетил Радоград, был день рождения Ярополка. Искреннее счастье младшего брата от рождения сына вызвало в старшем такую ярость, что, поругавшись с Юрием прямо на пиру, он уехал, не дождавшись окончания праздника, задержавшись лишь для короткого визита в Скорбную палату – место, где хранились посмертные маски всех Изяславовичей, начиная с самого Завоевателя.

Причина их последней ссоры была проста. По мнению брата, Юрий был слишком легкомысленным, не осознающим, как легко лишился того, о чём так долго мечтал Роговолд – о независимом и сильном Радонском княжестве.

Он получил всё без труда, не приложив никаких усилий, и потому потеря отцовского наследия, о котором старший думал день и ночь, совершенно не потрясла его. И Роговолд, в отличие от Юрия, тяжело переживающий свою зависимость от Ханата, снова не мог простить этой неспособности понять, что на самом деле произошло.

Каменецкий князь был уверен: если бы Игорь отдал Великое княжество ему, Роговолду, а не разделил пополам, он смог бы дать отпор степной орде.

Он не допустил бы того, чтобы бирюзовое знамя Изяславовичей было брошено в грязь.

А теперь, вместо слабого родича, преградой к восстановлению былой славы Радонии стал куда более сильный враг. Свирепый, жестокий и чуждый.

Но, хотя князь был зол и обижен, деятельная натура не позволила ему сидеть без дела. И он снова начал действовать.

Глава 6. Вода и камень

Природа Великой Степи сурова. Она одинаково невыносима и в знойное лето, и в морозную зиму.

В холодное время года на её бескрайних просторах, почти лишённых растительности, кроме чахлой, рыжевато-серой горькой травы, негде укрыться от ледяного ветра, пробирающего до костей. Летом же безжалостное солнце иссушает всё на поверхности земли.

Возможно, именно эти беспощадные условия закалили её обитателей, сделав их непревзойдёнными воинами, перед которыми трепетали целые народы. А может, неисчислимые орды ханатов порабощали окружающие земли вовсе не из неутолимой жажды убийства и грабежа, а лишь потому, что стремились вырваться из собственных, почти непригодных для жизни пустошей.

Как бы то ни было, их образ жизни оставался неизменным веками – борьба с изнуряющей жарой летом сменялась столь же отчаянным противостоянием зимним холодам, отличаясь между собой лишь повседневной рутиной.

Праздник Половинного Цикла, знаменующий смену ледяной стужи и палящего зноя, отмечался в ханате дважды в год. Первый – на границе осени и зимы, второй – в день, когда весна уступала место лету.

Шаманы, наблюдая за движением небесных светил, прислушиваясь к шуму ветра и вдыхая запахи, витающие в воздухе, определяли точную дату смены цикла. После этого, по традиции, Владыка Степи возвещал свой народ о приходе нового времени года и устраивал многодневный пир в столице, раскинувшейся на берегу озера Кара-Куль – единственного водоёма на многие вёрсты вокруг, чьи мрачные воды не замерзали даже в самую лютую стужу.

Празднества сопровождались бесчисленными жертвоприношениями ханатским божествам, которые совершались как на священной для степняков Чёрной скале, так и прямо в большой ханской юрте. Сотни людей из числа порабощённых народов и племён ежедневно умерщвлялись чернолицыми колдунами под одобрительные крики тысяч пирующих гостей. Затем их тела предавались огню.

Этим кровавым ритуалом шаманы стремились умилостивить своих беспощадных покровителей, снискать их благосклонность и, насколько возможно, облегчить жизнь в грядущие месяцы.

Во все времена люди являются отражением богов и духов, которым они поклоняются. А ханатские божества были свирепыми и кровожадными.

При взгляде на обугленные идолы, вбитые в землю среди пепла и груды костей, даже случайный путник, впервые оказавшийся в этих краях, безошибочно понял бы, какой народ населял эти бескрайние равнины.

***

– Я сделал то, о чём ты просил меня, Роговолд. Ты доволен? – низко проклокотал Угулдай, глядя на стоящего перед ним Каменецкого князя.

С рассветом многодневный пир, созванный ханом по случаю праздника Половинного Цикла, подошёл к концу. Хотя последняя ночь торжеств была омрачена беспорядками, учинёнными пленённым радонским воеводой, хвала духам, всё разрешилось так же быстро, как началось. Смутьян получил по заслугам, и праздник завершился, как подобает.

Многочисленные гости разъехались кто куда. Владыка Степи, утомлённый затянувшимся весельем, покинул зал для пиршеств, переместившись в более спокойное место, ханские покои – особое здание, примыкающее к большой юрте.

Эта постройка, одна из немногих капитальных в Ханатаре, была выстроена из холодного, чёрного, как лица шаманов, камня.

Пусть и не такие просторные, как помещение для празднеств, покои отличались роскошью. Золотые письмена покрывали стены, гладкие и блестящие, будто натёртые маслом. Красные и синие шёлковые полотнища, стоимостью в целый табун породистых лошадей, свисали со сводчатого потолка, касаясь покрытого коврами пола.

Сотни рослых нукеров денно и нощно охраняли здание, чтобы никто не посмел потревожить покой Владыки Степи.

Над пустыми улицами Ханатара вставало холодное, пасмурное утро. Столица ещё спала. Однако Угулдай, проведя бессонную ночь, всё же не спешил предаваться отдыху. Дела требовали завершения. Он вальяжно развалился на мягких алых подушках и вперил тяжёлый, давящий взгляд в вытянувшегося перед ним Роговолда.

– Мне не важно, кто будет править твоей землёй, – продолжил ханат низким, клокочущим голосом. – Для меня она – загон! Пастбище, на котором пасутся овцы, которых я режу.

Подавшись вперёд, Угулдай с глухим хлопком ударил кулаком о ладонь.

– Вы все для меня – скот! Какое волку дело до того, кто вожак в этом стаде? Мне важны лишь шерсть и мясо, которое я с вас беру! Ты понял, о чём я говорю? Дань! Железо, ткани, еда. Люди! Мне нужны рабы! Очень много рабов!

Роговолд много месяцев готовился к встрече с Великим ханом. Как человек обстоятельный, он потратил это время с пользой, осваивая язык степняков. Грубое ханатское наречие, несмотря на примитивность, однако, было непростым для изучения. Даже столь одарённому человеку, как он, пришлось немало потрудиться. Но усилия оказались ненапрасны – Угулдай был впечатлён рвением слуги, который желал говорить на одном языке с хозяином.

– Юрий платил плохо! Я был недоволен! Он твой брат, верно?

Два глаза Угулдая – один чёрный, как уголь, другой затянутый сизым бельмом – впились в непроницаемое лицо Роговолда.

– За три цикла он ни разу не выплатил то, что положено! Ни товаром, ни едой! Потому я брал людей. Много людей! Ты знаешь почему? Если скот не даёт ни молока, ни шерсти, хороший хозяин режет его!

Хан с яростью ударил тяжёлым кулаком по низкому столу радонской работы. Сосуды, расставленные на нём, жалобно зазвенели.

– Если ты обещаешь исправить ошибки своего никчёмного брата и вдвое увеличить дань, – так тому и быть! Ты получишь то, чего хотел! Я дозволяю тебе властвовать над всей Радонией. От Чёрных гор до Белого моря!

Едва заметная улыбка на мгновение промелькнула на бесстрастном лице князя и тут же исчезла. Угулдай мгновенно уловил этот невольно поданный знак довольства и вновь подался вперёд, нависая над столом могучим телом.

– Но помни, – угрожающе проклокотал он, подняв вверх палец. – Не выполнишь того, что обещал мне, – тебе не сдобровать!

Он шумно выдохнул, сжав кулак.

– Мне надоела твоя земля. Радония! Вечно бурлящее болото! Склоки, интриги, борьба за главенство… Править должен один!

Хан снова с силой ударил ладонью по столу.

– Тот, кто способен взять руками власть. Взять и удержать! Строптивых лошадей укрощают. И я укрощу вас! Больше я не буду терпеть. Если к исходу холодного полуцикла в Ханатар не потекут обозы, я приду и сожгу всё, что у вас ещё осталось. А тех, кто уцелеет, уведу в Степь, где они будут жить в загоне и плодиться в грязи, как свиньи, из числа которых я стану брать столько, сколько пожелаю!

Угулдай приглушённо зарычал, постукивая толстыми пальцами по столешнице. Сосуды жалобно звенели, готовые вот-вот упасть на укрытый цветастыми коврами пол.

– Я сделаю это! Ты понял меня, Роговолд?

На лице князя не дрогнул ни один мускул. Не отводя взгляда от широкого, покрытого шрамами лица Угулдая, он молча выслушал его слова. Затем низко склонился и громко произнёс:

– Да, Великий Хан! Я понял тебя.

Удовлетворённо ухмыльнувшись, степняк откинулся на подушки.

– Сейчас ты будешь называться Великим князем?

Он презрительно искривил толстые губы, будто этот титул забавлял его. Мысль о том, что Роговолд мнит себя владыкой, в то время как оставался всего лишь его слугой, веселила хана.

– Да, повелитель!

– Что ж, Великий князь, тогда скажи мне: какой из слуг вернее своему хозяину – бедный или тот, кого озолотили в награду за службу?

Роговолд на несколько мгновений задумался, опустив тронутую сединой голову. Затем поднял глаза на Угулдая и уверенно ответил:

– Богатый слуга вернее.

– Почему?

– Потому что своим богатством он обязан господину и только его должен благодарить за всё, что имеет, – сдержанно ответил князь. – Кроме того, если хозяин одаривает слугу, значит, он ценит его. Слуга, зная, что повелитель доволен, будет стараться ещё сильнее, чтобы не разочаровать.

Угулдай, не спуская глаз с радонца, задумчиво провёл широкой ладонью по чёрной бороде.

– Интересное рассуждение. Но я с ним не согласен.

– Могу ли я попросить тебя, милостивый Хан, объяснить почему?

– Так думает лишь слабый властитель, тот, кто жаждет одобрения тех, кем правит.

Голос Угулдая зазвучал низко и тяжело, словно раскаты далёкого грома.

– Я же считаю иначе. Богатый слуга заботится не о преданности, а о своём имуществе. Тот, кому дано многое, имеет над собой иного господина – свои земли, скот, рабов, серебро! О них он будет думать каждый день! И однажды, когда перед ним встанет выбор – богатство или верность хозяину, он выберет богатство.

Хан сжал ладонь в кулак.

– Чтобы сохранить то, что имеет, слуга будет плести интриги, юлить, обманывать. И в конце концов предаст!

Он вздёрнул подбородок, в глазах мелькнула ледяная уверенность.

– А бедному выбирать не из чего. У него нет ничего, кроме долга, и потому соблазн ему неведом. Он точно знает, чему должен посвятить свою жизнь!

Угулдай лениво протянул руку и поднял со стола чашу. Тут же, заметив его движение, в покои бесшумно проскользнул русоволосый раб. Роговолд едва заметно напрягся, когда его взгляд скользнул по тонкой шее слуги, туго стянутой грубым железным ошейником.

Согнувшись вдвое, раб молниеносно наполнил ханскую чашу горячим напитком. От молочно-белой жидкости поднялся густой пар, донёсшийся до князя терпким ароматом степных трав.

Угулдай закрыл глаза, глубоко вдохнул пряный запах, затем неспеша сделал несколько глотков.

– Ты понял, почему я задал тебе этот вопрос? – утёрев ладонью длинные, тонкие усы, спросил он.

– Нет, Великий хан, – покачал головой Роговолд.

– Я дал тебе очень многое. По твоей просьбе. Ты убедил меня, что я получу выгоду от этого решения. Теперь ты будешь поистине богат, обладая властью над всей Радонией. Сейчас я поверю твоим словам – что слуга, обладающий стольким, останется верен. Но если ты разочаруешь меня, то я пойму, что прав был я, и лишу тебя всего. И того, что дал сегодня, и того, что принадлежало тебе прежде! Править твоим народом будет тот, кто не доставит хлопот. Кто будет верен и полезен!

Хан указал пальцем на радонца в ошейнике, почти касающегося лбом пола.

– Ты станешь, как этот раб! Из всего, что было в твоих землях, я оставлю тебе лишь одно – железный обруч на шее. Если моя милость не сделает тебя верным, значит, ты её не достоин. Страшись моего гнева!

Осушив чашу, Угулдай подал едва уловимый знак. В тот же миг раб, не разгибаясь, поспешил снова наполнить её.

– Ты умён, Роговолд, – продолжил Владыка Степи. – Сколько ты в Ханатаре? Месяц? Два? Ты прибыл гораздо раньше своего войска, а оно здесь уже много дней.

Хан вновь сделал несколько глотков.

– Это был верный поступок – сначала приехать одному и сообщить о своих намерениях.

Роговолд слушал молча, кротко опустив взгляд.

– Если бы ты сразу пришёл в Степь с войском, я бы счёл это мятежом. Вырезал бы всех твоих людей, едва они пересекли границу у Зубов Степи!

Ребром ладони Хан рассёк воздух, показывая, что случилось бы с дружиной каменецкого князя.

– Я рисковал, позволив тебе привести тысячи воинов к моей столице. Да, ты передал моим людям обоз с вашим оружием, но мне всё равно пришлось собрать множество всадников – на всякий случай. Теперь их всех нужно кормить, а впереди холода. Ты доставил мне немало хлопот!

Запрокинув голову, степняк снова сделал несколько глотков. Роговолд, подняв глаза, безмолвно наблюдал, как его крупный кадык ходит вверх и вниз по могучей смуглой шее.

– Я понимаю тебя, – продолжил Угулдай. – Твой план не терпит промедления. Если бы тебе пришлось возвращаться за войском в свои земли, а затем приступать к задуманному, ты потерял бы драгоценное время. Возможно, месяцы. Здесь, в Степи умеют оценить решимость. Ты умён и коварен, радонец.

Хан сузил глаза.

– Такие люди, как ты, опасны. Они могут быть как полезными слугами, так и грозными врагами. Твои посулы были сладкими, потому я оказал тебе милость. Но не думай, что сможешь обвести меня вокруг пальца.

Угулдай склонился вперёд, его голос зазвучал ниже, стал зловещим.

– Я вижу тебя насквозь!

– Я не разочарую, – сухо ответил Роговолд, склонив голову.

Угулдай бросил на него долгий, оценивающий взгляд.

– Надеюсь, – наконец проклокотал он. – Ступай, тебя ждут дела.

Допив чай, хан взмахнул рукой, выплёскивая остатки жидкости на раба, всё так же стоявшего согнувшись.

Роговолд низко поклонился и, пятясь назад – обычай не позволял поворачиваться к Владыке Степи спиной, – направился к выходу.

– Постой, – внезапно остановил его Угулдай.

Роговолд замер, не разгибаясь.

– Да, повелитель?

– Я хочу спросить тебя ещё кое о чём, – Хан прищурился, слегка наклонив голову набок. – Зачем было убивать этого щенка? Олега? Он ведь тебе родня. Сын твоего брата.

Голос Угулдая стал ленивым, но взгляд оставался цепким.

– Насколько я знаю радонские обычаи, у вас не принято поступать так. Я прав?

– Олег – опытный воин, – не раздумывая, ответил князь. – Он пользовался уважением в войске. Люди боготворили его. Кроме того, он был законным наследником Речного престола.

Роговолд поднял глаза, его голос прозвучал твёрдо.

– Как мог убедиться Великий Хан, он горделив и никогда бы не принял того будущего, которое я предложил тебе. Он воспротивился бы. Дружина пошла бы за ним.

Князь выпрямился, встречая взгляд Угулдая.

– А затем обязательно нашлись бы люди среди знати, поддержавшие его.

Роговолд сделал едва заметную паузу.

– Живой Олег – это долгая междоусобная война, которая могла затянуться на годы. А такое кровавое соперничество мешает не только выплате дани, но и несёт угрозу самой власти, которой ты, хан, милостью своей наделил меня.

– Твоё коварство безгранично. Не было ли в твоём роду лис? – усмехнулся Угулдай. – Но ведь у Олега есть братья.

– Да, но они ему не чета, – пожал плечами Роговолд. – У них нет ни признания в войске, ни его военного опыта, ни многолетнего статуса наследника престола, к которому все привыкли. Они не опасны. За ними не пойдут многие.

Угулдай кивнул.

– Великий хан, могу ли и я спросить?

Степняк махнул рукой, позволяя продолжить.

– Где его тело?

Ханат сдвинул брови.

– Какая тебе разница?

– В милости своей ты дозволил провести сожжение, как того требуют обычаи наших предков.

Хан презрительно хмыкнул.

– Моё слово – закон! Его тело на берегу. Твои люди забрали его.

– Благодарю, повелитель, – с поклоном произнёс Роговолд. – Всё, что было при нём, там же?

Угулдай грозно взглянул на князя.

– Пожитки этого жалкого птенца не интересуют Великого хана! – и, отвернувшись, добавил: – Уходи. Обоз с оружием твоего воинства покинул Ханатар и направился на запад пять дней назад. Ты сможешь забрать его и вооружить своих людей, удалившись от моей столицы.

Поправив на себе кафтан, Роговолд поклонился и, пятясь, медленно вышел из помещения. Двое воинов, отделившись от стены, будто тени, молча последовали за ним.

Пройдя по каменному коридору, вдоль которого, словно каменные истуканы, плечом к плечу, стояли безмолвные нукеры, князь, не оглядываясь, быстрым шагом спустился по лестнице к выходу.

Стража у входа – пятеро огромных, отборных ханатских воинов – перегородила собой сводчатую дверь. Старший среди них, хмурый детина, ростом почти на полголовы выше рослого Роговолда, вопросительно взглянул на безмолвных провожатых князя.

Повисла напряжённая тишина. По спине радонца пробежал холодок. Он повернул голову и краем глаза заметил, как один из конвоиров кивнул.

Стража расступилась, освобождая путь.

Сколько гостей Великого хана остались внутри после того, как вместо этого кивка суровые караульные у двери увидели иной жест? Десятки? Сотни? Кто знает.

Покинув здание, Роговолд сделал несколько шагов по хрустящему белому снегу. Пройдя оцепление, он остановился и с силой втянул студёный воздух в лёгкие.

Руки в кожаных перчатках слегка дрожали.

Пережитый разговор был одним из самых значимых в его жизни. Напряжение давало о себе знать: голова кружилась, а ещё минуту назад бесстрастное лицо пылало, залитое густым румянцем.

Но дело было сделано. Одно из самых важных – с самого его рождения. Наконец, тот план, который он вынашивал долгие годы, начал осуществляться.

Подняв лицо к небу, князь замер, закрыв глаза. Его точёные ноздри едва заметно подрагивали от рваного дыхания. Редкие снежинки, напоминание о сильном снегопаде минувшей ночи, медленно падали сверху, тая на разгорячённой коже мужчины.

Роговолд поднял руку и длинными, тонкими пальцами провёл по щекам, размазывая капли.

"Теперь дороги назад нет."

Эта мысль, пронёсшаяся словно порыв холодного ветра, помогла ему взять себя в руки.

До ушей князя донёсся хруст снега – кто-то приближался твёрдым, мерным шагом.

– Хозяин, всё ли так, как ты рассчитывал? – раздался рядом холодный, металлический голос.

Роговолд открыл глаза.

– Да, Роман. Всё так, как и должно было быть. Вы нашли мальчишку?

– Нет, князь, – покачал головой воевода. – Мы предполагаем, что Ярополк украл лошадь и скрылся в Степи. Ночью была снежная буря. К утру, когда мы начали поиски, следов уже не осталось.

– Кто-нибудь видел его?

– Нет. С заходом солнца улицы Ханатара темны и пустынны, особенно в метель. Все, кто мог его заметить, либо спали, либо были пьяны. Вчера был последний день праздника Половинного Цикла.

– И дозор на въезде? – северянин слегка приподнял бровь.

– Да, – коротко кивнул Роман.

Роговолд вздохнул и покачал головой.

– Пусть все – в обоих княжествах – знают: тому, кто приведёт Ярополка ко мне, я дам серебра столько, сколько весит мальчик. Обязательно повтори: сколько весит. Чтобы никто не подумал калечить его или морить голодом, если поймают.

– Хорошо, князь.

– И Мишке сообщи. Пусть его шайки обыщут приграничье.

– Будет сделано! Отправлю к нему в Ротинец вестников.

Роговолд замолчал, затем отвернулся.

– Ты узнал, где тело Олега? Угулдай сказал, что оно на берегу озера.

Воевода опустил глаза.

– Тут такое дело…

Не оборачиваясь, князь нахмурился.

– Что случилось?

Роман медлил, но, прождав минуту, наконец, выдавил:

– Тело… Оно в плохом состоянии. Всё, что достали из подпола, завернули в плащ, но смотреть там не на что.

– Гордец, – сухо отозвался князь. – А мог вернуться в лагерь и погибнуть от меча, как подобает воину.

Он резко обернулся, изучая бледное, худое лицо своего воеводы.

– Ладно. Веди.

Роман, повинуясь, направился к восточной части города. Роговолд последовал за ним, отстав на несколько шагов.

Чёрные плащи оставляли на покрытой снегом земле широкий след. Двигаясь быстро и не оглядываясь, спутники пересекали одну за другой узкие, убогие улицы степного города.

Спустя полчаса они вышли на пустынный, лишённый всякой растительности каменистый берег, плавно спускающийся к мрачной глади Кура-Куля.

Роговолд скользнул взглядом по неподвижной, гладкой, словно зеркало, поверхности воды. Несмотря на чистоту – вблизи озеро оказалось кристально прозрачным – в нём не было ни рыбы, ни водорослей. Оно было совершенно безжизненным.

Приглядевшись, князь невольно поёжился. Весь берег был усыпан белоснежными костями. Тёмные глазницы черепов, среди которых встречались и совсем крошечные, детские, пристально смотрели на него сквозь слой мёртвой воды, зловеще выделяясь на фоне чёрного, как уголь, дна.

Услышав вдалеке крики, Роговолд поднял голову и огляделся.

За сизой дымкой виднелась большая толпа – несколько сотен человек. Люди испуганно жались к берегу, подгоняемые нукерами. Их фигуры покрывали лишь лёгкие, не по погоде, холщёвые рубашки до пят. Они напоминали призраков – бледных, бестелесных, будто сотканных из утреннего тумана.

Ветер доносил крики женщин и мужчин, явно радонцев, но разобрать, что именно они кричали, отсюда было невозможно.

– Кто это? – спросил Роговолд, указывая на странное столпотворение у самой кромки воды.

– Праздник Половинного Цикла у ханатов обычно завершается многочисленными жертвоприношениями на Чёрной Скале, – бесцветно ответил Роман. – Этих людей посадят на лодки и сегодня же казнят на острове посреди Кара-Куля. Им перережут глотки, и кровью напоят камни…

– Хватит, – подняв руку, оборвал его князь. – Я понял.

Он сжал зубы. Воевода заметил, как по щекам хозяина заходили желваки. Некоторое время он молча смотрел на обезумевшую от страха толпу, не обращая внимания на пронизывающий до костей ветер, что бешено гулял по берегу. Порывы, играя полами плаща, юрко проникали под одежду, мигом выдувая из-под неё всё тепло. Можно было лишь догадываться насколько холодно было легко одетым, босым радонским пленникам.

Наконец, с видимым усилием взяв себя в руки, Роговолд отвернулся и коротко спросил:

– Где?

– Там, – Роман вытянул руку вперёд.

Князь прищурился. В сотне шагов, у самой кромки недвижной воды, виднелся сложенный для ильда костёр. Не говоря ни слова, Роговолд направился к нему. Воевода последовал за ним.

Подойдя, князь осмотрел бревна. Сухие, покрытые чем-то липким, они были сложены друг на друга, образуя прямоугольный постамент высотой около аршина, тщательно подготовленный к сожжению.

На нём, завернутая в серый плащ, покоилась вытянутая фигура, формой отдалённо напоминающая человека. Без грубой глиняной маски, лежащей поверх савана, невозможно было бы определить, где у тела голова, а где ноги – настолько бесформенным оно было.

В десятке шагов, сжавшись от холода, стояли люди Романа. Очевидно, они и складывали кострище.

– Сока Жар-Дерева хватило? – хмуро спросил князь, не отрывая взгляда от покрытого тканью силуэта.

– Да, – коротко ответил воевода. – Всё, что взяли из Каменца, вылили.

– Хорошо.

Роговолд медленно обошёл постамент, остановился у изголовья. Протянул руку. Слегка дрогнув, откинул ткань.

Увидев, что скрывал саван, князь на мгновение зажмурился.

Перед ним лежала безобразная, бесформенная багрово-сизая масса – когда-то бывшая радонским княжичем, наследником Речного престола.

Роговолд медленно приподнял маску, заглянул под неё. В раздавленном, искажённом лице невозможно было узнать черты Олега.

Князь поджал губы, превратив их в тонкую бледную линию.

– Маска, конечно, сделана не лучшим образом, – негромко заключил он.

– В войске не было мастера, – пожал плечами Роман. – Сделали, как смогли. Да и времени не было.

Проведя рукой по грубой ткани, князь снова откинул её, теперь на уровне пояса. Несколько мгновений он разглядывал месиво из плоти, кожи, костей и изорванной одежды. Лицо Роговолда оставалось бесстрастным – лишь глаза беспокойно метались, скользя по останкам, словно пытаясь найти что-то.

Наконец, искомое было обнаружено.

Протянув вперёд руку, он молча снял с изорванного пояса племянника Железный Коготь. С минуту изучал его распахнутыми глазами, словно не понимая, как этот простой охотничий нож с рукоятью из чернодерева оказался в его ладони. Будто не он сам только что снял его с холодных, осквернённых останков племянника.

Князь вытер клинок краем савана, в который был завёрнут его прежний обладатель. Затем, откинув полы чёрного плаща, пристегнул нож к своему ремню.

Тихо, почти беззвучно, так, чтобы никто не услышал, он прошептал, обращаясь к телу Олега:

– Прими тебя Владыка.

Затем резко обернулся к замершему Роману и молча кивнул.

Воевода сделал знак дружинникам, которые, словно обледенели, несколько часов простояв на холоде. Воины оживились – радость, что дело близится к концу и скоро можно будет покинуть этот проклятый, продуваемый всеми ветрами берег, мелькнула на их лицах.

Они быстро подошли к кострищу.

Несколько мгновений – и в небо взметнулись языки ревущего алого пламени. Воздух мгновенно наполнился терпким, обволакивающим запахом горящего мяса.

Жар ударил в лица Роговолда и Романа.

Оба молчали, наблюдая, как огонь, выбрасывая в затянутое тучами небо тысячи искр, с жадностью пожирает уготованную ему жертву: дерево, ткань, плоть.

В немигающих глазах князя отражались кровавые всполохи, в которых покидало этот мир изувеченное тело его племянника.

Какое-то время на берегу царила тишина, нарушаемая лишь потрескиванием пылающих брёвен.

Постамент, прогорев, с грохотом рухнул, и новая волна жара окатила собравшихся. Из кострища, вместе с грудой раскалённых углей, вывалилась закопчённая, обгоревшая глиняная маска.

Покачиваясь, она затихла у самых ног Роговолда.

Князь, не торопясь, наклонился и поднял её. Несколько мгновений он молча изучал её обугленную поверхность, затем спрятал маску в складки плаща.

Холодно, бесстрастно произнёс:

– Роман, поднимай лагерь. Выступаем сегодня же.

– Хорошо, хозяин. Куда идём?

Роговолд обернулся и пристально посмотрел в глаза воеводе.

– На Радоград.

Повернувшись спиной к затухающему костру, каменецкий владыка, не оглядываясь, зашагал обратно к Ханатару.