КНИГА ВТОРАЯ ШЕСТЬ ОДИССЕЕВ

Глава VIII. СИНЕЕ ВИНО

Черпают мне синее вино с горем смешанное.

«Слово о полку Игореве»

Шестеро молча глядели вслед удаляющейся яхте.

— Подонки! — сказал Кудояров. — Ну и подонки! Сушите весла, товарищи, с такой техникой мы все равно с течением не справимся. Будем пока дрейфовать…

Кудояров обвел взглядом своих соратников. Все это были надежные люди: Скобелев, бывший фронтовик и партизан, Андрис — закаленный моряк, Найдич — воспитанник военно-морской авиации, Апухтин — бывалый парень, спортсмен… Вот только Фомин молоденек немножко, зато завидно здоров, недюжинно силен и как бы создан для испытаний. Надежные ребята, все коммунисты — ничего не скажешь, добрая команда. С такими хоть к черту в зубы.

Кудояров выпрямился на носу шлюпки во весь свой богатырский рост и крепким, командирским голосом объявил:

— Военное положение!

— Есть военное положение, Евгений Максимович! — в один голос отозвались его товарищи.

— Ситуация, конечно, неважная, но не безнадежная, — продолжал Кудояров. — Во-первых, в этот район полным ходом идет наш «Академик», а координаты места аварии вертолета ему известны. Во-вторых, в этих местах чертова пропасть островков и движение довольно оживленное. Поэтому — вести непрерывный круговой обзор горизонта. Устанавливаются вахты: первая с двенадцати до двух — Андрис, вторая с двух до четырех — Найдич, третья с четырех до шести — Скобелев. Смотришь — и натолкнемся на какое-нибудь судно. Вечером и ночью, когда будет посвежее — вахты четырехчасовые. Не все же такие отпетые мерзавцы, как мадам Вонг и компания, не правда ли, Костя?

— Точно, Евгений Максимович, свет не без хороших людей, живо отозвался Фомин. — Но уж попадись мне эта мадам на суше, я бы вздернул ее на первом попавшемся дереве…

— Тпру! — Кудояров засмеялся. — Расправа «судом Линча», да еще с женщиной, не к лицу советскому человеку.

— Да это не женщина, — горячо возразил Фомин, — сатана в юбке!

— А оно, дерево это, надо полагать существует где-то, вставил Скобелев. — Как говорится: сколько веревочке ни виться, а конец все равно будет…

— Бомбар[27] доказал, — сказал Кудояров, — что человек, предоставленный самому себе, может прожить в океане очень долго. А мы, по сравнению с этим смельчаком, находимся в более выгодном положении — у нас есть вода и галеты. Немного, но есть. Придется ввести карточную систему: норма — воды на сутки 200 граммов, галет — по пять штук. Нет возражений?

Теперь, Геннадий Михайлович, нам надобно завести бортовой журнал. У вас блокнот сохранился? Пишите: август 6, 1980 года. Около полудня высажены на шлюпку с борта пиратско-контрабандистской яхты «Королева» в районе с примерными координатами такими-то… Экипаж шлюпки: Кудояров Евгений Максимович — капитан. Скобелев Геннадий Михайлович-старпом. Лепет Андрис Янович — боцман. Найдич Яков Анатольевич, Фомин Константин Иванович, Апухтин Андрей Сергеевич — матросы.

Скобелев записывал под диктовку Кудоярова:

«Полный штиль. Горизонт чист. Дрейфуем по сильному течению по курсу (Кудояров посмотрел на миниатюрный компас, вделанный в кожаный браслет наручных часов) — юго-юго-восток. Настроение экипажа бодрое».

Кудояров намеренно не давал товарищам углубляться в свои мысли: то занимал их разговором, то заставлял докладывать по всей форме о результатах наблюдения за горизонтом, то находил какое-нибудь дело. Например — детально обследовать шлюпку. И этот осмотр принес неожиданный сюрприз: один из бортовых воздушных ящиков служил, видимо, кому-то из команды тайником. Найдич обнаружил в нем несколько бутылок коньяка, заимствованного, несомненно, из запасов мадам Вонг (Кудояров пообещал, что разопьют его на борту «Академика» по случаю благополучного завершения приключения), пять банок искусственного мяса японского производства, затем — малайский нож с волнистым лезвием и… автоматический пистолет с двумя запасными обоймами. На какой случай припрятывалось последнее можно было только догадываться, во всяком случае — не с добрым умыслом.

— Полный джентльменский набор! — с торжеством воскликнул Найдич, извлекая, наконец, кусок линя, свернутый в круг, метров пятнадцать.

Находка приподняла настроение. Тем временем начал задувать легкий ветерок.

— Пунент начинается, — определил Кудояров, прибегая по старой привычке к принятой у черноморских рыбаков греческо-итальянской терминологии. — Ох, не любят у нас на Керченском побережье этот западный ветер! Кличку ему дали довольно обидную «дурной пунент». Как засвежеет — в шторм переходит, ставные невода бьет, рыбака гоняет. Задует такой, как из мешка, и бычка не поймаешь! То ли дело добрый, ласковый левант с востока.

Дуновение ветра освежило в памяти Кудоярова детские годы, когда он, совсем мальцом, разделял с отцом тяжелый и чреватый опасностями труд рыбака и не раз заглядывал гибели в бездонные очи.

В этой суровой школе научился Кудояров читать в море, как в открытой книге, угадывать глубокие и мелкие места, знать холодные и теплые течения, предвидеть перемены погоды по восходу и закату солнца, по изменениям в цвете неба и морской воды, по облакам, по полету птиц, ориентироваться в дожХь и туман, не имея под руками ни карты, ни компаса, ни даже часов.

— Вы, кажется, в молодости рыбачили, Евгений Максимович? — спросил Скобелев. Он был немного знаком с биографией Кудоярова и всегда поражался этому человеку. Сколько таланта и трудолюбия нужно Иметь, чтобы от босоногого мальчишки из рыбачьего поселка подняться, в его пятьдесят с лишним лет до крупнейшего специалиста в области океанологии. И двух докторских степеней.

— Вы ведь, помнится, из рыбацкой династии?

— Как же, деда и брата взяло у меня море. А все равно на соленый простор тянет…

— И самому, верно, не раз приходилось в море горя хлебнуть?

— Всякое бывало. Ведь деды о таких вещах, как авиаразведка и радио даже не слыхивали, а мотор был редкостью. Парус да весла — вот и вся техника. Есть такая пословица: «У труса рыбы не спрашивай». А на глубине рыбу брать — это такое дело, не с удочкой на берегу сидеть.

Если застигала рыбака в море «штурма», то старался он уйти подальше от земли и молился Николе-угоднику об одном, — чтоб не прибило к берегу. Во тьме непроглядной шел он туда, куда гнала погода. Главное, не плошая, нужно было подаваться на глубину, не то попадешь в шквалистую зыбь зальет, закатает, пропадешь ни за грош!

Ей-богу, и сейчас по спине проходит холодок, как вспомню одну зимнюю январскую ночь. Мне тогда лет восемь было. В виду Херсонесского маяка закрутила нас «мигичка» — туман со снегом. В трех метрах ничего не видно, но по зыби понятно, что берег близко. Бросили якорь — заливает. С нами был старый, опытнейший рыбак, Клейманов Яков Лукич, севастопольский старожил, с Северной стороны. Говорит отцу: «Бог с ним, с якорем, Максим. Не уйдем мористее — пропадем».

Оставивши якорь и добычу морю, стали на веслах отбиваться от берега. Прогребли с час, потом завернули, спасаясь от ветра, за маяк. Тут нашли «бунацию», по тамошнему — затишье, но маяк вдруг скрылся из виду. Чтобы не натолкнуться на косу, свернули в бухточку. И здесь наш бот сел на камни. Дело худо — зыбь поднимает суденышко, бьет о камни. Днище пробило. Потом подкинуло нас и понесло.

Зыбь так сильна была, что выкинуло нас метров за десять от воды. Полузамерзшие, окоченевшие, почти голые — это в январскую-то стужу! — с изодранными в кровь руками, кое-как добрались мы до маяка, на наше счастье он недалеко был, и долго здесь отпаивали нас горячим чаем и оттирали водкой, пока мы «мама» сказать смогли. И представьте себе — хоть бы насморк схватил. Мне. после Клейманов говорит: «Ты, Женька, видать, в сорочке родился. Я уж про себя отходную читал: «Прими меня, господи, во царствии твоем…»

А дня через три, как ни в чем не бывало, снова пошли на лов.

Вот Андрис все эти вещи отлично знает…

Андрис молча кивнул головой: видывали, дескать, всякое.

— Вам-то легче было — рыболовный траулер судно современное, от ветра не зависит, двигатели добрые, радио… А отцам нашим приходилось порой солоно, в буквальном смысле слова…

Кудояров поглядел на часы, на солнце и спохватился:

— Что же это я байки рассказываю. Пора обедать.

Скобелев роздал «обед» — по две галеты на брата, потом достал из-под банки канистру и отвинтил пробку. Она вполне могла сойти за стаканчик граммов на пятьдесят.

— По стопке. Первому — кто с вахты сменился.

Андрис медленно выцедил свою порцию.

— А что, Евгений Максимович, попадем мы в полосу урагана? — задал он командиру тревоживший всех вопрос.

Кудояров указал за борт, где в прозрачной воде, у самой почти поверхности, медленно проплывала огромная медуза.

— Видите?

— Вижу — медуза.

— Значит, ураган еще далеко. Когда он приближается — медузы уходят на глубину. Природа одарила их чувствительным органом, который позволяет задолго чувствовать приближение бури. А человек заимствовал у нее это устройство. Когда будем на «Академике», попросите у Захарова из биологической лаборатории показать этот прибор, он так и называется «Ухо медузы».

Кудояров проводил взглядом медленно уплывающую медузу и заметил то, на что не обратили внимания его товарищи: из глубины медленно поднималась к поверхности большая, веретенообразная тень.

Скобелев ждал, когда товарищи покончат с галетами, чтобы налить очередную порцию.

Тут и произошло неожиданное. Андрис вдруг приподнялся и впился обеими руками в борт шлюпки.

— Там! — сказал он сдавленным, странно изменившимся голосом.

Все встрепенулись.

— Где, Андрис?

— Там… белый лайнер.

Канистра была забыта. Пять пар глаз напряженно впились в голубую даль.

— Что ты видишь, Андрис? — спросил Кудояров, с годами не утративший рыбацкой остроты зрения.

— Разве вы не видите? Там… лайнер, — медленно повторил Андрис, сонным, как бы угасающим голосом. — Нет, это… айсберг.

Кудояров переступил через банку и взял его за плечи.

— Что с вами, дружок? Там же ничего нет. Это вам кажется. Это мираж. Геннадий Михайлович, дайте еще воды, мою порцию.

— Айсберг, айсберг! — оживившись, закричал Андрис. Слепцы! Разве вы не видите: он приближается к нам?

Его взору открывался величественный айсберг во всем своем великолепии, сверкающий под лучами тропического солнца как серебро. Над ним переливалось всеми красками спектра полудужье радуги. Стало больно глазам, и Андрис прикрыл их рукой. Когда он отнял ее, радуга превратилась в флаги расцвечивания. Они развевались по ветру, и шелест их звучал как музыка…

— Как празднично! — восхищенно продолжал Андрис. — Смотрите: команда выстроилась на борту, готовится приветствовать нас. На носу — оркестр! Давайте «Варяга»!:

Врагу не сдается

наш гордый «Варяг»…

— Да что с вами, Андрис! Поглядите-ка на меня! — Кудояров с силой повернул его голову к себе — и отпрянул: на него глядели совершенно безумные глаза.

Кудояров и Скобелев обменялись недоумевающими, горестными взглядами.

— Галлюцинация у него, — сказал Скобелев. — Голову напекло.

При слове «галлюцинация» Кудоярова осенила мгновенная страшная догадка.

— Нет, тут солнце ни при чем. Дайте-ка стопку! — он выхватил из руки Скобелева пробку, вылил воду на ладонь и понюхал.

— Так и есть! — вырвалось у него. — Какие подлецы! Сюда подмешан наркотик, судя по быстроте действия — ЛСД. Эту воду пить нельзя. А лучше всего — вот! — Кудояров поднял канистру и вылил ее содержимое в океан. — Геннадий Михайлович и Яша! Держите его покрепче, я сейчас открою коньяк, смочу ему виски…

Кудояров долго возился с пробкой, пробовал выбить ее, ударяя по донышку бутылки, наконец, в нетерпении, схватил нож и одним ударом отсек горлышко. Андрис в это время сидел пригорюнившись и тянул вполголоса трогательную матросскую песню:

Скажи, не встречался ли в дальних краях

Тебе мой шальной паренек?

Где носит его на соленых волнах?

Здоров ли он, мой голубок?

О да, я встречался с твоим пареньком.

Бок о бок мы плавали с ним,

В зеленой могиле он спит глубоко,

И сон его нерушим.

— Связать бы его надо, Евгений Максимович, — шепнул Кудоярову Скобелев. — Ведь он невесть что может натворить.

— Сначала нужно заставить его вырвать, пока яд окончательно не всосался в кровь, — сказал Кудояров. — Ну-ка, Яша, подержите бутылку.

Для этого Найдичу пришлось ослабить объятия. Воспользовавшись этим, Андрис опустил руку за борт.

— Все за стол! — закричал он. — Будем пить! — Зачерпнув в горсть воды, он как зачарованный следил за медленно стекающими с пальцев каплями. — Синее вино! Синее вино! — восклицал безумный в сильнейшем возбуждении. — Хрустальные бокалы сюда!

И вдруг с необычайной силой, характерной для буйнопомешанных, одним рывком он отшвырнул от себя, как котят, Найдича и Скобелева и поднялся во весь рост. Широко раскинув руки, будто желая обнять океан, он замер на секунду, потом с воплем: «Синее вино!» — ринулся за борт вниз головой.

Шлюпка сильно накренилась, и Кудояров еле устоял на ногах. Тотчас раздался второй сильный всплеск: это Скобелев, не раздумывая, бросился вслед за безумным. И тотчас два торпедообразных тела, метра по три длиной, ушли в глубину. По мелькнувшим грифельно-серым спинам Кудояров узнал так называемых «траурных» акул, за которыми укрепилась страшная слава людоедов. Пасть этих «тигров океана» способна перекусить человека пополам.

Оставшиеся в лодке, затаив дыхание, следили за поверхностью. Пять секунд… десять… пятнадцать… двадцать… Шлюпку по-прежнему сносило течением. Наконец, вздох облегчения: за кормой показался белый берет Скобелева. За ним снова мелькнул зловещий черный плавник.

— Не теряйтесь, — Скобелев! — закричал Кудояров, хватая пистолет и посылая патрон в ствол. — Костя, Яша, кричите, бейте веслами по воде, надо отпугнуть эту тварь.

Скобелев сильными размашистыми бросками догонял шлюпку, но расстояние между ним и спасительным бортом сокращалось медленно, черный плавник настигал его.

— Скорее, дружище! — ободряюще крикнул Кудояров. Расставив ноги, он поднял пистолет и положил ствол на согнутую левую руку. Он знал, что пуля не возьмет акулью шкуру, но отпугнуть эту тварь может. Тщательно прицелился: риск попасть в человека был велик. Однако рука его не дрогнула. Раз за разом он послал три пули в настигавшую Скобелева хищницу. Все три попали в цель, плавник вильнул и исчез. Кудояров и Найдич втянули задыхающегося Скобелева в лодку. Лицо его выражало глубокую горесть.

— Ничего не мог сделать, Евгений Максимович, — говорил он смущенно, с извиняющимися нотками в голосе, — не успел его подхватить. Акулы там.

Он показал руку, часть кожи на которой от кисти до локтя была стесана прикосновением шершавого бока «траурной» хищницы.

Скобелев опустился на банку и уткнул лицо в ладони.

— Эх, такой парень, такой парень! — повторял он.

Товарищи его не могли вымолвить ни слова, пришибленные впечатлением страшной сцены.

А солнце, казалось, неподвижно застыло в небе.


Пресса

2. МИРАЖИ МИРОВОГО ОКЕАНА (продолжение)

…Возможно, это дань старинным морским легендам о Кракене, чудовищном обитателе морских пучин? Как ни вспомнить тут строки Альфреда Теннисона:

Вдали от бурь, в безмолвной глубине

Под толщей вод, в Пучине Мировой,

В тяжелом, древнем, непробудном сне

Здесь Кракен дремлет; гаснет свет дневной

В пути сюда…

Но… гаснет эхо древнего мифа в свете новейших данных. Свои «бермудские треугольники» вдруг обнаруживаются не только в Атлантике, но и в Средиземном, даже в Южно-Китайском море. Доныне не раскрыты тайны многих бесследно исчезнувших кораблей.

Арман Дюверже. (Журнал «Сьянс э ей», Париж).

Глава IX. ЧЕЛОВЕК ИЗ СУНДУЧКА ЧЕРТУШКИ ДЖОHCA

У чертушки, у Джонса

В зеленой глубине,

В дремучей тишине

На дне, братва, на дне

Диковин всяких много

В дубовом сундуке,

На золотом замке —

Замке, братва, замке…

Из английского морского фольклора

— Послушайте, Мишель, до сих пор вы были аккуратны и исполнительны как хороший служака вас ценили. Но этого я от вас просто не ожидал…

— Но, господин Вебер…

— Никаких «но»! Вы совершили возмутительную глупость и грубейшим образом нарушили дисциплину. Я буду накладывать на вас взыскание…

Голоса доносились из-за полуоткрытой двери: один низкий, басовитый, раздраженный, другой — высокий, сиплый. Разговор велся на немецком языке, которым Андрис, как многие латыши, владел вполне сносно.

Над Андрисом был потолок, выкрашенный кремовой масляной краской, в центре которого находился круглый матовый плафон, излучавший несильный, ровный свет.

Андрис лежал на койке в одних трусах, до пояса прикрытый грубым одеялом. В затылке ломило, как после тяжелого похмелья. С трудом, ощущая скованность во всем теле, он повернул голову и осмотрел помещение. Это была каюта с такими же кремовыми стенами, обставленная по-корабельному скупо стол, табурет, шкафчик для одежды. Небольшие круглые часы на стене. Где-то в стене шелестел скрытый вентилятор. Иллюминатора не было, но дверь тоже была корабельная, металлическая с резиновой окантовкой, наглухо задраивающаяся, с комингсом[28] внизу.

Андрис начал припоминать: да, он был на шлюпке с Евгением Максимовичем, Скобелевым и другими. «Положение трудное, но не безнадежное», — сказал Кудояров. Потом рассказывал про медузу. Потом Скобелев стал раздавать воду и первому налил ему. Дальше все было как ножом отрезано и, тужась вспомнить, Андрис только сильнее ощущал, как наливаются болью жилки в мозгу. Память была, как птица, залетевшая в комнату: бьется о стекло — впереди — простор, но преодолеть невидимую преграду невозможно…

Андрис закрыл глаза. Когда он снова поднял веки, то увидел около койки двух человек: приземистого, почти квадратного, толстяка с красной физиономией и высокого очень худого старика с лицом, покрытым густо-коричневым загаром и изрезанным глубокими морщинами. Оба они были одеты в легкие курточки с короткими рукавами из бумажной ткани в мелкую голубовато-зеленую клетку: медные пуговки придавали этому одеянию вид униформы.

— Где я? — спросил Андрис, приподнимаясь.

Вопрос остался без ответа. Толстяк рассматривал Андриса с явным недоброжелательством.

— Шпрехен зи дойч?

Андрис мотнул головой.

— Да!

— Вы немец?

— Нет.

— Англичанин? Француз? Испанец?

— Латыш, — сказал Андрис.

— Эмигрант?

— Нет, из Советской Прибалтики.

— Советской?

Немец отступил на шаг и хлопнул себя по ляжкам.

— Этого еще не хватало! Ну зачем вам понадобилось тащить на борт этого утопленника?! — обратился он к своему коллеге все с той же раздраженной интонацией. — И откуда он взялся?

— Откуда он взялся — этого я не знаю, — отвечал старик. Но я уже докладывал вам, господин Вебер: простое чувство человечности не позволило мне равнодушно видеть гибнущего…

— Человечность, человечность! — передразнил толстяк. Скажите еще: гуманность, милосердие, сострадание… Ах, Рузе, Рузе! Когда вы уже избавитесь от этих жалких, никого и ни к чему не обязывающих понятий! Слова, пустой звук! Станьте, наконец, мужчиной, Мишель!

— Извините, господин Вебер, но мне кажется…

— Кажется, кажется… Мне нужна не ваша дурацкая человечность, а наша безопасность. Нужно было предоставить ему спокойно опуститься на дно. Ну скажите, где тут логика: спасать человека, чтобы затем неизбежно отправить его туда тем же курсом? Что, в виде взыскания, я и поручу вам. Но прежде надобно допросить его.

Вебер снова обратился к Андрису.

— Вы должны сообщить нам, кто вы и каким образом оказались в воде?

Андрис с трудом поднялся и сел.

— Может быть, вы прежде скажете мне, на каком корабле я нахожусь?

— Попрошу отвечать на вопросы. Спрашивать будете потом!

— Я член экипажа советского научно-исследовательского судна «Академик Хмелевский». Пилот гидровертолета, приданного этому кораблю. Я и еще пять моих товарищей потерпели на вертолете аварию и оказались на шлюпке в открытом океане.

— Как же вы очутились за бортом? Ведь на поверхности был полный штиль. Ведь не ваши же товарищи выбросили вас…

— Это исключено. Помню только, что я находился в шлюпке.

— Странно, очень странно и неправдоподобно… — Вебер пожевал губами. — Не то ли это судно, на борту которого находится знаменитый профессор Румянцев?

— Профессора Румянцева нет на «Академике», — отвечал Андрис. — Насколько мне известно, он находится сейчас… э-э-э… на острове Буяне.

Рузе, молча слушавший этот диалог, удивленно поднял брови.

— Скажите: почему вам не оказали помощь? Ведь у вертолета была, конечно, радиосвязь с судном.

Но тут Андрис ощутил озноб и сильнейший приступ тошноты.

— Ладно, пока хватит, — брезгливо сказал немец. — Подождем пока он очухается. Мишель, дайте ему подкрепиться чем-нибудь да присмотрите, чтобы он не совал нос дальше туалета. Потом я решу, что с ним делать. Наделали вы мне хлопот, болван этакий!

Господин Вебер, продолжая ворчать, удалился. За ним вышел Рузе, но вскоре возвратился с подносом, на котором стояли стакан и еда.

— Выпейте это, может, полегчает, — сказал он, к великому удивлению Андриса, на чистейшем русском языке. Усевшись на стул и положив руки на колени, он уставился на Андриса и покачал головой. На лице его, напоминавшем выжженные солнцем руины, во взгляде усталых глаз Андрис читал сострадание, жалость, желание придти на помощь, — именно те чувства, которые герр Вебер начисто отрицал.

— Ну, парень, влипли вы в историю, должен я вам сказать, — грустно обронил Рузе. — В общем — из кулька в рогожку.

— Да скажите же, наконец, на каком судне я нахожусь? взмолился Андрис.

Рузе помялся, будто не решаясь раскрыть ему правду.

— Вы не на судне. — Он оглянулся, встал, плотно закрыл дверь. — Вы — на подводной станции.

— Как, как? — переспросил ошеломленный Андрис. — На какой станции?

— Собственно, не на самой станции, а в верхней ее части…

Из дальнейших расспросов и коротких, отрывистых ответов Рузе Андрис уяснил, что станция помещается в кратере потухшего подводного вулкана, поднятого некогда могучей катаклизмой почти к поверхности океана. Секция, в которой находился Андрис, имела чисто административное назначение, это был, так сказать, контрольно-пропускной пункт. Сама станция («целый промышленный комбинат» — как пояснил Рузе) располагалась значительно ниже.

— Скажу вам откровенно, — признался он, вздохнув, — хочется мне вам помочь. Да ведь я сам здесь фактически на положении узника. Порядки тут крутые, казарменные, хуже — тюремные. Когда я завербовался на станцию, то подписал обязательство никому и никогда не сообщать о существовании станции и о всем, что здесь увижу.

— Но вы-то сами как сюда попали?

Рузе махнул рукой.

— Это такая история с географией… Все в погоне за теми же самыми деньгами. Плата, правда, большая, но что в ней? Деньги здесь стоят не больше бумаги, на которой напечатаны.

— Откуда вы так хорошо знаете русский язык? — поинтересовался Андрис.

Рузе покосился на дверь и, нагнувшись, прошептал:

— Русский я, понимаете? Никакой не Мишель Рузе. Это имя я принял, когда попал в лагеря для перемещенных лиц. Звать меня Михаил, фамилия — Козлов. С Волги я…

Он осекся. Дверь распахнулась, и раздался жесткий, повелительный окрик:

— Шлафен, шлафен! Рюкцуг![29]

На пол швырнули свернутый матрац и постельные принадлежности. Дверь захлопнулась.

— Я освобожу вам койку, — сказал Андрис, собираясь встать.

— Нет, нет, — засуетился Мишель, принимаясь раскладывать матрац. — Лежите. Ведь вы у нас гость, — прибавил он с кривой усмешкой. — Я тороплюсь, видите: через пять минут выключат свет. После двенадцати разговоры категорически воспрещены. Будем спать — утро вечера мудренее.


* * *

— Ауфштиг![30]

Тот же казарменный, лающий голос заставил Андриса вскочить, выла сирена. Андрису показалось, что он только несколько минут назад свалился в черный провал сна, но часы показывали уже пять.

Около койки стояли Рузе и здоровенный верзила в такой же зеленовато-голубой полуформенной курточке и в шортах. На подпоясывающем его солдатском ремне справа, под рукой, висела кобура с пистолетом, так, как это было принято когда-то у эсэсовцев. В руках верзила держал пакет.

— Одевайтесь, — сказал Рузе, кивая на вещи Андриса, сложенные на табурете. — Мне приказано доставить вас на материк, — добавил он официальным тоном.

Андрис быстро натянул рубаху и брюки. «Меня или нас обоих, дружище? — мелькнуло в голове. — Вот этот цербер открывает дверь, а куда она ведет? Может быть к самому черту в лапы? Андрис Лепет, держи ухо востро!»

…Они шли по длинному, глухому коридору, поднимались по узкой металлической лесенке, миновали какие-то переходы, поднимались опять, немец все время бормотал: шнелль, шнелль[31] — и Андриса все время не оставляло ощущение, будто за ними следят невидимые глаза. Наконец конвоир остановился у полукруглой двери, сказал: тут!

Повинуясь движению рычага, дверь открылась, и они оказались в камере, где на небольшом возвышении стоял глиссер не виданной Андрисом конструкции. Верхнюю часть его длинного, дельфинообразного корпуса покрывал колпак из прозрачного пластика, а на борту готическим шрифтом было выведено: «Нифльгейм-1».

Судно было обращено носом к двухстворчатым герметическим дверям, к ним вел рольганг[32].

Немец снял трубку настенного телефона, пролаял что-то. Тотчас послышался глухой шум воды; когда пол дрогнул и камера начала подниматься, Андрис сообразил, что это откачивают воду из балластных цистерн.

Нажатие кнопки. Створки двери откатились направо и налево, и перед Андрисом открылся океанский простор, позлащенный утренним солнцем. Он глубоко вдохнул теплый соленый воздух, и сердце дрогнуло и сжалось: свобода ли это?

Рузе нажал рукоятку в носовой части глиссера, пластиковый колпак раздвоился, как скорлупа ореха, и половинки его, щелкнув, ушли в боковые пазы. Он полез в глиссер, потом оттуда раздалось:

— Берейтшафт![33]

— Фарен![34] — деловито сказал немец, пуская рольганг. Глиссер пополз вниз и сел на воду.

— Давайте, Лепет! — крикнул Рузе, указывая ему место рядом с собой, у щита управления. Последним влез немец и развалился на корме.

«Нифльгейм-1» с ревом рванулся вперед. Андрис обернулся и увидел, как сомкнулись створки в круглом куполе станции, как зубурлила вода вокруг него… Потом океан со вздохом принял загадочное сооружение в свое лоно и только небольшая воронка еще несколько секунд вертелась на том месте, куда, как мираж, ушла морская тайна.

Ветер свистел над головами Андриса и его спутников.

— Игрушка! — прокричал Рузе в ухо пленника. — В Филадельфии заказывали по особым чертежам. Скорость — фантастическая. Может погружаться и идти на небольшой глубине несколько часов. И заметьте: это не какое-нибудь безобидное спортивное суденышко, у него на вооружении новейшие реактивные торпеды-молнии, способные отправить ко дну крупный военный корабль.

— Вижу и удивляюсь, — отозвался Андрис. — Оказывается, в этом «тихом» океане водятся и такие аллигаторы…

Пронзительный вой моторов постепенно стих, хотя скорость, видимо, не уменьшалась, а увеличивалась. Андрис, приподнявшись, попытался выглянуть за щиток и тотчас, словно ударом могучей ладони в лицо, был отброшен обратно в кресло. Теперь судно совсем вышло из воды и, выпустив подводные крылья, неслось, еле касаясь поверхности: где-то в глубине корпуса глухо ворчали сверхмощные двигатели.

— Вы обратили внимание на название? — спросил Рузе. «Нифльгейм» — ведь это из древненемецкого эпоса взято: таинственная подводная страна нифлунгов или нибелунгов, злобных карликов, стерегущих скрытое сокровище. Вполне во вкусе нацистов, любителей подобной старонемецкой бутафории. Только совсем не бутафория это, ox! — не бутафория…

— Вы-то как сюда попали, Мишель? — спросил Андрис.

Рузе-Козлов помолчал.

— Длинная и очень грустная история, — сказал он с привычной, характерно-горькой усмешкой, которая сама уже говорила многое. — Я родом из Сормова, сборщиком работал там на судостроительном заводе. Ну, началась война, мобилизовали меня, и попал я в авиационное училище. Потом — фронт. В одном из первых воздушных боев сбили меня под Орлом. Лагерь для военнопленных. Бежал. Поймали меня и попал я во второй лагерь-еще хуже. Опять бежал. Снова поймали и водворили в третий лагерь — совсем уж какой-то девятый круг дантова ада. И тут, скажу вам правду, не выдержал режима я, смалодушничал и оказался во власовском формировании. До фронта дело не дошло, долго болел. А тут и войне конец. И снова оказался я в лагере, на этот раз — для перемещенных лиц. И снова побоялся ответ перед Родиной держать и очутился за океаном, в специальной школе, сами догадываетесь, какой. Когда раскусил, что это такое — удрал. И пошло носить меня по белу свету…

Перед Андрисом развертывался крестный путь эмигранта, человека без родины. Бродяжничество по Штатам, полуголодное существование. Какая-то уголовщина, тюрьма. Венесуэла — воздушный извозчик на летающих гробах захудалой авиагрузовой компании. Старатель, потом охранник на алмазной каторге…

— Словом, стал я тем, что в Турции называют «караязиджи» — человеком черной судьбы.

— А вы и в Турции были?

— Спросите, где я не был.

— Сколько же вам лет?

— Пятьдесят с лишним.

Андрис глядел на него пораженный: он думал, что Рузе около семидесяти. Лицо — руины, совершенные руины, изглоданные временем, выжженные солнцем тропиков. Тело еще крепко, но плечи пригибает к земле тяжкий груз пережитого. Эх, бедолага! Не сладок, видно, хлеб чужбины…

— Одно время мне повезло, — продолжал свою исповедь Рузе. — Попал я к одному почти соотечественнику, мсье Корганову, французу русского происхождения, который занимался поисками затонувших сокровищ. Профессия не новая, таких в старину называли «рэкменами». Была у него карта, якобы подлинная, на которой морские клады обозначены, держал он ее за семью замками. И стал я акванавтом. Ну, ничего, этот Корганов обходился хорошо и платил прилично, обещался даже взять в долю. К несчастью, карта оказалась липовой, такие в Америке можно приобрести за полсотни долларов. И вылетел мсье Корганов в трубу, как и полагается порядочному человеку…

— А потом?

— Тут и очутился я в когтях герра Вебера. Он вербовал людей для работы на секретных подводных рудниках. С моим опытом акванавта-глубоководника я для него находкой оказался. Подписку с меня взяли, я уже об этом говорил. Плата большая, контракт на год, по окончании срока — премия. Соблазнился я — и попал в западню. Ведь я уже шесть месяцев, как божьего света не видел. И (Рузе нагнулся к уху Андриса) не ручаюсь, что его увидят те, кто работает там, внизу, в кратере, в выработках.

— Почему?

— А как кончается контракт, тем, кто не хочет его продлить, устраивают прощальный ужин. Коньяк, шампанское, омары и все такое прочее. Ну, конечно, веселье: завтра — денег полные карманы, завтра свобода, доставка на сушу. Но я подозреваю, — шепотом продолжал Рузе-Козлов, — что эти люди наутро не просыпаются…

— Какой ужас!

— Да, вот такие дела, молодой человек. Если бы не это ЧП…

— Какое ЧП?

— А то, что вы мне буквально на голову свалились, когда я ремонтировал наружный люк входного шлюза. Благодаря этой истории я сижу теперь рядом с вами и солнышко увидел в последний раз, может быть…

— Вы думаете? — у Андриса холодок пробежал по спине.

— Чего думать, понятно все. Тут не церемонятся. Дорого бы я дал, чтобы узнать, что у этой орясины в пакете.

— Генуг дер ворте[35], - донеслось с кормы.

— У, сатана, прислушивается! — с досадой сказал Рузе. Ну, я сейчас заткну ему рот!

Он открыл шкафчик под щитком и вытащил большую оплетенную флягу и упакованные в целлофан сэндвичи. Сделав изрядный глоток, он протянул флягу Андрису:

— Вот, подкрепитесь, да и перекусите кстати…

Судя по тому, как обожгло пищевод и перехватило дух, это был крепчайший ром. У Андриса сразу закружилась голова.

— Эй Вилли, тринкен! — крикнул, оборачиваясь, Рузе.

— А-а, шнапс! — осклабился немец и, придерживая кобуру, полез на нос.

— Теперь он «выключен» по крайней мере на два часа, — заметил Рузе, когда немец вернулся с флягойк себе на корму. — Можно без помех поговорить.

— Прежде всего, нужно подумать, что делать, — сказал Андрис, кладя руку ему на плечо и заглядывая в глаза. — Ведь ясно, что там, куда мы направляемся, ни меня, ни вас не ждет ничего хорошего. Вот и следует сообразить, как нам выпутаться из такого положения, с наименьшими, как говорится, потерями. Не так ли, старина?

— А знаете ли. Лепет, — отвечал Рузе, видимо, тронутый этим по-человечески дружелюбным прикосновением и теплотой тона, — знаете, ведь мне уже все равно… Так я устал от этого звериного бытия, от этого вечного осадного положения. Кажется, стреляй в меня — не шелохнусь. Лег бы — и заснул, навсегда…

— Ну, зачем же такая безнадежность… — пытался ободрить собеседника Андрис.

— Нет, парень, — продолжал Рузе, — я за время своих скитаний образовался, если можно так выразиться. Ведь я в суровейшие испытания жизни, в войну, выброшен был совсем юнцом. И долго жизнь на мне зубы вострила, пока я своим умом доходить стал — что к чему. Даже газеты почитывать стал. Попалась мне как-то статья некоего мистера Меджериджа о нашей цивилизации. Как он выложил в ней все невзгоды человечества! Как он охал над нашей, то есть ихней цивилизацией, которая-де приходит в упадок, гниет, бедняжка, и вот-вот готова испустить дух под коленом красного призрака. Много таких плакальщиц развелось сейчас в «свободном мире»! А я сыт этой цивилизацией по горло. Я ненавижу самый звук этого лживого слова. По мне сдыхай, старый пес, туда тебе и дорога! — закончил Рузе с озлоблением.

— А дальше?

— И мне пора туда же. Но перед последним вздохом хотя бы на час увидеть родную землю, подышать воздухом ее полей, взглянуть на ее города и людей, услышать русский говор… Но это невозможно.

Андрис смотрел на него с глубоким сочувствием, ему казалось, что перед ним… Садко, все потерявший и ничего не нашедший, тот самый былинный скиталец, который сидит у царя водяного в подводном царстве, и

С думою смотрит печальной,

Как моря пучина над ним высоко

Синеет сквозь терем хрустальный.

Как-то на вечере самодеятельности на «Академике» один практикант читал эту поэму Алексея Константиновича Толстого, и сейчас красочные ее образы снова возникли в его памяти. Морской царь сулит Садко в жены своих дочерей и сокровища, каких не найдешь и в «хваленых софийских подвалах». Но Садко ничто не мило, он тоскует об утраченной родной земле:

Что пользы мне в том, что сокровищ полны

Подводные эти хоромы?

Увидеть бы мне хоть бы зелень сосны!

Прилечь бы на ворох соломы!

Богатством своим ты меня не держи;

Все роскоши эти и неги

Я б отдал за крик перепелки во ржи,

За скрип новгородской телеги!

Бедный Караязиджи!

— Не отчаивайтесь так, Михаил! — сказал он, крепко сжимая его руку. — Родина карает измену, но она умеет, матушка, и прощать…

— Вы думаете? — Козлов круто повернулся к нему, и лицо его осветилось вспыхнувшей надеждой. — Неужели?

— Я знаю примеры, когда у нас прощали более запутавшихся людей.

— Правда? И если нам удастся выпутаться из этой истории, вы поможете мне?

— Если нам удастся попасть на борт «Академика», то даю вам честное слово коммуниста, что будет сделано все возможное. Наш начальник экспедиции, Евгений Максимович Кудояров, очень влиятельный человек, депутат Верховного Совета.

Козлов как будто переродился.

— Понимаете, Андрис, — горячо и сбивчиво заговорил он, ведь вы мне возвращаете жизнь. Правда, настоящий бизнесмен не дал бы сейчас за нее и ломаного цента… Но мы выпутаемся, я верю — выпутаемся… Ведь вы не то, что я, вы — счастливчик. Вы оказываетесь на положении бедствующего в открытом океане и спасаетесь. Да как! Вы оказываетесь за бортом, — как это произошло, я так и не могу понять, — и оказываетесь над станцией, именно в тот момент, когда я находился снаружи у люка. Совпадение маловероятное. Но оно происходит! Это не чудо. Чудес не бывает. Просто один бесконечно малый шанс из числа со множеством нолей. Нельзя смешивать невозможное с необычайным.

— А что вы считаете невозможным?

— Воскрешение из мертвых.

— Э, теперь возможно и это. Так вероятно воспримут мои товарищи встречу со мной… Если, разумеется, я останусь цел.

— Ну, скажем такую вещь: находясь в Москве, вы стреляете в воздух и попадаете в человека, живущего в Нью-Йорке. Это исключено. Но я знавал капитана, которого смыло за борт во время шторма, и отсутствие его было замечено только через несколько часов. Судно в непроглядную ночь направилась на поиски. С таким же успехом можно было искать блоху в южноамериканских пампасах, но через несколько часов его подобрали.

Я хочу, чтобы и на мою долю выпал такой же шанс. Я хочу на Родину, Андрис. С момента, когда я лишился отечества, я стал «караязиджи», все несчастья посыпались на меня. Судьба как бы мстила мне за измену Родине. Всякий, будто бы счастливый, случай оборачивался злой издевкой. Когда я был на алмазной каторге, мне попался камень, который мог бы обеспечить сотни людей на всю жизнь. Мне удалось утаить его. Но тут я заболел желтой лихорадкой, а когда оправился, у меня появились провалы в памяти. Я забыл, куда спрятал камень. Я надолго стал непригоден к работе, и меня выбросили в чем мать родила… Вот так-то.

— О, шен Марлен! — донеслось с кормы. Ром, видимо, изрядно подогрел настроение стража.

— А если?.. — спросил Андрис, кивнув в сторону ничего не подозревавшего немца.

— Из этого ничего не выйдет, я уже думал. На карте, которая у меня, обозначен только путь к материку, а там — на сотни километров непроходимые джунгли. Горючего — только в обрез до базы. Нужно идти туда, а там посмотрим, как обернется дело.

— Ну, что ж, — сказал Андрис, — посмотрим, какую смерть они варят там, на своей кухне… Не будем форсировать события. Кстати, вы так и не сказали мне, что же добывает подводный комбинат, который мы покинули?

— Я и сам не знаю. Возможно, уран из морской воды. Но я читал, что у японцев такой патент уже есть. Может быть, черные алмазы. А может, и что-нибудь другое: Но во всяком случае такое, что предназначается не для доброго дела.

— Итак, решено, идем на материк. Руку, товарищ!

Крепкое рукопожатие скрепило союз, заключенный в столь необычной обстановке. И было пора: на горизонте показалась земля. Глиссер с бешеной скоростью несся к берегу, на котором за линией прибоя, разбивающегося на рифах, уже явственно обозначалась хмурая темно-зеленая стена мангровых зарослей.

Андрис думал, что они пристанут здесь к берегу, но судно, не снижая скорости, врезалось в эти заросли, и они очутились в реке, которая впадала в океан и текла под темными сводами густо-зеленых древесных крон.

Минут пятнадцать глиссер шел вверх по реке, потом замедлил ход и свернул в небольшую искусственную бухточку, нечто вроде затона. Здесь, у бетонного причала стояло второе такое же судно — «Нифльгейм-2».


* * *
Пресса
3. МИРАЖИ МИРОВОГО ОКЕАНА. (Окончание)

Нам известно, что Океан, наряду с полезными обитателями содержит также большое число существ, опасных для человека. Прежде всего — это акулы, извечный ужас морей. Их много разновидностей — гигантов карликовых, особенно же страшна так называемая «белая акула», кархарадон, повсеместно признанная людоедом. Огромная — до четырех метров длины, агрессивная, она безусловно заслужила эту репутацию. Или назовем хотя бы. другого великана — не менее агрессивного — морского леопарда, не менее опасны многие другие рептилии, некоторые виды медуз, физалий и такая «мелочь», как «морская оса», яд которой вызывает паралич дыхательных органов и может погубить человека за несколько секунд.

Однако все эти жалящие, колющие и отравляющие твари пустяки по сравнению с искусственными творениями, которыми некие зловещие силы пытаются населить мир Океана. Подводные корабли с атомными ракетами на борту, сооружения на дне, о назначении которых пока можно лишь догадываться — вот что представляет собой истинную опасность для рода человеческого.

Миражи Мирового Океана обретают реальность и возможно наступит момент, когда положить конец этому «творчеству» будет уже поздно.

Арман Дюверже (Журнал «Сьянс э ей», Париж).


ХИМЕРЫ ДОКТОРА ДЮВЕРЖЕ

Сенсационные басни, с авторитетного голоса доктора Дюверже, известного путешественника и океанолога, получили широкое распространение в печати. Ученый крупный, что и говорить! Его исследования гигантских подводных вихрей, которые сравнительно недавно стали известны науке, снискали ему признание в научных кругах. Но что касается домыслов романтически настроенного жреца науки, то они, видимо, лежат за пределами научного знания.

Сколько простаков-читателей научно-популярных журналов уже попалось на эту удочку! Казалось бы, пора уже быть сытыми всеми этими сказками о «морских драконах» и кракенах, уместными, быть может, во времена Магеллана и Васко да Гама, «бермудскими треугольниками» и прочими химерами, плодами расстроенного воображения красного профессора…

Уважаемый доктор Дюверже может сколько ему угодно цитировать Теннисона, Байрона, Кольриджа, но все эти цитаты лежат за пределами научного аргумента…

Эта резкая отповедь, распространенная одним из крупнейших зарубежных газетных агентств, явно ставила целью дезавуировать факты, приводимые д-ром Дюверже.

Глава X. ВОДА И ЗЕМЛЯ

Вода, вода…. Кругом вода.

Ни капли для питья…

С. Кольридж. «Старый моряк»

Течение продолжало увлекать шлюпку на юго-восток. Кудояров сидел на носу шлюпки, погрузившись в невеселые думы. А призадуматься было о чем: слишком хорошо знал он беспокойный и коварный нрав старика-океана. Однако ни тревога, ни огромное внутреннее напряжение не отражались на его лице, оно было сосредоточенно-спокойно, как будто сидел он не среди людей, затерянных в океане на утлом суденышке, а в своем кабинете в Ленинграде.

В то же время Кудояров зорко наблюдал за товарищами по несчастью. Бесполезно было бы пытаться поднять настроение шуткой или острым словцом, на которые Кудояров был такой мастер: слишком глубокое и тягостное впечатление оставила у всех бессмысленная гибель Андриса, слишком сильны были муки жажды.

Положение сложилось очень трудное. Кудояров ясно давал себе в этом отчет и трезво взвешивал все «за» и «против». Шлюпка и ее экипаж находились где-то на тоненькой черте, разделяющей вероятность на две области: по одну сторону границы — гибель, по другую — спасение.

Кудояров с фотографической точностью восстанавливал в зрительной памяти карту этого района океана: там и сям были разбросаны в нем архипелаги маленьких островов. Каждый момент один из них мог появиться на горизонте. Но… мог и не появиться.

Судоходство в этом районе было оживленное, здесь пролегали пути к портам Южной Америки. Каждый миг могло появиться какое-либо судно-пассажирский лайнер или грузовой пароход, или рыбацкий катамаран. Но пока не появлялись, и нельзя было сказать, когда это может произойти и произойдет ли вообще. Кудоярову был известен случай, когда два туземных рыбака вышли в океан на моторной лодке, направляясь на другой остров всего в 50 милях. Через полчаса оба мотора лодки вышли из строя.

На лодке не было запаса продуктов и пресной воды. Смастерив гарпун, рыбаки добывали рыбу, жажду утоляли дождевой водой. Ни одного острова, ни одного судна не встретилось на их скорбном пути. Через четыре месяца один из рыбаков умер от истощения. Второй, кое-как поддерживая силы сырой рыбой, надеялся и боролся. И вот на сто пятьдесят четвертый день показалась земля. Рыбак вплавь достиг берега и оказался на острове, расположенном в двух тысячах километров от его родины. Такие случаи в истории мореходства вовсе не редки.

Каждый год океан поглощает тысячи жизней. У людей, терпящих бедствие, есть три страшных врага. Уильям Уиллис, этот «патриарх океана», в 75 лет пустившийся в одиночку на плоту через Атлантику, писал: «Солнце и страх — вот главные причины гибели людей на морских просторах. Солнце за один день может доконать человека, а страх медленно пожирает его изнутри. Многие гибнут, не успев даже израсходовать запасы пресной воды и провианта».

Что касается страха, Кудояров не испытывал особых опасений — его команда была не из робкого десятка. Но Уиллис не назвал еще одного врага: если солнце было врагом номер один, то номером вторым Кудояров был склонен поставить жажду.

Солнце сейчас уже склонялось к западу, но продолжало обливать, словно расплавленным свинцом тела находившихся в шлюпке. Люди не пили уже десять часов. А каждая клеточка организма вопила: влаги, влаги, влаги! Организм преобразует ее в пот, который, испаряясь, освобождает тело от избыточного тепла.

Экипаж шлюпки состоял из крепких, здоровых, очень выносливых людей. Но силы их были не беспредельны. Влага, израсходованная на образование пота, не восполнялась. Внутренние резервы были почти исчерпаны, нависла страшная угроза обезвоживания организма. Она пока таилась как бы в подполье и подкрадывалась потихоньку. Найдич чувствовал недомогание, пульс участился. У Апухтина кружилась голова. Фомин ощущал позывы к тошноте и онемение кожи. Ни одного слова жалобы не раздалось в эти кошмарные часы, но Кудояров с болью по внешним признакам угадывал, что переживают его товарищи. Опыт подсказывал ему, что скоро в их организме начнутся необратимые изменения и тогда уже не в силах будет помочь никакая медицина. Люди с нетерпением ожидали наступления ночи, которая должна была принести на несколько часов спасение от палящих лучей. Однако ночь имела и свою отрицательную сторону: в ее непроглядной тьме можно было не заметить проходящего судна или появление земли.

Единственное, что мог предпринять Кудояров, — это применить старый способ, помогающий уменьшить выделение пота. Он приказал товарищам снимать рубахи и, вымочив их за бортом, снова надевать на себя. Но это приносило лишь кратковременное облегчение, безжалостное солнце хорошо справлялось со своим делом. А ведь всего пять литров воды могли бы спасти людей! Воды было много, миллиарды литров, но это была горько-соленая вода, губительная для человека. Но пили же ее смельчаки, в одиночку пересекавшие океан, тот же Бомбар. Во время Отечественной войны Павел Ересько, один из защитников Севастополя, сорок с лишним суток дрейфовал на лодке в Черном море. Все это время он утолял жажду морской водой. И все же Кудояров был твердо уверен, что в этом случае смерть наступит быстрее, чем от обезвоживания организма. Куда ни кинь — все клин.

Была еще надежда — на тропический ливень, который вдосталь бы напоил изнуренные зноем тела. Туча могла появиться, но… могла и не появиться.

И она появилась — большая, темная, лохматая. Все взгляды с надеждой устремились к ней; Кудояров тотчас распорядился тщательно выполоскать канистру. Люди как будто воспрянули духом: влаги, влаги, влаги!

…Туча прошла стороной, подарив бедствующим лишь порыв шквального ветра, но ни капли воды.

И снова — беспощадное солнце.

Нельзя было дать страху вгрызаться в сердца людей.

— Держитесь, товарищи! — говорил Кудояров. — «Академик» должен быть где-то недалеко. Там уже, наверное, подняли на ноги всех и все, вступили в контакт с «ОКО», и его всевидящий глаз квадрат за квадратом обшаривает океан. Приборы на орбитальной станции способны засечь в просторах океана даже такую мелочь, как наша шлюпка.

Кудояров тоже ощущал недомогание, но мысль его продолжала обращаться к загадке: кому и зачем понадобился профессор Румянцев? Зачем — это понятно. Но ведь не случайна связь между обстрелом вертолета и появлением яхты! За рейсом «Академика» следят — это ясно. Может быть, на орбите, близкой к «ОКО», вьется спутник-шпион?

В этот момент Кудоярова тронул за локоть вахтенный Скобелев.

— Поглядите, Евгений Максимович, — с трудом ворочая языком в ссохшемся рту, сказал он, — Что бы это могло означать?

По левому борту, примерно в нескольких кабельтовых[36], из воды поднимался серебристый купол. Потом над ним поднялась телескопическая антенна локатора и, медленно поворачиваясь, начала обшаривать голубой простор.

Это видение продолжалось не более двух минут. Потом антенна ушла в купол, и он исчез в глубине.

Кудояров протер глаза. Фата-моргана? Нет, видимость была отличной, так что о массовой галлюцинации не могло быть и речи.

— Евгений Максимович, что это было? — спросил Найдич, уверенный, что Кудояров знает абсолютно все.

Начальник экспедиции только плечами пожал.

— А все-таки любопытно было бы знать, — заметил Скобелев, — что же все-таки там, в сундучке у чертушки Джонса? (это выражение он заимствовал из лексикона капитана Леха).

Но тут новое явление отвлекло их внимание от видения с куполом: в стороне от густо-синей полосы уносившего их течения, совсем близко, обозначалась полоса более светлой воды.

— На весла! — скомандовал Кудояров. — Во что бы то ни стало нужно прибиться к этой полоске!

Налегли на весла. Кудояров зачерпнул в горсть воды и поднес к губам — это было то, о чем он догадывался: вода! пресная вода!

Сухопутный житель счел бы это за чудо «ниспосланное свыше». Но для Кудоярова это было не в диковинку: он знал, что в морях иногда обнаруживаются источники пресной воды. Это означало, что здесь в океане небольшие глубины и мощная струя живительной влаги пробивается со дна океана на его поверхность. Кудояров однажды сам наблюдал это редкое явление на Черном море, у южного берега Крыма.

— Заметьте, Андрей Сергеевич, — сказал Кудояров. — Ведь об этом еще Лукреций писал.

— Пить будем потом! — скомандовал он. — Наливайте канистру. Наливайте бортовые воздушные камеры. Полоса пресной воды вот-вот кончится.

Люди работали как одержимые. Кудояров оказался прав счастье было недолгим, но изрядный запас воды был сделан.

— Помногу сразу не пейте! — сказал начальник экспедиции. — Геннадий Михайлович, выдайте пока по пол-литра на брата.

Скобелев отмеривал порции порожней коньячной бутылкой. Но этих пол-литра оказалось достаточно, чтобы произошло буквально воскрешение из мертвых, лица оживились, снова появился блеск в глазах, речь стала связной.

— А ведь где пресная вода, там и земля близко, — шепнул Кудоярову Скобелев.

Кудояров кивнул головой.

— Смотрите! — воскликнул Апухтин.

Над шлюпкой порхала большая, удивительной расцветки, бабочка: багрянцем, изумрудом и золотом отливали ее крылья.

Старина Ной на своем ковчеге, вероятно, не взирал на голубя, возвестившего конец всемирного потопа, с такой радостью и восхищением, как экипаж шлюпки на этого посланца надежды.

— Красавица! Милая! — восклицал Найдич.

И Кудояров приметил неоспоримый признак близости земли: небольшое неподвижное кучевое облако на горизонте. Оно, несомненно, стояло над крупным островом или, может быть, даже материком.

И тут Фомин гаркнул так, что все вздрогнули:

— Земля!

Все явственнее означалась вдали темная полоска, а вскоре стал виден и берег, окаймленный белой полоской прибоя. Течение, видимо, огибало эту землю.

Оттуда, с огромной скоростью, сверкая на солнце прозрачным перекрытием палубы, к шлюпке неслось судно незнакомой конструкции.


* * *
Информация

ОБЫКНОВЕННОЕ ЧУДО

Об этом любопытном явлении писал две тысячи лет назад Лукреций, этот энциклопедический ум, в своем труде «О природе вещей»:

В этом же роде родник, находящийся в море Арабском,

Пресную воду он бьет, разгоняя соленые волны.

Да и в других областях доставляет морская равнина

Пользу насущную всем морякам при томительной жажде,

Между соленых валов пресноводный родник извергая.

Об этом же можно найти сведения и у древнеримского ученого Плиния-старшего в его «Естественной истории» и у древнегреческого географа Страбона. Да и сегодня известны подводные морские кладовые пресной воды у берегов многих стран мира-близ Флориды, около Багамских и Гавайских островов, у побережья Франции, Италии и островов Самоа.

Полагают, что подводные источники большей частью возникают в результате выхода через разломы и трещины в донных породах пресных грунтовых вод, которые движутся по водопроницаемым пластам от суши к морю вследствие разницы гидростатических уровней.

(Журнал «Природа»).

Глава XI. КОЛОНИЯ «НИБЕЛУНГОВ»

Мерзавцы, сгнившие давно,

Смердя историческим смрадом,

Полунегодяи, полумертвецы,

Сочились Последним ядом.

Генрих Гейне. «Германия. Зимняя сказка»

От причала в глубь сельвы вела широкая просека. По ней пролегала бетонная дорожка: асфальт здесь не годился, под лучами тропического солнца он тек, как сметана. Четверо молчаливых стражей, одетых в голубовато-зеленую униформу с медными пуговками, в пилотках, с пистолетами у пояса, сопровождали экипаж шлюпки. Со спасенными обращались очень вежливо, даже предупредительно, но на все вопросы Кудоярова и Скобелева стражи отделывались хмыканьем и неопределенными междометиями. «Стражи», как там их ни называй, а это, несомненно, был конвой.

— Попали мы в историю с географией, Евгений Максимович, вполголоса сказал Скобелев Кудоярову. — Из огня да в полымя…

— Конечно, веселого мало, — отвечал начальник экспедиции. — Но не будем пока загадывать. Время покажет что к чему.

В километре от пристани бетонная дорожка разветвлялась в две противоположные стороны. Конвоиры. разделили группу на две части: в одной оказались Скобелев, Найдич, Фомин и Апухтин, в другой — один Кудояров.

— Рехтс, битте![37] — скомандовал один из конвоиров, и три стража увели Скобелева с товарищами направо.

— Линкс, битте![38] — обратился оставшийся униформист к Кудоярову и пошел сзади него, положив руку на кобуру пистолета. Предосторожность совершенно излишняя: кругом жила своей жизнью и бушевала непролазная чащоба, переплетенная лианами и кустарниками, населенная диковинными птицами, бабочками величиной в ладонь, лягушками размером с дыню, пятиметровыми змеями, немыслимым разнообразием гадов и насекомых. Этот «Инферне верду», как называют его путешественники, — «Зеленый ад», гукал, вопил, перекликался тысячами голосов, будто джаз преисподней.

Дорожка привела Кудоярова к четырехметровой ограде из красноватого тесаного камня. Сбоку от металлических решетчатых ворот в стену была вделана большая доска с надписью на немецком, английском и испанском языках:

ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ!
ОБРАЗЦОВАЯ СЕЛЬСКОХОЗЯЙСТВЕННАЯ КОЛОНИЯ «НИБЕЛУНГИ»

В стене открылось окошечко, и оттуда выглянула квадратная физиономия в надвинутой до бровей пилотке. Обменявшись лаконичными фразами с конвоиром, голова исчезла и створки ворот раздвинулись.

Кудояров ступил на территорию «Образцовой колонии». По обе стороны дороги тянулись вытянутые по струнке одноэтажные, казарменного вида здания, крытые шифером, сложенные все из того же тесаного камня (где они, черт возьми, столько его взяли? — удивлялся Кудояров).

Встречавшиеся им люди — и мужчины, и женщины — были одеты точь-в-точь, как и его конвоир, в такие же голубовато-зеленые курточки. Кудояров обратил внимание, что детей и стариков среди них не было, все люди среднего возраста или зеленые юнцы. Они удивленно косились на пришельца, не выражая, впрочем, ничем иным своих чувств. И было в облике и выправке всех этих людей нечто общее, как будто сошли они с одного конвейера. Приглядевшись внимательнее, Кудояров понял, что именно. И в памяти зазвучали саркастические строки его любимого поэта Генриха Гейне:

Шагают — ни дать ни взять манекен.

Муштра у них на славу!

Не проглотили ли палку они,

Что их обучала уставу?

Но вот справа показалась шеренга двухэтажных строений промышленного типа, обнесенная колючей проволокой на столбах. И, наконец-то, взгляду открылось нечто уж вовсе диковинное и никак не вяжущееся с окружающим: замок с претензией на старонемецкую готику. Замок с толстенными стенами, с бойницами в торцовой части здания, с высокими и узкими окнами на фасаде, забранными коваными фигурными решетками. В центре, над порталом, возвышалась башня, а по углам — башенки поменьше. Так и казалось, что вот-вот откроется резная дубовая дверь и выйдет какая-нибудь белокурая Гретхен, чтобы приветствовать гостя.

…Но Гретхен не вышла. Кудоярова ввели в обширный холл, обставленный мебелью из мореного дуба. Стены были отделаны панелями из такого же материала, на них были развешаны средневековое рыцарское оружие и гравюры со сценами из «Песни о нибелунгах»: Зигфрид убивает дракона, Гаген убивает Зигфрида, королева Кримгильда отсекает голову Гагену и тому подобное. Ниже шли полки, уставленные керамическими росписными кружками, как в какой-нибудь немецкой пивной. В холле было полутемно и прохладно, видимо, хозяин, позаботившись о мечах и секирах, не забыл и о современной установке для кондиционирования воздуха.

Кудояров только озирался, представляя себе, каких колоссальных средств стоило создание этой причуды в дебрях тропических джунглей.

Солнечный свет, проникая сквозь цветные стекла огромного витража, разузоривал дубовый стол, в стиле той же готики, и стоявший на нем старинный канделябр. Сам витраж изображал… Гитлера, с прядью волос, спадающей на лоб, карикатурными усиками, в полувоенном кителе с железным крестом. Под витражом в кожаном кресле с высокой спинкой сидел тучный, совершенно лысый старик лет восьмидесяти. Несмотря на бычье сложение, облик его являл все признаки дряхлости.

Хозяин долго и внимательно рассматривал гостя, потом спросил скрипучим усталым голосом:

— Вы говорите по-немецки?

— Да.

— Тем лучше. Отпадает надобность в переводчике. Насколько мне известно, я имею удовольствие разговаривать с господином Кудояровым?

— Вы не ошиблись.

— Очень приятно видеть столь высокого гостя в колонии «Нибелунги». Прошу садиться.

— Разрешите узнать, с кем имею честь беседовать? — в тон ему сказал Кудояров.

— Если угодно, можете называть меня доктором Альберихом.

Кудояров вспомнил, что именно так звали мифического предводителя нибелунгов.

Пауза. Потом тот, кто назвал себя Альберихом, сказал:

— Для начала нашего знакомства, господин Кудояров, хотелось бы знать поподробнее: каким образом вы оказались на шлюпке в открытом океане?

— Сегодня утром я и еще пять участников экспедиции поднялись на вертолете с борта советского научно-исследовательского корабля «Академик Хмелевский».

— Это мне известно.

— В пути мы были обстреляны с самолета без опознавательных знаков. Вертолет потерпел аварию, и мы были вынуждены сесть на воду. Это вам тоже известно?

— Вы сказали о шести человеках. Но наш глиссер снял со шлюпки только пятерых.

— Пилот вертолета в приступе помешательства бросился за борт и нам не удалось его спасти.

Пауза. Альберих побарабанил пальцами по столу, что-то соображая.

— Он утонул?

— Сомнений быть не может.

— Вы не все рассказываете, господин Кудояров. Вы умалчиваете о том, что вас подобрала яхта «Королева». Не обнаружив среди вас того, кто был нужен хозяевам яхты, они отделались от вас, высадив на шлюпку и бросив на произвол судьбы…

— Вам известны и такие подробности?

— Мы знаем значительно больше, нежели вы думаете. Так вот, откровенность за откровенность: действительно ли на борту судна находится профессор Румянцев?

— Это что — допрос?

— Нет, вполне естественная любознательность.

— Ну, что ж, придется ее удовлетворить. Но прежде поясните, господин Альберих, почему вас так интересует этот ученый?

— Это чрезвычайно любопытная личность. Прочитайте, например, что пишет о нем нью-йоркская «Дейли Геральд». Или разрешите, я прочту?

— Пожалуйста. Интересно, что может писать о нем эта известная всему свету поставщица дезинформации…

— Вот. — Альберих взял со стола газету, надел большие очки и начал читать:

«Профессор Румянцев — «Железная маска» 20-го века. Советский профессор Румянцев, имя которого в последнее время так часто упоминается в мировой прессе, строжайшим образом засекречен. Дело в том, что созданная им установка «Перехватчик ураганов» позволяет получать с помощью сравнительно небольшого по размерам устройства волны принципиально нового типа, названные «антиэнергией». Значение этого открытия трудно переоценить, оно, может быть, является крупнейшим открытием нашего века после расщепления атомного ядра. Логично предположить, что тот, кто может укрощать ураганы, может и воздействовать на стихийные силы, направляя их по своему желанию в заданном направлении. Следовательно, эта установка может иметь не только мирное применение, если учесть, что в среднем урагане развивается энергия, равная энергии взрыва 300–400 тысяч атомных бомб, подобных той, какая была сброшена на Хиросиму. Следовательно, мы имеем дело с самым страшным и мощным оружием всех времен и народов».

Альберих впился глазами в собеседника.

— Что скажет об этом господин Кудояров, доктор географических и физико-математических наук?

— Что ему стало ясно, чем вызван ваш интерес к профессору Румянцеву.

Альберих засмеялся.

— Э-э-э… Вы неправильно думаете о нас, господин Кудояров. Мое любопытство оправдывается чисто научными интересами. Мы тоже занимаемся здесь научно-исследовательской работой, и вопрос о борьбе с ураганами, которые являются истинным бичом божиим для этих краев, для нас небезразличен.

Снова наступила продолжительная пауза. На лице «доктора» Альбериха отражалась досада, что он так легко себя выдал.

На протяжении всего разговора начальник экспедиции изучал физиономию главаря «нибелунгов» и силился вспомнить — кто же этот человек, которого он прежде никогда не видел. Разговор, который требовал настороженности, отвлекал Кудоярова от чего-то очень важного, что могло быть ключом к замку «нибелунгов». Пауза дала ему возможность сосредоточить все силы памяти на одном и подарила внезапное озарение. Ожили в памяти неоднократно описанные события почти сорокалетней давности.

Кудояров больше не сомневался, кто перед ним. Он понимал, что теперь ему нужно удвоить, утроить бдительность, однако неожиданное открытие никак не отразилось на его лице.

— Вы не дочитали заметку до конца, — сказал он.

— Ах да! Простите, — Альберих опять взял газету: «По этой причине профессора Румянцева облачили в «железную маску». Этим объясняется недоступность ученого: как известно, до сих пор ни одному печатному органу не удалось опубликовать портрет профессора Румянцева и ни одному репортеру — встретиться с ним и взять интервью».

Альберих многозначительно поглядел на Кудоярова.

— Мало ли что пишут, когда не о чем писать, — сказал Кудояров. — По-моему, профессор Румянцев просто очень занятый человек. Могу заверить вас, что на борту «Академика» профессора Румянцева нет и не было.

— А установка «Перехватчик ураганов»?

— Разрешите мне не отвечать на этот вопрос. Мы не посягаем на вашу суверенность и ожидаем того же с вашей стороны. Поймите, господин Альберих, что все работы, связанные с этой установкой, находятся пока в стадии экспериментов. Результаты их будут опубликованы в свое время. Всякие ссылки на использование этого открытия в военных целях — чистая провокация.

— Так мы ни до чего не договоримся.

— А я не знаю, о чем нам с вами торговаться. Мы очень благодарны за помощь, оказанную нам в трудный момент. Если вы хотите быть последовательным, дайте распоряжение, чтобы нашу группу доставили в ближайший населенный пункт. Это все, чего мы хотим.

— К сожалению, в ближайшие дни по техническим причинам это невозможно. Спешить вам некуда. Вам и вашим коллегам нужно отдохнуть, придти в себя после пережитого. Вам будет оказано гостеприимство.

— Извините, господин Альберих, но пока что это довольно странное гостеприимство: в гости не ходят под конвоем.

— Без провожатых вы рисковали заблудиться. К тому же и вам следует понять: условия нашего существования в этих дебрях весьма нелегки, а порой и опасны. Мы вынуждены принимать меры предосторожности. Здесь, в этой трущобе, некогда существовала высокая цивилизация, ныне исчезнувшая и забытая. Джунгли поглотили ее. На многовековых развалинах в конце прошлого столетия монахи создали здесь католическую миссию, чтобы нести индейским племенам «свет веры». Но джунгли хорошо знают свое дело: даже имен этих добровольцев не сохранилось. Затем, как говорится в скобках, в бывшем монастыре была оборудована наша гостиница, в которой вас поместят со всеми возможными удобствами.

— А вы застали здесь индейцев?

— Да.

— Где же они теперь?

Альберих сделал выразительный жест, означавший: «исчезли, испарились…»

— Так вот, разрешите закончить: сюда пришли мы, именующие себя нибелунгами, чтобы создать в этих местах, проклятых богом и людьми, свой культурный уголок. В это дело вложены огромный труд и немалые деньги. Мы, естественно, желаем оградить себя от соглядатаев и постоянного вмешательства. Отсюда — такие строгие порядки. Давайте договоримся, что вы не будете сетовать на некоторые ограничения. В библии сказано: «Горе тем, кто пришел высмотреть наготу земли сей».

У Кудоярова вертелось на языке изречение: «Дьявол всегда цитирует из библии, когда хочет доказать свою правоту». Ни он не сказал этого, а, усмехнувшись произнес:

— Вполне логично, господин Альберих. У нас есть пословица: «В чужой монастырь со своим уставом не ходят». Можете называть себя арийцами, самураями, нибелунгами, даже архангелами, как вам угодно. Мы не посягаем на ваш устав. Нас сейчас интересует только одно: возможность быстрее возвратиться на свой корабль.

— Мы с вами еще обсудим такую возможность. Я советовал бы вам подумать об ответе на мой вопрос относительно «Перехватчика ураганов». Вы, как ближайший сотрудник и доверенное лицо профессора Румянцева, должны быть в курсе дела. У вас есть еще время подумать, не слишком долгое, разумеется, господин Кудояров, — в голосе Альбериха прозвучала нотка угрозы. — Кстати, — нарочито небрежно добавил он, — есть еще один выход: можно дать радиограмму на ваш корабль, не указывая, впрочем, где вы находитесь. Поблизости имеется удобный рейд, где «Академик Хмелевский» может стать на якорь и принять вас на борт. Координаты мы дадим. Как видите, мы идем вам навстречу, проявляя добрую волю. Но если вы и от этого откажетесь, мы будем считать ващу позицию злонамеренной и действовать в отношении вашей группы соответствующим образом.

Нервы Кудоярова напряглись до предела, мозг лихорадочно работал. Он понимал, что решение нужно принимать немедленно.

— Видимо, это будет лучший выход.

— Я вижу, что вы образумились, — мягко сказал Альберих, подвигая Кудоярову большой блокнот. — Пишите радиограмму.

Кудояров взял из керамического стакана авторучку и начал писать:

«Борт «Академика Хмелевского». Капитану Леху. Замполиту Полундра. Бедствуем пустынном берегу на границе эквадорских джунглей. 2 градуса южной широты, 79 градусов западной долготы. Находимся краю гибели. Срочно ждем помощи. Кудояров».

— Вот, — он перебросил блокнот через стол и назвал волну, на которой работала рация «Академика».

— Так, — сказал Альберих, просмотрев текст, написанный по-русски и по-немецки.

— А что значит «полундра»?

— Фамилия заместителя начальника экспедиции по политической части.

— Отлично. Последний вопрос. Профессор Румянцев… это не вы ли?

— Это уже переходит в область анекдота. С таким же основанием я могу выразить сомнение, что вы — доктор Альберих.

— Не окажитесь слишком догадливым, господин Кудояров, сквозь зубы процедил «доктор».

— Аудиенцию, кажется, можно считать законченной? — сказал Кудояров. — Только примите во внимание, придет «Академик» или не придет, все равно угрозы и давление на нас бесполезны.

— Это ваше последнее слово?

— Конечно. Разрешите откланяться?

— До свидания. Вас проводят. Поторопитесь добраться засветло, тропическая ночь наступает мгновенно.


Информация

«КОРИЧНЕВЫЙ АГАСФЕР»[39]

…В майскую ночь 1945 года в пылающем Берлине родилась тайна этого человека. Из-под многометровой толщи бетона, прикрывавшей бункер фюрера, выползло несколько разношерстно одетых людей. И в их числе грузный с бычьей шеей мужчина в форме генерала войск СС. Он приказал своим фолъксштурмистам держаться до последнего человека, а сам улизнул.

Беглецы скользнули в станцию метро, и подземный туннель вывел их к вокзалу Фридрихштрассе.

Здесь находилось несколько танков с черными крестами, которые пробивались к окраине Берлина. Прячась за один из них, группа продолжала путь. Внезапно раздался взрыв: снаряд угодил прямо в танк. Эсэсовского генерала и его спутников разнесло на куски. Остался в живых лишь один Аксман, руководитель «Гитлерюгенд», чтобы поведать об этом эпизоде на Нюрнбергском процессе. Но потом оказалось, что остались в живых еще двое.

А эсэсовский генерал? Может быть, он и по сей день ходит в мнимых покойниках? Уже около сорока лет этим занимаются историки, органы возмездия, тайная полиция многих стран и журналисты, взявшие на себя роль добровольных детективов. Миллионы людей в разных концах света хотят знать истину. У них есть свои счеты с этим заправилой «третьего рейха».

Постепенно кое-что стало проясняться. Обергруппенфюрер СС, рейхслейтер нацистской партии, кандидат на нюрнбергскую виселицу, удрал, будто бы на подводной лодке под крылышко испанского диктатора Франко. Запутанный след его обнаруживался то в Мексике, то в Аргентине, то в Бразилии, среди скрывающихся там нацистов. Наконец могила его была найдена в Парагвае. Ее вскрыли и нашли останки давно умершего индейца. По крайней мере три человека заявляли в печати, что лично застрелили бывшего эсэсовского генерала. Бойкие репортеры в поисках экс-покойника пытались, с риском самим оказаться покойниками, проникнуть в нацистские колонии, процветавшие под крылышком мелких южноамериканских сатрапов. Наконец франкфуртская прокуратура объявила «коричневого Агасфера» мертвым. Но это вовсе не означало, что дело его закрыто.

Глава XII. «ЛЕТУЧИЙ АМЕРИКАНЕЦ»

Не видно на нем капитана,

Не слышно матросов на нем…

М. Ю. Лермонтов. «Воздушный корабль»

С момента, когда гидровертолет был поднят на борт «Академика», среди научных сотрудников и экипажа царило настроение, которое можно было охарактеризовать как. внутреннее напряжение. Все понимали, что случилось происшествие криминальное и загадочное, что экспедиция лишилась руководителя и судьба Кудоярова и его спутников — неизвестна и все это ставит проведение «генерального эксперимента» под угрозу срыва. Однако нельзя было заметить и тени паники или растерянности. Утром 7 августа гидрографы и метеорологи, геохимики, аэрологи, телеметристы и прочая ученая братия, заняли, как обычно, свои рабочие места у приборов.

В каюте капитана Леха, обставленной по-спартански неприхотливо, сидят секретарь партбюро Колосов и заместитель Кудоярова по научно-исследовательской работе Зеленцов. Капитан Лех, в белоснежной рубашке с короткими рукавами, будто только сошедшей с гладильной доски, положил мускулистые, узловатые, как корни, руки на. карту.

— Давайте, товарищи, восстановим факты ЧП в их последовательности, — говорит он, как всегда, негромко. — Вчера, 6 августа, в 12 часов 35 минут наш гидровертолет, находившийся в свободном поиске с Кудояровым и еще пятью человеками на борту, был обстрелян самолетом неизвестной национальности. Стрельба велась из крупнокалиберного пулемета. Были пробиты баки с горючим, вертолет сел на воду. Руководитель экспедиции и члены экипажа исчезли. Никаких следов борьбы, например, крови в кабине не обнаружено. Только рация оказалась разбитой. Но еще до аварии Кудояров успел дать радиограмму, в которой указал пункт, где это произошло. Он сообщил, что к вертолету направляется моторная яхта под тринидадским флагом. Таковы факты, которыми мы располагаем.

— Маловато, — заметил Колесов, крупный, полный блондин, лет за сорок, очень добродушный, но скупой на слово.

— Но эти данные позволяют сделать кое-какие определенные выводы, — продолжал капитан Лех. — Как вы полагаете, Марк Сергеевич? — обратился он к Зеленцову, худощавому брюнету в очках с толстыми стеклами, большому знатоку тихоокеанского бассейна и находящихся в нем островов.

— Ясно, что мы имеем дело с заранее спланированным и подготовленным похищением, — сказал Зеленцов.

— Цель которого, — добавил Колесов, — выяснить: находится ли профессор Румянцев на «Академике» и захватить несколько человек из экипажа, чтобы установить маршрут «Академикам.

— Это, — резюмировал капитал. Лех, — уже кончик нити, которая может привести к тем, кто задумал и направлял это злодеяние… Вы знаете, что вчера во второй половине дня и сегодня с восходом солнца «ОКО», наша орбитальная управляемая станция в космосе, с помощью всех своих оптических и локационных средств обшаривает океан. Однако товарищ Донец до сих пор ничего утешительного нам сообщить не смог.

Вчера же мы связались по радиотелефону с руководством института, а оно в свою очередь вошло в правительство с информацией о случившимся.

— Разрешите закурить, Лех Казимирович, — спросил Колесов, — вытаскивая пачку сигарет.

— Пожалуйста, Фотий Степанович, — сказал капитан Лех. Нам пока и остается только что закуривать…

Сам капитан Лех, к всеобщему удивлению, не пил и не курил. Надо полагать, что в Лаберленде, этой сказочной заоблачной стране морских саг, этой Валгалле[40] старых морских волков, где очень много рома и табаку — курительного и жевательного, ему было бы скучновато…

— Вчера же вечером, — хмурясь продолжал капитан Лех, — мы получили приказ: «Следуйте своим курсом, ждите дальнейших указаний». Буквально вслед наша рация получила очень странную радиограмму: «Борт дизель-электрохода «Академик Хмелевский». Капитану Леху, замполиту Полундра. Терпим бедствие пустынном берегу южноамериканского материка на границе эквадорских джунглей 2 градуса южной, широты 79 градусов западной долготы. Находимся краю гибели. Срочно ждем помощи. Кудояров. Обратите внимание на детали. Евгений Максимович никогда не обратился бы ко мне по имени. Такую радиограмму, а это по существу «СОС», он адресовал бы «капитану Ковальскому». Второе: «Находимся краю гибели». Вы, Фотий Степанович, и вы, Марк Сергеевич, да и я, слишком хорошо знаем Кудоярова, чтобы допустить возможность такой панической фразы с его стороны. Он ведь не из тех, кто поднимает лапки кверху, это человек, созданный для борьбы. Следовательно, — эта фраза поставлена нарочито, не без умысла. Что касается Скобелева, Найдича, Фомина, Лепета и Апухтина, то это люди надежные, проверенные, не способные на какое-либо предательство. И, наконец, — заключил капитан Лех, — обратите внимание на вымышленную фамилию «Полундра». Вам хорошо известен смысл этого морского выражения: «берегись». Но он, по-видимому, был неизвестен тем, кто вынудил Кудоярова составить эту радиограмму. Таким образом, мы можем сделать вывод, что радиограмма — явно провокационный ход со стороны не Кудоярова, а похитителей, с целью заманить «Академика» в глухую, ненаселенную местность. Мы тотчас поставили в известность Ленинград.

Капитан Лех откинулся на спинку жесткого кресла и, взяв стоявшую на карте чашку «веджвуда», старинного английского фарфора, отпил глоток крепчайшего чая.

В каюту постучали. Вошел радист и подал капитану Леху шифрованную радиограмму: «Следуйте остров Равенуи, в восточной части Тихого океана, где находится французская станция наблюдения и слежения за тайфунами. Французы предуведомлены и готовы вас принять. Ожидайте прихода французского научно-исследовательского судна «Фламмарион», на котором прибудут зарубежные ученые, участники генерального эксперимента. Уполномоченный чрезвычайной правительственной комиссии Кучеренко».

— Ну, значит, в Москве и Ленинграде нажали на все пружины, — сказал Колесов. — Выручим, не сомневаюсь, выручим наших товарищей.

В этот момент зазвонил на столике телефон. Капитан Лех поднял трубку. Звонили из штурманской рубки.

Голос вахтенного: «Лех Казимирович! По правому борту, примерно в пяти кабельтовых дрейфует судно, видимо — неуправляемое».

— Иду! — сказал капитан Лех.

Поднявшись на верхнюю палубу, капитан взял бинокль и увидел то, ради чего его вызывали. Это был большой транспорт по всем данным оставленный командой, один из «Летучих голландцев» океана, «корабль-призрак», каких немало скитается поморям. Кормовой флаг отсутствовал.

«Академик» тоже лег в дрейф. Несколько минут спустя моторная шлюпка с «Академика» подошла к. загадочному судну.

— Эгей, на борту! — закричал в мегафон старпом Шестаков.

Никто не отозвался. Шлюпка обошла вокруг судна и обнаружила свисающий с борта обрывок буксирного троса. По нему и взобрались на покинутый корабль старпом и трюмный механик Молчанов. Они ожидали увидеть все что угодно, только не это.

Палуба была сплошь заставлена штабелями крепко принайтовленных торпед. На второй палубе были сложены авиационные бомбы. Жилые кубрики были забиты крупнокалиберными снарядами. В трюмах — опять авиабомбы. Все это было по большей части изъедено коррозией, но, понятно, взрывчатка сохранила свои смертоносные свойства. Шестаков знал, что начинка из тринитротолуола, кристаллизуясь со временем, становится очень неустойчивой и достаточно стукнуть по корпусу бомбы; чтобы она взорвалась. И если бы это произошло в порту большого города — ни от порта, ни от города не осталось бы и синь-пороха!

— Черт побери! — шепотом сказал Шестаков. Молчанов увидел, как побледнел старпом, человек вообще-то не из пугливых.

— Что, товарищ старпом? — раздался в миниатюрной рации на груди Шестакова голос капитана Леха.

— Опасное соседство! — зашептал Шестаков, как бы опасаясь, что звук голоса может послужить детонатором. — Корабль сверху донизу набит взрывчаткой. Команды нет. Машины сняты, рация снята, вообще все, что можно было снять. Фактически остался корпус, начиненный взрывчаткой. И эта штука может взлететь на воздух каждую минуту.

Капитан Лех:

— Вы думаете?

Шестаков:

— В трюме — запах газа, который выделяет разлагающая взрывчатка. Там есть гидростатический взрыватель, но и без него в любой момент может произойти спонтанный взрыв. Нужно немедленно уходить от этого судна и — подальше.

Капитан Лех:

— Вы не обратили внимания на название судна?

Шестаков:

— Обратил. «Саванна».

Капитан Лех:

— Все понятно. Так сказать, «Летучий американец», — саркастически усмехнулся он.

Он, знавший все, что касалось мореплавания, живая летопись морских аварий и катастроф с начала века, вспомнил, что четыре месяца назад этот транспорт, стоя у причала порта Ном на Аляске, принял на борт полностью разоруженного судна 20 тысяч тонн торпед и авиационных бомб устаревшего образца. Затем портовый буксировщик взял транспорт на буксир и вывел в открытое море, где намечалось затопить его на большой глубине. В намеченном пункте на «Саванну» должен был подняться человек и открыть кингстоны[41]. Потом следовало обрубить буксир и уходить.

Эта затея окончилась трагической неудачей. Вскоре после того как буксировщик отошел от причала, начался шторм. Буксирный трос лопнул, и транспорт, быстро дрейфуя по ветру, скрылся в штормовой мгле. Сам буксировщик получил повреждения и добрался до порта лишь на вторые сутки. А «Саванна», превратившаяся в чудовищную бомбу замедленного действия, через четыре месяца волею ветров и течений очутилась в тропиках, пройдя несколько тысяч миль.

И, конечно же, Леху вспомнилась история, происшедшая лет двадцать назад и обошедшая все газеты. Баржа, на которой находились четыре советских военных моряка — Зиганшин, Поплавский, Крючковский и Федотов, была оторвана штормовым ветром от причала. 49 дней носило баржу по неведомым путям, пока она не оказалась в тропиках. Без продуктов и средств связи, на краю голодной смерти, советские моряки выдюжили, пока не пришла случайная помощь.

— Шестаков? — снова зазвучал голос капитана Леха.

— Слушаю, Лех Казимирович!

— Приказываю: спуститесь в трюм и откройте кингстоны. Но с таким расчетом, чтобы судно подольше оставалось на плаву. И — возможно быстрее — обратно.

— Есть, товарищ капитан!

Когда шлюпка вернулась на «Академик» и Шестаков отрапортовал о выполнении задания, капитан Лех спросил;

— С каким расчетом открыты кингстоны?

— Я думаю, что судно будет погружаться, по меньшей мере, часов пять. А не представит ли взрыв опасность для проходящих судов? — в свою очередь спросил старпом.

Капитан Лех усмехнулся:

— Здесь такие глубины, что топор идет до дна семь лет…

«Академик» полным ходом удалялся от места этого необычайного свидания.

А «Саванна», еле заметно погружаясь и продолжая дрейфовать по ветру, достигла места, где накануне поднимался из океана серебристый купол. И… внезапно остановилась. Казалось, могучая рука из глубины схватила судно за корпус и потянула вниз. Скоро на поверхности остались только верхушки мачт с протянутой меж них антенной. Но и они вскоре исчезли. Огромной силы взрыв нарушил молчание океана.

Это не был взрыв атомной или водородной бомбы, так как не появилось грибовидного столба, характерного для таких взрывов.

Как выяснилось много позже, «Саванна» погрузилась в кратер подводного потухшего вулкана, где находилась тайная станция «нибелунгов». Супермагниты сработали без осечки.


Пресса

ПРОБУЖДЕНИЕ ПОДВОДНОГО ВУЛКАНА

Подводный вулкан, мирно дремавший, может быть, долгие тысячелетия под поверхностью Тихого океана, 8 августа пробудился и начал действовать. Произошло это в районе близ Галапагосского архипелага (как известно, сами острова эти — вулканического происхождения).

Извержение началось с гигантского взрыва, который наблюдался с борта японского рыболовного судна «Мито-мару 35» в пяти милях от места катастрофы. В небо взметнулся столб огня, дыма и пепла высотой не менее пяти километров. После взрыва возникла цунами — мощная приливная волна, высотой метров в 20 и с огромной скоростью понеслась к берегам Эквадора. Огромный водяной вал подкинул «Мито-мару» в воздух и затем забросил судно в глубь побережья на полтора километра. Все кофейные и банановые плантации и строения на этом участке суши целиком смыты.

(газета «Телеграфа», Эквадор).

Глава XIII. «ЖАННА»

Он знал, что бывают такие ураганы, во время которых ничто не может уцелеть.

Э. Хемингуэй. «Острова в океане»

Конвоир поторапливал, то и дело поглядывая на солнце. Он вывел Кудоярова на бетонную дорожку, по которой час назад увели его товарищей. В конце просеки глазам начальника экспедиции открылась необычайная картина: обширная площадь, покрытая развалинами. Кустарники и ползучие растения заплели их: художник назвал бы эти руины живописными, писатель — величественными, археолог — уникальными. Здесь, по-видимому, располагался некогда грандиозный храмовый и административный комплекс, народа, самое имя которого осталось неизвестным современному человеку.

Меж развалин были разбросаны огромные шары из обсидиана[42], от двух до пяти метров в диаметре, идеально круглой формы и безупречно отполированные. Кудояров осведомился у конвоира: что бы это могло означать? Тот только плечами пожал. Но судя по тому, что шары были расположены в определенном порядке и образовывали геометрические фигуры, Кудояров сообразил, что они служили древним аборигенам для астрономических вычислений. Вместе с тем ему стало ясно: не время вело здесь свою разрушительную работу. Почти все здания были разобраны человеческими руками, они же сложили блоки красноватого тесаного камня в большие аккуратные штабеля. Тут, несомненно, потрудились «нибелунги» — вот откуда был взят материал для строительства колонии и ограды вокруг нее.

«Ну и варвары!» — подумал Кудояров. От всего комплекса, представлявшего, надо полагать, колоссальную ценность для археологов и историков, уцелело одно здание пирамидальной формы, вероятно — храм.

Большая часть растительности была вырублена, но храм стоял среди купы очень высоких деревьев, осенявших его своими кронами. Архитектура показалась Кудоярову очень оригинальной: пирамида из наложенных один на другой восьмиугольных дисков метра в два вышиной каждый. Каждый последующий диск был в диаметре меньше предыдущего. Таким образом, здание представляло как бы круговую лестницу и напоминало известную детскую игрушку — «пирамидку», только колоссально увеличенную в размерах. Сам храм на вершине был сравнительно невелик и увенчивался скульптурой: бюст человека, на который, была посажена орлиная голова. Это было человеческое существо, но не принадлежавшее ни к одной из существующих ныне рас: с высоким лбом, большим ртом, губами, изогнутыми как лук, и совершенно круглыми глазами и носом-клювом.

Изваяние было выполнено из обсидиана алмазной твердости, макушка его касалась крон деревьев, лианы добрались сюда и оплели его, но все же и то, что было видно, поражало мастерством и реалистичностью изображения.

Вот, собственно, и все, что успел рассмотреть Кудояров. Ночь свалилась на сельву внезапно, как удар грома. Солнце, ярко светившее до последнего мгновения, погасло мгновенно, с быстротой свечи, задутой ветром. Мрак скрыл руины. Только вершины деревьев по краям площади выписывались на фоне звездного неба затейливыми узорами.

Страж засветил электрический фонарик, и они стали подниматься по широким ступенькам (Кудояров насчитал их ровно сто).

Храм на вершине пирамиды был построен так капитально, что века оказались бессильны перед творением древних зодчих. Новым владельцам оставалось только приспособить его для своих целей в качестве склада, гостиницы, гауптвахты, а возможно, и тюрьмы.

Кудояров оказался в небольшом помещении, обставленном как общежитие в какой-нибудь захудалой гостинице. Ничего лишнего: пять коек, шкафчик, вешалка, стол, табуретки. На столе аккумуляторный светильник.

Начальника экспедиции встретили радостными восклицаниями.

Кудояров осмотрелся. Комната была побелена, но — странное дело — там и сям сквозь слой белил проступали древние фрески. Монахи старательно уничтожали эти еретические изображения, но они оказались поразительно стойкими. Дело было, очевидно, в секрете красок: ни белила, ни штукатурка на фресках не держались, и как ни замазывали благочестивые отцы стенные росписи, они с поразительным упорством лезли «на свет божий».

Кудояров взял светильник и подошел к стене. Три параллельные фриза опоясывали комнату, начинаясь под потолком и доходя до середины стены, причем на каждом из них повторялось одно и то же изображение. На верхнем — тот самый, орлиноголовый, в тиаре, украшенной цветами, поражал чудовище с головой саблезубого тигра и крыльями за спиной. На среднем фризе орлиноголовый летел на каком-то странном аппарате с огненным хвостом. И, наконец, на третьем, нижнем фризе опять-таки повторялась фигура саблезубого крылатого тигра.

— Странно, очень странно! — сказал Кудояров. Апухтин подошел к нему.

— Инопланетные пришельцы, как вы думаете, Евгений Максимович? — спросил он, показывая на орлиноголового.

— Не думаю. Земляне. Возможно, из Пацифиды[43]. Но очень, очень давно. Вот что удивительно: тигры в сельве не водятся, тем более саблезубые. Они вымерли много тысяч лет назад. Мифы? Или отражение реальных событий? Разгадку нужно искать на дне океана…

Кудояров поставил светильник на место, подошел к двери и подергал за ручку. Заперто.

— Итак, друзья, — молвил начальник экспедиции, обводя взглядом товарищей, — гостеприимство по-нацистски…

— Евгений Максимович, мы вас слушаем, — сказал Скобелев. — Где мы находимся?

— В колонии «Нибелунги».

— Понятно. Символика в старонемецком вкусе, вполне в стиле нацистов. Вас допрашивали?

— А вас?

— Пока нет.

— А меня допрашивали. И, представьте, кто?

— Трудно угадать.

— Сам… — Кудояров назвал весьма одиозное имя. — Насколько я понял — он шеф этой колонии.

— Невероятно. Ведь ему сейчас должно быть лет, что-нибудь около восьмидесяти.

— Так оно и есть. Совсем дряхлый…

Начальник экспедиции начал делиться своими догадками:

— Я видел его фотографии, сделанные, правда, когда этот «Коричневый Агасфер» был много моложе. Посмотрели бы вы его физиономий) сейчас! Можно догадаться, что ему не раз делали пластическую операцию лица, — это, знаете, когда парафин впрыскивают под кожу. Но, как говорится, «бог шельму метит»… На щеке у него остался шрам в форме латинской буквы «с», полученный на дуэли, когда он еще буршем был. В свое время такие шрамы были гордостью их носителей, но теперь никакое искусство хирургов не смогло избавить его от этого клейма. Впрочем, дело не в шраме. Поглядели бы вы, чего они тут нагородили — целый комбинат. Я с трудом представляю себе, каких денег все это стоило. Несомненно, слухи о том, что «подводники» располагают неограниченными средствами — не лживы. Здесь, в этом гадючьем гнезде, они восстановили фашистские порядки.

— И вынашивают, по-видимому, ни много ни мало, планы создания «четвертого рейха», — вставил Скобелев. — Так вы уверены, что это он?

— Абсолютно. И вы догадываетесь, что это для нас означает?

Скобелев вскочил и в волнении заходил по комнате.

— Догадаться нетрудно. Это означает, что у нас очень мало шансов выбраться отсюда живыми. Что будем предпринимать, Евгений Максимович?

— Выбираться своим ходом, — хладнокровно ответил Кудояров.

— Вы думаете, это возможно?

— Шансов маловато, это вы верно заметили. Но знаете, когда сражаешься — нужно побеждать. Это, кажется, Гарибальди сказал. И хотя мы теперь не в океане, а на суше, военного положения я не отменял. Вот если бы нам еще толкового человека из здешних. Не все же тут отъявленные негодяи…

И как бы откликаясь на затаенные мысли пленников, часть стены как бы истаяла. В образовавшийся проход вошел старик с лицом, изрытым морщинами и рубцами. За ним второй — молодой, смуглый, с небольшой бородкой.

Все отшатнулись. Если бы перед пленниками предстали Николай II или батько Махно, они были бы меньше потрясены. Но сомнений быть не могло: перед ними был Андрис Лепет, живой и невредимый.

Скобелев стиснул его в своих объятиях:

— Андрис, голубчик! Разве со дна океана возвращаются?

— Как видите, Геннадий Сергеевич!

— Я не большой охотник до цитат, — сказал Апухтин, — но мне вспоминаются слова Марка Твена: «По-видимому, на свете нет ничего, что не могло бы случиться».

На лице Кудоярова впервые за последние часы появилась улыбка.

— Объяснитесь, Андрис. Я ведь в чудеса не верю.

— Времени мало, скажу коротко. Я попал на подводную станцию и спас меня вот этот товарищ. Его тут знают под именем Мишеля Рузе. Но он наш человек. русский. Михаил Козлов. Во время войны оказался за рубежом, мыкнул горя. Сам он называет себя «Караязиджи».

— Что это означает?

— По-турецки — «Человек злой судьбы».

— А что за подводная станция?

— Есть у них такая в океане, что-то вроде подводных рудников, выработки в кратере потухшего подводного вулкана. Что они добывают там — не знаю. Но это «что», вероятно, ужасно. Работают там люди, завербованные за большие деньги, с них берут подписку о сохранении тайны. Впрочем, деньгами этими им воспользоваться не удается, так как никто оттуда не возвращается.

— Адская кухня! — воскликнул Фомин.

— Ну, доставили меня сюда с моим спасителем. Интересовались — где же шлюпка с вами. Им хорошо известно, что течение проходит близ этих берегов, выслали глиссер на поиски. Ну и расспрашивали об «Академике», о «Перехватчике ураганов». Говорю, не знаю, не видел. А особенно — о профессоре Румянцеве. Дался им этот профессор! Я им твержу: нет на «Академике» Румянцева, он на острове Буяне сейчас. А они все свое!

— Ну, завязали они узелок, — сказал Кудояров, — Тут и чья-то разведка, и торговцы наркотиками, и нацисты… Такой клубок змей!

— Как же вы попали сюда, к нам? — спросил Скобелев.

— Потайным ходом, — ответил за Андриса Козлов. — Я совершенно случайно на этот секрет натолкнулся. Должен вам сказать, что когда я сюда завербовался, то месяца три, до отправки на подводную станцию кладовщиком в монастыре работал. Им как раз грамотный человек по этой части нужен был — знаете, отчетность, то да се, чтобы по-немецки все было — «ганцаккурат». Нибелунги мне доверяли, знали, что меня Интерпол разыскивает по одному старому делу, значит, податься мне отсюда некуда.

Тут все уверены, что храм стоит на монолитной пирамиде. И ни монахи, ни нацисты не трехнулись, что здесь, в толще ее, имеются свои кулисы — да какие! У жрецов свои тайны были тут и ходы-переходы есть, лабиринты и подземелья. В одном скелеты навалом до потолка, аккуратненько так сложены…

— Тысяча и одна ночь! — вырвалось у Апухтина.

— Ну, скажу я вам, они, то есть те, которые на рисунках с орлиными головами, что жили здесь когда-то, такие были механикусы! Ффф-у-у! Тут такая черная магия, и заметьте — действующая! Представьте себе, они электричество знали, летательные аппараты имели…

Козлов выложил все это залпом, потом перевел дух и сказал:

— Однако, товарищи, времени для разговоров у нас в обрез. Вам собираются сделать предложение: связать вас по радио с кораблем, чтобы он пришел за вами в определенное место.

— Такое предложение уже было, — сказал Кудояров.

— Неужели вы согласились?!

— Да. Их главарь, надо думать, из ума выжил. И дурак поймет, что это ловушка.

— Ну и слава богу. Ведь тут явно замысел овладеть судном. А все остальное «нибелунги» списали бы на ураган; ведь задача вашего корабля в том и заключается, чтобы идти навстречу урагану, не так ли?

— Так. Что же вы посоветуете, Козлов?

— Бежать и немедленно.

— Как?

— Я выведу вас отсюда.

— А дальше?

— Надо достигнуть затона. Там стоят два глиссера. Один мы выведем из строя, на другом уйдем вверх по реке и высадимся в ближайшем селении.

— План толковый.

— Боюсь только я…

— Чего? Вы, по всем данным, бывалый и храбрый человек.

— Боюсь, что принесу вам несчастье. Ведь я — «Караязиджи».

— Полно, Михаил, Михаил… Как вас по отчеству величать?

— Ефимыч.

— Так вот, Михаил Ефимович, сейчас не до суеверий…

— Я готов вести вас. Только если что со мной случится, учтите: Андрис знает, как глиссером управлять, он ведь судовой механик и вертолетчик. Когда шли сюда с подводной станции, я ему все показал…

— Учтем. Только не нужно поддаваться мрачным предчувствиям, это плохие советчики.

Тут в голову Кудоярова пришла какая-то мысль и он спросил:

— А здесь где-нибудь поблизости обитают индейские племена?

— Обитали. Одно из них, племя хиваро, «нибелунги» использовали на стройке колонии. Тут их большая часть и вымерла. А остальных они, кажется, попросту перестреляли.

Кудояров положил локти на стол и стиснул ладонями голову.

— Демоны!

— Что вы имеете в виду? — спросил Апухтин.

— Вы не читали книгу профессора Румянцева «Вызов демонам»?

— Нет, — произнес Апухтин.

— Напрасно. Хорошая научно-популярная и публицистическая книга. Вам как будущему тайфунологу обязательно нужно прочесть, я вам дам, когда на судно вернемся. Так там есть такое высказывание: «Человек открыл ящик Пандоры и оттуда вырвались демоны. Одних породила сама природа — они воплощены в стихийных силах ураганов, циклонов, тайфунов. Других породило само общество угнетения, насилия и эксплуатации — это милитаризм, фашизм, расизм. И те и другие демоны равно враждебны человеку, могущественны и жестоки».

— Я вас понял.

— Так вот: мы ведем борьбу на два фронта, и тут теряться нельзя. Вспомните слова Йаполеона: «Духовная сила относится к физической как три к одному». А в духе наших товарищей я уверен. Нет безвыходных положений, есть безынициативные и безвольные люди.

— Не теряйте времени, — взмолился Козлов. — «Нибелунгам» сейчас не до нас: недавно был пойман экстренный сигнал предупреждения — с океана идет циклон большой силы.

— Та самая «Жанна», за которой мы охотились, — заметил Кудояров. — Пошли.

Они не заметили, как снаружи был поднят засов.

Дверь неожиданно распахнулась, и в комнату вошел униформист, неся бачок с ужином.

— Битте, абендессен![44]

Произнеся эти слова, он на несколько мгновений остановился, вытаращив глаза: в комнате вместо пяти пленников было семь. Почуяв неладное, он начал пятиться к двери. В этот миг Апухтин, оказавшийся почти нос к носу со стражником, как-то странно подпрыгнул и со словами «данке шон»[45] нанес униформисту удар ногой в солнечное сплетение.

В системе «каратэ»[46], которая далеко превосходит и самбо, и джиу-джитсу, и дзюдо, часто применяются удары ногами. У хорошо тренированных каратистов сила такого удара равна иногда удару лошадиного копыта.

Стражник рухнул, как подкошенный, котелок и тарелки разлетелись по полу.

— Теперь он надолго выведен из строя, — сказал Апухтин. Но на всякий случай нужно связать его и заткнуть рот.

Униформиста скрутили и засунули под койку, под другую отправили кухонный инвентарь.

— Андрей Сергеевич, возьмите у него пистолет и фонарик, скомандовал Кудояров. — Ну, быстрей, пошли.

Пленники один за другим двинулись к выходу и оказались в узком коридоре, где идти можно было только гуськом.

Фонарик пришелся очень кстати: беглецам пришлось спускаться по длинному ходу с наклоном в 45 градусов.

В конце хода забрезжило слабое голубое сияние.

— Сейчас вы увидите человека, — сказал через плечо Козлов шедшему за ним Кудоярову, — который является вроде бы последним хранителем жреческих тайн. Он — вроде свой; понимает, что я не из «нибелунгов». Только не удивляйтесь ничему.

Беглецы оказались в покое, стены которого были отделаны пластинками из слоновой кости. Посредине на невысоком помосте стоял саркофаг из того же материала. Светильник в виде шара на точеном столбике излучал ровный голубоватый свет.

Увидев Козлова, хранитель поднялся со скамеечки в изголовье саркофага и приветствовал вошедших, подняв раскрытые ладони на уровень плеч. Беглецы догадались сделать то же, индеец заулыбался. «Караязиджи» знаками объяснил ему — свои, мол, хорошие люди, даже похлопал Кудоярова по плечу.

Это был нестарый индеец в длинном хитоне цвета той же слоновой кости с очень смуглым выразительным лицом и длинными волосами цвета воронова крыла. И было в этом облике нечто, роднившее его с изображениями людей на фресках.

Козлов показал на саркофаг и вопросительно взглянул на индейца. Тот кивнул головой и поднял крышку саркофага. Там лежало тело, покрытое тканью из тонких пурпуровых и золотых нитей. Маска из оникса скрывала лицо мумии.

Прислонив крышку к саркофагу, индеец снял покров и маску. Беглецы увидели человека гигантского роста, обнаженного, в одной набедренной повязке, подлинного орлиноголового. Никто не знал, вероятно, даже сам хранитель, сколько времени лежит здесь вождь или верховный жрец исчезнувшей расы. Но тело, набальзамированное, может быть, тысячи лет назад, сохранилось идеально, впечатление было такое, что человек спит. Кожа на лице и теле — гладкая и глянцевитая, сохранила свой естественный вид, в сиянии светильника голубовато-золотистый. Несомненно было одно — перед Кудояровым и его товарищами был не восковой муляж, а настоящая плоть, только не мертвая и не живая. И у всех мелькнула одна и та же дерзновенная мысль: возможно, он и в самом деле спит, находясь в состоянии, подобном анабиозу?

И тут произошло невероятное: человек в саркофаге открыл свои круглые глаза. Глазные яблоки были золотые, а вместо зрачков вставлены сапфиры. Даже Кудояров, отличавшийся завидным самообладанием, ошеломленный отступил на шаг.

Но вот веки мумии опустились, хранитель накинул на тело покров, водрузил на место маску и закрыл саркофаг.

Никто не в силах был произнести ни слова. Наконец, Кудояров поднял голову и заметил в стене нишу с полками, уставленную цилиндрическими роликами. Он подошел и взял один из них. Это была, вне сомнения, рукопись, выполненная очень четкими, но непонятными знаками, на каком-то незнакомом, прочном и тонком материале, отдаленно напоминающем кинопленку.

— Черт возьми, библиотека! — молниеносно пронеслось в голове. — Какое сокровище, какой ключ к тайнам веков! Да, любого археолога хватит кондрашка, заполучи он в руки хоть один такой цилиндрик. Но — какая жалость! — задерживаться дальше невозможно. Козлов уже трогал его за плечо: пора, пора! Индеец приблизился к начальнику экспедиции и пристально поглядел на него. Потом снял с пальца кольцо и протянул ему.

— Возьмите, Евгений Максимович, — шепнул Козлов. — Это он неспроста дает, значит — пригодится.

Кудояров поклоном поблагодарил хранителя и надел кольцо. Индеец подошел к стене, надавил одну из пластинок, и стена раздвинулась. Беглецы вступили в узенький проход и пошли вперед, задевая плечами за стены. Вскоре коридор кончился, и шедший последним Фомин ощутил, как за его спиной опустилась каменная глыба. Дальше шел лаз, запахло сырой почвой. Беглецы ползли на четвереньках, то и дело чувствуя, как на головы и спины сыпятся комья земли.

Наконец Козлов сказал: «на выходе». Выход вывел в какой-то цепкий кустарник и над головами беглецов оказалось звездное небо.

— Фонарик пока не зажигайте, Евгений Максимович, держитесь за меня, а остальные друг за друга, — шептал Козлов.

Бетонная дорожка оказалась в нескольких шагах.

— Теперь — бегом! Нужно как можно скорее сесть на глиссер и опередить ураган.

И вдруг звезды исчезли, как будто незримая метла одним махом смела их с небосвода. Беглецы очутились в непроглядной тьме. Провыла в колонии сирена, и наступила зловещая тишина. Сельва чувствовала приближение урагана, все живое стремилось спрятаться, укрыться, уйти в норы, дупла и ямы. Ураган притаился, как тигр, готовый к прыжку. Дышать стало тяжело.

— Идет! Она идет! — эта зловещая весть передается в колонии из уст в уста.

Эфир заполнен трескотней морзянки: тире-тире-тире, три буквы «Т».

Берегитесь, люди!

Она родилась в Тихом океане, где-то близ Галапагосских островов и на крыльях ветра понеслась в опустошительный набег к берегам Южной Америки.

…А она, уже нареченная женским именем «Жанна». продолжает свой страшный истребительный путь…

Она несется вперед, набирая силу, достигает берега, сотрясает чащобу, деревья валятся с грохотом и треском.

Беглецы ощущают на себе прежде всего силу ветра. Он то и дело валит их с ног, стремится оторвать их друг от друга, разъединить. Стараясь перекричать шум ветра, Кудояров велит людям ни в коем случае не терять бетонной дорожки. Когда ветер достигает апогея, он приказывает лечь и зарыть лицо в землю, чтобы найти в почве воздух для дыхания и не быть задушенным. Воздух уже не текуч, это почти твердая материя, способная наносить страшные удары. Предметы, не закрепленные на земле, превращаются в метательные снаряды.

Но вот «Жанна» разражается ужасающим ливнем. Всего несколько часов назад Кудояров и его товарищи страстно мечтали о глотке пресной воды. Теперь этой воды на них низвергается целая Ниагара, и беглецам угрожает вполне реальная опасность захлебнуться.

«Жанна» достигает колонии и начинает крушить все на своем пути. Молнии следуют одна за другой, почти без перерыва, и одна из них ударяет в лабораторию.

— Смотрите! — кричит Андрис и указывает на столб пламени, взметнувшийся к небесам. Вслед за взрывом запылали бараки. Один из них, охваченный огнем, поднят целиком на воздух и превращается в самолет. Распадаясь на части, он сбрасывает вместо бомбы стиральную машину.

Колонисты, уже видевшие подобные феерии, укрылись в подвалах. Но некоторые новички, не вняв предупреждению, оказываются на улице. Ветер разносит крыши в клочья. Куски шифера, сорванные с крыш, носятся в воздухе и наносят раны, ужасный, как удар топора мясника. Одной женщине обломком шифера, как ножом гильотины, сносит голову. Все это напоминает кораблекрушение на суше.

Доктор Альберих сидит в холле своего замка, считая его неприступной крепостью от людей и стихии. Но он не учитывает ярости «Жанны», циклона, редкостного по мощи. Это как бы гигантская турбина, которая вырвалась из космоса и свалилась на колонию, вращаясь и сметая все, что попадается на пути.

Гаснет электричество. Альберих зовет на помощь — у него отнялись ноги. Но слуга не приходит на зов, каждый заботится только о собственном спасении.

С треском вылетает из рамы витраж, выдавленный воздухом, портрет фюрера разлетается на мелкие осколки. Обломки каменных блоков носятся по воздуху. Один из них, как снаряд, обрушивает башню замка.

А на просеке беглецы, цепляясь друг за друга, задыхающиеся и захлебывающиеся, вынужденные то и дело перелезать через стволы поваленных деревьев, продолжают пробиваться к затону.

И вдруг ветер и ливень стихают, наступает тишина: повинуясь внезапному капризу, «Жанна» стремительно унеслась дальше. Беглецы останавливаются и в полном изнеможении переводят дух.

Внезапно раздается треск — это свалилось еще одно дерево. Затем — отчаянный вопль Фомина: «Козлова придавило!»

С неимоверными усилиями беглецам удается высвободить тело из-под дерева. При свете фонарика Кудояров убеждается, что дело безнадежно: у несчастного раздавлена грудная клетка.

Все склоняются над Козловым, из груди его вырывается хрип и последние слова: «Оставьте меня. Умираю. К затону! Передайте… привет… родине».

— Скончался! — констатирует Кудояров.

Бедный «Караязиджи»!

Беглецы продолжают путь. Осталось немного, но тут возникает новое препятствие: навстречу им идет вода. В результате ливня река вышла из берегов, глиссеры сорвало с якорей, и бурный поток уносит «Нифльгейм-1» к океану.

Беглецы останавливаются ошеломленные: не возвращаться же назад. Все тяжело, натужно дышат, тела у всех в кровоподтеках, болят, как будто их несколько часов избивали палкой. А вода быстро прибывает, доходит уже до пояса, надобно отступать и побыстрее.

В этот миг крушения всех надежд Андрис издает радостный крик: «Глиссер!»

В луне фонарика ясно обозначаются контуры «Нифльгейма-2». Прибывающая вода несет его, покачивающегося на волне, к беглецам. Все обращают внимание, что вода кишит змеями, искавшими во время урагана спасения в затоне. Это «мокасины», из числа самых ядовитых гадов сельвы. Но Андрис бесстрашно пускается вплавь, быстро добирается до глиссера, открывает пластиковое перекрытие. Через минуту он на борту и помогает товарищам взобраться на судно.

Баки полны горючего. Включен прожектор на носу глиссера. Взвывают моторы, Андрис выводит судно на фарватер и направляет его вверх по беснующейся реке.


Свидетельства

В ЗЕЛЕНОМ АДУ

«Много дней подряд мы плыли вверх по реке, — рассказывает один швед, охотник за алмазами. — За это время мы не видели ни одного живого существа крупнее птицы. Стояла гнетущая тишина. Но это только днем. С наступлением ночи начинался настоящий бедлам, и джунгли не замолкали до рассвета.

Ленивый ветерок приносил ни с чем не сравнимый «аромат» джунглей: зловоние гниющих трав и тошнотворный дух вздувающихся и лопающихся на болотах пузырей, приторный запах восковых цветов лиан — трупное дыхание зеленого ада, полного разложения и смерти…

Джунгли могут замучить свою жертву, но есть в них нечто такое, что влечет путешественника, и он возвращается туда снова, и снова, пока не произойдет неизбежное, и от человека не останется кучка обглоданных костей на какой-нибудь муравьиной куче.

…Иногда после долгих однообразных дней мы вдруг оказывались среди буйных красок и бьющей ключом жизни, с роскошными цветами в темной зелени и с неумолкаемым гомоном пестрых птиц. На лианах раскачивались странные паукообразные обезьяны, по стволам шныряли зверьки, похожие на белок. Но такие оживленные оазисы попадались редко, и вскоре мы снова оказывались в дебрях, безмолвных и мрачных, как могила.

Река суживалась, джунгли смыкались все плотнее, и наконец ветви деревьев над головой сплелись в сплошной полог, сквозь который с трудом пробивался дневной свет. Мы пробирались через жуткий лабиринт, нередко прорубаясь сквозь плотную завесу ветвей…»

Автор этого красочного описания вскоре потерял проводника-индейца, укушенного змеей, и, лишившись всего снаряжения, в одиночку скитался в зеленом пекле. С огромным трудом он выбрался из джунглей, буквально разутый и раздетый, изнемогший и больной. В общем, по пословице «отправился за шерстью, а вернулся сам остриженный».

Глава XIV. ЦВЕТЫ ДУХОВ

Что-то сокрыто. Найди же.

Смело за Грань загляни.

То, что пропало за Гранью,

Ждет тебя. Встань и иди.

Р. Киплинг. «Исследователь»

Вплоть до рассвета мчался «Нифльгейм-2» вверх по реке, высвечивая путь прожектором. Андрис поражался мощности двигателей, которые позволяли глиссеру легко преодолевать бурное течение. Впрочем, чем дальше, тем спокойнее становился поток. По-видимому «Жанна» задела эти места только краем своей мантии. Но река разлилась широко в обе стороны, затопив сельву и уничтожив ее обитателей, не успевших бежать. Погони нечего было опасаться, но спутников Кудоярова сейчас волновало другое.

Когда все были на борту и глиссер тронулся, Кудояров спросил:

— Товарищи, никто не укушен?

Жалоб не было.

— А вот меня, кажется, одна гадина укусила, — сказал Кудояров, засучивая левую штанину. Подсвечивая фонариком, Скобелев осмотрел ногу и, к ужасу товарищей, обнаружил выше щиколотки следы — даже не одного, а двух укусов.

Андрис тотчас вызвался высосать ранки, но Кудояров категорически запретил это ему и другим: у всех были исцарапаны губы и яд через них проникнет в кровь. Скобелев предложил прижечь ранки. Выдернув из-за пояса отобранный у немца парабеллум, вынул магазин, достал патрон и, вытащив пулю, присыпал места укусов порохом.

— У кого есть спички?

В других обстоятельствах этот вопрос мог бы вызвать смех, все были мокры до нитки. Но сейчас ответом было трагическое молчание.

— Может быть, найдется зажигалка?

Молчание.

Приходилось положиться на железный организм Кудоярова. Но надежда оказалась плохой: нога быстро опухала, приобретая сине-фиолетовый оттенок. Пошарив в шкафчике под щитом управления, Скобелев нашел большую флягу джина. Он промыл этой жидкостью укушенные места и, зная, что употребление спиртного внутрь помогает при укусах змей, уговорил Кудоярова выпить изрядную дозу. Однако укушенному становилось все хуже и хуже.

К рассвету Кудояров лежал пластом, он уже не мог говорить, только открывал рот и моргал, показывая, что хочет пить, и Скобелев давал ему попеременно то воду, то джин.

— Андрис, дела плохи, — сказал он на ухо Лепету (когда Кудояров впал в беспамятство, Скобелев со всеобщего безмолвного согласия принял на себя командование группой). — Дела плохи, надо приставать к берегу и что-то делать…

Первые лучи солнца уже пробились через крышу зеленого туннеля. Тысячи птичьих голосов огласили сельву, приветствуя тихое утро после урагана. По мере подъема вверх по реке все меньше и меньше было бурелома. Вода продолжала спадать. Андрис выбрал небольшую лужайку на левом берегу и подвел к ней глиссер. Якорь остался в затоне, и Андрио, спрыгнув на землю, завел швартов за ближайшее большое дерево.

Кудоярова вынесли на руках и опустили на траву. Он уже и глаза не открывал. Все склонились над ним. Скобелев, всегда такой уравновешенный, с отчаянием в голосе позвал: «Евгений Максимович!». Кудояров не отозвался, даже веки не шевельнулись.

— Эх, батыр, батыр… Что делать? — повторил Скобелев.

Молчание.

Апухтин поднял глаза и оцепенел: их окружало тесное кольцо диких воинов, устрашающе раскрашенных, с дротиками, луками, и духовыми трубками, из которых индейцы пускают крохотные стрелки, намазанные паралитическим ядом. Их было человек тридцать, и появились они совершенно бесшумно, будто из земли выросли. В лицах их смутно угадывались черты орлиноголовых. Вид у них был весьма агрессивный. В ожидании зловещего знака, они вопросительно поглядывали на человека, который резко выделялся среди воинов. Нетрудно было догадаться, что это был вождь. Высокий, прямой, как копье, сухощавый и мускулистый, он был расписан красными и черными зигзагами, левая сторона лица была разукрашена зелеными кольцами, правая — синими. Голову венчал убор из ярких перьев. Но даже этот своеобразный ритуальный «камуфляж» не мог скрыть правильности этих черт лица. И — удивительное дело: в отличие от индейцев, волосы у которых поголовно были цвета воронова крыла, пряди белокурых волос ниспадали на плечи и такая же борода обрамляла лицо. Глаза были голубые. На груди, на цепочке, висело какое-то золотое украшение с крупным драгоценным камнем.

Вождь поднял руку и дал знак опустить оружие. Индейцы беспрекословно повиновались. Вождь подошел к Кудоярову и, став на колено, поднял пальцами ему веки. Глаза, начинающие тускнеть, открылись ему. Он пощупал пульс и покачал головой. И тут ему бросилось в глаза кольцо на руке Кудоярова. Он несколько мгновений внимательно его рассматривал. Потом поднял руку Кудоярова с кольцом, показал ее индейцам и произнес несколько слов на наречии, похожем на клекот орла. Воины ответили изумленными восклицаниями, как бы отвечая на какое-то необычайное сообщение.

Апухтин заметил, что точно такое кольцо было и у вождя.

Вождь продолжал осматривать Кудоярова и обратил внимание на чудовищно опухшую ногу. Она заполнила всю штанину, и засучить ее не удалось. Вождь вынул из-за пояса нож и распорол ткань до пояса. Картина представилась ужасная: нога до самого бедра приобрела сине-фиолетовый цвет.

Вождь поднялся на ноги и повелительным голосом стал отдавать отрывистые приказания. В несколько минут индейцы соорудили из лиан и дротиков нечто вроде носилок и положили на них Кудоярова. Четверо индейцев быстрым, пружинящим шагом двинулись в сельву, унося тело начальника экспедиции.

Вождь обратился к спутникам Кудоярова и выразительными знаками объяснил, что беспокоиться не нужно и никто им не сделает дурного.

…И наступил еще один рассвет. Кудояров открыл глаза и увидел над собой чистое небо. Он лежал на цветах, густым ароматом которых был напоен воздух, под головой у него был сверток луба. Он чувствовал себя так хорошо, что не хотелось подниматься, и, устремив глаза вверх, припоминал последние события: кошмар бегства сквозь ураган, укус змей, охватившую его дурноту. Дальше он ничего не помнил.

Наконец Кудояров приподнялся и сел. Взглянув на распоротую штанину, он ахнул: опухоли как не бывало. Кудояров стал осматриваться. Он решительно не мог понять — где он и как сюда попал: это было длинное и узкое ущелье, метров двадцать в ширину и примерно триста в длину, ограниченное с двух сторон почти отвесными стенами из красноватого гранита с прожилками кварца. Стены были гладкие, как бы отшлифованные, будто гигантский топор смаху рассек камень. Оба конца ущелья запирали хаотические нагромождения гранитных глыб. И если отвесные стены нельзя было счесть за дело человеческих рук, то заслоны, запирающие вход и выход из ущелья, явно не обошлись без их участия. Но это были руки титанов.

Всюду, куда хватал глаз, были цветы, каких Кудояров никогда не видел: крупные, причудливых форм, нежно-сиреневого и золотисто-зеленого цвета, они сплошным ковром устилали ущелье и в первых лучах зари, казалось, опалесцировали.

Тут внимание Кудоярова привлекло странное явление: на одной из стен медленно, как та проявляемом негативе, стали возникать изображения, гигантская фреска. Постепенно он стал различать фигуру орлиноголового, летящего на своем аппарате, единоборство с саблезубым тигром, и другие сцены, знакомые ему по рисункам в монастыре.

Все эти огромные по размерам изображения были выполнены с необычайным мастерством. Сверху и снизу длинными лентами шли надписи, алфавит был не похож ни на один из известных Кудоярову.

Все это было прекрасно видно в течение примерно трех минут, потом исчезло, как по мановению волшебной палочки. Снова перед глазами была глухая гранитная стена, и Кудояров, как ни напрягал зрение, не мог больше рассмотреть ничего. Потом он сообразил, что эффектное зрелище можно было видеть только при восходе солнца, под определенным углом и короткое время.

Вскоре Кудояров увидел, что из глубины ущелья к нему идет, неслышно ступая по цветочному ковру, высокий, статный человек с пестро раскрашенным телом и лицом, в головном уборе из перьев.

Не доходя шаг до Кудоярова, он остановился и протянул руку для рукопожатия (форма приветствия, как было известно Кудоярову, у индейцев Южной Америки не принятая). Он с удивлением отметил, что незнакомец не принадлежит к потомкам орлиноголовых — у него были черты лица европейца, северянина, белокурые волосы и голубые глаза.

«Здесь что ни шаг, то загадка», — подумал Кудояров. Он пожал протянутую ему руку и вопросительно посмотрел на незнакомца.

— Будем знакомиться, — произнес белокурый человек на хорошем английском языке. — Если не ошибаюсь — доктор Кудояров, известный географ. Очень рад. Меня зовут Лейф Альстад.

Ошеломленный Кудояров даже отступил на шаг: он ожидал чего угодно, только не этого.

— Лейф Альстад? Знаменитый этнограф и лингвист? Далеко же занесло вас из родной Норвегии! Знаете ли вы, что на поиски вас отправилась недавно вторая экспедиция?

— Меня это мало беспокоит. Уже третий год я живу среди этого племени и не собираюсь покидать эти места до тех пор, пока не найду разгадки его происхождения, уходящего в такую даль веков, какую мы с трудом можем себе представить. Впрочем, что же мы стоим? Давайте сядем, спешить некуда, мои люди ушли на охоту.

— Откуда вам известна моя фамилия? — спросил Кудояров.

— Из разговоров ваших товарищей. Они говорят по-русски, и я, право был бы никудышным лингвистом, если бы не слыхал раньше вашего имени и не читал ваших трудов.

— Но вас считают без вести пропавшим! Что за племя, в котором, судя по всему, вы занимаете видное место?

— Два года, как я потерял связь с внешним миром. Племя же зовется чибча, а означает «Дети орла»…

— Потомки орлиноголовых! — воскликнул Кудояров. Альстад встрепенулся:

— Вам что-нибудь известно о них?

— Да, — сказал Кудояров. — Но я вам все расскажу — после вас. Продолжайте, продолжайте!..

— Другие племена называют чибча иначе — занабэ, что значит «невидимки». Раньше они обитали в прибрежной сельве, где климат здоровее. Но с приходом «цивилизаторов», которые устраивали форменную охоту на индейцев, чибча, спасаясь от полного истребления, от торговцев и миссионеров, от кори, дизентерии и оспы, которые белые принесли с собой, ушли в такие дебри и топи, что как бы перестали существовать для всего мира.

Мой путь к сердцам людей чибча был труден и долог. Вы видите, что у меня белокурые волосы и голубые глаза. Мне помогло то обстоятельство, что один из предков племени, по преданию, спустившийся со звезд, был белокур и голубоглаз. Также помогло знание диалекта, на котором говорят чибча. Собственно, с диалекта все и началось. Не хочу хвастать, что я знаю все сто двадцать восемь диалектов, на которых изъясняются индейские племена, обитающие в южноамериканской сельве, но скажу, что я в них разбираюсь. И вот в диалектах чибча и хиваро я нашел массу слов, корни которых отсутствуют в других наречиях. Историки утверждают, что последний индеец центральной Колумбии, говоривший на языке чибча, умер лет триста назад. Но мне посчастливилось найти грамматику их языка, составленную в начале XVII века монахом Бернардо Лучо. Это была поистине бесценная находка. Что касается индейцев хиваро, то это племя попросту исчезло.

— Не исчезло, а истреблено, — вставил Кудояров.

— Кем?

— Нацистами. Но об этом я скажу потом. Пожалуйста, продолжайте.

— Через эти поиски в области лингвистики я пришел к другой, большей загадке племени чибча. Я одел их кожу и стал чибча, больше того — вождем племени. Доверие индейцев ко мне безгранично. Мой предшественник, столетний индеец, умирая, передал мне многие тайны и вот этот знак власти.

Альстад показал золотое украшение величиной с ладонь, висевшее у него на груди.

Кудояров с интересом разглядывал эту вещь, высокохудожественной чеканной работы, изображающую голову орла в профиль. Вместо глаз был вставлен крупный драгоценный камень темно-синего цвета, искусно ограненный, внутри которого мерцала трехлучевая звездочка.

— Это — астерикс… — сказал Альстад.

— У нас его называют звездовик, — заметил Кудояров.

— В верованиях чибча есть следы древней религии астролатров, поклонников звезд. Они обожествляли драгоценные камни, считая, что в них заключена частица небесного огня. Этому амулету, по меньшей мере, пять тысяч лет. И возможно, он был изготовлен не на Земле… Это, кажется, не золото, а какой-то сплав, не поддающийся воздействию времени…

— А кольцо?

— На нем начертаны индейские знаки Зодиака. Те, кто изготовил это кольцо, были сильны в астрономии.

— Все это чрезвычайно интересно и удивительно, — сказал Кудояров. — Я бы не поверил, если бы не слышал это из уст такого крупного ученого, как вы…

— Значит, вы противник теории о пришельцах со звезд?

— До сих пор был противником. А вообще этот вопрос очень спорный. Скажите, пожалуйста, а что такое эта долина и эти цветы?

— Цветы из семейства орхидей, вид неизвестный науке. Индейцы называют их каикину, что в переводе означает «цветы духов». Они обладают целебными свойствами, о каких так называемый цивилизованный мир не имеет представления. В частности, свойством заживлять раны без следов. Ночью они светятся-либо в их тканях содержится фосфор, либо они радиоактивны. Если бы вы не провели здесь минувшую ночь, вас уже не было бы в живых. Вы уже агонизировали.

— Поразительно! Значит, это цветолечебница?

— Если хотите, называйте ее так. Во всяком случае, медицина белых не знает средства, которое могло бы вас спасти. Но если человек проведет здесь вторую ночь, то больше не проснется…

— Какой материал для исследований врача!

— К слову сказать, я по образованию не только филолог, но и врач с дипломом Стокгольмского университета. Я убедился, что чибча известны средства против ожирения и для удаления зубов без боли, корни, отвар которых растворяет камни в печени, соки растений, обезболивающие роды. За любой из этих рецептов западные фармацевтические фирмы не пожалели бы денег. Но не в этих секретах, сулящих богатство и славу, заключается сейчас для меня главное, ради чего я сменил европейский комфорт на жизнь в «зеленом аду». У меня такое захватывающее ощущение, как будто я, в поисках оброненного кем-то бриллианта, натолкнулся на целую Голконду… что я стою перед открытием, которое потрясет историческую науку…

— Вы имеете в виду орлиноголового, летящего на ракете, саблезубого тигра и все прочее?

— Да. Кем был далекий предок чибча, «ту-се-нанда» — «летящий на огненном столбе»? Пришелец со звезд? Или носитель исчезнувшей высокой цивилизации…

— Пацифида? — подсказал Кудояров.

— Может быть Пацифида, может быть Лемурия, — сказал Альстад. — Вам, неутомимому путешественнику, исследователю не может не быть знакомо самое волнующее из человеческих ощущений — ощущение тайны…

Кудояров кивнул:

— Да, конечно. Эйнштейн говорил о нем, как о самой прекрасной и глубокой эмоции, которую дано нам испытать. Он видел в ней источник всякого подлинного знания. И тех, кому эта эмоция чужда, кто утратил способность удивляться и замирать в священном трепете, он считал живыми мертвецами…

— Так вот, дорогой коллега, мы стоим перед тайной, лежащей далеко за пределами официальной истории человечества. У чибча, как и у других индейских племен, есть свои мифы, свои суеверия, иногда наивные, иногда диковатые. Они, например, уверены, что в сельве, якобы, обитает «па-ку-не», «лесная женщина», красавица-колдунья, которая завлекает охотника и ласкает его так, как не может ласкать обыкновенная женщина. А затем съедает его глаза и сердце. Говорить о ней можно только при дневном свете, в хижине, да и то шепотом. И вдруг среди этих диких суеверий, среди мифов и легенд — то фантастических, то нелепых — нет-нет да и проскальзывают крупицы каких-то изумительных знаний, отзвуки представлений о том, что Земля не является центром Вселенной, о строении солнечной системы, о множественности обитаемых миров. Эти знания чибча не могли приобрести эмпирическим путем. Вне всякого сомнения, эти драгоценные крупицы достались им по наследству от далеких-далеких предков.

— А как вы смотрите на наскальные изображения? — спросил Кудояров.

— Они сделаны, конечно, не нынешними чибча. Но своеобразные представления о летательных аппаратах с ракетным двигателем у них есть.

— Я видел эти изображения еще до того, как попал в ущелье с цветами духов, — сказал Кудояров.

— Где? И когда? — удивленно воскликнул Альстад. — Я жажду услышать вашу одиссею!

Кудояров подробно, ничего не скрывая, поведал о приключениях его группы с момента, когда вертолет поднялся с палубы «Академика» вплоть до бегства из колонии «Нибелунгов».

Особый интерес норвежца привлекли подробности о разрушенном городе орлиноголовых, о пирамиде, «живой» мумии и ее хранителе… Кое-что он просил детализировать и переспрашивал дважды:

— Так вы говорите, что племя хиваро полностью истреблено?

— По-видимому, так.

— До меня доходили сведения о шайке, которая свила там гнездо.

— Это гораздо серьезнее, чем вы думаете.

— Но сейчас передо мной встает задача — непременно побывать там.

— Если там что-нибудь уцелело. Я имею в виду колонию. А если уцелел кто-нибудь из ее обитателей, то это задача не безопасная.

— Я приду туда с хорошо экипированной экспедицией.

Альстад заговорил о своих планах с энтузиазмом и темпераментом исследователя и тайнопроходца.

— Ну что ж, пожелаю успеха. Но советую все же учесть опасности, которые могут вас там подстерегать. Что вы, например, думаете о подводной станции?

— Может быть, это был морской мираж?

— Нет, это не фата-моргана. Один из наших товарищей, Андрис, сам побывал там. Он вам охотно обо всем расскажет.

— Вы думаете, военный объект?

— Думаю. И, несомненно, этот объект, или как там его ни называйте, находится в тесной связи с колонией.

— Я давно не имею известий о положении в мире, но полагаю, что договор великих держав, заключенный несколько лет назад, запрещающий размещение на дне морей и океанов и в их недрах ядерного оружия и других видов оружия массового уничтожения, этот договор остается в силе?

— Да. Никто его не расторгал. Но нельзя забывать, что существуют силы, весьма могущественные, которые, хотя и не имеют статута государственной власти, в своей ненависти к миру и прогрессу не остановятся перед нарушением каких бы то ни было договоров и законов…

Альстад задумался.

— Вы, вероятно, правы, — сказал он. — Но солнце уже высоко, пора идти. Да вы и голодны…

И только теперь Кудояров ощутил поистине волчий аппетит.

Альстад вывел его из ущелья через проход в каменном завале, который Кудояров сам никогда бы не обнаружил. Они двинулись в сельву.

— Сейчас мы пойдем местами, по которым не рискуют ходить даже индейцы других племен, — предупредил Альстад. — Деревня находится в кольце зыбучих топей. Идите за мной след в след и помните: один неверный шаг, и трясина поглотит вас…

И норвежец пошел вперед легким шагом индейца-охотника, для которого сельва — родной дом. Он вел Кудоярова мрачными местами, где путь то и дело преграждали упавшие деревья, через жуткие болота, над которыми висели тучи крохотных крылатых бандитов. Альстад, казалось, не чувствовал их укусов, его спасал густой слой краски, покрывавший тело.

Так они шли около часа; наручные часы Кудоярова, морские, астрономические, с лунным календарем, численником, водонепроницаемые, показывали полдень.

Но вот перед ними стремительно пробежал тапир, а затем скользнула огромная змея — страшный обитатель сельвы — бушмейстер. Это означало, что они ступили на твердую почву.

Наконец Альстад вывел спутника на большую зеленую поляну, на которой полукольцом расположились десятка два хижин на сваях, крытых пальмовыми листьями.

Товарищи восторженно приветствовали начальника экспедиции.

— Где вы пропадали? — шепнул ему Скобелев.

— В лечебнице, единственной в своем роде не только на этом материке, но и во всем мире. Потом расскажу.

Хижина, куда поместили товарищей Кудоярова, ничем не отличалась от других. После завтрака, состоявшего из мяса дикой свиньи, жаренного на длинных и тонких бамбуковых прутьях, Альстад сделал Кудоярову знак следовать за ним.

— Это — «табу», священная хижина, вход в которую без моего разрешения запрещен под страхом смерти, — пояснил Альстад, взбираясь по лесенке.

Ничего примечательного, кроме циновок на полу и пучков трав под потолком, здесь не было. Но вот Альстад вытянул из угла большую плетеную корзину и поднял крышку. Кудояров увидел пачку блокнотов и портативную рацию.

— В здешнем климате такие устройства быстро портятся, сказал норвежец. — Какие-то жучки изъели пластиковые футляры аккумуляторов. Фактически я уже почти два года не имею связи с внешним миром и не знаю, что там творится.

— Что же вы нам посоветуете? — спросил Кудояров. Альстад достал из корзины карту, свернутую трубкой, и раскатал ее.

— Ваш моторист сказал мне, что на глиссере имеется большой запас горючего. Но идти вверх по реке не следует, там на многие сотни километров сельва безлюдна. Вам нужно снова спуститься вниз по реке, выйти в океан. Вот здесь, не так далеко от побережья, лежит небольшой остров Равенуи, а на нем расположена французская станция обнаружения ураганов и слежения за ними. Это серьезное учреждение, и вас там радушно примут.

— Отлично, — сказал Кудояров, рассматривая карту. — Ведь именно на этом острове нам предстояло рандеву[47] с французским кораблем «Фламмарион».

— Ну, тем более. А теперь я попрошу вас об одной услуге…

— Все, что в моих силах… Я ведь обязан вам жизнью. Но не догадываюсь, чем могу быть вам полезен.

— Когда вы выберетесь отсюда и окажетесь среди своих коллег, отправьте две радиограммы.

— Конечно, я это непременно сделаю. Больше — я даю вам слово по возвращении из экспедиции побывать в Осло в вашей семье и рассказать ей все, что я видел.

— Если вы это сделаете, я буду вашим должником до самой смерти.

— Извините, Лейф, но я не могу ручаться, что вернусь благополучно из этой экспедиции. Не буду скрывать, что эксперимент, который предстоит нам провести, связан с большим риском. Но то, что радиограммы будут отправлены, это твердо.

— Благодарю.

Альстад взял блокнот и написал две радиограммы.

«Осло, Бокс 115, Норвегия. Госпоже Ингрид Альстад. Жив и здоров, о моей судьбе не беспокойтесь. Вернусь зимой. Крепко обнимаю тебя и детей. Любящий вас Лейф».

Вторая радиограмма была адресована этнографическому отделению Норвежской академии наук. Альстад сообщал, что находится в добром здравии и стоит накануне чрезвычайно важных открытий. Он возражает против посылки поисковых экспедиций, это может только помешать.

— Компас у вас на глиссере, разумеется, есть? — спросил Альстад.

— Да, конечно.

— Я сделаю для вас копию этой части карты. Вы легко доберетесь до острова за двое суток. На заре и отправитесь. А сегодня вечером я хочу пригласить вас на «праздник звезд», которым поклоняются чибча.

— А что это такое? — спросил заинтересованный Кудояров.

— Это мистерия в масках с ритуальными танцами. Содержание отражает очень древние мифы, связанные с орлиноголовыми.


Свидетельства

МЕМУАРЫ ИЕЗУИТА

«К вящей славе господней.

Чувствуя, как уходят последние силы, как час от часу слабеют дух и плоть, в лето от рождества Христова тысяча семьсот первое начинаю этот скорбный рассказ о наших злоключениях.

Снедает меня какой-то неумолимый таинственный недуг. Всего второй год находимся мы здесь, в краю, забытом богом и людьми, а от нашей маленькой общины из двенадцати человек осталось всего пятеро. Братья Франсиско, Элисео, Симон, Бартоломео умерли от лихорадки. брат Хосе утонул, купаясь в реке, брат Микеле исчез, брат Хоакино убит стрелой индейца. И недалек день, когда рука моя уже не сможет поднять перо. Да хранит нас всевышний!

Четырнадцать месяцев прошло с тех пор, как прибыли мы, сюда, на границу джунглей, волею пославшего нас ордена Иисуса, чтобы нести дикарям свет божественной истины. Увы! Индейцы племени хиваро неподатливы к святому слову, как кремень. Несчастные язычники поклоняются звездам, где якобы обитают их старшие братья и покровители и куда возносятся после смерти души дикарей. Но ведь у них нет души, как у скотов бессловесных, и если им суждено загробная жизнь, то только в аду.

Неизвестно, каким образом религия сабеев дошла сюда из Северной Африки или, может быть, из Индии, или Аравии, или с отрогов Гималаев или Гундукуша. Они обожествляют драгоценные камни, ибо по их догматам в таковых заключена частица небесного огня.

Однако не могу отрицать, что при всем своем невежестве они обладают чудодейственной тайной медициной: им известен растительный отвар, который останавливает кровотечение и заживляет раны, не оставляя следов, средства, растворяющие камни в почках и делающие роды безболезненными. Им известна долина в джунглях, где растут цветы со звезд, аромат которых излечивает все болезни.

И вот, чтобы добиться от них средства от лихорадки, действующего быстро и безошибочно (а таковое у них имеется), а также узнать местонахождение капища. где хранятся груды священных алмазов, я решил прибегнуть к крайней мере. Я поручил брату Хоакину, сотворив молитву, допросить с пристрастием одного хиваро. Однако добрый брат переусердствовал, и бедный еретик умер, не раскрыв тайны. В тот же день к полудню брат Хоакино был найден со стрелой в горле. А все индейцы скрылись.

Да хранит нас Иисусе всемилостивый! Что сделано, то сделано к вящей славе господней. Убийственный климат, где сам воздух дышит ядом, чужое небо и чужие, языческие звезды над головой и смерть за плечами. Смилуйся, Иисусе кротчайший!

(Из архивов Ватикана).

Глава XV. МИСТЕРИЯ ПОД ЗВЕЗДАМИ

Вы, властелины Марса иль Венеры,

Вы, духи света, иль, быть может, тьмы,

Вы, как и я, храните символ веры:

Завет о том, что будем вместе мы!

В. Брюсов. «Сын Земли».

Ночь, как всегда, свалилась на сельву внезапно. Вспыхнувшие факелы озарили поляну, на которой в полукруге хижин большим кольцом расположились люди чибча — человек двести. Это было все, что осталось от некогда многочисленного народа, который возводил величественные храмы, умел обрабатывать обсидиан и металлы, знал врачевание и коснулся звездных тайн.

На возвышении сидели Альстад, по правую руку от него Кудояров, по бокам остальные «заморские гости». Напротив, по другую сторону круга, на каком-то вычурном резном кресле, восседал чарпан — главный колдун или жрец племени. На плечах его была пелерина из перьев орла-гарпии с вплетенными шкурками крохотных птичек-колибри, которые сверкали, как драгоценные камни, на шее — ожерелье из клыков дикого кабана. Нижнюю часть туловища прикрывал передник из леопардовых хвостов. Длинные, чуть не до пояса седые космы его стягивал золотой обруч с крупным сапфиром посредине лба.

Самые разнообразные маски окружали его. На них были украшения, которые чибча надевают только в самых торжественных случаях: тиары из крыльев птицы сарганы, красно-зеленые перья попугаев ара, перья орла, прикрепленные ленточками к ободку из прутьев. На руках и ногах красовались браслеты, выточенные из скорлупы орехов кастанья.

Многие маски имели вид самый фантастический и устрашающий. Одни носили орлиные головы и были снабжены крыльями, другие — в шкурах пантеры, имели рога и длинные, в два локтя, саблевидные клыки. Словом, здесь работала безудержная фантазия обитателей сельвы, а красок и материала не пожалели.

Стояла торжественная тишина, нарушаемая лишь треском факелов. Все ждали появления первой звезды.

И вот она появилась. В бешеном темпе зарокотали большие и малые барабаны, обтянутые змеиной кожей. Трудно было поверить, что подобную увертюру могут выносить барабанные перепонки. Чарпан встал, опираясь на посох, обратил взоры к звездам и запел, голосом удивительно звучным и сильным для его возраста. Барабаны умолкли, и вступил оркестр, составленный из самых удивительных инструментов: здесь были подобия двухструнных азиатских дутаров, раковины, дудки, подобие флейт, сделанные из костей животных.

Звуки оркестра, сперва тягучие и монотонные, внезапно сменились мелодией, удивительно гармоничной.

Кудояров и его товарищи, ожидавшие продолжения какофонии, были потрясены.

— Евгений Максимович, — шепнул Скобелев на ухо Кудоярову, — невероятно! Ведь это Моцарт!

Начальник экспедиции молча кивнул головой. Оркестр действительно играл слаженно и верно хорал Моцарта.

Тут Кудояров вспомнил слова Альстада о том, что чибча необычайно музыкальны и проявляют большой вкус. Еще когда у Альстада транзистор был исправен, он угощал своих подопечных музыкой. От рок-н-ролловой музыки они отплевывались, джаз тоже не имел никакого успеха. Зато классическая музыка — Бах (особенно в органном исполнении), Бетховен, Чайковский, Рахманинов воспринимались с неизменным восхищением. Особенно полюбился Моцарт. Один из его хоралов передавали несколько раз — и вот чибча запомнили и сумели воспроизвести его на своих примитивных инструментах.

Колдун пел, и Альстад шепотом переводил его песнопение:

«О братья и покровители наши, духи добра, обитающие на далеких звездах! Вы милостивы и могущественны, не оставьте же нас своими заботами!..»

Все, о чем он пел дальше, воспроизводилось в бешеной пляске-пантомиме.

Альстад пересказывал Кудоярову содержание песнопения и пояснял смысл действия:

«Давным-давно, страшно давно это было, когда на небе еще не было луны. Посредине великих вод простиралась страна Ка-Ху-О-Кане, обширная и плодородная, населенная племенами, которым покровительствовал добрый бог Турафан. Но злой бог великих вод, отвратительный Нафарут, он же — бог грома, молний, ураганов и разрушения, издавна враждовал с Турафаном. Многие века тянулась эта борьба.

Наконец Нафарут погрузился в глубины вод и позвал себе на помощь полчища акул. Он превратил их в демонов-вритров и придал им облик саблезубых тигров».

— Заметьте, — сказал Альстад, — вритры, ведь это образы древнеиндийской мифологии. Я давно ломаю голову — как это могло произойти…

— Вероятно, примерно таким же путем, как индийский царь Коучесь в русских сказках превратился в Кащея Бессмертного, — отвечал Куйояров.

«Он населил вритрами непроходимые чащи земли Ка-Ху-О-Кане, — продолжал колдун, — и они стали нападать на мирных жителей, уничтожать посевы, останавливать течение рек…»

— Последнее вы тоже можете найти в древнеиндийском эпосе «Ригведа», — добавил Альстад.

Перестал звучать Моцарт. Музыка теперь стала мрачной, тревожной, вагнеровской.

Участники пантомимы — саблезубые набросились на другие маски, по-видимому, изображавшие жителей земли Ка-Ху-О-Кане, и стали терзать их. Перья буквально полетели во все стороны.

«И тут, — вещал чарпан, — далекие звездные братья пришли на помощь нашим предкам. На землю с далекой звезды Прана спустился Ту-Нанда-Се, «Летящий на столбе огня»…

Вся поляна озарилась ярким светом. Запылала огромная куча валежника, наваленного в центре круга. На ней стоял бронзовый человек, почти нагой, если не считать повязки на бедрах, и на ярко разрисованном теле его виден был золотой диск с изображением орлиной головы и астериксом. Языки пламени охватили его, но он стоял недвижим, подняв руки к звезде.

Снова неистово забили барабаны, дико завопил чарпан, все сидящие в круге подхватили этот крик.

— Но он же сгорит! — Кудояров сделал попытку вскочить, но тяжелая рука норвежца, опустившись на его плечо, удержала на месте.

А чарпан продолжал свой рассказ-песню. Ту-Нанда-Се и его экипаж — белокожие и белокурые существа вступили в борьбу со злыми духами. Они поражали их очистительным огнем и огромными голубыми искрами, они заставили отступить самого Нафарута.

Костер догорал. Ступая голыми ногами по груде углей, с него сошел тот, кто изображал «Летящего на столбе огня». Он был совершенно невредим, даже набедренная повязка не тронута огнем. Тотчас маски, игравшие роль саблезубых, пали ниц и поползли, извиваясь, как змеи, в разные стороны.

— Как это делается? — спросил изумленный Кудояров.

— Не знаю, — ответил Альстад. — Единственный, кто знает секрет этого фокуса, — колдун, но он молчит. Если же он проговорится, то, как гласит традиция, тотчас умрет. Я полагаю, что цветная глина, которой разрисовано тело находившегося на костре, содержит какие-то огнеупорные вещества.

— А волосы, а повязка? — задал вопрос Кудояров. Альстад только плечами пожал — не знаю, мол. Представление продолжалось. Колдун рассказывал о том, как пришельцы со звезд научили обитателей земли Ка-Ху-О-Кане добывать и обрабатывать металлы, выращивать кукурузу, лечить болезни и преподали им знание о звездах. А Нафарут, изгнанный с земли, опустился под воду и стал подгрызать основание Острова. Почва начала содрогаться, жилища рушились. Тогда Ту-Нанда-Се с пришельцами построил гигантскую лодку. Настал гибельный час. Земля дрожала, как лист банана, страшный ливень не переставал много суток, и реки, выйдя из берегов, затопляли все живое. Тогда «Летящий на столбе огня» усадил жителей в лодку, построенную пришельцами со звезд, и отплыл на материк. Земля Ка-Ху-О-Кане раскололась на множество кусков, часть которых опустилась на дно океана, а часть осталась на поверхности в виде небольших островков.

Так, под бой барабанов и звуки оркестра, завершилась эта странная мистерия под ярко сверкавшим созвездием Южного Креста.

После мистерии и последовавшего пира Кудояров крепко спал, когда его разбудил Альстад. Внутреннее борение отражалось на его лице.

— Дайте радиограммы, — сказал он.

Кудояров, недоумевая, отдал.

Альстад разорвал их.

— Я думал всю ночь, — произнес он. — И решил отправиться с вами. Мне, понятно, трудно будет расстаться с чибча, они как мои дети. Но я вернусь, когда разгадаю тайну пирамиды. Заменять меня будет жрец.

Когда взошло солнце, «Нифльгейм-2» был уже на пути к океану.

Из записной книжки Лейфа Альстада

…Порой я теряюсь в догадках: что отражают мифы чибча несомненно очень древние — гибель Пацифиды, этой «Атлантиды Тихого океана» или Лемурии, страны My, родины Адама, которую некоторые ученые считают колыбелью человечества? Каковы были контакты, их предков с островами Океании — Микронезией, Полинезией и другими населенными участками суши среди великих вод Мирового Океана? Ведь в легендах чибча можно обнаружить мотивы мифов других племен Океании, например, сказания об акулах-оборотнях, записанные на острове Борабора в так называемой Французской Полинезии. Все это пока тайна за тысячью печатями…

Откуда у чибча представления о происхождении Вселенной, очень близкие к самым современным космогоническим теориям? Откуда им известны такие вещи, как природа колец у Юпитера, совсем недавно предвычисленная советскими учеными и затем подтвержденная межпланетной станцией «Вояджер»? Существование спутника «В» у Сириуса? Откуда крупицы неземного знания, далеко обогнавшего науку нашей планеты?

Были ли пришельцы со звезд? Блуждая уже два года в джунглях загадок и гипотез, я, с позиций современной научной мысли, могу только беспомощно развести руками: что-то было, что-то было…

Загрузка...