Эльфийский апокалипсис

Глава 3 Об эльфах и пользе медитаций для сохранения душевного равновесия

На рассвете Калегорм остановился, и не усталость была тому причиной. Скорее уж появилось совершенно иррациональное желание увидеть рассвет. Именно этот.

Поскольку желаний у Калегорма в принципе давно не возникало, он вяло удивился и остановился.

Сделал вдох, отмечая чистоту воздуха. От этой чистоты, не иначе, в носу засвербело, и Калегорм чихнул. Огляделся, убеждаясь, что свидетелем его позора была лишь сонная крохотная овсянка, и прижал палец к губам, а потом опустился на пыльную обочину проселочной дороги и, чуть смежив веки, настроился…

Попытался.

Стрекозу, севшую на ухо, Калегорм стряхнул. Следом стряхнул с другого уха. Потом оба дернулись уже непроизвольно, нарушая начавшуюся медитацию.

– Брысь, – сказал Калегорм и начертил руну отвращения – что-то подсказывало, что одними стрекозами дело не ограничится, а он не настолько просветлен, чтобы не замечать комаров.

Поерзав, отпихнул в сторону шишку, что удивительным образом вынырнула из травы и уперлась острым концом в копчик, и снова закрыл глаза.

На границе небосвода прорезалась тонкая полоса золота, и, приветствуя светило, разом загомонили птицы. Голоса их, перекликаясь, наполняли душу радостью. Калегорм сделал глубокий вдох, позволяя силе пробуждения проникнуть в утомленное тело. Еще немного…

Грохот мотора нарушил равновесие созерцания. Поток силы схлынул, зато накрыло облако придорожной пыли, и Калегорм опять чихнул. И заставил себя успокоиться. Не вина водителя, что для утренней медитации выбрано столь неудачное место. Достав платок, осторожно промокнул нос. Посмотрел на солнце, край которого уже показался над черной лентой леса, и решил пересесть.

Дорога выглядела пустынной, но Калегорм был достаточно стар, чтобы не доверять этой кажущейся пустоте. А потому он поднялся и отошел на пяток шагов.

Подумал. И сделал еще пяток. Дальше?

Солнце поднималось. Еще немного, и весь смысл уйдет. Так что он отложил походный мешок и сел. Выпрямился, прислушиваясь к ощущениям, снова поерзал. Шишек в сухой траве не наблюдалось, но сама трава, поднимаясь высоко, так и норовила коснуться. То носа, то ушей.

Раздражало.

Нет, раздражение Калегорм подавил, сделав глубокий вдох, и прикрыл глаза, поскольку свет поднимающегося солнца очень уж в эти глаза лез.

А в штанину с той же настырностью лез муравей.

Надо было отрешиться. Дышать. Отыскать в себе глубины покоя и предвечную тишину, поймать мгновение, когда тело наполняется силой мира…

Муравьиные жвалы вцепились в кожу, а прямо над ухом зазвенело:

– Пинь-пень-пинь-пень…

Медленно повернув голову, Калегорм встретился взглядом не со светилом, которое собирался благодарить за день грядущий, но с мелкою пичужкой, устроившейся на ветке.

– Пинь… – пискнула она, почуяв нечто недоброе, – пень. – И убралась.

А муравьев в штанах стало больше. Кажется, он выбрал на редкость неудачное место. Наверное, стоило бы вовсе отказаться от медитации, тем паче солнце поднималось как-то слишком быстро, и в этой спешке чувствовалась скрытая насмешка.

– Ну уж нет, – сказал Калегорм и отошел на три шага.

Бросил взгляд влево, убеждаясь, что дорога видна, но не слишком близко, так что облака пыли не помешают. Бросил взгляд вправо – до муравейника, черной горкой поднимавшегося меж двух сосенок, тоже было прилично.

Очертил круг. Подумал. Заклинание отчуждения, конечно, избавило бы Калегорма от назойливых насекомых и не только, но тогда и медитация потеряла бы смысл: потоки энергии, исходящие от небес к земле, уперлись бы в щит. Как и обратные.

Нет.

Он с некоторой поспешностью, неподобающей возрасту и положению, опустился на траву, выпрямил спину, возложил руки на колени. Прислушался.

Стрекот сорок, но дальний. Дятел долбит больной ствол, опять же не близко. Пеночка заткнулась. Муравьи… муравьи пока не мешали. Калегорм, прикрыв глаза, сделал очередной глубокий вдох. Пусть он упустил момент, чтобы получить силу солнца, но от земли тоже исходил мощный поток. И он устремлялся ввысь, и потому…

Дыхание успокаивалось, возвращалось душевное равновесие.

Калегорм сидел, дышал, почти достигнув момента слияния с природой, ощущения себя частью чего-то великого. Оставалась пара ударов сердца, чтобы полностью раскрыть сознание и слиться с миром, когда всеобщее равновесие было нарушено ревом мотора.

Не одной машины. И ревели этак назойливо, но Калегорм усилием воли выдвинул звуки на периферию сознания. Нельзя отвлекаться.

Он спокоен. Умиротворен. Он подобен ручью, что пробивается сквозь толщу земли и несет свои воды…

Рев стих.

– Шаневский, куда намылился?

– Ща, на минутку.

…он – земля, непоколебимая и великая…

– Отлить надо!

…и небеса, которым случалось видеть и не такое.

– А я тебе говорил, что не хрен столько пива жрать! Давай уже, а то…

Вряд ли на небеса кто-то мочился. К сожалению, разум Калегорма находился в том просветленном состоянии, когда заботы земные воспринимались, как нечто малозначащее. До тех пор, пока разум всецело не осознал размер этой конкретной заботы. В симфонию утреннего рассвета вплелись журчание мочи, струя которой ударила в ствол рядом с Калегормом, и довольное покряхтывание человека. Ветерок донес не только запахи мочи, перегара и застарелого пота, но и мелкие брызги, которые коснулись волос… лица…

А затем в лоб ударило что-то твердое. Бутылка?

Вот тут сознание окончательно вернулось в тело, и Калегорм поднялся. Медленно, чувствуя, как его буквально распирает от эмоций.

– Шаня! – заорали с дороги. – Ты, кажись, мужика какого-то обоссал!

– О-ба! – Шаня моргнул, должно быть, впечатленный величием эльфийской расы. – Ты это, мужик… того… я не специально. – И молнию на джинсах застегнул. Потом нахмурился и произнес презадумчиво: – Странный он какой-то… – А в следующее мгновение вытащил пистолет и, поправ всякие конвенции, нагло ткнул им в грудь. – Ты кто такой?

– Эльфийский посол. – Калегорм пытался понять, стоит ли ему взять эмоции под контроль, рискуя вновь их утратить, или же повиноваться и что-нибудь оторвать наглецу.

Голова гудела. На лбу мелко пульсировало место столкновения с бутылкой, которую пальцы сжимали за горлышко. Обычная бутылка. Пивная. Стеклянная.

– Эй, Вихров! – заорал тип с револьвером и ткнул им же, но в другое место. – У нас тут эльфийский посол! – И заржал.

И те, в машине, тоже рассмеялись.

Ну да, вероятно, нынешний его вид был далек от привычного в посольстве, однако следует понимать, что в джинсах и майке путешествовать много удобнее, даже если идешь тропой. Калегорм подумал, что, верно, стоит извлечь парадное облачение, прихваченное для случая, если понадобится представлять интересы юноши.

Потом подумал, что юноши здесь нет.

– Ты, посол… не пошел бы? – схохмил тип и опять пистолетом ткнул.

– Куда? – уточнил Калегорм.

– А вот… к нам в гости. – И указал на машинку.

Джип.

Военного образца, пусть и переданный для гражданских нужд, но обводы и черные наросты, под которыми скрывались щитовые установки, не спрячешь. Разве что артефакты разрядились или были демонтированы. Во всяком случае энергетическое поле виделось Калегорму весьма разреженным.

– Мужик, ты что, тупой? Двигай, кому говорят… Посол ссаный.

Слова тип поддержал оплеухой, отвесив ее со всего размаху и так, что Калегорм от неожиданности – будучи последнюю сотню лет послом, он как-то привык к собственной физической неприкосновенности – эту оплеуху пропустил.

Более того, перчатка на человеке была артефакторной. С усилителем.

И сила удара оказалась такова, что Калегорма опрокинуло. В куст. В тот, под которым мочился человек. И гогот его товарищей окончательно разрушил путы разума.

– Шевелись, урод ушастый, пока я тебе тут…

Человек не успел понять, как умер.

Наверное, если бы так и не случившаяся медитация, Калегорм сумел бы смирить и гнев, и иные эмоции, напрочь затмившие разум. Все же представительская работа накладывала свои ограничения. Он бы попытался договориться.

– …ты это снял? Во ржака… – донеслось от машины. – Эй, ты чего творишь!

До них, кажется, начало доходить.

Громко и резко бухнул выстрел. Завоняло порохом и железом, но пулю Калегорм отвел рукой. Сила, почти остановившая движение в его теле, что и заставило осознать близость финала, вдруг покатилась волной.

– Вот… – И обозвали нехорошо.

Ладно, послов обзывали. Это случалось не единожды, особенно во времена прежние, когда правители позволяли себе выражать свои мысли прямо, не особо заботясь о чужих чувствах.

Град пуль забарабанил по щиту.

Послов казнили. И вешали. Рубили головы.

Эдайма Печального, отправленного в году тысяча четыреста тридцать седьмом на острова Ирландии, вовсе четвертовали. А его прадеда еще прежде зашили в мешке со змеями, но это было в Пустынном халифате. Да и выжил он… в отличие от правнука.

Неважно. Главное, что никогда ни в одной стране на посла не мочились! Этого оскорбления душа снести не могла. И лук предков сам лег в руку.

– Че он творит? – нервно поинтересовался кто-то, перезаряжая. – Конь, да вальни ты по нему от души! Тоже ж маг…

Человек привстал над машиной, и над головой его закружила сила.

Маг, стало быть. Уровень третий-четвертый, вполне хватит произвести впечатление на местных. И все эти искры-огоньки оттуда же, от желания впечатлить. У Калегорма такого желания не было. Поэтому стрела просто пробила защитный полог и лобную кость аккурат над переносицей.

– Мать…

Кто-то заорал. Кто-то полез на заднее сиденье, явно пытаясь отыскать оружие помощнее. Водитель завел мотор. Калегорм вытащил еще стрелу.

Джип дернулся и задом выполз на дорогу, неуклюже развернулся. При этом люди, оставшиеся в нем, продолжали стрелять, надеясь пробить щиты количеством.

Калегорм наложил стрелу, раздумывая, как поступить. С одной стороны, не он был инициатором нападения. С другой – инцидент определенно мог обострить отношения с империей…

Что-то бухнуло, и машина, подпрыгнув, кувыркнулась и слетела с дороги, избавив Калегорма от моральных терзаний. Впрочем, лук убирать он не стал. Переступил через покойника, лежавшего смиренно и в таком виде вызывавшего куда большую симпатию, чем в исходном, и подошел к горящему автомобилю.

Пламя, охватившее его целиком и сразу, происхождение имело явно непростое.

Калегорм покачал головой и, влив толику силы, погасил огонь. Не хватало еще лес поджечь. Посмотрев ввысь, убедился, что солнце окончательно поднялось. Оглядел дорогу, но других машин на ней не было. Обернулся к трупу и, вздохнув, вытащил сотовый. Геометку надо поставить, все же тела стоит подобрать. Заодно пусть артефакты проверят. Что бы там ни рвануло, оно было явно незаконным и нестабильным. Впрочем, это не его проблема.

Калегорм вышел на дорогу и сверился с телефоном. Да, место правильное, до Подкозельска оставалась пара коротких переходов.

Тропа сама легла под ноги, а с ней вернулось почти утраченное спокойствие. Почти вернулось.

Нет, это ж надо было додуматься… посла и в лужу макнуть… редкостное неуважение. И ноту протеста Калегорм тоже выдвинет. Или не стоит? Свидетелей позора не осталось, нанесенное оскорбление он смыл кровью. Точнее жизнью. Или «смыл жизнью» не очень правильно с точки зрения языка? Тогда как правильно?

Под сии умиротворяющие размышления эльфийский посол продолжил путь.

Часом позже он оказался на другой дороге, мало отличавшейся от первой. Калегорм не планировал здесь останавливаться, но ощутил некоторую нестабильность тропы и, соступив с нее, позволил себе осмотреться.

Дорога. Машины. Люди.

Заграждения. Правда, какие-то условные: знак ремонта, но никакой тяжелой техники рядом. Зато из крыши джипа, наполовину ушедшего в землю, торчат кривые корни.

– Доброго дня. – Калегорм поправил походный мешок.

Лямки расшатались, и мешок норовил сползти с плеча, что несколько раздражало.

К нему подходили медленно и с опаской. Лук со стрелами Калегорм предусмотрительно убрал – все же международные пакты не предусматривали передвижения послов с артефактным оружием. Хотя… По документам лук проходил как историческая ценность, принадлежащая роду. Что, в принципе, тоже было правдой.

– Доброго, – замерев шагах в десяти, произнес бритоголовый парень, причем поза выдавала некоторую испытываемую им напряженность. – А вы в Подкозельск, верно?

– Верно. – Калегорм изобразил дружелюбную улыбку, отчего человек вздрогнул и попятился было, но остановился, наткнувшись на остальных.

– Тогда… вам туда. Прямо по дороге, никуда не сворачивая. Главное, аккуратно, тут лужа большая. И берега топкие. Но если по краешку, то пройти можно.

– Благодарю. – Калегорм отвесил поклон. – Учту.

Лужу он слегка подправил. И почву размытую укрепил. Вежливым людям он всегда был готов помочь.

– Стоять! – Тимур успел ударить по руке напарника, который вытащил-таки пистолет и старательно целился в долговязую фигуру.

Эльф спокойно шагал по дороге.

Три шага, и фигура словно поплыла, растекаясь в воздухе.

– Ты чего? – Пашка пистолет убрал в тот момент, когда очертания ее вовсе размыло. – Совсем сдурел… Чего ты вообще с ним цацкался?

– А тебе мало? – поинтересовался Тимур, успокаивая дрожь в руках.

И сдержался, чтобы эти руки не поскрести. Зудели.

Левая то ли от укусов, то ли от нервов пошла волдырями, а на щеке проступили красные пятна. И вспомнились матушкины рассказы о его, Тимура, тяжком детстве и атопическом дерматите, с которым матушка сражалась, не жалея нервов и сил.

Вернулся, стало быть.

– В том и дело, что хоть одного придурка положил бы…

– Идиот, – поддержал мнение Тимура Евпатий, почти не пострадавший, ибо и в предыдущий раз предпочел отступить в стороночку.

– Да он же… он даже без оружия!

– Это эльф. – Евпатий вытащил блистер и протянул Тимуру. – На. Противоаллергенное. Тебе бы к врачу.

А лучше б в отпуск.

Вот тебе и непыльная работенка. Дорогу перекрыть. Машины заворачивать, которые на Подкозельск попрут.

– Спасибо.

– И что? – Пашка не унимался. – Тем более! Эльфы – они ж эти, как их… пацифисты, во! Я сам слышал! Да и не стал бы я насмерть… так, в ногу там, в руку, чтоб место свое знал…

– В башку себе стрельни, – посоветовал Евпатий и тоже поскребся. В стороне или нет, но и ему досталось. – Вернее будет. Эльфы хоть и пацифисты, но с фантазией. – И лоб промокнул.

– И че?

– И ниче, Пашка, ниче… Убери свою пукалку и радуйся, что жив-здоров и в естественной, так сказать, комплектации остался.

– Че?

Тимуру подумалось, что Пашкина тупость начинает напрягать.

– Че ниче не отвалилось у тебя из нужного. И не выросло из ненужного. А твоя игрушка его все одно не достала бы.

– Да…

– Эльфы – пацифисты. А еще их очень мало. – Евпатий ствол опустил. – Но ты не задумывался, как в нашем гребаном мире, где все через задницу, пацифисты не только живут по триста лет, но еще и неплохо так, и никому в голову не приходит взять и завоевать их чудесный Пресветлый лес?

Пашка задумался.

Крепко. Даже видно было, как под бритой кожей черепушки мысль ходит и на эту черепушку изнутри давит.

– Ну…

Евпатий поманил Тимура в сторонку.

– Этот, конечно, идиот, но ты вроде ничего так, потому говорю как есть. Валить надо.

– Куда? – с тоской спросил Тимур. – Домой нельзя.

Там ипотека. И долг, который он на ремонт квартиры взял у хозяина, радуясь, что дают и без процентов. И вообще…

– Откуда, – поправил Евпатий. – Отсюда. Тополев звонил. Сказал, что мы уроды. – Сам он такой, но… кто это осмелится сказать в глаза? То-то и оно. – И что скоро подкрепление подъедет. Точнее те, кто пойдет на этот несчастный Подкозельск. Основная масса с другой стороны ударит. А мы, стало быть, тут будем вылавливать тех, кто сбежать захочет. – Твою ж… – А это, Тимурка, уже не мелкое хулиганство, как с дорогой, где нам если что и вменили бы, то не сказать, чтоб серьезное. Это уже прямое нарушение Уголовного. А пойдут «Черные вепри», которые из Европы, полные отморозки. И «Волки». И всех-то он выгреб. Это уже война.

Долг. Ипотека. Или жизнь…

Квартиру жаль, конечно, да в городе оставаться нельзя, Тополев предательства не простит. Но лучше живым и в другом, чем…

– Твою ж… – уже вслух произнес Тимур.

– Вот именно. Я чего… я за тобой приглядывал. Ты вроде не совсем отмороженный. Дружок у меня есть, давно зовет на Севера. Работы там хватает, официальной причем. И надбавки идут всякие. За вредность и прочее. Жилье выделяют. Общаги, конечно, но есть и семейные, если вдруг кто потянет. Выходит неплохо так…

– А подвох?

– Условия. Работа вахтой. Вахты в тайге. Лес кругом, зверье… И ни одной живой души.

Тимур огляделся и понял, что это его не пугает.

Лес. Зверье…

Нормальный лес, нормальное зверье и ни одной живой души. Сказка, а не работа.