Граница Элдиса 719-915

Ужас битвы, последствия кровавой резни, долгое путешествие с ранеными так заняли все время и мысли Далландры, что у нее не было ни минуты, чтобы остаться наедине со своим горем – или так ей казалось. После возвращения Галабериэля и его воинов жизнь в зимнем лагере постепенно налаживалась, возвращаясь к обычному ритму, но грусть после смерти Нананны надолго поселилась в сердце девушки. Она надолго уходила куда-нибудь одна, скакала на коне вдоль берега моря или превращалась в птицу и подолгу парила над изумрудно-зелеными лугами.

Она знала, что Адерин изнемогает от желания научиться летать, но все откладывала обучение под самыми разными предлогами. В зимнем лагере было много других мастеров двеомера, все они хотели встретиться с ним и поговорить о знаниях, сохраненных в Дэверри, но утерянных на западе. Умение летать, превратившись в птицу, требовало долгой кропотливой работы, абсолютной сосредоточенности, уединения и хорошей погоды. Неопытный чародей не мог учиться летать в бурю, так же, как и неоперившийся птенец. Но в глубине души она знала, что откладывает обучение просто потому, что не хочет этим заниматься. Раньше или позже она выполнит обещание, данное Нананне, и передаст ему свое знание, но пока возможно, ей хотелось сохранить его для себя, только для себя, как память о приключениях духа, которые были общими у нее и наставницы.

Далландра превращалась в очень странную птицу. Обычно, когда маг достигал своей цели и становился перевертышем, он превращался в одну из существующих на самом деле птиц, хотя в какую именно, сам не выбирал. Процесс превращения основывался на создании светового тела, причем маг мысленно выводил свое сознание на эфирный уровень. Поначалу приходилось постоянно представлять себе нужную форму, но потом тело, точно такое же, как и в последний раз, возникало сразу же, стоило чародею призвать его. Для этого требовалась не такая уж великая магия – обычное правило «практика все доводит до совершенства». Эльф-перевертыш обычно начинал с того, что просто представлял себе птичий образ любого цвета. Когда этот образ четко и ясно запечатлевался в сознании, нужно было преобразовывать сознание точно таким же образом, как если бы маг превращался в тело света, а потом в этом птичьем образе взывать к эфиру.

Главная сложность заключалась в том, чтобы, используя эту эфирную форму, как образец, как бы наливать в нее вещество своего земного тела, пока не останется и следа эльфа на физическом уровне, а в небо взлетит огромная птица. Некоторые на этой стадии умирали; некоторые умирали после нее, чаще по собственной беспечности. Большая часть оставалась в живых, но у них ничего не получалось. А те немногие, которые все же достигали желаемого, всегда бывали поражены результатом. Открыв глаза и посмотрев на перья, они обнаруживали, что превратились в совершенно определенную, действительно существующую птицу, а не в обобщенный образ, который представляли себе. Эта птица возникала из глубин их сознания и соответствовала их характерам.

Далландра была исключением. Она обучалась превращению долгий год, полный разочарований. Если бы не Нананна, твердо верившая в ее способности, девушка сдалась бы через шесть месяцев. Наконец, протрудившись целую ночь, как раз тогда, когда Далландра готова была завыть от разочарования и все бросить, она вдруг почувствовала, что руки ее удлиняются и становятся легкими, а тело полнеет. Она открыла глаза и увидела, что стоит на когтистых лапах. Она превратилась – а в кого она, собственно, превратилась? Несомненно, в птицу, но непонятную: сплошного серого цвета, даже лапы и глаза были серыми, с мощными крыльями, гладкой головой хищника и прямым клювом коноплянки. Нананна никогда не видела подобной птицы. Они посоветовались с другими мастерами двеомера, но никто из них этой птицы тоже не знал. Наконец они пришли к выводу, что Далландра воплотила в жизнь образ, который придумала сама – а подобного еще никогда не случалось. Она летала вместе с лучшими чародеями, и никто, кроме нее, не волновался по поводу странной птицы. Они вообще не придали этому никакого значения, решив, что главное – это ее умение превращаться. Сама же Далландра очень переживала, решив, что это очень необычное знамение, и даже Нананна не смогла избавить ее от этого страха.

Но страшно ей было или нет, а летать она любила, и в эти долгие недели, скорбя о наставнице, когда мир стал чужим и безрадостным, она искала спасения в небе. Именно во время такого одинокого полета она вновь встретила Стражей. Они преследовали ее во сне все время после сражения, приходили в вихре ярких красок, света и музыки, произносили странные предупреждения и насмехались над ней, но, проснувшись утром, она толком ничего не могла вспомнить. После полудня, когда низкое бледное солнце боролось с туманом, девушка парила над оврагом и вдруг увидела неподалеку трех белых лебедей. Лебеди были здесь настолько не к месту, что она ринулась за ними и поняла, что они размером с нее. Значит, это вовсе не лебеди. Далландра не знала ни одного мастера двеомера, умевшего превращаться в лебедя, поэтому, когда они начали снижаться, она полетела за ними. Лебеди опустились на мелководье ближней речки, Далландра приземлилась на берег и неуклюже запрыгала к воде. Они обратились к ней, не издав при этом ни звука – слова проникали прямо в ее сознание. Она поняла, что, находясь под воздействием их двеомера, может отвечать им таким же образом.

– Вот как, – сказал самый большой лебедь, кажется, самец, – наша маленькая сестричка умеет летать?

– Кто бы мог подумать? – отозвалась большая самка. – Ты хранишь стрелу, которую я подарила тебе, девушка?

– Конечно. Но как вы меня узнали?

Развеселившись, лебеди взлетели, расплескивая воду, и приземлились рядом с ней, окутанные светом. Все разом они превратились в эльфов, одетых в зеленые туники и обтягивающие штаны, на младшей женщине был еще короткий зеленый плащ. К своему ужасу Далландра обнаружила, что приняла свой собственный облик, но стоит перед ними обнаженная.

– Похоже, что тебе это дается труднее, чем нам. – Младшая стянула с себя плащ и протянула Далландре. – Возьми. Кажется, ты замерзла.

Далландра схватила плащ и завернулась в него. Она была уверена, что лицо ее пылает.

– Спасибо, – произнесла она со всем возможным в данный момент достоинством. – У вас есть имя?

– Конечно, но я не собираюсь открывать его тебе. Мы встретились впервые.

– В моей стране принято называть свои имена при первой встрече.

– Глупо, очень глупо, – сказала старшая женщина. – Я никогда не сделаю ничего подобного, и тебе не советую, девушка. А сейчас я хочу задать тебе вопрос, и очень важный, так что слушай внимательно. Почему твой народ так настаивает на том, чтобы пользоваться железом, хотя тебе известно, что мы его ненавидим?

– Послушайте, а почему нас должно волновать, любите вы его или ненавидите?

– Очень неплохо: отвечать вопросом на вопрос. Похоже, ты здорово это умеешь. Но я отвечу тебе. Потому что мы Стражи. Вот почему.

– Если мы прекратим использовать железо, вы что-нибудь сделаете для нас или чем-нибудь поможете?

– Мы ведь делали это раньше, правда?

– Не знаю. Я такого не помню. Я хочу сказать – это ведь было много лет назад, я тогда еще даже не родилась.

Ответ их потряс. Они быстро заговорили, поглядывая друг на друга, и неожиданно исчезли, прихватив с собой плащ. Далландра изощренно выругалась им вслед и сосредоточилась на трудной работе превращения в птицу. Это ей легко удалось, и она полетела домой. У нее появилось множество вопросов, которые следовало задать старшим мастерам двеомера.

Оказалось, что о Стражах почти ничего неизвестно, потому что до сих пор никто не думал, что они на само деле существуют. Все считали их просто героями старых сказок. Стало очевидно, что они – скорее духи, чем существа, воплощенные в человеческий облик, но никто не знал, где во вселенной находится их истинный дом, даже Адерин.

– Понимаешь, у нас есть истории о существах, очень похожих на этих Стражей, – заметил он однажды. – Некоторые встречали их во время своих путешествий. Но настоящих знаний о них нет, так, крупицы, тут история, там сказка – в точности, как у вас.

– Они настаивают на том, что принадлежат к Народу и похоже, что они привязаны к этим землям. И они сложнее, чем скитающиеся духи и им подобные. У них есть лица и сердца – слушай, в этом нет никакого здравого смысла!

– Есть. Ты хочешь сказать, что они больше ощущаю себя личностями.

– Ну да. Но они неоформившиеся, или незаконченные или… О, я не знаю! Давай подождем, пока ты сам их увидишь, тогда мы сможем что-то понять. Но вообще-то они зачаровывают.

– Интересно. Я очень надеюсь, что встречу их.

Однако казалось, что они избегают Адерина. Далландре они являлись, только когда она была одна. Если она ехала верхом, то видела их только издали. Обычно она слышала странную музыку, оборачивалась и видела кого-нибудь из них, идущего через луг далеко от нее. Если она пыталась пришпорить коня и догнать их, они попросту исчезали. Но когда она летала, превратившись в птицу, они появлялись рядом в виде лебедей или скоп и летели возле нее, часто не сказав ни слова. Наконец она решила, что они избегают ее, когда она в собственном образе, потому что у нее всегда с собой железо – нож на поясе, мундштук на уздечке у коня, стремена.

В один холодный солнечный день она решила поехать верхом на неоседланной лошади, взять веревочный недоуздок и оставить дома нож. И точно – стоило ей отъехать подальше от лагеря, появились обе женщины и их постоянный спутник на молочно-белых лошадях с кирпичного цвета ушами.

– Так-так, – заметила старшая. – Наконец-то ты оставила свой дьявольский металл дома.

– Ну да, но я правда не понимаю, почему вы его так ненавидите.

Мужчина нахмурился. У него было странное лицо – лицо эльфа необыкновенной красоты, но краски выглядели неестественно – волосы желтые, как нарцисс, губы цвета спелой вишни, глаза – небесной голубизны, словно художники разрисовали его красками, которыми раскрашивали палатки.

– Мы этого тоже не понимаем, – помолчав, сказал он. – Иначе мы бы тебе сказали. Слушай, девушка, может, ты сумеешь решить для нас эту загадку? Когда рядом есть железо, мы не в состоянии попасть в ваш мир. Мы раздуваемся, и меняем форму, и очень страдаем. Я уверяю тебя, это очень болезненно.

– Попасть в наш мир? А где тогда ваш мир?

– Очень далеко, и над небом, и под горой, – сказала молодая и наклонилась с седла. – Хочешь посмотреть?

Ощущение опасности, как пощечина, отрезвило Далландру.

– Может, когда-нибудь, но сейчас мне нужно домой, заняться лошадьми.

Она резко развернула коня, безжалостно ударила его ногами и помчалась галопом, слыша, как их хохот гремит вокруг нее. Он еще очень долго звучал потом у нее в сознании.

Благодаря откровенности Стража-мужчины Адерин сумел разгадать маленький кусочек головоломки, точнее, не он, а его старый наставник, с которым Адерин разговаривал при помощи огня.

– Он говорит, что они на полпути между духами и нами, – рассказывал потом Адерин. – Тела, которые ты видишь, на самом деле просто эфирное вещество, проникающее через физическое, а вовсе не настоящая плоть. Они, должно быть, могут накладывать могущественные чары на самих себя, менять внешность и все такое, но Невин говорит, что должно быть хоть немного настоящего вещества, с которым они могут работать. Ты знаешь, что такое магнитный камень?

– Нет.

– Это такая штука, которую изобрели бардекианские купцы. Они берут железную иголку и что-то с ней делают, и тогда она впитывает в себя излишек эфира. Я не знаю, что именно они с ней делают – гильдия моряков строго охраняет этот секрет. Но когда она готова, то притягивает к себе железные опилки – о, за этим так интересно наблюдать, потому что опилки удерживаются на иголке, как шерсть на коте! Но самое главное, после того, как иголка готова, ее острый кончик всегда указывает на юг. Они пользуются ими, чтобы вести корабль.

– Клянусь самим Темным Солнцем! Это настоящее чудо! Но какое отношение это имеет к Стражам?

– Ну, Невин говорит, что железо вытягивает из них эфир и становится похожим на магнитный камень. И потом притягивает или отражает эфирное вещество, из которого они сделаны.

– И заставляет их сжиматься или раздуваться, как сказал тот Страж!

– Ну да. А что касается их истинного дома, то он где-нибудь на эфирном уровне, и они не являются частью дикого народца. Невин сказал, их истинный дом находится, может, где-нибудь в мире, о котором мы просто ничего не знаем.

– Да, здорово нам это помогло! Впрочем, какая разница, где их дом. Значение имеет другое – что им от нас нужно? Они заявили, что раньше служили Народу. Тебе не кажется, что они похожи на ваших Владык Света, на Великих? Я хочу сказать, души, такие, как наши, но ушедшие к Свету задолго до нашего появления?

– Я спросил об этом Невина, но он в этом сомневается, потому что эти твои Стражи такие странные, и капризные, и… ну, опасные.

– Может, тогда они собираются прийти после нас?

– Но ведь это вирд дикого народца – взрослеть под нашим присмотром и стать по-настоящему разумными. Я вообще не пойму – почему эти Стражи появляются только в виде эльфов и ведут себя, как эльфы. Я им не доверяю, Далла, и не хочу, чтобы ты ходила на встречу с ними в одиночестве.

– Но если я не буду, как мы вообще узнаем о них хоть что-нибудь?

– Разве нельзя спросить о них у Лесного Народа, когда весной мы пойдем на восток?

– Все, что Лесной Народ когда-либо говорил о Стражах – это то, что они боги.

Неожиданно Далландра поняла, что предостережение Адерина ее раздражает. Как смеет он указывать мне, что делать! – думала она. Но при этом знала правду: Стражи так заворожили ее, что она попросту не хочет отказаться от встреч с ними. В этот же день она убрала подальше все железо, оседлала свою любимую кобылу и поехала на пастбище. Недалеко от лагеря было место, где три ручейка сливались в речушку, а в «детских сказках» всегда говорилось, что слияние трех рек – любимое место Стражей. Далландре очень захотелось проверить истинность этой теории, и она поехала прямо туда. Сначала она увидела коня – белого мерина с кирпичного цвета ушами, а потом и седока, отдыхавшего на мягкой траве на другом берегу. Далландра спешилась. Он встал на ноги и протянул ей руку. Его невозможно желтые волосы словно светились под холодным зимним солнцем.

– Иди сюда, посиди со мной, сестренка! – голос его был нежным, как арфа.

– О, я думаю, мне лучше остаться на этой стороне, спасибо. В конце концов, сударь, я даже не знаю, как вас зовут.

Он запрокинул голову и засмеялся.

– Это очко ты выиграла! Можешь называть меня Эвандар.

– Мне не нужно имя, которым я могу называть вас. Я хочу знать ваше настоящее имя!

– Еще одно очку в твою пользу! А если я скажу тебе, что меня зовут Керин?

– Я скажу, что вы лжете. Это имя для круглоухого.

– И ты выиграла третье очко! Если я назову тебе мое истинное имя, ты назовешь мне свое?

– Пока не знаю. А если вы скажете мое имя другим, хотя их имена мне по-прежнему неизвестны?

– Мою женщину зовут Альшандра, мою дочь – Элессарио, а меня на самом деле зовут Эвандар. Понимаешь, это была такая шутка – назвать тебе мое истинное имя и заставить тебя думать, что это ложь. Если ты будешь считать, что оно ненастоящее, оно не будет иметь никакой силы, хотя и должно ее иметь. В общем, все было бы очень здорово. Шутка, и больше ничего.

Если бы он был эльфом, подумала Далландра, она бы решила, что он ненормальный. Но поскольку он что-то другое, кто может знать – безумец он или нет? Что ж, уговор есть уговор.

– Меня зовут Далландра.

– Очень красивое имя. А теперь переходи на мою сторону ручья, ведь я сказал тебе свое имя.

– Нет, потому что я тоже сказала свое.

Он снова засмеялся, качнув головой.

– Ты просто великолепна! – Легкая серебряная вспышка, он исчез и вновь появился уже рядом с ней – Пришлось самому подойти к тебе. Можно поцеловать тебя за то, что мне пришлось перейти через речку?

– Нет, потому что я уже оказала вам услугу, о которой вы просили. Я выяснила, почему вы так не любите железо.

Он слушал очень серьезно, в его голубых глазах светилась мысль, но Далландра не была уверена, что он понял ее объяснение – очень уж оно было невнятным.

– Что ж, – сказал он, когда девушка замолчала, – я никогда не видел этих магнитных камней, но держу пари, они бы принесли мне только боль. Спасибо, Далландра. Ты девушка не только красивая, но и умная.

Его улыбка была такой теплой, а глаза – такими напряженными, что Далландра невольно сделала шаг назад. Его улыбка увяла, уступив место искренней печали.

– Я тебя чем-то рассердил?

– Вовсе нет. Я вдруг подумала, что вы – опасный мужчина, и мне не хочется, чтобы Альшандра ревновала.

– Больше чем умная – мудрая! – Он ухмыльнулся, обнажив заостренные зубы. – Мы не собираемся вредить вам, понимаешь? На самом деле мы всегда старались помочь вам – чаще да, чем нет. Точнее, большинство из нас старалось помочь. Есть некоторые… – Он позволил словам растаять в воздухе, глядя на траву, потом пожал плечами. – Видишь ли, ты нам нужна.

– Для чего?

– Чтобы помочь не исчезнуть.

– Что? Почему вы должны исчезнуть?

– Я думаю… я думаю… – он поднял глаза, но посмотрел не на нее, а на небо. – Я думаю, мы должны были быть такими же, как вы, но почему-то отстали. Правда, я думаю, так оно и было. Мы отстали. Каким-то образом.

И он исчез вместе с конем, только примятая трава была на том месте, где они стояли. Далландра вдруг задрожала от холода и почувствовала, что задыхается, да так сильно, что не сразу поняла, что не заболела, а просто очень испугалась. Она вскочила на коня и галопом помчалась домой. Не доехав полмили до лагеря, она встретила Адерина, который, глубоко задумавшись, гулял у реки. Увидев его, она чуть не заплакала от облегчения: он был таким обычным, и домашним, и надежным, пусть он был круглоухим, но у него был двеомер, и он был ей ближе, чем любой другой человек из Народа. Он увидел ее и так счастливо заулыбался, что Далландра подумала – а вдруг он любит ее? – и ей так захотелось, чтобы так оно и было, потому что впервые в жизни она поняла, что любовь мужчины может быть убежищем, а не помехой. Она спешилась и подошла к нему.

– Ездила на прогулку? – спросил Адерин.

– Да. – Она поняла, что он не собирается спрашивать ее про Стражей, и почти полюбила его за это. – Боюсь, я слишком много времени провожу одна.

– В самом деле? – Он облегченно улыбнулся. – Я не собирался тебе ничего говорить, но…

– Нет, правда. Ты знаешь, пора начинать учить тебя летать.

– Я ни о чем так сильно не мечтаю!

Увлеченно разговаривая, шагая рядом так близко, что плечи их соприкасались, они дошли до лагеря, и вдруг Далландре показалось, что в криках морских птиц она услышала насмешливый хохот Стражей. Испугавшись, она пошатнулась, и Адерин схватил ее за руку, чтобы поддержать.

– Что-то случилось?

– О, нет. Я просто устала.

Он так медленно и неохотно отпустил ее руку, а в глазах светилось столько чувства, что Далландра больше не сомневалась – он любит ее. Сердце ее затрепыхалось где-то у горла, как пойманная в силки птица.

– Ты уверена, что с тобой все в порядке? – спросил Адерин.

– Надеюсь, что да. Адо, сегодня я опять встретила этого мужчину, Стража, и он наговорил мне много странного. Мне нужна твоя помощь.

– Я окажу тебе любую помощь, какая тебе потребуется. Далла, я сделаю для тебя все, все, что угодно.

И она знала, что, в отличие от других юношей, которые ухаживали за ней, он действительно готов для нее на все.


Сырая и ленивая зима все тянулась, и Адерин начал понимать, что быть человеком двеомера среди Западного Народа – это не просто почетно. Далландра унаследовала все имущество Нананны – палатку, все, что в ней было, двадцать коней, пятьдесят овец – но совершенно ни о чем не заботилась. Она готовила для себя и Адери, потому что любила готовить, но все остальное делали ее соплеменники. Если бы она позволила, они прислуживали бы ей, как знатной даме. Адерин тоже знал магию – и к нему относились точно так же. Народ быстро понял, что он человек не богатый, и ему начали делать подарки. Эльфы считали, что любое необычное животное родившиеся не в сезон ягнята, лошадь со своеобразными отметинами, даже очень умная собака – должны принадлежать тем, кто обладает особыми знаниями, и отдавали их мудрейшим. Как однажды Адерин сказал Невину во время их разговора сквозь костер, его новая жизнь обладала многими преимуществами по сравнению с жизнью странствующего травника.

– Не такие уж это и преимущества, – задумчиво отозвался Невин. – Не забывай, что ты там для того, чтобы служить людям, а не для того, чтобы прислуживали тебе. Если ты слишком зазнаешься, Владыки Судьбы найдут способ сбить с тебя спесь.

– Это верно, и я работаю много, так что можешь об этом не беспокоиться. Здесь столько знаний утеряно, Невин. Это просто разрывает мне сердце. Хотел бы я быть настоящим ученым, а не таким нескладным путешественником. Все время боюсь ошибиться и обмануть их ожидания.

– Что касается обучения магии, все очень просто. Если корень на месте, растение каждую весну будет зеленеть и цвести. Так и с этим – научи их тому, что знаешь сам, а остальное придет само. Кроме того, не исключено, что мне придется поехать в вашу сторону, и тогда я привезу с собой книги.

– Правда? О, это будет замечательно! Познакомишься с моей Далландрой.

Образ Невина улыбнулся.

– Это согреет мне сердце, – сказал он. – Но я не даю никаких обещаний.

Каждый день после обеда Адерин и Далландра уходили в ее палатку, и она учила его превращениям, а заодно и эльфийскому языку. И разум, и сердце Адерина были так переполнены, что он иногда не мог понять, любит ли он девушку, потому что она ведунья, или ее двеомер был просто дополнительным сокровищем возлюбленной. Он чувствовал, что Далландра знает о его любви, но они не говорили об этом. Адерин был уверен, что он, такой простой и безыскусный, неинтересен Далландре, но она не хочет разбить ему сердце и потому молчит. Никогда раньше не был он влюблен, поэтому ничего не знал о женщинах, тем более об эльфийках. Он даже ни разу ее не поцеловал, ни всерьез, ни в шутку.

Однажды тихой ночью, более теплой, чем обычно, Адерин и Лалландра пошли на берег моря, чтобы попрактиковаться в выполнении простого ритуала. Они не собирались всерьез колдовать или вызывать духов, хотели просто поучиться вместе двигаться в ритуалы – ном пространстве и в унисон делать нужные жесты. Когда луна выплыла на небо и залила серебром воду, они встали лицом друг к другу и начали самым простым способом создавать невидимый храм – сначала представлять его себе, а потом описывать друг другу то, что они видят. Оба были достаточно опытными, и дело быстро пошло на лад. Кубический алтарь, две колонны, пылающие пентаграммы возникали, как только произносилось название, и светились могуществом. Адерин и Далландра встали по обеим сторонам алтаря – он с восточной, она с западной – и положили руки на светящийся куб астрального камня, который можно было увидеть только такими глазами, как у них. Впервые в жизни Адерин по-настоящему ощутил его, и он был таким же твердым и холодным под его дрожащими пальцами, как настоящий камень.

Далландра подняла голову и посмотрела ему в лицо. Они еще не начинали произносить заклинания, и вдруг Адерин увидел за спиной у девушки женскую фигуру, прозрачную тень в лунном свете. Сначала он решил, что это кто-то из Стражей; но она шагнула вперед, начала наливаться светом и силой, расти, и вот уже стоит, словно существует в действительности, из плоти и крови, и полностью затмила стоящую рядом девушку-эльфа. Ее светлые волосы напоминают свет солнца, цветут гирлянды цветов, улыбка пронзает ему сердце, но это так сладко, что он плачет и дрожит от восторга, а воздух напоен благоуханием роз.

– Что ты видишь? – Это голос Далландры, но он далек, как волна, разбивающаяся о берег.

– Богиню. Я вижу ее. Она стоит рядом с тобой.

Плохо понимая, что делает, Адерин упал на колени и в благоговении воздел руки, а богиня уже сливалась с лунным светом, и вот она улетела вместе с ветром. Она исчезла, а он рыдал, как охваченный скорбью покинутый влюбленный. Далландра звала его и топала ногой. Связь между ними прервалась, и храм исчез. Адерин упал, потому что опирался на алтарь.

Распростертый на мокром песке, он был настолько ослабевшим, что мог только наблюдать за Далландрой, которая завершила обряд, отпустив невидимые силы. Только после этого Адерин снова услышал шум океана и грохот разбивавшихся о скалы волн. Далландра встала рядом с ним на колени и взяла его за руку.

– Раньше я никогда не ощущала такого могущества. Но я не понимаю, что пошло не так – если можно сказать, что что-то пошло не так.

– Конечно, не так! – резко ответил Адерин. – Я очень перед тобой виноват. Я потерял контроль над собой. Черт побери, ты, должно быть, считаешь меня зеленым новичком!

Далландра музыкально засмеялась.

– Ну ты и скажешь!

Было темно, и ее лицо все еще слабо светилось. Неожиданно – впервые в жизни! – он почувствовал вожделение; не сентиментальное желание тепла, а настоящий физический голод по ее телу. Он больше ни о чем не мог думать; он хотел схватить ее и овладеть ею, как самый примитивный дикарь. Он резко погрузился в свою ауру и вновь обрел над собой контроль, но Далландра уже заметила обуревавшие его чувства.

– Мы слишком быстро прекратили ритуал. – Ее голос дрожал. – Я виновата перед тобой. Мы должны были разрешить вызванным силам завершить его.

– Это привело бы к чему-нибудь еще более ужасному.

Адерин отпустил ее руку, встал и повернулся к Далландре спиной, испытывая отчаянный стыд. Ее робкая ладонь легла ему на плечо, но он дернулся и скинул ее.

– Тебе лучше вернуться в свою палатку.

Сглатывая слезы, Далландра побежала в лагерь. Адерин подошел к воде, поднял плоский камень и пустил его по воде, как мальчишка. Камень пошел на дно. Адерин представил себе свое вожделение и заставил его утонуть вместе с камнем.

Утром они продолжили занятия, и Далландра старалась сделать вид, что ничего особенного не произошло, но Адерин видел, что она встревожена. Они сдержанно обсуждали, как правильно следует воплощаться в образ птицы, но чувствовали себя очень неуютно. Снаружи доносились обычные звуки повседневной жизни алара: кричали дети, лаяли собаки, хихикала Энабрилья, разговаривая с какой-то женщиной, кто-то закричал, что началась драка, и весь алар побежал разнимать забияк. Когда их прервали в десятый раз, Адерин не выдержал.

– О, Владыка Ада, ну почему они не могут помолчать хотя бы пару несчастных минут?

– Этого я не знаю. – Далландра отнеслась к его замечанию очень серьезно. – Вообще-то это интересный вопрос.

Адерин чуть не обругал ее, но вовремя сдержался.

– Тебе мешает не шум, – сказала вдруг Далландра. – Ты это знаешь, и я тоже.

Адерин совсем не по-волшебному вспыхнул. Далландра, похоже, испугалась собственных слов, но заставила себя продолжить.

– Слушай, чем дольше мы работаем вместе, тем сильнее магические силы будут притягивать нас друг к другу. Раньше или позже мы все равно должны будем признать это.

– Конечно, но… то есть я хочу сказать, что мне очень жаль, но… я не думаю, что это хорошо для нас… то есть я хочу сказать… – Адерину не хватало слов.

Далландра долго сидела, глядя в пол, и казалась такой же смущенной, как и он. Наконец она подняла голову с видом женщины, идущей на казнь.

– Ну… Я знаю, что ты любишь меня. Надо быть честной – я тебя пока не люблю, но я знаю, что скоро полюблю, потому что мы вместе работаем. Уже сейчас ты мне очень нравишься. Мы можем спать под одним одеялом.

Адерин попытался заговорить, но сумел издать только какое-то невнятное бормотание. Он чувствовал, что его лицо пылает.

– Адо! Что не так?

– Все так. Я хочу сказать, с тобой все так.

– Я не понимаю. – Далландра выглядела очень обиженной. Я что-то сказала неправильно? Я думала, ты хочешь меня. Ты разве меня не любишь?

– Конечно, люблю! О, проклятье – я всегда все делаю чертовски неправильно!

Словно охваченный ужасом конь, Адерин хотел только одного – убежать в безопасное место. Не сказав больше ни слова, он выскочил из палатки, промчался сквозь лагерь и выбежал на берег. Он бежал до тех пор, пока окончательно не выбился из сил, и, задохнувшись, рухнул на прогретый солнцем песок. Вот тебе плата за могущество в двеомере, твердил он себе. Ты тупой, несообразительный болван! Адерин нашел какой-то обломок плавника и начал терзать его, превращая в щепки. Он имел очень смутное представление о том, как занимаются любовью. Что она о нем подумает? Как вообще подступиться к такой красавице? Вдруг он сделает что-то не так, вдруг сделает ей больно?

Тишина, нарушаемая только шумом ветра, теплый день, танцующие на воде солнечные блики успокаивали, и Адерин наконец смог начать мыслить. Медленно, рассуждая логически, он напомнил себе, что Далландра была несомненно права. Если они и дальше будут вместе вызывать такие могущественные силы, придется позволить событиям идти своим чередом, чтобы магические силы нашли должный выход – выход чистый и праведный, такой, как вся жизнь Адерина. Двеомер никогда не требовал, чтобы он давал обет безбрачия, как жрецы Бела. Он искренне полюбил Далландру, и ее предложение тоже было искренним. Потом он вспомнил, как оставил ее: в растерянности, сидящую с открытым ртом; возможно, она решила, что он сошел с ума; может, смеется над ним. Он закрыл лицо ладонями и заплакал в отчаянии. Когда Адерин, наконец, взял себя в руки, он увидел стоявшую рядом девушку.

– Я должна была отыскать тебя. Пожалуйста, скажи, чем я обидела тебя?

– Ничем, совершенно ничем. Виноват только я.

Слегка приоткрыв рот, Далландра что-то искала в его лице, глядя на него потемневшими глазами. Потом вздохнула и села рядом. Ни о чем больше не думая, он протянул ей руку, и она взяла ее в свои теплые и мягкие ладони.

– Я в самом деле люблю тебя, – сказал Адерин. – Но я хотел признаться тебе в любви красиво.

– Следовало дождаться этого. Прости меня. В меня столько раз влюблялись, но я не хотела иметь ничего общего ни с кем из них. Я боюсь, Адо. Я просто хотела покончить с этим раз и навсегда.

– Я тоже боюсь. Я никогда раньше не был с женщиной.

Далландра улыбнулась застенчиво, как совсем юная девушка, и еще крепче сжала его пальцы.

– Значит, нам придется учиться вместе. О, Адо, черт бы тебя побрал! Мы с тобой научились стольким странным вещам, и встречались с духами всех уровней, и заглядывали в будущее, и всякое такое! Уж наверное мы разберемся, как делать то, чему большинство людей учатся, еще будучи детьми!

Адерин засмеялся. Смеясь, он смог ее поцеловать, губы у нее были нежными, теплыми и робкими. Она обхватила его шею руками, и он ощутил теплую волну, сметающую все его страхи. Ему так нравилось ее целовать, и ощущать ее теплое тело, и ему нравились ее робкие ласки. Она изредка вскидывала на него взгляд и улыбалась, а в глазах ее светилась такая нежность, что у него наворачивались слезы. Однажды эта женщина, которая казалась ему такой недоступной, полюбит его.

– Мне перебраться в твою палатку прямо сегодня? – спросил он.

Она снова заколебалась.

– Мы можем не торопить события. Далла, я так тебя люблю, что готов ждать!

– Дело не в этом. – Голос ее дрожал и звучал не совсем уверенно. – Я просто боюсь, что я использую тебя.

– Используешь меня?

– Из-за Стражей. Иногда мне кажется, что я готова уплыть в их море. Мне нужен якорь, Адо, но я…

– Так позволь помочь тебе. Я ведь сказал, что помогу, и говорил это серьезно.

Со смехом кинулась она ему в объятия и прижалась к нему. Годы и годы спустя он с горечью говорил себе, что она его предупреждала.

Но он не винил себя – да и кто бы стал? – за то, что не обратил внимания на ее предупреждение. Ведь он был так счастлив, и каждый день этой новой жизни делался теплым, золотым и сладким, как вызревший на солнце фрукт, и уже не имело значения, что зимние бури бушевали и завывали вокруг лагеря. Этим же вечером он перенес вещи в палатку Лаллац4рьг и узнал, что среди Народа этот простой поступок означает свадьбу. Вечером устроили пир, играла музыка, а когда Адерин и Далландра сбежали с праздника, они обнаружили, что кто-то перенес палатку вместе со всеми вещами на полмили от лагеря, дабы обеспечить им полное уединение. Далландра разожгла огонь, Адерин зашнуровал вход в палатку. Они остались вдвоем, и Адерин не знал, что сказать, поэтому начал раскладывать вещи. Он передвигал их с места на место, складывал стопкой и снова разбирал, словно это имело какое-то значение, а Далландра сидела на одеялах и наблюдала за ним. Когда он не мог больше делать вид, что занят полезным делом, Адерин подошел и сел рядом, глядя в пол.

– Ну… хм… я не знаю, – проговорил он. – Теперь я должен сказать, как сильно люблю тебя?

Он услышал ее смех, потом что-то зашуршало, и Адерин увидел, что она расплетает свои косы. Ее узкое лицо буквально утонуло в потоке густых серебристых волос, ниспадавших до талии. Он решился и провел по ним рукой. Далландра улыбнулась.

– Мы уже зашнуровали вход, – сказала она. – Никто не рискнет нас побеспокоить.

Адерин наклонился и поцеловал ее. На этот раз она прижалась к нему робко, но вместе с тем страстно, и это разожгло его желание…

Начиная с этого дня все стали относиться к нему так, словно он всю жизнь прожил среди Народа, и всегда был мужчиной Далландры; а она стала его женщиной так легко и естественно, что иногда ему казалось – его сердце просто разорвется от счастья. Он впервые познал, как это прекрасно – быть частью чьей-то жизни, не быть одиночкой. Даже Калондериэль принял это; правда, после самого короткого дня в году он оставил дружину банадара и переехал в другой алар. Адерин чувствовал тут свою вину и сказал об этом Галабериэлю.

– Не надо об этом беспокоиться, – ответил банадар. – Он передумает, когда его разбитое сердце излечится. В его возрасте исцеление происходит быстро.

Галабериэль оказя прав. Когда в первые теплые дни они сворачивали зимний лагерь, Кел вернулся, приветствуя всех, в том числе и Адерина, как утерянных братьев, и внес вещи в палатку банадара, никому ничего не объясняя. Алары отправились на север, к озеру Прыгающей Форели. По дороге к ним присоединялись другие воины, с мечами и луками, мужчины и женщины, так что лагерь у места упокоения усопших разбивало настоящее войско, и все они ждали вестей из Элдиса. Двеомер не посылал Адерину никаких предупреждений об опасности, и он не думал, что начнется война, однако Галабериэль ночь за ночью проводил без сна, меряя шагами берег озера, пока не явился караван купцов во главе с Намисом и не обрадовал их вестью, что никакой войны не будет.

Старший сын Меласа, ныне тьерин Валдин, требовал отмщения и провел всю зиму, разъезжая по княжеству и пытаясь увлечь за собой людей, но позорно провалился. Принц Адрик отказал ему в содействии, утверждая, что Медведи грубо попрали объявленную им неприкосновенность места упокоения усопших эльфов. Ни один из лордов не пожелал, во-первых, навлечь на себя немилость принца, а во-вторых, познакомиться с длинными луками Западного Народа, так что все предполагаемые союзники Валдина нашли множество причин, по которым не смогли поддержать его, особенно после того, как узнали, что отряд Западного Народа без предупреждения напал на поселение под Каннобайном и стер его с лица земли.

– Так что Валдин может сколько угодно ворчать над своей кружкой с элем, – завершил свой рассказ Намис. – Но по меньшей мере этим летом мстить он не отважится. Кроме того, банадар, возникли неприятности на границе с Дэверри. Испокон веков король Элдиса получал все пошлины и сборы за проход по горным тропам, а дэверрийский гвербрет из Морлина вдруг предъявил на них права. Кровь еще прольется, помяните мое слово.

– Превосходно! – заключил Галабериэль, – Раз уж они начнут сражаться друг с другом, посягать на наши земли точно не станут. Пусть их боги войны вовлекут их в долгий, долгий танец.

Народ провел на озере Прыгающей Форели больше месяца, вьгкапывая камни из холмов и делая из них не столько стену, сколько межевую линию вокруг священной земли. Похоже, никто уже не помнил, как делать строительный раствор, которым когда-то скрепляли стены легендарных городов далекого запада, но, как верно заметил Галабериэль, они будут возвращаться сюда достаточно часто, чтобы сохранять межи в порядке. Адерин продолжал свои уроки все время, пока шло строительство хотя вместе с ним прибыли и другие мастера двеомера.

Невин навестил его, как и обещал, и привез не только книги знаний – три драгоценных тома, в том числе и «Тайную книгу друидов Кадваллона» – но и большую связку свитков пергамента, кубики сухих чернил и специальные сланцевые подносы для размалывания и смачивания чернил. Нарезать перьев они всегда могли из камыша.

– Где ты взял на все это денег? – изумился Адерин, радуясь чернилам. На каждом кубике было выдавлен пеликан бога Вэйма. – Или в храме тебе их просто подарили?

– Чернила действительно подарили, но все остальное я купил. Сын лорда Мароика щедро заплатил мне за то, что я спас жизнь его новой леди. – Неожиданно в лице Невина появилось смущение. – Адо, мне нужно тебе кое-что сказать. Пойдем-ка со мной.

Далландра едва обратила внимание на то, что они покинули палатку, так она увлеклась книгами. Под жарким солнцем весеннего дня они прошли к озеру, где на песок набегали небольшие волны.

– Что-то случилось? – спросил Адерин.

– Да, случилось. Прошлой зимой в Блэйсбире была очень тяжелая лихорадка. Твои отец и мать умерли. Лорд Мароик, почти все старики и младенцы в деревне – тоже.

Адерин резко запрокинул голову. Ему хотелось рыдать и оплакивать мертвых, но он не мог пошевелиться, не мог вымолвить ни слова. Невин мягко положил руку ему на плечо.

– Мое сердце тоже болит, Адо. Я решил, что лучше скажу тебе это сам, чем буду передавать через огонь.

Адерин кивнул в знак согласия, поражаясь самому себе и тому, что онемел от скорби. Они не умерли, твердил он себе. Они просто ушли. Они родятся снова, и ты знаешь это.

– Эта лихорадка была ужасной. – Голос Невина доносился откуда-то издалека, словно он разговаривал сам с собой. – Но по крайней мере быстрой. Я думаю, Лисса могла бы выжить, если бы не умер Гверан. Мне кажется, она просто не хотела жить без него.

Адерин снова кивнул, не в силах произнести ни слова.

– Сынок, в слезах нет ни позора, ни вины. Они ушли к новой жизни, но кто знает, увидишь ли ты их когда-нибудь?

– Я буду тосковать по ним, – сказал Адерин. – Особенно по маме. О боги! Невин, я чувствую себя таким потерянным! Кроме тебя, у меня не осталось никого – только Народ, если ты понимаешь, что я хочу сказать!

– Я понимаю, и ты прав. Но это твой вирд, сынок. Я никогда не пытался понять, почему так, но это твой вирд, и ты его с честью принял. Я горжусь тобой.

Идти со своим горем в шумный лагерь казалось невозможным, и Адерин повел Невина на долгую, молчаливую прогулку вдоль озера. То, что старый учитель шел рядом, успокаивало и исцеляло лучше, чем любые травы. Солнце уже садилось, они повернули обратно, и Адерин сумел отвлечься от своей потери.

– Что ты скажешь о Далландре?

Невин усмехнулся и вдруг показался Адерину очень молодым.

– Мне очень хочется сказать что-нибудь остроумное, мол, тебе слишком повезло и ты не заслуживаешь такой красавицы, но ведь дело не в ее красоте, так? Она очень могущественная женщина, Адо, очень могущественная.

– Конечно.

– Не следует относиться к этому так легко. – Невин остановился и пригвоздил его к месту ледяным взглядом. – Ты не понимаешь меня, Адерин? Сейчас она любит тебя, и ей очень нравится играть в «я твоя жена», но она очень могущественная женщина.

– Честное слово, я понимаю это каждый день и каждый час нашей жизни. Но есть и еще одно. Я ведь понимаю, что она проживет на сотни лет дольше, чем я. И неважно, как сильно я люблю ее, все равно в ее жизни я лишь эпизод.

– Что? Что ты такое говоришь?

– Прости, я забыл, что ты не знаешь. Народ живет очень, очень долго. На равнинах – по пять сотен лет, а когда они жили в городах, нормой было шесть-семь сотен лет.

– Они определенно не отсюда. – Невин заколебался, потом сказал. – Адо, а зависть…

– Я знаю. И с этим мне нужно бороться. Со своей собственной завистью, разрывающей мне сердце.

Этой ночью они втроем сидели в палатке Адерина и Далландры. Было слишком тепло, чтобы разжигать костер, и Далландра сотворила шар желтого света, подвесив его на шест. В палатке было полно дикого народца, гномы на корточках расселись на подушках, феи и сильфы порхали в воздухе, несколько безволосых серых существ забрались на колени Невину на манер кошек.

– Адерин рассказывал мне про Стражей, – сказал Невин Далландре. – Это все очень странно.

– Странно, – согласилась Далландра. – А ты знаешь, кто они или что?

– Несомненно, это духи, которые никогда не рождались.

Адерин и Далландра уставились на него.

– Я имею в виду, они никогда не воплощались в человеческий облик, – пояснил старый учитель. – Но у меня есть ощущение, что это души, которые должны были воплотиться. Я думаю, Далла, именно это и имел в виду Эвандар, сказав, что они «отстали»: они должны были обрести плоть здесь, в материальном мире, но отказались от этого. Духовные уровни такие свободные, прекрасные и могущественные – это очень соблазнительная ловушка. Ведь они очень изменчивые и непостоянные. Там ничто не может выдержать испытание временем, даже душа; а ведь она могла бы стать бессмертной, если бы прошла через все положенные формы.

– Ты хочешь сказать, что Стражи действительно должны раствориться и попросту исчезнуть? – Она о чем-то напряженно думала, сузив глаза.

– Да. Со временем. Может быть, через миллион лет по нашим меркам, может быть – скоро, я не знаю. – Невин позволил себе усмехнуться. – Я, видите ли, не большой знаток Стражей.

– Ну да. – Далландра еще подумала, потом продолжила. – Эвандар сказал, что они должны были стать такими, как мы. Значит, они души эльфов?

– Возможно. А может быть, они относятся к совершенно другой ветви эволюции, другому течению безбрежной реки сознания, которая течет через вселенную и почему-то выбрала не то русло. Это ведь ничего не значит. Сейчас они здесь и отчаянно хотят найти образец, которому можно последовать.

– Но Эвандар еще сказал, что они могут нам помочь и что-то для нас сделать.

– Несомненно. В их распоряжении все возможные виды двеомера, пребывающие в тех же духовных уровнях, что и они сами. Я не берусь догадываться, что именно они могут совершить. Но об одном я могу поспорить на любую сумму: у них нет мудрости. Нет и сострадания. Это – общее для тех, кто никогда не знал материального мира, кто никогда не страдал во плоти. – Невин наклонился и поймал взгляд Далландры. – Будь осторожна, девочка. Будь настороже, если они рядом.

– Я так и делаю, поверь мне. Честно говоря, теперь я вообще не хочу иметь с ними ничего общего. Если мой вирд – узнать все о них и им подобных, это может подождать до тех пор, пока я не наберу достаточно силы, чтобы справиться с этим.

Невин облегченно вздохнул, словно увидел, как лошадь взяла опасный барьер и осталась цела и невредима.


Далландра вновь заговорила со Стражами только через три года. В первый год замужества она была очень занята, учась у Адерина и в свою очередь обучая его всему, чему могла, и у нее не хватало времени, чтобы думать об этих странных духах. Кроме того, она перестала ходить одна, и они избегали если не ее саму, то ее спутников. По молчаливому взаимному согласию ни Адерин, ни она не заговаривали больше о Стражах и меняли тему, если о них упоминал кто-нибудь из других магов. Ее любовь к Адерину действительно стала якорем, как она однажды выразилась. Он был к ней так добр и внимателен, что его легко было любить: теплый, нежный и надежный. Далландра не относилась к женщинам, которым требовалось, чтобы мужчина все время держал их в напряжении: ей хватало волнений во время работы, и они могли свести с ума любую обычную женщину, неважно, эльфа или человека. Адерин оказался именно тем, кто ей требовался, и она платила ему за это сторицей.

Однако к исходу второго года Далландра снова начала видеть Стражей, правда, только издалека. Похоже, они искали ее. Когда алар менял лагерь, она всегда ехала впереди с Адерином или Галабериэлем, и иногда до нее доносилась печальная мелодия серебряного рожка или на горизонте появлялись чьи-то силуэты. Если она указывала на них своим спутникам, силуэты исчезали раньше, чем те успевали их увидеть. Когда они с Адерином вместе летали – к тому времени он научился превращаться в большую серебристую сову – Далландра иногда видела трех лебедей, не отстающих от них, но держащихся на приличном расстоянии. Если же они с Адерином пытались их догнать, те исчезали во вспышке света.

На третью весну ее замужества начались сны. Они приходили к ней в образе эльфов, которых она уже видела – Эвандара, Альшандры и Элессарио, и горько упрекали ее за то, что она покинула их. Иногда они предлагали ей свои услуги, иногда – угрожали, но ни предложения ни услуги не имели силы. А вот упреки ранили. Она ясно вспоминала Эвандара, сказавшего, что его народ нуждается в ее помощи, чтобы не исчезнуть, и еще она вспоминала теории Невина, впрочем, и его предостережения тоже. Она убеждала себя, что Стражи сами сделали свой выбор, когда отказались принять бремя земного мира; как гласила эльфийская поговорка, раз они выкинули лошадь из табуна, то могут седлать ее так, как им нравится. При условии, конечню, то Невин был прав. При условии, что они знали, на что шли.

Наконец, после одного особенно яркого сна, Далландра надела на свою неоседланную кобылу недоуздок и поехала на пастбище. Однако стальной нож с собой взяла. Она каталась не меньше часа, пока не нашла место, подходящее для Стражей – небольшой ручей, вытекающий из источника между двумя лещинами. Далландра спешилась, не доезжая до него семи сотен ярдов, привязала кобылу и воткнула нож острием в землю так, чтобы половина рукоятки торчала наружу, но стальное лезвие полностью спряталось в земле, И направилась к лещинам.

Конечно же, с этой стороны дверей в иной мир ее ждали – на этот раз Элессарио. Если бы это был Эвандар, Далландра наверняка повернула бы назад, но женщине она доверяла, особенно такой юной и уязвимой, едва вышедшей из подросткового возраста. Элессарио унаследовала волосы своего отца, такие же невозможно желтые; глаза у нее тоже были желтые, с вертикальными изумрудными зрачками.

– Ты все же пришла? – сказала Элессарио. – Ты слышала, как я тебя звала?

– Да, во сне.

– Что такое сон?

– Ты разве не знаешь? Это когда ты со мной разговаривала.

– Что? – Ее красивые полные губы приоткрылись от удивления. – Мы разговариваем с тобой, только если ты приходишь к Вратам, и все.

– О, вот как… Твой отец сказал мне, как тебя зовут, Элессарио.

Она дернула головой, как испуганная олениха.

– Ах он, животное! Это нечестно! Я-то не знаю твоего имени!

– Разве он тебе не сказал? Он его знает.

– Он знает? Он никогда не был честным. – Неожиданно она отвернулась и уставилась на лещину. – Мать еще хуже.

– Почему ты зовешь их матерью и отцом? Ведь они не рождали тебя. Во всяком случае, обычным способом.

– Когда я появилась, они были там.

– Появилась?

Элессарио пожала плечами.

– Я появилась, и они были там.

– Ну, хорошо. Ты знаешь, что я имею в виду под рождением?

Она отрицательно покачала головой, и Далландра объяснила, описав ей весь процесс так ярко, как могла. Она описала и половой акт, пытаясь понять реакцию. Элессарио. Девочка слушала, не издав ни звука, уставившись на Далландру немигающими желтыми глазами; то и дело губы ее кривились от отвращения, но она слушала.

– И что ты об этом думаешь? – спросила, наконец, Далландра.

– Со мной такого никогда не случалось. Вся эта кровь и мерзость!

– Я и не думала, что случалось.

– Но зачем? Как это ужасно! Зачем?

– Чтобы познать этот мир. – Далландра провела рукой, показав на небо и землю, траву и воду. – Познать его и никогда, никогда не исчезать!

Элессарио задумалась, губы ее опять скривились, но не от отвращения, а от мыслей. Потом она повернулась, ступила в ручей между лещинами и исчезла. На сегодня достаточно, подумала Далландра. Посмотрим, запомнит ли она это.

Возвращаясь к привязанной лошади, она думала, что теория Невина о том, что Стражи никогда не воплощались, выглядит все более правдивой. Только она подошла к своей кобыле, как почувствовала кого-то за спиной, как дуновение холодного ветра. Она резко обернулась и увидела Альшандру, разъяренную, возвышающуюся над ней, с натянутым луком и стрелой с серебряным наконечником, уже лежащей на тетиве. Неожиданно Далландра вспомнила о той стреле, которую ей когда-то подарили, и вспомнила еще, что она была не эфирная, а самая настоящая, из дерева и металла.

– Почему ты так сердита?

– Ты не собираешься идти в наш мир!

– А если бы я пошла, я смогла бы вернуться назад?

– Что? – Ярость Альшандры испарилась; она возвращалась к своему обычному росту, но лук все еще сжимала в руках.

– А зачем?

– Это мой мир. Все, что я люблю, находится здесь.

Альшандра швырнула лук в воздух, и он исчез, словно пролетел сквозь невидимое окно в потайную комнату. Далландра похолодела: если они могли так легко управляться с материальными предметами, они не были обыкновенными духами.

– Ты отберешь у меня дочь, девушка. Я боюсь тебя.

– Что? Я не собираюсь отбирать у вас дочь!

Альшандра озадаченно покачала головой, будто Далландра не поняла ее.

– Не лги – я это хорошо вижу. Ты заберешь у меня дочь. Но взамен я получу награду. Запомни это, девушка!

Она начала раздуваться, увеличиваться и протянула к Далландре пальцы, похожие на когти. Далландра упала на колени, нащупала рукоятку ножа и выдернула его из земли. Альшандра в ужасе закричала и отступила назад.

Они стояли, обе перепуганные, и смотрели друг на друга, потом образ Альшандры заколебался и начал изгибаться, словно невидимая сила, заключенная в ноже, толкала ее в талию, выгибая назад. Она выглядела, как отражение в пруду, когда ветерок колышет воду: вся колеблющаяся и деформированная. И вдруг исчезла, только ее последний крик разнесся эхом по всему пастбищу, заставив кобылу Далландры в ужасе брыкаться и фыркать.

Этой же ночью ей приснился Эвандар, сказавший только одно:

Ты не должна была этого делать.

Далландра прекрасно поняла, что именно он имеет в виду. А вот Эвандар не понял, что она испытывает не страх, а чувство вины за то, что так напугала Альшандру.

Утром, завтракая в палатке лесными ягодами и мягким овечьим сыром, Далландра нарушила негласное соглашение о Стражах и рассказала Адерину, что с ней произошло. Он впал в бешенство, и это ошеломило девушку.

– Ты говорила, что никогда больше их не увидишь! – голос его дрожал от едва сдерживаемой ярости. – О чем, черт тебя подери, ты думала, когда опять пошла гулять в одиночестве?

Она уставилась на него, раскрыв рот. Он тяжело вздохнул, сглотнул и закрыл лицо руками.

– Прости меня, любовь моя. Я… они пугают меня. Я имею в виду, Стражи.

– Меня они тоже не особенно успокаивают.

– Тогда почему… – Он с трудом сдерживался.

Вопрос был справедлив, и Далландра долго думала, а он терпеливо ждал, только руки, сжатые в кулаки, выдавали его волнение.

– Потому что они страдают, – ответила она наконец – Во всяком случае, Эвандар, а его дочери кажется что с их народом что-то не так. И нужна помощь Адо.

– Что ты говоришь! Все равно я не понимаю, почему именно ты должна им помогать!

– Потому что у них нет никого, кроме меня.

– У меня тоже, и у всех остальных из твоего Народа!

– Я знаю.

– Так почему же ты продолжаешь всюду выискивать этих демонов?

– Да ладно тебе, никакие они не демоны!

– Хорошо, хорошо, извини. Просто они мне не нравятся! Кроме того, дело ведь не только в жалости, да? Они тебя очаровали!

– Я это признаю. Они – загадка. Мы искали всюду – и с помощью твоего наставника, и в книгах, и у других мастеров двеомера, и до сих пор не знаем, что же они такое. Только я могу это выяснить!

– Так что же это, просто любопытство?

– Любопытство? – Ее кольнуло раздражение. – Я бы не стала таким образом отделываться от разговора.

– Я и не думал отделываться.

– Да что ты!

И они впервые поссорились, шепотом говоря друг другу колкости – шепотом, потому что остальные обитатели алара ходили мимо палатки взад и вперед, занимаясь обычными утренними делами.

Не выдержав, Далландра выскочила из палатки, промчалась через весь лагерь и побежала на пастбище. Оглянувшись, она еще больше взбесилась, потому что Адерин не побежал за ней следом. Она отдышалась и пошла, сама не зная куда, описывая круги, но не выпуская из виду лагерь.

– Далландра! Далландра! – Звал ее издалека тоненький голосок. – Подожди! Отец назвал мне твое имя!

Девушка резко повернулась и увидела Элессарио, догонявшую ее. Она бежала, приминая траву, будто человек из плоти и крови, но при этом была полупрозрачной улыбаясь, протянула она руку, сжатую в кулачок.

– Это подарок тебе.

Далландра машинально протянула вперед руку, и ей на ладонь упал серебряный орех. Он выглядел, как грецкий орех в скорлупе, с черенком и листочком, но был сделан из серебра.

Когда Далландра пощелкала по нему ногтем, он зазвенел.

– Спасибо, конечно, но почему ты мне его даришь?

– Потому что ты мне нравишься. И потом, это проводник. Если ты захочешь попасть в нашу страну, он тебя туда отведет.

– Правда? Каким образом?

– Приложи его к глазам, и увидишь все дороги.

Опять машинально Далландра подняла к глазам руку с орехом, но в последнюю секунду спохватилась. Трясущейся рукой засунула она орех поглубже в карман штанов.

– Спасибо тебе, Элессарио. Я не забуду этого.

Девочка улыбнулась и выглядела такой счастливой и невинной, что невозможно было заподозрить ее в коварстве. Не то что Эвандара.

– Наверное, твой отец дал его тебе, чтобы ты подарила его мне?

– Да конечно. Он знает, где они растут.

– Ага. Я так и думала.

Элессарио что-то начала говорить, но вдруг завизжала, как побитая собака.

– Кто-то идет! Это он! Твой мужчина! – И исчезла.

Далландра обернулась и увидела спешащего к ней Адерина. Она побежала к нему навстречу, и он с таким облегчением улыбнулся, что Далландра тут же вспомнила, что они были в ссоре.

– Прости, что я так по-дурацки убежала, – сказала она.

– Это ты меня прости, что я тебе столько всего наговорил. Я так тебя люблю.

Она кинулась к нему в объятия и поцеловала его. В его объятиях она вновь почувствовала себя так надежно, и счастливо, и в полной безопасности. И почему-то совсем забыла рассказать Адерину о серебряном орехе. Наткнувшись на него потом, Далландра завернула орех в лоскуток и спрятала на самом дне своей личной седельной сумы, куда он никогда не заглядывал.


Еще через несколько месяцев, когда дни стали короче и в аларе начали поговаривать о зимнем лагере, Адерин понял, что Далландра регулярно видится со Стражами. Сначала это не приходило ему в голову. Конечно, она уезжала верхом одна не меньше трех раз в неделю, но им обоим требовалось время, чтобы побыть в одиночестве – для совершения ритуалов и для медитации.

Его собственная работа наставником отнимала у него столько времени, что он даже был благодарен Далландре за то, что она занималась своими делами. Еще позже ему пришлось признать, что он просто не хотел верить тому, что его женщина может так холодно и сознательно делать что-то против его воли. Ни одна дэверрийская женщина не поступила бы таким образом, а он всегда думал о Далландре, как о своей жене, похожей на его мать. Кроме того, она всегда брала с собой нож, а на лошади была упряжь с металлическими деталями, удила с мундштуком и стремена, а все это отпугивало Стражей. Только потом он понял, что она просто оставляла где-нибудь лошадь, а дальше шла пешком и встречалась со своими друзьями.

Правде в глаза его заставила посмотреть растущая рассеянность Далландры и отсутствие интереса к жизни. На осеннем алардане Народ шел к ней, как к мудрейшей, со своими вопросами, но она старалась как можно меньше заниматься этим. Если бы она могла, то переложила бы все земные заботы на Адерина. Когда они оставались вдвоем, Далландра погружалась в свои мысли, и ее невозможно было вовлечь в разговор. Он все искал этому объяснения – она думает о медитации, она обдумывает что-то непонятное – до тех пор, пока случайно нё разговорился с Энабрильей.

– Далландра что, заболела? – спросила его девушка.

– Нет. Что за странный вопрос?

– Она в последнее время настолько рассеянная. Сегодня утром я наткнулась на нее у ручья. Пришлось трижды окликнуть ее, прежде чем она меня услышала. А когда я все же сумела до нее докричаться, она так странно уставилась на меня. Могу поклясться, она не сразу вспомнила, кто я такая.

Адерин ощутил укол холодной иглы страха.

– Конечно, – продолжала Энабрилья, – может, она просто беременна. Я хочу сказать, вы вместе всего четыре года, и это очень мало, но ты – я не хочу тебя обидеть – ты все же круглоухий, а говорят, что у мужчин-круглоухих все по-другому.

Адерин почти не слышал ее болтовни. Ее озабоченность вынудила его увидеть то, чего он так страшился. Когда Далландра вернулась в лагерь, он сидел в палатке и ждал ее.

– Ты продолжаешь выезжать, чтобы встречаться с ними, верно? – сразу же выпалил он.

– Да. Я никогда не говорила, что не буду этого делать.

– Почему ты не сказала мне?

– А зачем? Ты только расстраиваешься. Кроме того, я никогда не хожу в их мир. Я заставляю их приходить в наш.

Он замешкался, пытаясь подыскать нужные слова, а она наблюдала за ним, слегка наклонив голову набок; ее глаза стального серого цвета смотрели спокойно и отстраненно.

– Чего ты так боишься? – спросила она вдруг.

– Я не хочу, чтобы ты ушла с ними и оставила меня одного.

– Оставила тебя? Что? О, любимый мой! Никогда! – она бросилась в его объятия. – Прости меня! Я и не знала, что ты тревожишься о таких глупостях! – Она испытующе посмотрела ему в лицо. – Ради работы мне придется несколько ночей уходить одной, но это и все.

– Это правда? – Ему хотелось умолять ее не оставлять его ни на минуту, но он понимал, что такая просьба смешна. Это просто невозможно, иначе им придется прекратить работать. – Ты обещаешь?

– Ну, конечно, обещаю! Я всегда буду возвращаться к тебе. Всегда!

Она так страстно поцеловала его, что Адерин почувствовал – она говорила правду, она безоговорочно верила в свои слова. Его облегчение было подобно теплой волне, унесшей все его страхи и тревоги далеко в океан. И очень долго, всю эту длинную, холодную и полную бурь зиму Далландра была прежней, отдавая ему все свое внимание и любовь. К приходу весны он решил, что вел себя глупо, что не стоило так беспокоиться из-за ее работы со Стражами, хотя Далландра честно призналась ему, что часто разговаривала с Элессарио.

– Я нужна этому ребенку, Адо. Понимаешь, теперь я верю, что она и весь их род должны были воплотиться в людей, как ты и я. Но что-то пошло совершенно не так. Я собрала кое-какие свидетельства, убедившие меня, что эти существа оказались рассеяны во вселенной, сквозь несколько духовных уровней. Я думаю, они именно это имеют в виду, когда говорят о жизни в нескольких мирах, а не в одном мире, понимаешь?

– Но я никогда ни о чем подобном не слышал!

– Я тоже. Поэтому они так увлекли меня. Видишь ли, я оставила своих родителей, променяла их на двеомер, потому что всегда любила скрытые вещи и всякие тайны.

– Я поступил так же. Я понимаю тебя, только прошу – будь с ними осторожна. Я не доверяю им.

– Я тоже им не доверяю. Не волнуйся.

– А если предположить, что они воплотятся? Чем они станут?

– Представления не имею. Они, между прочим, тоже. Но мне кажется, они провели здесь столько времени, что станут похожи на нас – я имею в виду эльфов, а не вас, круглоухих.

Слова резанули его, прозвучав зловещим предупреждением. Ни разу с того времени, как они поженились, не проводила Далландра границы между собой и родом Адерина. Это так ранило его, что он не решился что-либо сказать, и момент был безвозвратно упущен.

– Чтобы стать похожими на нас, им придется от многого отказаться, – продолжала Далландра. – На самом деле от многого, и иногда я думаю, что они этого не сделают. А если они не решатся – что ж, кое-кто говорит, что они исчезнут навсегда, а я не хочу, чтобы такое случилось, ни с одной душой. Это будет страшная трагедия.

– Ты права. Но ведь они сами выбрали такую судьбу.

– Сами? У них не будет никакого выбора, если они не найдут того, кто им поможет.

– А зачем им нужна ты? Что-то вроде космической повитухи?

– Ну конечно. – Она выглядела удивленной, что он этого до сих пор не понял. – Именно для этого.


На яркой траве у ручья полусидя-полулежа отдыхал Эвандар. Рядом лежала его арфа. С такого близкого расстояния Далландра видела, что арфа была из настоящего дерева, как и стрела, полученная в подарок, сделана на эльфийский манер, но более тонкой работы, и украшена перламутровым узором в виде водорослей и морских коньков. Он заметил ее интерес.

– Это арфа из исчезнувших городов, точнее, из Ринбаладелана. Моему народу такие вещи достаются нелегко.

– Должно быть, ты забрал ее до того, как город пал.

– О да. – Неожиданно он нахмурился. – Видишь ли, я пытался спасти Ринбаладелан. Конечно, это было безнадежно, даже с моей помощью. Но город был так красив, что мне претила сама мысль о том, что он окажется разрушен.

– Только красота? А как же эльфы, жившие в нем?

– Они жили, умирали, приходили и уходили – это все не мои заботы. А вот драгоценные камни выдерживают испытание временем, и игра света на этих камнях тоже. Гавань Ринбаладена пронзила своей красотой мое сердце, а эти волосатые существа превратили ее в свалку и позволили ей затянуться илом, и сбрасывали туда трупы, и вода стала грязной и вонючей. А потом пришли крабы, стали поедать трупы, а покрытые мехом существа поедали крабов, заболели чумой и умерли, и я смеялся, глядя, как они ползли с раздутыми животами по канавам разрушенного ими города.

Далландру передернуло, и он искренне удивился ее реакции.

– Ты же понимаешь, что они заслужили смерть, – сказал Эвандар. – Они убили мой город, а заодно и всех твоих соплеменников. Я не понимаю, почему ты утверждаешь, что не помнишь Ринбаладен, Далландра. Я точно знаю, что видел тебя там.

– Может, и видел. Мы не запоминаем свои жизни. Душа, помнящая все, несет слишком тяжкое бремя для новой жизни.

Теперь передернулся он.

– Все забыть! Я бы этого не вынес. И жить такой ограниченной жизнью, как вы!

– Эвандар, нам пора честно поговорить, если, конечно, вы умеете быть честными. Ты просишь меня помочь вам, но при этом все время утверждаешь, что не нуждаешься в моей помощи.

– Это все для меня слишком ново. – Он взял арфу и сыграл такую неземную мелодию, что глаза Лалланадры наполнились слезами восторга. – Дело не во мне. Дело в Элессарио.

– А. Ты ее любишь?

– Люблю? Нет. Я не хочу обладать ею. Мне даже не нужно, чтобы она все время была рядом. – Он посмотрел на Далландру. – Я просто хочу, чтобы она была счастлива, и очень не хочу, чтобы она исчезла. Это любовь?

– Конечно, глупый! Это любовь куда более сильная, чем простое желание обладать.

Его удивление было забавным.

– Ну, Далла, если ты так говоришь… Подумать только! – Он сыграл еще одну мелодию, на этот раз забавную, с очень высокими нотами. – Очень хорошо. Я люблю Элессарио, как ни странно это для меня звучит, и она еще молода, слишком молода, чтобы понять, от чего откажется, если последует за вами в рождение и плоть, в бесконечное колесо и в весь этот сверкающий, странный, а иногда липкий, скользкий и мокрый мир, в котором вы живете. И тогда она получит все, что должны были получить все мы, а я смогу спокойно умереть.

– Почему бы тебе не прийти вместе с ней и жить?

Эвандар отрицательно покачал головой и склонился над арфой. Он играл музыку, предназначенную для танцев, это было ясно по быстрым аккордам и по тому, что ноги ее сами задвигались. Далландра заставила себя сидеть спокойно, пока он не закончил играть, неожиданно перейдя в минор и оставив мелодию незавершенной.

– Ты нас не поймешь, пока не попадешь в наш мир, – сказал он.

– Допустим, я пойду туда – просто допустим! Что произойдет с моим телом?

– С этим куском мяса? Тебя это волнует?

– Конечно же волнует! Без него я не смогу вернуться домой к мужчине, которого я люблю!

– Почему это должно волновать меня?

– Потому что без моего тела я умру, и мне придется родиться заново, а вам придется долго ждать и потом начинать все сначала.

– О, это будет утомительно сверх всякой меры, точно? Дай-ка подумать. О, я знаю! Ты же умеешь превращаться из женщины в птицу и обратно, так что если я превращу кусок мяса в драгоценный камень на цепочке, ты сможешь повесить его на шею, и он всегда будет с тобой, а когда ты захочешь домой, просто опять превратишься в женщину. Далла, честное слово, если ты проведешь с нами всего несколько дней – всего несколько – и посмотришь, как мы живем, и узнаешь нас поближе, ты придумаешь, как помочь моей Элессарио, я уверен. – Он улыбнулся. – Моей Элессарио. Которую я люблю. Так странно звучит, но ты знаешь, по-моему, ты права.

Он подхватил арфу и исчез.

Если бы Эвандар просил ради себя, Далландра бы никогда не согласилась, она понимала это даже тогда. Но он просил ради другой души, а это было совсем другое. Она уже достаточно долго встречалась с ними, в частности, с Альшандрой, чтобы понять – старый Невин был прав, у них нет сострадания. То, что Эвандар начинал испытывать любовь, не желая этого, было так важно, и эту перемену надо было лелеять и подпитывать. И хотя Далландра всегда очень внимательно относилась к возможным опасностям, она не хотела, чтобы Адерин узнал, что она собирается пойти на такой риск. Он только начнет кричать и браниться, уговаривала она себя, и вдруг поняла, что уже приняла решение.

Но ей не хотелось лгать Адерину, поэтому она ничего не сказала ему, уезжая тем утром. Отъехав на пять миль от лагеря, она расседлала лошадь, повернула ее в сторону табуна и, шлепнув по крупу, отправила домой. Потом вынула из кармана серебряный орех и развернула. Долго рассматривала она его думая, хватит ли у нее мужества пройти сквозь это. А если Эвандар лгал? Нет, ее магии достаточно, чтобы отличить ложь от правды. Никогда еще Эвандар не говорил так искренне. Как ни странно, подстегнула ее мысль об Адерине. Что он подумает о ней, если она поведет себя, как последняя трусиха, полная планов, но не имеющая мужества? Собрав в кулак всю свою волю, она дотронулась орехом до глаз – сначала до левого, потом до правого.

Сначала не произошло ничего, и она засмеялась над тем, что так легко поддалась на розыгрыш Элессарио. Но, сунув орех в карман, Далландра вдруг заметила изменения в ландшафте. Цвета стали ярче, трава – такого насыщенного зеленого цвета, что казалась изумрудной, а небо – глубоким и сверкающим, как море в солнечном свете. Далландра сделала несколько шагов и увидела что на север от нее над волной изумрудной травы в воздухе висит туман. Казалось, что он на горизонте, но при каждом ее шаге он приближался, его становилось все больше, потом он начал переливаться цветами от серого и бледно-лилового до нежнейшего розового и голубого, как перламутр на арфе Эвандара. Вспомнив об арфе, Далландра тут же услышала ее.

Туман окутал ее, и его прохладное прикосновение было приятным, как прикосновение шелка. Впереди виднелись три дороги, тянущиеся вдаль через пастбище. Одна вела налево к темным холмам, таким зловещим и мрачным, что им не могло быть места в стране Эвандара.

Вторая дорога вела направо, к горам, светлым и блестящим в чистом воздухе над туманом. Их вершины, покрытые снегом, сверкали так ярко, что казались подсвеченными изнутри. А прямо перед ней простиралась третья дорога. Далландра стояла, не зная, как поступить, и тут появилась Элессарио, бегущая по туманной третьей дороге.

– Далла, Далла! О, как здорово, что ты пришла! Нам будет так хорошо вместе! – Нет, нет, я пришла ненадолго, всего на несколько дней.

– Да, отец говорил мне. Тебе нужно вернуться к мужчине, которого ты любишь. Возьми. Отец велел отдать это тебе. – Она протянула Далландре аметист на золотой цепочке. Девушка взяла драгоценность и вскрикнула, потому что камень представлял собой статуэтку, изображающую ее самое в полный рост, не больше двух дюймов в высоту, но выполненную с потрясающей точностью вплоть до формы кистей рук. Она надела цепочку на шею.

– Эллесарио, если ты увидишь, что я уронила или потеряла его, скажи мне сразу же.

– Отец сказал то же самое. Я скажу. Обещаю. А теперь пошли. Сегодня будет пир, потому что ты здесь.

Эллесарио доверчиво, как ребенок, взяла ее за руку, и Далландра поняла, что по крайней мере эта душа была еще достаточно юной и могла научиться любить. Рука об руку пошли они по дороге, покрытой туманом. Оглянувшись, Далландра и сзади увидела только туман.


За три часа до заката кобыла Далландры вернулась в табун одна. Когда это увидел охранявший табун Калондериэль, он отправил мальчика в лагерь за Адерином. Адерин из палатки услышал мальчика, который громко звал его по имени, и опрометью выскочил из палатки.

– Мудрейший, о, мудрейший! – задыхаясь, выпалил мальчик. – Лошадь мудрейшей вернулась в табун одна!

Адерин помчался к табуну. В его сознании вспыхивали ужасные картины: лошадь скинула Даллу, и она сломала себе шею; Далла зацепилась за стремя, и лошадь волокла ее, пока девушка не умерла; Далла упала в овраг и сломала позвоночник… Навстречу ему вышел Калондериэль, ведя в поводу совершенно спокойную кобылу.

– Вот так она и вернулась, без седла и уздечки.

– О, боги! Может быть, Далла просто работала, а лошадь отвязалась и вернулась домой?

Сказав это, Адерин вдруг ощутил липкий холодный страх, словно рука зла стиснула ему сердце. Он был настолько взволнован, что не смог погадать на магических камнях, будто забыл все, что знал и умел. Как он ни старался, он не видел ничего – ни Далландры, ни ее следа, не видел даже седла и уздечки, которые наверняка лежали где-нибудь на лугу. Не выдержав этого, Калондериэль оседлал трех меринов, схватил кобылу за повод и позвал на помощь Альбараля, лучшего следопыта дружины. Альбараль бежал перед ним, как охотничья собака, не отрывая глаз от земли. К счастью, никто, кроме Далландры в этот день верхом не выезжал, и они очень скоро увидели примятую траву и кое-где следы копыт, ведущие напрямик через пастбище.

Солнце уже танцевало, скрываясь за облачным горизонтом, когда они нашли седло и уздечку. Альбараль велел Келу немедленно спешиться и подальше увести коней, чтобы не затоптать следы. Адерин спрыгнул с седла и подбежал к эльфу, стоявшему в высокой траве.

– Да, это ее вещи, – сказал Адерин.

Альбараль кивнул и вновь начал описывать круги, пытаясь отыскать следы самой Далландры. Адерин встал на колени, положил трясущуюся руку на седло и, ощутив резкий толчок двеомера, с мрачной определенностью понял, что она ушла. Не умерла, но ушла так далеко, что он никогда не найдет ее. Он закричал, и этот долгий, отчаянный крик-плач заставил Альбараля прекратить поиски.

– Мудрейший! Знамение?

Адерин кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Калондериэль оставил лошадей и подбежал к ним, хотел что-то сказать, но передумал. Его кошачьи глаза широко распахнулись, как у младенца-эльфа. Вздрогнув, Альбараль отвернулся.

– Я нашел следы. Мудрейший, вы подождете здесь?

– Нет, Я пойду с тобой. Веди.

Они прошли по следам всего несколько ярдов, до места, где трава была сильно примята. Опытный Альбараль определил, что здесь она сначала встала на колени, а потом легла. Дальше не было ничего – словно она превратилась в птицу и улетела.

– Тут нет ее одежды, – сказал Адерин. – Она не могла улететь одетой.

– Трава здесь влажная, – сказал стоявший на коленях Альбараль. – Похоже на туман. Или еще на что-нибудь.

– Туман двеомера? – спросил Калондериэль, бессознательно скрещивая пальцы, чтобы оградить себя от колдовства. Страх сжал Адерину горло и отнял дар речи. Неужели из этого тумана вылетела огромная птица и унесла Адлландру?

– Можно посмотреть, где кончается мокрая трава, – неуверенно сказал Альбараль. Адерин собирался ответить, как вдруг услышал – они все услышали – где-то в отдалении звук серебряного рога, и на горизонте показались всадники. Они вырисовывались на фоне заходящего солнца, черные кони в кроваво-красных облаках.

Это продолжалось несколько мгновений – и исчезло.

– Стражи, – прошептал Кел. – Это они забрали Далландру?

Адерин упал на колени, выдирая пригоршни примятой травы – последнее, к чему она прикасалась на земле. Его увели с трудом.

Всю ночь Адерин шагал по палатке взад и вперед. Он точно знал, что никогда больше не увидит ее, и тут же в нем вскипала надежда, и он верил, что Далландра вернется, конечно же, вернется, может быть, утром, или через час, может быть, она уже идет по лагерю и сейчас войдет в палатку. И снова слезы жгли ему горло, и он знал, что она все равно что умерла – ушла навсегда. На рассвете он выбрался наружу и пошел туда, куда ушла Далландра, но, конечно, не нашел ее. Он вернулся в лагерь, и все обращались с ним, как с больным: разговаривали, понизив голос, предлагали ему поесть, уговаривали лечь и полежать, и так печально смотрели на него, что ему хотелось кричать и ругаться.

Адерин спал весь этот день и бодрствовал всю ночь, и следующую, и следующую, и так прошло семь дней, а следов Далландры так и не было, и на рассвете восьмого дня он признал неизбежное и вызвал сквозь огонь Невина. Тот отозвался так быстро, словно и вовсе не спал. Адерин рассказал ему, что произошло, и образ Невина в огне постарел от горя.

– Однажды она обещала, что никогда не оставит меня, – сказал Адерин. – И я поверил ей, как последний дурак. Не дольше, чем на несколько дней, сказала она, и я поверил.

– Послушай, я не представляю себе, чтобы Далландра нарушила свою священную клятву, какой бы магической силой ни обладали эти Стражи.

– Может быть, она и не нарушит. Невин, я просто не знаю, что думать! Если бы я только знал, что именно с ней случилось, действительно знал! Я же могу только догадываться, что эти проклятые Стражи ее забрали!

– Почему бы не спросить их?

– Спросить их? Я не могу их найти!

– А ты пытался?

Адерин вышел из палатки в занимающуюся зарю. Он и в самом деле не пытался. В глубине души он не хотел их видеть. Он хотел проклинать их, накинуться на них, заставить их страдать так же, как страдал он сам. Но если он сделает это, они никогда не вернут ее. Он вышел из пробуждающегося лагеря и пошел на луг, сначала спотыкаясь, как слепой, шагая неизвестно куда. Потом успокоился и начал рассуждать. Он знал, в каких примерно местах могут появиться Стражи: на межах, на пересечениях тропинок, там, где сливаются ручьи, в общем, в тех местах, которые могут служить воротами, или переходом, или границей. Припомнив это, он добрался до места, где три ручейка сливались в одну речку.

– Эвандар! – яростно закричал он. – Эвандар! Верни мне мою жену!

В ответ только шумела трава и журчал ручей. Он закричал еще раз, и голос его походил на голос безумца.

– Эвандар! Дай мне хотя бы шанс сразиться за нее! Эвандар!

– Она не моя, я не могу удерживать ее или возвращать.

Голос раздался сзади. Адерин резко повернулся и увидел эльфа. Его желтые волосы походили цветом на нарциссы под ярким солнцем, он был одет в зеленую тунику и кожаные штаны, через плечо висел лук, а на поясе – колчан со стрелами.

– Она пришла к нам по своей воле, – продолжал Эвандар. – Честное слово. Я просил ее о помощи, но никогда бы не стал похищать.

– Но ты, конечно же, не знаешь, вернется ли она обратно?

– Обязательно вернется, когда захочет. Мы не будем удерживать ее против ее воли.

– А если она не захочет? Впрочем, тебя это не волнует, правда?

Эвандар нахмурился, уставился на траву и заговорил, не глядя на Адерина.

– В сердце моем поселилось странное чувство. Я никогда не испытывал ничего подобного, но, знаешь ли, мне жаль тебя Адерин Серебряные Крылья. Так тяжело и грустно у меня на сердце, что я не знаю, как по-другому можно это назвать. – Тут он поднял глаза, и в них действительно стояли слезы. – Я даю тебе обещание. Ты увидишь ее снова. Я клянусь тебе, и неважно, как долго она пробудет у нас.

– Я верю тебе, но не много мне толку от твоего обещания. Видишь ли, я не эльф. Мое племя живет недолго, очень мало по сравнению с эльфами, и еще меньше по сравнению с вами. Если она вернется домой нескоро, меня здесь уже не будет. Ты понимаешь меня?

– Понимаю. – Он долго думал, покусывая нижнюю губу совсем как человек. – Очень хорошо. Кое-что я сделать могу. Вот что, я дам тебе залог… что бы это… о, знаю. Однажды моя женщина дала твоей стрелу. На, возьми еще одну. Теперь у тебя мое слово и мой залог, Адерин Серебряные Крылья, и я обещаю, что она вернется, и ты будешь жив.

Адерин взял стрелу и провел пальцами по гладкому дереву, прохладному и настоящему.

– В ответ я благодарю тебя, Эвандар, потому что мне нечего дать тебе.

– Достаточно твоей благодарности. Очень странно все это.

Когда Адерин поднял голову, Эвандара уже не было, но стрела у него в руках осталась. Он принес ее в лагерь, порылся в вещах Далландры и нашел другую такую же стрелу, завернутую в вышитую ткань. Он завернул туда и свою, убрал сумку на место, сел на пол, уставился на стену и сидел так долго-долго, ни о чем не думая.


Для Далландры на туманной дороге прошло не больше часа. На закате Элессарио привела ее на широкий зеленый луг, где в траве проблескивали крохотные белые цветочки.

На лугу стояли длинные столы из позолоченного дерева с вкраплениями драгоценных камней. Они сверкали при свете тысяч свечей, горевших в золотых канделябрах. Вдруг пала ночь, и при свете свечей за столами пировали ее хозяева. Одетые в зеленое и золотое, с украшениями из золота и драгоценных камней, сверкающих у них на шеях, запястьях и в волосах, они очень походили на эльфов, только были гораздо красивее; так и сами эльфы красивее людей. Далландра так и не поняла, столько там было человек, может, тысяча, но сосчитать их она не смогла, потому что они не оставались на месте – или ей просто так казалось? Вот она краем глаза видит стол, а за ним, скажем, десять этих созданий; но стоит ей повернуть голову, чтобы разглядеть их – а стола уже нет, или за ним всего двое-трое, или, наоборот, уже двадцать вместо десяти. А в группах сидящих далеко, они словно сливались, и в то же время оставались различимыми, будто это были образы, которые мы иногда видим в облаках, или языки пламени в костре. Слышался смех, играла музыка – арфы, флейты и барабаны – такой красоты, что Далландра едва сдерживала слезы восторга.

Элессарио и Далландра сели справа и слева от Эвандара, сидевшего во главе стола. Он взял руку Далландры и поцеловал ее.

– Добро пожаловать. Хорошо ли прошло путешествие?

– О да, спасибо.

– Это замечательно, но ты, должно быть, устала. Выпей меду.

Эвандар протянул ей высокий кубок чистого серебра, украшенный гирляндой из крошечных розочек червонного золота. Восхищаясь искусной работой, напомнившей ей истории о старине, Далландра поставила кубок на стол.

– Спасибо, я не хочу пить.

Его красивое лицо исказилось от гнева.

– Почему ты отвергаешь мое угощение?

– Я не желаю попасть здесь в ловушку. Я и есть ничего не буду.

– Я уже дал тебе обещание: ты уйдешь тогда, когда захочешь, и ни мгновением позже. Ты можешь спокойно пить и есть.

– О, пожалуйста, Далла, – умоляюще произнесла Элессарио. – Ты же не можешь оставаться голодной все то время, что пробудешь здесь!

Далландра помедлила, потом улыбнулась и решительно подняла кубок. Если она будет в них сомневаться, они никогда не станут ей доверять.

– Твое здоровье, Эвандар, и за то, чтобы вы – были! – Она выпила до дна. – О боги, этот мед просто великолепен!

– У него вкус меда, который делали в Бравельмелиме.

Она рассматривала пирующих, красивую одежду и драгоценности, позолоченную посуду и великолепно вышитые скатерти и вдруг поняла.

– Все это сделано по образцу вещей, бывших в утраченных городах, да? – Далландра обвела все рукой. – Одежда и все остальное?

– Совершенно точно. – Он с удовлетворением улыбнулся. – Позднее появятся жонглеры и акробаты, именно такие, какие развлекали ваших королей.

Пир и развлечения продолжались до рассвета. Далландра тоже могла бы показать кое-какие фокусы, но пока она наблюдала – нет, она жила в утраченном прошлом своего народа, которое помнили с почти религиозным преклонением, которое дотошно восстановили создания, для кого эти образы означали саму жизнь, во всяком случае, единственно известную им жизнь. Желание увидеть как можно больше, понять исчезнувшую историю захватило ее. Когда пир окончился и пирующие растворились в бледном свете странного сумеречного рассвета, Эвандар повел Далландру на долгую прогулку по берегу реки. Вдоль нее цвели сады, в точности повторяющие сады города Танбалапалима. Они прошли по мосту, украшенному резными лозами винограда, розами и маленькими личиками дикого народца, и вошли во дворец, или только часть дворца, плавающую в тумане. Казалось, что некоторые комнаты открывались в пространство; некоторые залы заросли живыми деревьями; некоторые полы просвечивали насквозь, и внизу двигались какие-то тени.

Однако комната, в которой они устроились, выглядела вполне материальной, с высоким белым потолком, украшенным отполированными дубовыми балками, и серым полом, застеленным красными и золотыми коврами. Две стены без дверей и окон были раскрашены в точности как палатки эльфов, только гораздо изящнее; на одной изобразили красивую местность то ли на закате, то ли на рассвете, с рекой, впадающей в море. На другой стене был изображен вид на гавань Ринбаладелана. На мебели полированного черного дерева лежали разноцветные шелковые подушки.

– Наверное, эта комната принадлежала когда-то одной из королев утраченных городов? – спросила Далландра.

– Нет, вовсе нет, – Эвандар лукаво улыбнулся. – Обыкновенной жене купца.

Далландра ахнула, по-настоящему потрясенная.

– Ты и представить себе не можешь, до чего прекрасными были их города, Далла, – сказал он, и голос его дрогнул, в нем слышалась искренняя печаль. – Твой народ был богат, и жили они дольше, чем живете сейчас вы, им хватало времени, чтобы в совершенстве овладеть любым ремеслом; и они были щедрыми, используя свое богатство, чтобы строить такие красивые города, что при одном взгляде на них дух захватывало, даже у таких странных существ, как я. Я так любил эти города! Честно говоря, мне кажется, именно они и научили меня любить. Если бы они не исчезли, я бы отправился в ваш мир и стал жить там вашей жизнью. Но они утрачены, и мое сердце наполовину умерло вместе с ними.

– Что ж, – сказала Далландра. – Разбитый камень не станет целым, а упавшие стены не подымутся.

– Ты права. – Он отвернулся, глядя в окно на траву и цветы. – И твой Народ не вернется, они не вернулись даже, чтобы оплакать их. Это трудно простить. Это и, конечно, проклятое железо.

– Эвандар, мне так надоело слушать, как вы хнычете по поводу железа! Ты что же думаешь, можно было построить эти дурацкие города без него? Или ты думаешь, что мы сумели бы прожить здесь, на равнинах, без ножей, и наконечников для стрел, и топоров?

– Об этом я как-то не подумал. Извини.

– Отец, если они использовали железо в своих городах, – прервала его Элессарио, – как же ты смог находиться в них?

– С большим трудом. Но эта боль была оправдана.

– Что ж, – Далландра набросилась на него, как ястреб. – Если эта красота стоила такой боли, то…

Он оборвал ее смехом, но смех был приятный.

– Ты так же хитра, как и я, чародейка. – Он встал и поманил дочь. – Пойдем, дадим гостье отдохнуть.

– Ох, я и вправду смертельно устала, – зевнула Далландра. – Должно быть, уже сутки прошли, как я ушла из дома.


Первые двадцать лет после исчезновения Далландры Адерин верил, что она вернется очень скоро, в любой момент. Народ поражался его стойкости и верности, ведь во всех старых сказках говорилось, что никто не возвращается из земли Стражей. Он иногда встречался с Лесным Народом, который поклонялся Стражам, как богам, и узнал все, что им было известно об этих странных существах.

Когда их шаманы – назвать их жрецами было бы чересчур высокопарно – стали утверждать, что Адерин должен быть счастлив, ведь его жену удостоили такой высокой чести – быть наложницей у этих богов, Адерин удержался и не нагрубил им, но больше к ним не приходил.

Его спасала только работа. Сначала он наблюдал за тем, как переписывают привезенные Невином книги, и обучал новым знаниям тех эльфов, которые уже стали мастерами. Потом он набрал юных учеников и обучал их своему ремеслу с самых азов. В 752 году по дэверрийскому летосчислению он отправил трех своих учеников обучать других. В этом же году, когда он подыскивал себе следующего ученика, на границу Элдиса приехал Невин.

Они встретились в тридцати милях севернее Каннобайна, там, где Авер Гаван вливается в Делондериель. Этой весной эльфы устроили конскую ярмарку, потому что эдлисские купцы готовы были платить за породистых животных больше, чем обычно. Однако Невин привез с собой не железо на продажу, а новости. Король Элдиса очень хотел купить этих лошадей, потому что объявил войну Дэверри.

– Опять? – сварливо спросил Адерин. – О боги, как я рад, что больше не живу в ваших королевствах со всеми их ссорами и скандалами.

– Боюсь, что в этот раз это нечто большее, чем мелкий скандал. – Невин выглядел измученным. – Верховный Король умер, не оставив наследника, и есть три претендента. Среди них – король Элдиса.

– А-а. Ну что ж, тогда я прошу прощения. Это уже серьезно.

– Очень. – Невин помолчал, разглядывая Адерина. – Знаешь, в последнее время я чувствую себя ужасно старым. Боги, у тебя столько седины в волосах, а ведь я все еще помню маленького паренька, которого взял в ученики.

– Я чувствую себя старше, чем есть на самом деле.

– Ага. – Невин долго молчал. – Гм… а как ты живешь все эти годы? Я хочу сказать, без нее?

– Довольно неплохо. У меня есть работа.

– А надежда?

– Слабенькая, но жива. Я думаю, что жива. Может, моя надежда – как эти бальзамированные трупы, о которых рассказывается в книгах. Ну, как бардекианцы бальзамируют своих великих людей.

– Не могу винить тебя за горечь.

– Это до сих пор звучит горько? Ну, тогда надежда точно жива. – В первый раз за последние шесть лет он был близок к тому, чтобы расплакаться, но удержался и только глубоко вздохнул. – Да, так что насчет гражданской войны? Ты думаешь, она будет долгой?

Невин долго смотрел на него, словно решая, стоит ли разрешать своему бывшему ученику так резко менять тему.

– Боюсь, очень долгой, – сказал он наконец. – Все три претендента весьма слабы, а это значит, что никто из них не победит сразу. Кроме того, я получил много страшных предупреждений и знамений. Что-то разладилось в духовных уровнях, и я не пойму, что именно. Но я буду делать то, что могу, чтобы прекратить эту чепуху. Держу пари, эта война изживет себя лет за десять.

На деле все оказалось гораздо хуже: Смутное Время продолжалось сто пять лет. Именно Невин положил ему конец, хотя и очень высокой ценой. Хорошо, что оба они не знали, как долго будут бушевать войны, а то могли бы пасть духом и не делать вообще ничего. К счастью, с помощью магии или без нее, но они были вынуждены жить год за годом, как все остальные. Невин сразу оказался втянут в политику, но об этом написано в других книгах. Адерин же и Народ в первые тридцать лет почти не замечали войны. Потом начала рушиться сеть торговли, связывавшая Элдис и Дэверри столько лет, купцы стали ездить на запад все реже… Железные вещи сделались редкостью даже в самом Элдисе, и купцам уже не разрешали свободно вывозить их за пределы страны. Эльфы роптали, а Лесной Народ злорадствовал, утверждая, что это Стражи каким-то образом прекратили торговлю металлом демонов. Иногда Адерин думал, что они, быть может, и правы.

Конечно, Невин держал его в курсе событий, но для Адерина имело значение только одно. Ему были так безразличны сражения и интриги, что он, наконец, понял – он стал для Народа больше, чем другом. Теперь он думал так же, как и они. Круглоухие казались далекими и ничего не значили; жизни их пролетали так быстро, что не стоило помнить об их деяниях или придавать им особое значение, разве что какое-то из событий задевало его сердце или его жизнь. Но в 774 году Невин в одном из их редких разговоров сквозь огонь сказал, что умерли два его друга. Даже при таком магическом способе общения скорбь Невина была ощутима.

– Сердце мое болит, когда я вижу тебя таким печальным, – подумал ему Адерин.

– Спасибо. Видишь ли, мне кажется, это и тебя касается. О боги, прости меня! Я должен был сказать тебе об этом, когда они еще жили. Я говорю о душах, которые когда-то были твоими родителями. Гверан и Лисса – родившиеся вновь и так быстро убитые этой проклятой, порожденной демонами войной. Ты еще помнишь их?

– Ну конечно, помню! Да, мое сердце и вправду болит. Или мне так кажется? Я хочу сказать, это не так больно, как если бы они оставались моей семьей. Хм. Интересно, увижу ли я их когда-нибудь?

– Кто знает? Никто не может прочесть вирд другого. Но мне кажется, вряд ли. Их вирд связан с королевством, а твой – с совершенно другим народом.


Как оказалось, Адерину все же пришлось сыграть небольшую роль в окончании войны. В 834 году он покинул землю эльфов и на несколько недель отправился в Перидон, бывшую провинцию, которая решила вознаградить себя за все былые лишения и объявила себя независимым королевством. К этому времени, как сказал Невин, появилось столько претендентов на трон и в Дэверри, и в Элдисе, что война должна была длиться вечно. Невин и другие мастера двеомера решили сами выбрать наследника и приложить все усилия и всю магию в отчаянной попытке установить в королевствах мир. Поскольку Адерин оказался ближе всех к Лок Дрейв, где жил их претендент, он и поехал взглянуть на юношу, принца Марина, сына Касиля из Перидона. Знамения указывали, что именно ему быть будущим правителем Дэверри. Адерин отправился в путешествие под видом простого травника и жарким летним днем прибыл в дан Касиля, что стоял на укрепленном острове посреди озера.

У входа на дамбу, ведущую в дан, стояли вооруженные стражники. Интересно, подумал Адерин, если они меня не пропустят?

– Добрый дёнь, добрый господин, – сказал старший стражник. – Вы похожи на торговца вразнос.

– Не совсем так. Я травник.

– Превосходно! Несомненно женщины в дане захотят посмотреть на ваш товар!

– А ну, стой! – Вперед шагнул более молодой. – А если это шпион?

– Успокойся, парень. Никто не пошлет шпионить такого пожилого человека. Проходите, добрый господин.

Слова ударили Адерина, как пощечина. Пожилого? Неужели он уже пожилой? Знатные дамы в дане, включая саму королеву, приняли его очень гостеприимно и оставили погостить, так что он имел возможность не раз посмотреть на себя в зеркало. Да, стражники говорили правду: совершенно белые волосы, лицо в морщинах, веки набрякшие, а глаза утомленные, такие утомленные из-за его долгой скорби о похищенной женщине! Теперь он понял, что потеря Далландры сожгла его молодость, как огонь сжигает траву. За эти дни в дане Касиля умерли остатки его надежды на то, что он вновь увидит ее. И когда Невин попросил его задержаться в дане еще на день, он, не раздумывая, согласился; больше не нужно было спешить назад в алар в надежде, что Далландра вернется, пока его не будет.

А вернувшись в землю эльфов, он попросил бардов добавить новые слова в сказания о Стражах: они не всегда выполняют свои обещания.


Для Далландры же эта сотня лет пролетела, как четыре дня, наполненных радостью, пирами и музыкой, смехом и историями о былом. Она изредка вспоминала Адерина и предвкушала, как будет рассказывать ему то, что рассказывал об утраченных городах Эвандар. Она знала, что эти истории очаруют Адерина так же сильно, как очаровали они ее. Она не уставала слушать, а Эвандар не уставал рассказывать ей об этих городах, и говорил о них всегда с любовью. На четвертую ночь они сидели на склоне холма, глядя на луг. Там горели факелы, играли на арфах, а молодежь танцевала строго и торжественно, кланяясь и делая медленные шаги.

– Это так не похоже на танцы моего народа, – заметил Далландра. – Мы любим подпрыгивать, и выкрикивать что-нибудь, и танцевать быстро, как ветер.

– О, я помню ваши танцы. Тогда их называли деревенскими.

– Понятно. Знаешь, вот я все думаю, может быть, эти города можно восстановить? Жаль, что круглоухие такие ненадежные, а то можно было бы с ними договориться или хотя бы научиться снова обрабатывать железо. Я знаю, я знаю, ты ненавидишь железо, но оно необходимо, чтобы обтесывать камень и все такое. И нам нужно узнать, как делать строительный раствор, и ткать, и строить мосты, чтоб не рушились, и улицы, чтобы не изгибались. Может, для начала построить только один город? Очень жаль, что они так и остались разрушенными и только совы строят там гнезда да волки рыскают.

– То, что ты говоришь, звучит соблазнительно.

– Правда?

– Да, и даже соблазнительнее, чем ты думаешь, потому что я знаю лучше тебя, что можно сделать. А если у нас будет место, где можно жить, красивое надежное место, мы выберем жизнь, похожую на вашу, а не смерть. Ну, многие из нас. Молодежь. Меня тревожит их судьба. Со временем их рождается все меньше и меньше.

– Я так и не понимаю, как они рождаются.

– Я тоже. – Он тихонько засмеялся. – Я тоже не понимаю, но они появляются и восхищают нас. Страшно подумать, что они исчезнут.

На лугу играла музыка, ей вторил смех. Далландра посмотрела вверх и увидела огромную серебряную луну, слегка прикрытую облаками. Темные пятна (она решила, что это птицы) пролетели мимо нее, потом сделали круг и устремились вниз, увеличиваясь в размерах и шумно махая крыльями. Эвандар закричал и вскочил на ноги.

– Беги! – пронзительно кричал он. – Далла, к деревьям!

Она увидела эти деревья всего в нескольких ярдах, на вершине холма. Она бежала и слышала крики и вопли, шум крыльев и карканье разъяренных воронов. Уже подбегая к укрытию, она увидела большую птицу, камнем падающую на нее. В последний момент Далландра закатилась под куст. Пронзительно вскрикивая, разочарованный ястреб полетел к лугу, на котором метались между факелами растерянные и испуганные танцоры. Далландра решилась выбраться из своего укрытия, и ястреб снова повернул к ней, но на этот раз он приземлился и превратился в Альшандру.

– Я так и думала, что это ты, – спокойно сказала Далландра. – Чтобы не потерять дочь, тебе придется пойти вместе с ней.

– Вонючая сука! Я убью тебя!

– Не сможешь. Во всяком случае не здесь, не в этом мире. – Далландра положила руку на аметистовую фигурку. – Что ты собиралась сделать? Разорвать меня когтями?

В утреннем воздухе повис пронзительный крик. Альшандра исчезла. Сквозь лиловый туман поднималось солнце.


Далландра спускалась по склону холма при бледном свете зари, а в Дэверри и Элдисе подходил к концу 854 год.

Прошли косые осенние дожди, и этот год должен был стать черным для Элдиса, потому что Марин, теперь не юноша, а взрослый мужчина и Верховный Король объединенного Дэверри, расположился лагерем на севере Элдиса и вел осаду его северных городов самой большой армией, когда либо вступавшей в это государство. Адерин перебирался со своим аларом в зимний лагерь, когда Невин сообщил ему сквозь огонь эту новость. К этому времени Невин стал главным советником Верховного Короля, но, вместо того, чтобы сидеть в продуваемых сквозняками руинах разрушенного во время войны дана Дэверри, он путешествовал вместе со своим правителем.

– К счастью, не так уж много у меня дел, – сказал он этой ночью с заметным облегчением. Мы отсиживаемся в Кернметоне, и здесь хорошо и уютно, потому что город сдался, не дожидаясь осады.

– Я рад слышать это. Ты думаешь, война еще долго продлится?

– Нет. Куда бы король ни пришел, сопротивление там прекращается. Весной, когда в городах кончится провизия и они не смогут больше выдерживать осаду, войско отправится на юг, возьмет Аберуин и Абернас, и на этом все кончится. Дэверри и Элдис станут одним королевством. Что-то не так? Почему твой образ так испуган?

– Я действительно испуган. Когда война кончится, не двинутся ли жители Элдиса назад на запад, чтобы отобрать земли у моего народа?

– Я так старался закончить гражданскую войну, что совсем забыл, как на это смотришь ты. Но не терзай свое сердце. – Даже мысленное прикосновение к сознанию Невина позволяло ощутить его печаль. – Ты просто не понимаешь, как ужасна была эта война, сколько людей погибло. В новом королевстве будет достаточно земли, чтобы удовлетворить всех в течение долгих лет.

Адерин удержался и не стал втайне торжествовать.

– Дай-ка подумать, – сказал он вместо этого. – Мой алар не так далеко от Кернметона, и мы будем проезжать мимо по дороге к зимнему лагерю. Может быть, мы сможем встретиться?

– Это было бы прекрасно, но тебе не стоит въезжать в город. Интенданты короля сейчас стараются рекрутировать любого, кто в состоянии сражаться, так что мне кажется, Народу сейчас лучше держаться от нас подальше. Вот летом, когда война кончится, будет лучше. – Образ Невина неожиданно улыбнулся. – Со мной есть кое-кто, кого тебе необходимо увидеть. Эта душа была когда-то твоим отцом. Сейчас он снова бард, но долгие годы был наемным солдатом, и он – мой друг. Его зовут Мэдин.

К этому времени мысль об отце уже не волновала Адерина, и он отнесся к этой встрече, как к знакомству с любым иным другом Невина. Но, встретившись с Мэдином, он почувствовал в нем родственную душу. Предсказания Невина о войне были точны. Весной Марин со своим войском направился на юг, и жители Элдиса были счастливы сдаться и прекратить ужасы войны.

В Абернасе открыли городские ворота, едва завидев армию. Аберуин устроил целое представление, полдня удерживая город и сдался на закате. Марин и его люди преследовали последнего короля Элдиса Эйникира (для тех, кого интересует историческая точность, сообщаем, что он был законным правнуком принца Аберуина Майла, известного как Майл-Предсказатель), а Невин в обществе одного только Мэдина отправился на запад навестить Адерина.

Они встретились на северо-западе от Каннобайна на берегу небольшой речки, впадающей в И Брог, где алар остановился, чтобы дать отдых коням, на пути в первый летний алардан. К тому времени Мэдину исполнилось сорок пять, что считалось очень почтенным возрастом для воина; он был совершенно седым, с усталыми глазами – слишком много его друзей погибло за короткое время. И все же он оказался приятным собеседником, готовым пошутить, и Народу он очень понравился, потому что относился к дикому народцу с такой же любовью, как и сами эльфы. Одна маленькая фея с длинными голубыми волосами и зубами, острыми, как иголки, была ему необычайно преданна, не отходила от него ни на шаг днем и спала рядом ночью.

– Боюсь, это я виноват, – уныло сказал Невин, когда Адерин спросил его о фее. – Много лет назад, будучи тяжело ранен, Мэдин провел со мной целую зиму. Тогда он и познакомился с диким народцем, потому что они постоянно были рядом. Это как-то связано с его музыкой, ведь он очень талантливый арфист.

– Дикий народец любит красивые мелодии, это правда. Вообще большого вреда в этом нет, жалко только фею. Когда Мэдин умрет, она не сумеет этого понять и будет очень страдать.

– О, скорее всего, она его быстро забудет. Конечно, он не должен был встречаться с диким народцем, но никто не заставлял ее влюбляться в него.

Обычно Адерин спал всего несколько часов, но тем вечером он так устал, что рано ушел в свою палатку и заснул моментально. Во сне к нему явилась маленькая голубая фея и повела его на пастбища – то есть это он сначала решил, что это пастбище, а потом увидел над горизонтом полную фиолетовую луну. В сонном сознании прозвучал таинственный голос, сказавший:

– Это Врата.

Адерин огляделся и увидел двух молодых женщин, бегущих к нему, держась за руки и улыбаясь. В одной из них он узнал Далландру. Он так часто видел ее во сне за последние сто лет, что не почувствовал ни радости, ни печали, только подумал, что да, он по-прежнему любит ее, раз время от времени призывает к себе ее образ.

Далландра подошла поближе, и он увидел у нее на шее маленькую аметистовую фигурку. Это так не соответствовало его прежним снам, что Адерин почувствовал – это что-то другое, и вдруг понял, что в этом сне он присутствует в виде своего светового тела: бледно-голубого образа, своей формой слегка напоминающего человека. В этом образе он путешествовал по эфирным уровням.

– Адо, я так рада видеть тебя, несмотря на такой образ, – сказала Лалландра. – Но у меня мало времени. Нам нелегко приходить к Вратам, понимаешь?

– Не понимаю. Далла, во имя любви богов, когда ты вернешься домой? – Скоро, скоро. Ну, не дуйся – в конце концов, меня нет всего пару дней. Слушай внимательно. Ты же знаешь своего гостя, друга Невина, ну, этого, которого любит фея?

– Его зовут Мэдин. И тебя нет не пару дней.

– Ну, хорошо, пять дней. Ну, пожалуйста, слушай! Я чувствую, что меня уже уносит назад. У этого Мэдина есть драгоценность, сделанная из серебра гномов. Она нужна Стражам. Адо, мне столько надо тебе рассказать! Иногда Стражи видят будущее. Только отрывками и кусочками, но все равно видят. И один из них увидела что этот парень, Мэдин, станет очень важной персоной. В общем, им нужно это кольцо с розами. – Она еще продолжала говорить, но при этом становилась тоньше, бледнее, ее уже трудно было разглядеть. – У меня в сумах полно всякой всячины, на которую ты можешь обменять это кольцо. Дай ему все, что он захочет, хоть завали его с головой, мне все равно, только заполучи кольцо и оставь его у дерева возле лагеря.

– Для чего я должен это делать? Да почему я вообще должен помогать этим поганым созданиям?

– Ну, пожалуйста, Адо, будь благоразумным! Не хочешь сделать это ради них – сделай ради меня. – Она уже превратилась в тень, в цветное пятно. – Самый большой дуб возле лагеря.

И она исчезла вместе со своей спутницей. Адерин огляделся и увидел серебристую нить, соединяющую его световое тело с физическим, лежавшим на одеяле прямо под ним. Так что же – он не спал?! И встреча была реальной? Он скользнул вниз по нити, возвратился в свое тело и сел, хлопая руками по земле, чтобы скорее вернуться в земную реальность. Голубая фея, свернувшись в клубочек в ногах его постели, внимательно наблюдала за ним.

– Что, сестричка, это ты служила посланцем?

Она кивнула и исчезла. До самого утра Адерин спорил сам с собой, стоит ли выполнять просьбу Далландры, и решил, что ради нее он это сделает. Он нашел ее суму – к этому времени он возил ее с собой уже больше ста двадцати лет – и драгоценности, о которых она говорила. Хотя они уже потускнели от времени, броши и браслеты в эльфийском стиле были все же очень красивы, только их следовало почистить и отполировать.

Рано утром он отправился на поиски Мэдина и обнаружил его сидящим на траве в окружении дикого народца. Мэдин играл на маленькой деревянной арфе, старенькой и потертой, но Адерин никогда еще не слышал столь сладкозвучного инструмента. Они немного поболтали ни о чем, а дикий народец терпеливо ждал.

– У меня есть к вам одна просьба, – сказал наконец Адерин. – Возможно, немножко странная.

– О боги, я знаю Невина столько лет, что уже ничему не удивляюсь. Говорите.

– Мне сказали, что у вас есть серебряное кольцо с розочками.

– Есть. – Похоже, Мэдин все же удивился. – Мне подарила его женщина, которую я… ну, если я скажу, что любил ее, вы можете понять меня превратно. Она была женой другого, и за все время, что я любил ее, между нами не произошло ничего недостойного. Он говорил это таким вызывающим тоном, что Адерин решил – лжет, хотя это его совершенно не касалось. Мысленно он помянул недобрым словом Далландру, требующую вещь, несомненно, имеющую большое значение для Мэдина.

– Гм, да. – Адерин решил, что лучше не хитрить. – Видите ли, во сне одна ведунья, обладающая огромным могуществом, сказала мне, что на этом кольце есть двеомер, принадлежащий ее собственному вирду. Оно необходимо ей для работы. Она предложила купить его за высокую цену.

– Что ж, значит, она получит его. Я уже столько лет живу рядом с магией и понимаю, как важны сны и что именно вы можете в них узнать. Я, не буду его продавать а просто отдам его вам прямо сейчас.

– Эй, послушайте, я совершенно не собирался выманивать его у вас, как это делает маленький ребенок! Оно наверняка много значит для вас.

– Значило когда-то, но женщине, которая мне его подарила, уже не нужно ни оно, ни я. – Глаза барда наполнились слезами. – Если кольцо вам нужно, вы его получите.

Они пошли в палатку, в которой Мэдин жил вместе с Невином, а следом потянулся любопытный дикий народец.

Бард порылся в своих вещах и вытащил нечто, завернутое в вышитую ткань, развернул и показал кольцо, простую серебряную полоску шириной в треть дюйма, с выгравированными на нем розочками, а также булавку, сделанную в виде розы, причем так искусно, что казалось – лепестки будут мягкими на ощупь. Кольцо он протянул Адерину, а булавку снова завернул и спрятал. Адерин посмотрел на внутреннюю сторону кольца, думая увидеть там женское имя, но не нашел его.

– Кузнец, который выковал и кольцо, и булавку, потрясающий мастер, – заметил Мэдин. – Его зовут Отто.

Адерин из простого любопытства надел кольцо на палец, и его рука дернулась от холода двеомера.

– Что-то не так? – спросил Мэдин.

– Нет, все в порядке. На меня так снисходит понимание. В один прекрасный день ты получишь это кольцо назад, Мэддо. Ты получишь его очень неожиданным путем, когда совершенно забудешь о нем.

Мэдин удивленно уставился на него. Адерин не мог ему ничего объяснить, потому что сам не знал, что это означает. В сердце его была горечь – он вспомнил похожее обещание, данное ему Эвандаром. Очевидно, Страж имел в виду, что он увидит Далландру на это мучительно короткое мгновение в эфирном уровне.

На следующее утро Адерин выполнил просьбу Далландры, положив кольцо в развилку ветвей, пока алар собирался в дорогу.

Он так и не узнал, кто забрал кольцо, но когда алар разбил там лагерь в следующий раз, кольца не было. На его место положили кусочек коры с выцарапанным на нем эльфийским словом «спасибо». Он попросил шило и проделал в коре дырку, продел в нее шнурок и повесил кору на шею просто потому, что ее касались руки Далландры. Он увидел ее, и печаль вернулась, хотя убила его последнюю надежду.


На следующий год Мэдин с Невином сели на корабль в порту Элдиса и отправились в Бардек. Адерин больше никогда не видел Мэдина и не слышал о нем, даже не узнал, как именно тот умер где-то далеко на островах после того, как у него украли булавку в форме розы.

Как ни странно, о смерти барда узнала Далландра, точнее, она поняла, что произошло, когда голубая фея появилась в мире Стражей. Это случилось, как показалось Далландре, на следующий день после того, как она забрала серебряное кольцо. Именно драгоценность притянула туда маленькое существо, потому что Далландра увидела фею, сжимающую кольцо в своих крохотных ручках. Лицо ее исказилось от отчаяния; Элессарио хотела погладить ее, но фея быстро повернула голову и впилась своими острыми зубками в руку девочки. Потекла мнимая кровь и тут же испарилась. Элессарио уставилась на рану, заживающую прямо на глазах.

– Почему она это сделала?

– Точно не знаю, но думаю, Мэдин мертв.

Фея запрокинула голову, открыла рот в беззвучном вопле и исчезла.

– Похоже, что так, – продолжала Далландра. – А она оплакивает его.

Элессарио смешно наклонила голову набок, обдумывая сказанное.

Они шли по изумрудно-зеленому лугу в розоватых сумерках, а сине-зеленые деревья на горизонте меняли форму, как дым.

С воем, который они на этот раз услышали, вновь появилась фея; теперь она была ростом с трехлетнего ребенка.

– Она оплакивает его, потому что он ушел в место под названием смерть, сказала Элессарио. – А она не может последовать туда за ним?

– Нет, не может.

Они сидели на траве, а между ними устроилась фея, положив голову на шелковистые колени Элессарио.

– Я то и дело думаю, как это – умереть, сказала Элессарио. – Расскажи мне.

– Я не знаю. Я могу только догадываться. Мне кажется, это чем-то похоже на сон. О, прости, ты же никогда не спишь.

– Мне ужасно надоело узнавать, что на свете есть столько всего, чего я никогда не делала. – Но голос звучал скорее печально, чем сердито. К этому времени фея сидела у нее на коленях, еще немного подросшая, похожая уже на ребенка девяти-десяти лет, и молчала. – Если я буду жить среди Народа, если мне придется родиться и однажды умереть, что тогда, Далландра?

– Я не знаю. Никто из нас не знает, что может произойти.

– Мне ужасно надоело, что ты постоянно говоришь мне, что ты чего-то не знаешь!

– Но я действительно не знаю. Только ты сможешь узнать это.

Теперь они неторопливо шли среди роз, а фея, снова став маленькой, спешила вперед. Неожиданно она подняла голову и стала принюхиваться, как собака. На мгновение она замерла, потом взлетела в воздух, радостно облетела их и исчезла.

– Что-то случилось, и она счастлива, – сказала Далландра.

– Может, ее бард родился заново?

– О нет, это не могло случиться так скоро! Хотя я не знаю, может, у круглоухих это происходит быстрее.

Все вокруг них менялось и мерцало под лунным светом, в теплом воздухе плыла музыка.

– Ах, как чудесно луна поднимается, – сказала Далландра. – Трудно поверить, что я провела здесь уже семь дней.

Стоило ей произнести эти слова вслух, как мозг пронзила странная мысль. Как это: семь дней, семь коротких дней – а Невин съездил в земли эльфов и вернулся домой, появился бард Мэдин, потом он умер а теперь, возможно – да нет, не возможно, а точно – он родился вновь? Далландра вскрикнула. Крик сам рвался из горла.

– Элессарио! Ты лгала мне! Ты обманула меня!

– Что? – девушка посмотрела на нее и вдруг расплакалась. – Никогда! Далла, что ты имеешь в виду?

– Сколько времени я здесь?

Элессарио молча смотрела на нее, по щекам текли слезы. Далландра сообразила, что течение времени я нее пустой звук.

– Пойдем к твоему отцу. Где он?

– Я здесь. – В полном дворцовом облачении, закутанный в серебристо-синюю мантию, с золотым ободком на голове шел он им навстречу. – Это я обманщик, Далла, а не моя бедная маленькая дочь. В нашей стране время течет по-другому.

– Ты никогда не говорил мне этого.

– Ты бы не пришла.

– Если бы у вас были боги, я бы прокляла тебя их именем.

– В этом я не сомневаюсь. Знаешь, я очень сожалею, что солгал тебе. Странное чувство.

– Отпусти меня домой.

– Иди. Это было нашим соглашением, ты же помнишь? Ты отправишься домой, причем прямо сейчас.

– Нет! – закричала Элессарио. – Не уходи, Далла, пожалуйста!

– Мне очень жаль, дитя, но мне нужно уйти. Ты придешь ко мне туда, ты же делала это раньше.

– Я хочу пойти с тобой прямо сейчас. Пожалуйста, позволь мне пойти с тобой и жить с тобой.

Неожиданно воздух похолодел, луна спряталась за темными облаками. В мрачном свете факелов сверкнули латы и мечи; клацнули щиты, ругались мужчины, с шуршаньем трепетали знамена на них кинулось войско, во главе которого на коне мчалась Альшандра. С отвращением нахмурив брови, Эвандар резко поднял вверх руку и щелкнул пальцами. Нападавшие превратились в туман, и их унесло ветром. Перед ними стояла одна Альшандра, топая ногой.

– Далландра никогда не уйдет отсюда! Она настроила против меня мою дочь, и взамен я получу ее! Таков закон. Это справедливо. Она – моя награда.

– Я дал слово ее мужчине, – спокойно сказал Эвандар. – И я его сдержу.

– Это ты дал слово, Эвандар-желтоволосый, а не я. Она не уйдет. Если наша дочь уходит из-за нее, она останется и будет моей наградой.

Далландра поняла, что все это время сжимала аметистовую фигурку, пытаясь почувствовать себя в безопасности. Альшандра разразилась диким смехом.

– Ты не знаейть дороги домой, не так ли, девушка? Ты не знаешь, какая из этих дорог ведет домой!

Они стояли на туманной зеленой равнине, глядя на заходящее солнце. По правую руку темнели холмы, низкие и кособокие; по левую высились горы, их белые вершины сияли в последних солнечных лучах. Перед ними лежала только одна дорога, но она уходила в туман темный, как ночь.

– Здесь можно блуждать долго, – злорадно сказала Альгдандра. – Может, тебе повезет и ты попадешь прямо домой, но я в этом сомневаюсь.

Эвандар схватил ее за локоть. Она извернулась, чтобы посмотреть ему в лицо, и он самодовольно ухмыльнулся.

– Ты сказала, будет справедливо, если ты получишь награду, что так гласит закон? А будет ли справедливо, моя сладкая, моя ненаглядная, поймать в ловушку и запереть здесь душу которая никогда ничего у тебя не взяла, которая никогда раньше не видела Элессарио, которая никогда, никогда раньше не видела тебя или меня?

– Что? Конечно, это не будет справедливо, и я никогда не сделаю ничего подобного. Но какое это имеет отношение к происходящему?

– Самое прямое, моя сладкая, моя ненаглядная. Далландра носит под сердцем ребенка, невинное дитя, которое никогда ничего у тебя не взяло, которое никогда нас не видело!

С криком, с воплем, с воем Альшандра начала стремительно увеличиваться в размерах, нависая над ними, как грозовая туча. Она закричала снова, и голос ее был подобен траурным стенаниям.

– Несправедливо!

– Нет. – Голос Эвандара звучал холодно и спокойно. – Очень справедливо.

Она вытянулась, став похожей на облака, тающие под жарким солнцем, потом обрушилась вниз, и вот перед ними стояла старая, высохшая женщина, одетая в черное, а по ее морщинистым щекам неудержимо текли слезы.

– Это умно, – заметил Эвандар. – Но отчего-то сердце мое не болит, как должно.

Она зарычала и вновь оказалась перед ними в своем обычном облике, в охотничьей тунике и башмаках, с луком в руках.

– Очень хорошо, покажи ей дорогу домой, но ты – тупое, презренное животное, я ненавижу тебя.

И она исчезла. Далландра прерывисто вздохнула, почти всхлипнула.

– А чего ты хочешь от меня, Эвандар, в обмен на это?

– Только одного. Если ты не будешь счастлива, когда родится твое дитя, возвращайся обратно. – Он нежно обнял ее за плечи. – Но только если ты не будешь счастлива. Ты понимаешь меня? Возвращайся, только если сердце твое позовет тебя сюда.

– Я понимаю, но боюсь, вы никогда больше не увидите меня.

– Несомненно. Что ж, я могу надеяться, нет, я уверен, что раньше или позже Элессарио найдет дорогу к тебе в твой мир. Что до всех остальных – это не твоя забота. Судьбу всех нас я возьму в свои руки, и посмотрю, что тут можно сделать. Прощай. – Он наклонился и поцеловал ее нежным братским поцелуем.

Поцелуй словно стер пейзаж вокруг Далландры. Она поморгала, споткнулась и увидела, что стоит на краю невысокого утеса. Рука ее потянулась к шее, но аметистовая фигурка исчезла. Внизу, в заросшем кустами овраге, стояли раскрашенные палатки ее народа. Она увидела большую палатку, разрисованную вьющимися розами которая принадлежала ей и Адерину, только краски поблекли и стерлись.

Почему он не обновляет их? – подумала Далландра. Впрочем какое это имеет значение – я дома! Плача и смеясь, побежала она вдоль утеса, нашла тропинку, с трудом спустилась по ней, в нетерпении съезжая вниз, как с горки. Внизу она вскочила на ноги, услышала крики и увидела бегущих к ней людей во главе с Энабрильей.

– Далла, Далла! – Крепко обняв Далландру, Энабрилья истерически зарыдала. – О боги, спасибо! Спасибо каждому богу, каждому! Фарендар, не стой, как изваяние! Беги за Адерином!

Высокий юноша, сильный и крепкий воин, помчался выполнять поручение. алландра схватила подругу за плечи, остальные эльфы стояли вокруг в мертвой тишине и смотрели на нее. Половины из них она просто не знала.

– Это не может быть Фаро! – Она не договорила, в ее сознании зашевелился страх. – А с тобой что случилось?

– Тебя не было так долго! – Энабрилья повторяла это снова и снова. – Тебя не было так долго!

Далландра обнимала ее, трясла ее, кричала на нее, пока та не замолчала. Эльфы расступились, пропуская кого-то вперед. Далландра подняла глаза и увидела Адерина. Ей показалось, что сейчас она потеряет сознание. Он был таким старым, таким худым, с совершенно белыми волосами, руками, похожими на птичьи лапы, с морщинистым лицом, похожим на старую кожу, долго пролежавшую на солнце. Она всхлипнула вслух, и это больше походило на поминальный плач.

– О боги! Я вернулась как раз вовремя, чтобы помочь тебе умереть!

– Я так не думаю. – Голос его был тихим, но сильным, моложе, чем лицо. – Мой народ стареет долго, и только потом умирает, Далла.

Тут колени у нее подкосились, она споткнулась, но удержалась на ногах, снова споткнулась, но Адерин схватил ее за руки и помог устоять.

– Сколько? – прошептала она. – Сколько лет меня не было?

– Почти две сотни лет.

Она запрокинула голову и завыла скорбно и яростно, как недавно Альшандра. Эльфы подхватили ее, поддержали и повели в лагерь. Энабрилья с Адерином вошли с ней в палатку.

– Сядь, Далла, – сказала Энабрилья. – Сядь и отдохни… Все станет лучше, когда ты сможешь подумать. Во всяком случае, ты свободна и снова вместе с нами.

– Ничего никогда не станет лучше, никогда!

Энабрилья и Адерин усадили ее на одеяла. Ослепнув от слез, она протянула вперед руки, он взял их в свои и сжал, его пальцы были такими негнущимися и тонкими. Она поняла, что уже никогда не сумеет ощутить нежные ласки его рук, которые так хорошо помнила, и снова начала плакать.

Далландра смутно почувствовала, что Энабрилья ушла, и подумала, что за прошедшие две сотни лет Бриль научилась быть тактичной… Далландра чуть не засмеялась этой мысли, задохнулась, снова зарыдала, пока, наконец, измученная и ослабевшая, не затихла. Она упала на одеяла и скрючилась в неудобной позе. Она слышала, как Адерин встал; потом он положил перед ней кожаную подушку. Далландра взяла ее, сунула себе под голову, легла на спину и стала молча смотреть на него. На его лице не отражалось никаких чувств, кроме глубокого смятения.

– Адо, прости меня.

– Это не твоя вина. – Он сел рядом с ней. – Я поражен, что они вообще тебя отпустили.

– У меня будет ребенок, ради него меня и отпустили. Это твое дитя, Адо. Мы зачали его до того, как я ушла. Для меня все эти годы прошли, как семь дней.

Теперь пришла его очередь плакать; но его рыдания звучали странно и хрипло, как у человека, который не думал, что ему когда-нибудь снова придется плакать. Ей захотелось кричать о несправедливости, но какой смысл выть, «это нечестно!», как это делала Страж Альшандра. Далландра медленно села и обняла его за плечи.

– Адо, не плачь, пожалуйста. По крайней мере, я вернулась и мы снова вместе. Мне так тебя не хватало!

– Меня или того юноши, которого ты оставила? – Слезы кончились, он повернул к ней лицо, этот старик, так похожий на ее возлюбленного. – Меня бы уже не было в живых, если бы не Эвандар. Он применил какой-то двеомер, чтобы я мог жить так же долго, как эльфы. Он только забыл об их молодости.

Адерин был в бешенстве, и Далландра понимала: он, конечно, будет это отрицать, но гневался он не на Стражей, а на нее. Она снова захотела заплакать, но сил уже не было.

– А как же ребенок? – прошептала она. – Ты будешь его ненавидеть?

– Ненавидеть? Что ты! Разве я могу! Ах, Далла, прости меня! Сначала я каждую ночь мечтал о том, что вновь увижу тебя, и я все придумывал, что скажу тебе, я нашел столько хороших слов о любви. Но годы тянулись, и я забыл эти слова, потому что потерял надежду увидеть тебя. А теперь у меня не осталось никаких слов. – Он встал и немного помедлил у выхода из палатки. – Прости меня.

Она почувствовала облегчение, когда он ушел, и через несколько минут уснула.


Шли дни, и Адерин наконец пришел к пониманию, что гневался он больше на себя, чем на Далландру или Эвандара. Он сравнивал себя с воином, который всю зиму напролет пил, пировал и отлеживал бока в дане у своего лорда, но вот пришла весна, кольчуга не налезает на разжиревшее брюхо, оружие кажется слишком тяжелым, а тут начинается война, и он не знает, как быть. За все долгие годы после исчезновения Далландры ему даже в голову не пришло посмотреть на другую женщину, он больше никем не заинтересовался. Никто не смог бы вытеснить из его сердца Далландру, это правда; но правда и то, что он никогда не задумывался о новой женитьбе, хотя закон эльфов позволял это после двадцати лет и одного дня ее отсутствия. Он мог обрести пусть не любовь, но дружбу и теплую привязанность. Он мог дать своему сердцу возможность жить, а не душить его работой, что все это время делал. Всю силу своего сердца, всю свою способность любить он мог бы подарить другой женщине, а он превратил их в нечто выхолощенное и отдавал ученикам и своим занятиям. Он поражался себе – Далландра вернулась а он не мог снова любить ее, хотя она дарила ему всю свою былую страсть. Если бы он захотел, она с готовностью вновь делила бы с ним постель, но он воспользовался ее беременностью как предлогом и спал один.

Ему не нужна была ее жалость, так он это себе объяснял. Адерин был уверен, что она жалеет его, старика, морщинистого и уродливого и не желал этого. Но сам забыв, что такое любовь, он не хотел, чтобы кто-то другой завладел ее сердцем. Дни складывались в месяцы, и ее беременность стала уже заметной, а он все больше превращался в отвратительную личность, и это пугало его, а сил остановить это превращение не хватало. Он видел, как становится ревнивым старцем, у которого молодая жена. Ни его мастерство чародея, ни его странные знания, ни могущество, ни глубокое понимание тайн вселенной или беседы с духами не помогали, когда он видел Калондериэля, остановившегося поболтать с ней. Тогда Адерин ненавидел его всем сердцем. Если он видел, что Далландра невинно улыбается какому-нибудь юноше, он желал, чтобы тот умер. Что же он будет делать, спрашивал он себя, когда младенец родится и Далландра вновь станет изящной и прекрасной?

Если бы он мог поговорить с Невином, старый учитель излечил бы его, но Невин был в Бардеке, занимаясь какой-то своей загадочной работой. Если бы они жили в Дэверри, среди человеческих существ разных возрастов, он, возможно, пришел бы в чувство, но здесь все были молодыми и красивыми кроме него, Адерина. Ревность съедала каждый его день и отравляла каждую ночь, но благодаря долгим тренировкам самодисциплины и самосознания одно он все же мог: не выставлять свою ревность напоказ. Рядом с Далландрой он всегда был спокойным и добрым, он не бранил ее и не мучил вопросами о том, где она была и о чем разговаривала с тем или иным мужчиной. (Через много лет он понял, что такое разумное поведение было худшим, что он мог придумать, потому что она принимала это за совершенное безразличие.) Подходил срок родов, и Далландра уже не могла уходить куда-то одна. Алар разбил временный лагерь у ручья с хорошими пастбищами неподалеку, чтобы дождаться родов. Далландра все больше времени проводила с другими женщинами, в особенности с Энабрильей, которая собиралась принимать у нее роды.

Когда подошел срок, Адерин был далеко со своими учениками, показывая им, как правильно выкапывать лекарственные корни. К тому времени, как он вернулся в лагерь, Далландру уже забрали в палатку к Энабрилье, и по эльфийским обычаям его бы уже не пустили к ней, даже если бы он захотел.

Весь вечер он просидел у костра с другими мужчинами, которые говорили мало, выглядели угрюмо и только передавали по кругу мех с медом. Наконец подошла уставшая Энабрилья, чтобы пригласить Адерина в палатку.

– Сын, – сказала она. – Ребенок и мать чувствуют себя хорошо, хотя… нет, все хорошо.

– Скажи правду, – набросился на нее Адерин. – Что не так?

– Да в общем ничего особенного. Далландра справилась прекрасно, и хотя устала, все такая же деятельная и сильная, как всегда. А вот малыш что-то очень спокойный. Он ни разу не заплакал, даже когда начал дышать.

Спеша в палатку, Адерин припомнил все истории насчет подменышей и в ужасе думал, кого же родила его жена. Но младенец действительно выглядел абсолютно нормально и больше походил на человека, чем на эльфа. Ушки у него были слегка заостренные, но зрачки человеческие, а лицо и ручки – пухленькие, а не длинные и тонкие. В отличие от дэверрийских женщин эльфы никогда не заворачивают своих младенцев в свивальники. Облокотившись на подушки, Далландра держала его, свободно завернутого в легкое одеяльце, а он сосал грудь. Адерин встал возле нее на колени и поцеловал в лоб, а потом долго смотрел на сморщенное, красноватое создание со светлым-светлым пушком на голове. Его сын. У него есть сын, и в этот миг он снова стал молодым и почувствовал, что никогда не любил мать своего сына так сильно, как в эти минуты. Но если он скажет ей это сейчас, она еще сильнее начнет жалеть его… старик, торжествующий над младенцем, как над доказательством того, что он еще мужчина!

– Как мы назовем его, Адо? – Голос ее был тихим и дрожащим от усталости. – Я собиралась назвать его именем моего отца, но я так давно его не видела, что не имеет значения, если ты выберешь другое имя.

– Я об этом совершенно не думал. Это глупо, конечно, но мне не приходило в голову, что ребенку нужно имя.

Она поморщилась.

– С тобой все в порядке? Что-то болит?

– Нет, нет, все хорошо. – Она посмотрела на него с вымученной улыбкой. – Я хотела назвать его Алодалэнтериэль. Сокращенно можем называть его Лэйн.

– Это звучит прекрасно. Если тебе нравится, так и назовем.

Хотя по-эльфийски младенца звали Алодалэнтериэль, Адерин предпочитал называть его прозвищем, звучащим по-дэверрийски: Лослэйн. Это было легче произносить, кроме того получался каламбур, потому что «Лослэйн» означало «утешение в учености, и это забавляло Адерина. Прошли годы, и имя оказалось знамением, потому что Лослэйн и ученость были единственными оставшимися ему утешениями.


Далландра не могла сказать, когда именно она решила вернуться к Стражам. Сначала она поняла, что не особенно любит младенца, который стал для нее бременем. После его рождения она довольно долго ходила печальная, не понимая, откуда и почему взялась эта грусть. Малейшее неудачное слово или косой взгляд – и она заливалась слезами, а плач Лослэйна превратился для нее в пытку. Адерин везде брал Лослэйна с собой и приносил его к матери, только если малыш хотел есть. Далландре не нравилось кормить его грудью. Когда он сосал, вместо удовольствия, которое обычно испытывают матери, она ощущала только резкую боль в животе. Потом боли прекратились, но молока у нее не хватало, Лослэйн не наедался и громко кричал. Энабрилья пыталась приучить его сосать овечье или кобылье молоко, но оно вызывало у младенца неукротимую рвоту. Только одно доставляло Далландре радость – безграничная любовь Адерина к сыну, хотя к этой радости примешивалась горькая мысль о том, что ее мужчина думает теперь не о ней, а о ребенке.

От постоянного недоедания Лослэйнмот умереть совсем маленьким, но когда ему исполнилось два месяца, они перебрались в алардан где Далландра познакомилась с только что родившей женщиной по имени Банамарио. У нее было столько молока, что она могла прокормить своего ребенка и еще двоих, и Далландра без малейших колебаний отдала ей сына. Когда она увидела, как ласково улыбается Банамарио сосущему младенцу, как нежно гладит его по тонким светлым волосикам, как осторожно прикасается к его округлым ушкам, юную мать потрясло до глубины души чувство вины за то, что она и вполовину не любила собственного сына так, как любила его совершенно посторонняя женщина. Далландра была эльфом, а этот народ относился к каждому новорожденному, как к сокровищу, кроме того, младенцы были гарантией того, что их род не вымрет, поэтому чувство вины со временем превратилось в глубокую кровоточащую рану. И все же она продолжала надолго оставлять Лослэйна с кормилицей, которая была счастлива оказать услугу мудрейшей.

Далландра все чаще уезжала одна на равнину, подальше от шума и суеты алардана, и думала там о Стражах, особенно об Элессарио, по которой сильно тосковала. Иногда она думала, что любила бы Лослэйна больше, родись он дочкой, а не сыном, но главная проблема была, конечно, в ней и Адерине. Им обоим следовало быть молодыми, когда родился их сын, они должны были трястись над ним, и ссориться из-за него, и от этого сильнее любить друг друга. Конечно, у них бы родился еще ребенок, может даже два. Но всего этого не было, и мир для нее стал бесцветньхм, и она жила только воспоминаниями о другом, прекрасном мире, где все было проще и красочнее. Она чувствовала себя, как человек, которого прогнали от костра, когда бард рассказал только половину своей лучшей истории, и теперь он никогда не узнает, чем все кончилось. Что хотел Эвандар сделать для своего народа? Она все чаще и чаще вспоминала Эвандара и то, что он сказал ей на прощанье – возвращайся, если будешь несчастлива. Он знал, думала она, он знал, что это произойдет.

Перед тем, как алардан снялся с места, Адерин договорился, что Банамарио и ее муж перейдут в его алар. Лослэйна будут кормить и любить лучше, чем его будет кормить и любить она сама, подумала Далландра, и вопрос для нее был решен.

Вечером она зашла в палатку кормилицы, поцеловала на прощание Лослэйна и вновь ощутила укол совести за то, что так легко бросает его, ее маленького пухленького младенца с серьезным взглядом, пахнувшего молоком; но стоило ей выйти из лагеря, и чувство вины исчезло, и она больше толком ни разу и не вспомнила Лослэйна.

Далландра прошла около пяти миль на запад и нашла рощицу ореховых деревьев, росших там, где сливались вместе три ручья, образуя речку. Она сразу узнала ее, хотя две сотни лет назад ореховых деревьев здесь не было, а речка была совсем мелкой. Там ее ждал Эвандар, прислонившийся к дереву.

Он насвистывал трогательную мелодию. Далландра нисколько не удивилась тому, что он словно знал о ее появлении.

Было так здорово снова видеть его, сердце ее дрогнуло, и она вдруг поняла, что, кажется, любит его.

– Ты уверена, что хочешь вернуться? – спросил он.

– Уверена. Все это так странно. Мне не понравилось быть матерью, но теперь я могу принять роды. Я все же считаю, что кое-кому из вас хватит мужества, чтобы родить ребенка.

– Элессарио, например, и другим молодым. – Он засмеялся. – Забавная шутка. Родить ребенка. Я сразу и не понял. Знаешь, я становлюсь таким серьезным, я таким никогда не был.

Вместе вошли они в переливающийся туман, а впереди, между темными холмами и высокими горами, расстилалась ж4ущая их дорога. Далландра притронулась к шее, на которой уже висела аметистовая фигурка на золотой цепочке.

– А ты, Эвандар? Когда придет время, перейдешь ли ты в мой мир раз и навсегда?

– Могу ли я сделать это, зная то, что знаю, имея то, что имею?

– Если нет, ты потеряешь дочь.

Он остановился и посмотрел на нее, надувшись, как ребенок.

– Я могу быть такой же коварной, как и ты, – усмехнувшись, сказала Далландра. – Подумай только, если ты пойдешь первым, Элессарио обязательно пойдет за тобой. Она любит тебя даже больше, чем ты ее. Ты только представь себе: ты можешь спасти ее, спасая себя!

– Ты бесстыжая мошенница! – И он засмеялся, запрокидывая голову. – Я тебе кое-что скажу, Далла. Теперь я знаю, что значит тосковать о ком-то, и как это горько. Знаешь, почему?

– Думаю, что да. А как же Альшандра?

– Она покинула меня. Она ушла далеко вглубь.

– Далеко вглубь?

– Это плохой путь. Я объясню тебе позже.

Он поцеловал Далландру, и вокруг сомкнулся туман, а потом дорога превратилась в залитый солнцем луг, пестрящий яркими цветами.


В этот момент Адерин ощутил холод двеомера и понял, что она опять ушла. На этот раз он не плакал и не проклинал ее, просто сказал кормилице, что у Далландры осталась несделанной важная работа и ей пришлось вернуться. Банамарио, счастливая тем, что у нее есть целых два младенца, которых можно любить, и тем, что она живет в новом аларе, где всю тяжелую работу взяли на себя другие эльфьи, сказала только, что ей это все равно…

Ночью, когда он забылся тяжелым сном в палатке, вновь ставшей слишком большой и пустой, Далландра пришла к Вратам.

Во сне ему казалось, что они стоят на высоком утесе и смотрят вниз на покрытые туманом равнины. Видимо, мы находимся на западной стороне пастбищ, думал он, а на востоке восходит солнце в грозовых кроваво-красных тучах, что считается знамением зла. Далландра была одета не в эльфийские тунику и штаны, а в длинное платье пурпурного шелка, подпоясанное кушаком с драгоценностями. Как часто бывает во сне, он безо всяких объяснений знал, что это платье того стиля, который существовал в давно исчезнувших городах на далеком западе.

– Я пришла, чтобы принести свои извинения за то, что вновь покинула тебя, – сказала Далландра. – На этот раз ты не хотел, чтобы я осталась.

Это был не вопрос, а утверждение, и сердце Адерина сжалось от несправедливости сказанного, от того, что она могла подумать – он хотел, чтобы она ушла. А ведь он хотел только одного – снова суметь полюбить ее.

– Я не виню тебя за уход, – только и ответил он. – Для тебя в нашем мире не осталось ничего, верно? Даже сын не смог порадовать тебя.

– Верно. Но все же я хочу сказать, что…

– Ш-ш-ш! Не надо ничего объяснять, и просить прощения тоже ни к чему. Иди с миром. Я знаю, что тебя ничто больше не держит рядом со мной.

Она медлила, глаза ее наполнились слезами, губы печально скривились, и в то же время образ ее начал таять, бледнеть, превратился в туман, и ветер унес его в серый мрачный свет штормового утра. Он снова был в своей палатке, совсем проснувшийся, и слышал, как плачет Лослэйн в своей подвесной кожаной колыбельке. Адерин встал, переодел малыша и отнес его к Банамарио, чья палатка стояла рядом. Она кормила мальчика, а Адерин сидел возле нее на корточках и думал о двух стрелах с серебряными наконечниками, лежавших где-то в его палатке завернутыми в старое одеяло, залоге от Стражей, и залог этот оказался таким жестоким и беспощадным.

– Вот какой хороший мальчик, – приговаривала Банамарио. – Не хочешь больше кушать, мой хороший? Вот твой папа, Лэйн, иди к папе.

Адерин взял младенца и положил его на плечо, чтобы он отрыгнул, а Банамарио уже кормила своего ребенка, мальчика по имени Джавантериэль.

– Как вы думаете, мудрейший, когда вернется Далландра? – рассеянно спросила она.

– Никогда.

Она озадаченно посмотрела на него.

– У двеомера свои пути, Банни. Она выбрала тот, по которому больше никто из нас пойти не может.

– Я понимаю, но, мудрейший, мне так жаль!

– Меня? Не нужно. Я с этим смирился.

Но начиная с этого дня Адерин ни в чем не мог отказать Лослэйну, даже когда тот вырос и стал просить то, чего ему не следовало иметь.

Загрузка...