Глава 19

К утру «опричники» исчезли из леса. Напоминанием о них остался обгоревший труп Фильки Бешеного, пятна крови под деревьями, где они прятались и отрубленная рука с пистолетом. Все-таки меня вчера вечером не подвели ни сабля, ни реакция. Мужики с ужасом рассматривали уцелевшие Филькины сапоги со спекшимися ногами и особенно, мертвую руку, намертво вцепившуюся в рукоять пистолета. Теперь, когда пролилась первая кровь, на барскую пощаду больше никто не рассчитывал, и это, как ни странно, подняло дух сопротивления. Нашлись герои разыскать «опричников» по следам и разделаться с ними раз и навсегда.

Впрочем, те скоро объявились сами. В стан прибежала какая-то женщина с криком, что на них напали «изверги» и хотят увести детей. Тотчас мужики, вооружившись, кто, чем смог, бросились спасать свое потомство. Когда мы добежали до места, где прятались женщины с детьми, оказалось, что там уже все спокойно и пострадавших всего двое, и те из числа нападавших.

Я подошел к их растерзанным телам. «Опричников» отделали так, что от них осталось одно кровавое месиво. Женщины еще горели жаждой мщения и, похоже, гордились своими успехами. Наперебой начали рассказывать подробности.

Главным победителем, как это ни странно, оказалась Матильда.

Не знаю, что ее подвигло на ратные подвиги, мужская одежда или сабля в руке, но лишь только появились барские прихвостни, она первой бросилась на них, и одного ранила саблей. Потом завела криками остальных женщин, и те показали опешившим мужикам, что значит разгневанные матери, защищающие своих детей!

Пока крестьяне горячо обсуждали происшествие, сама героиня скромно стояла в сторонке, давая возможность поклонникам воздать ей хвалу. Я, единственный знавший ее пол, был, пожалуй, удивлен больше других. Одно дело выстрелить из пистолета и совсем другое, зарубить противника саблей.

— Как тебе это удалось? — спросил я, когда возле нас никого не оказалось.

— Подумаешь, невидаль, — пожала она плечами — Если бы они не убежали, тут бы лежали и остальные.

— Большому кораблю — большое плаванье! — сказал я не без скрытой иронии. — Но, в любом случае, ты молодец. Теперь опричников осталось здоровыми тринадцать — четырнадцать человек и мужики перестали их бояться.

— А как у вас дела? — спросила она. — Говорят, ты кому-то отрубил руку?

Мне не хотелось рассказывать о своем случайном «подвиге», потому я ограничился утвердительным кивком.

— Нужно скорее кончать с Погожиным-Осташкевичем, — принимая позу гордой уверенности, сказала она. — Если он поймет, что остался без дружины, попросту отсюда сбежит.

— Не думаю, он для этого слишком самолюбив. Мне кажется, он будет бороться до конца.

На этом разговор прервался. К нам подошли трое «членов совета». Мужики были возбуждены, лихорадочно активны и без толку размахивали руками. С надрывом сообщили, что собираются обыскивать лес. Похоже, что осторожного, умеренного Николаевича оттесняли от власти более радикально настроенные крестьяне. Теперь, когда власть барина и «опричников» пошатнулась, сразу нашлись желающие, подобрать ее не без пользы для себя.

«Король умер, да здравствует король!» Будь у меня, как у интеллигентов конца девятнадцатого века, умильное почтение к простому человеку только потому, что он ходит в лаптях и не знает грамоты, может быть, я бы и обрадовался такому быстрому росту самосознания у народных талантов. Но в отличие от тех интеллигентов, я не идентифицировал своего отличия от мужиков только потому, что больше них знал и умел. К тому же, во времена гражданской войны видел, к чему приводит власть зарвавшихся хамов.

— Вы нам должны помочь! — напористо распоряжался молодой мужик с соломенными волосами, космами торчащими из-под шапки. Он смотрел требовательно и, пожалуй, нахально, больше не величая нас ни «сиятельствами» ни «благородиями». Будь крестьяне чуточку смелее вчера, я бы, может быть, и промолчал, но еще помнил их вчерашнюю рабскую робость и не собрался терпеть сегодняшний рабский беспредел. Мне совсем не улыбалась перспектива бегать у соломенного активиста под началом, как и участвовать в народном бунте.

— Если будет нужда, почему не помочь, — лениво сказал я.

— Ну, ты, это того! Много о себе воображаешь! — на старых дрожжах возбуждения, взвился соломенный. — Вас двух, а нас сила! Да я только слово скажу!

Мне очень не хотелось затевать свару со «стихийным лидером», потому я просто вытащил из ножен саблю и пару раз со свистом прокрутил у него над головой, а он, чтобы не остаться если не без головы, то без шапки, послушно приседал. Мне показалось, что намек вожаки восстания сразу поняли и с поклонами удалились.

— Что это они? — спросила Матильда, когда те отошли.

— Решили устроить дедовщину, — намеренно непонятно объяснил я. — Чем больше человек позволяет себя унижать, тем слаще ему бывает унижать других.

Француженка уже привыкла к моим загадочным высказываниям, потому, как это делают многие женщины, пропускала непонятную информацию мимо ушей, концентрируясь лишь на частностях.

— Мы пойдем с ними в лес искать тех холопов? — спросила она.

— Еще чего, я что, пацан, по лесу бегать, — непонятно на кого сердясь, ответил я, — мы с тобой сегодня уже достаточно навоевались, я хочу вернуться в лагерь и просто отдохнуть.

Она посмотрел на меня понимающим женским взглядом:

— Если ты надеешься, что… в шалаше…

— Я уже давно ни на что не надеюсь, — перебил я, — я просто хочу спать!

Матильда посмотрела на меня с сомнением, но спорить не стала и первой направилась в сторону лагеря.

В становище остались только лошади, все люди занимались охотой на «опричников». Я, предложив Матильде самой выбирать место, влез в первый попавшийся шалаш, разложил вдоль стенки оружие и сразу же лег.

Нынешняя бессонная ночь и напряженное ожидание атаки меня доконали. Веки сами собой закрывались, глаза резало, будто были засыпаны песком. Однако сразу заснуть мне не удалось, в шалаше появилась обиженная подруга и спросила, почему я с ней так поступаю. Правда, не уточнив, чем я ее обидел.

— Ложись, я умираю, как хочу спать, — взмолился я. — Поспим и все обсудим.

Она обдумала предложение и осторожно прилегла рядом. С мыслью о том, что так и не понял, какая муха ее укусила, я и заснул.

Разбудил нас громкий разговор. И проходил он, где-то совсем близко. Я сначала не понял, что происходит, но быстро пришел в себя и схватился за саблю.

— Мне все равно, что с вами будет, — резко выговаривал хорошо поставленный мужской голос. — Мужики должны вернуться по домам или я спрошу с вас. А как я спрашиваю, вы знаете!

— Прости, барин, — принижено начал оправдываться какой-то человек. — Коли бы только мужики, то мы хоть сей же миг, содрали шкуру, и сушиться повесили! Только не крестьяне здесь, откуда у мужиков ружья? А Кондрашке-горемыке, пистоль-то вместе с рукой срубили!

— Я вас не затем привечал, лаской своей дарил, кормил и поил, что бы вы живот свой жалели! — опять гневно заговорил первый, теперь мне стало понятно, наш долгожданный барин. — Вы в моей воле, и жизнь за господина должны положить, да за счастье сие почитать! А вы бежали, как зайцы, от простых мужиков!

На какое-то время воцарилось молчание, видимо, сторонам больше нечего было друг другу сказать. Я осторожно раздвинул еловые лапы, которыми был покрыт шалаш и посмотрел, кто к нам пожаловал.

Матильда тронула меня за плечо, давая понять что, тоже не спит, прошептала в самое ухо:

— Погожин?

Я кивнул, сделав знак, что бы она молчала. Павел Петрович стоял всего в трех шагах от нашего шалаша, а перед ним с повинными головами и снятыми шапками томились виноватые опричники. На наше счастье было их всего шестеро. Что при любом раскладе на двоих слишком много, но, все-таки лучше, чем полтора десятка.

Я, стараясь не обнаружить нашего присутствия, потянул к себе мушкетон. Огневой припас у меня кончался, и пришлось зарядить его половинным зарядом пороха и всего двумя пулями. Однако почти в упор выстрел должен был получиться смертоносным.

— Не стреляй! — прошептала Матильда и вцепилась мне в руку. — Мне он нужен живым!

Я отстранился, чтобы она не мешала, и свирепо на нее посмотрел. Лицо ее было напряжено, скулы побелели, и недавний шрам от пистолетной пули стал еще более заметен. Я опять подумал, как хорошо, что у нее нет зеркала. Когда она себя увидит, тогда и начнутся настоящие переживания. Хотя, честно говоря, шрам ей даже шел, делая лицо интереснее и, как-то, значительнее. Однако для женщины это слишком слабое утешение.

Павел Петрович что-то услышал и посмотрел в нашу сторону. Взгляд его был рассеянный, исподлобья. Похоже, что последние дни у него выдались трудными, и он сильно постарел. Глядя на этого импозантного старика, я бы никогда не подумал, кто он такой на самом деле. Внешность Погожина-Осташкевича можно было посчитать даже благородной: седые бакенбарды и усы, подстриженные по моде своего времени, сухой хрящеватый нос с породистыми, нервно вздрагивающими ноздрями, удлиненный овал лица и волевой подбородок. Он был похож на екатерининского вельможу, вальяжный и уверенный в себе человек. Портили Погожина только водянистые, настороженные глаза и тонкие, и скорбно сжатые в ниточку губы. Что, впрочем, было неудивительно в нынешней ситуации.

Оглядев наш и соседние шалаши, он успокоился и вернулся к своим «опричникам». Те стояли перед ним, виновато склонив головы. Теперь лица барина я не видел, только гордую спину, выражавшую презрительное возмущение.

— Ванька, стул и шатер! — крикнул он кому-то невидимому. Получалось, еще одному потенциальному противнику!

Тотчас в поле нашего зрения возник нарядно одетый малый, с раскладным стулом. Он разложил его прямо напротив шеренги холопов и с низкими поклонами, пятясь задом, удалился, как нетрудно было догадаться, отправился за «шатром». Петр Павлович опустился на стул, откинулся на спинку, продолжая уничижительно смотреть на своих клевретов. Те переминались на своих местах, не осмеливаясь поднять глаз пред ликом грозного владыки.

— Ну, что стоите истуканами! — вернулся барин к своим прямым обязанностям, владеть и управлять. — Найти мужиков и гнать сюда, а кто будет перечить и фордыбачиться, бить на месте до смерти! Мне строптивых холопов не надобно!

«Опричники» повернулись налево и гуськом пошли выполнять приказ. Я вполне понимал их состояние.

Потеряв больше половины товарищей, им только и дела было сталкиваться с взбунтовавшимися мужиками!

Оставшись один, Павел Петрович расслабился, и по тому, как двигался его затылок, можно было понять, осматривал окрестности. Я отложил мушкетон и жестом предложил Матильде посмотреть на своего противника. Она выглянула в щель между лапами и удовлетворенно кивнула головой.

— Подождем, пока уедут опричники, — прошептал я ей на ухо, переходя в оценке гайдамаков на общепринятую здесь терминологию.

— Батюшка-барин, — послышался льстивый, полный елея и патоки голос лакея, — где прикажешь шатер ставить?

Погожин-Осташкевич какое-то время молчал, словно принимал очень важное решение, потом распорядился:

— Поставь хотя бы и тут. А прежде набей мне трубку, да не плотно как в прошлый раз, а то не тянулась и принеси вина, в горле пересохло.

— Слушаюсь, — нежным голосом произнес Ванька. Сколько времени было нужно опричникам, чтобы подальше отсюда убраться, я не знал, решил, что десяти минут хватит, и пока присел на хвою. Павел Петрович мне определенно не нравился, и дело было даже не в наших драматических отношениях. Он, говоря, книжным языком, олицетворял собой тип Большого Российского начальника, обычно расслабленного дурака и чванливого неуча, примитивно хитрого и бессовестного, только что и умеющего, с апломбом оракула изрекать прописные истины.

Теперь наблюдение за противником вела Матильда, и я чувствовал, как в ней все больше накапливается ярость.

— Успокойся, — попросил я, — скоро уже начнем.

— Пьет и курит! — возмущенно прошептала она, будто в этом было главное преступление Павла Петровича.

— Пусть перед смертью потешится, будем считать, что это его последнее желание.

То, что наша скорая встреча кончится для Погожина-Осташкевича трагически, я не сомневался. Каким бы противником смертной казни я не был, этого гада приговорил, что называется без права на амнистию и помилование.

Скоро снаружи послышались глухой стук.

— Слуга ставит шатер, — сообщила Матильда.

— Дай посмотреть, — попросил я, оттесняя ее от щели.

Действительно, верный холоп, вколачивал в землю колья для палатки. Опричников не было ни видно ни слышно и я решил, что пока оба «фигуранта» находятся рядом, можно начать запланированную встречу.

— Ты пока останешься здесь, — попросил я Матильду. — Если что, стреляй, а я пойду знакомиться.

Я проверил пистолеты и выполз из шалаша. Мое внезапное появление произвело на собравшихся однозначно шокирующее впечатление.

Холоп Ванька распрямился, опустил руку с топором, которым вколачивал кол, и уставился на меня как на привидение.

Павел Петрович повернулся, не вставая со своего стула, и тоже смотрел на меня во все глаза. Уланская форма ввела его в роковое заблуждение, и он спросил по-французски, кто я такой.

— Qui eies-vous, monsieur l'officier?

От того, что он назвал меня офицером, а не вахмистром, я почему-то не растрогался, да и говорить с ним предпочел на русском языке.

— Ваш поклонник, господин Погожин-Осташкевич, давно мечтаю с вами встретиться! — безо всякой позы, тихим голосом, объяснил я.

То, что я назвал его по фамилии, кажется, удивило Павла Петровича даже больше, чем то, что француз заговорил по-русски.

— Разве мы знакомы? — несколько растеряно, спросил он, внимательно меня рассматриваю. — Я вас что-то не припомню…

— Мы действительно близко не виделись, — подтвердил я, — но знакомы заочно, это я застрелил вашего приятеля-чернокнижника!

Погожин окаменел лицом, вонзил в меня острый как кинжал взгляд и даже подался вперед, чтобы навек запечатлеть в памяти своего главного врага.

— Вы, ты! Как ты посмел, предстать перед мои очи! Да я тебя, мерзавца! — залопотал он, шаря рукой по поясу, видимо в поисках оружия. Оружия у него не оказалось, тогда он срывающимся голосом, приказал лакею. — Ванька, руби этого мерзавца!

Лакей, удивленный моим появлением не меньше своего господина, посмотрел на меня с нескрываемым ужасом и выронил из руки топор. Павел Петрович метнул в него грозный взгляд, но тот уже пятился, намереваясь, как можно быстрее оставить нас вдвоем.

— Стой где стоишь, а то пристрелю, — сказал я Ваньке, взявшись за рукоять пистолета. Тот усиленно закивал головой и застыл на месте.

Не могу сказать, испугался ли Погожин, он, похоже, умел держать себя в руках, и когда прошло первое удивление, заговорил, уверено, даже с легким презрением:

— Что тебе от меня нужно? Ты знаешь, против кого пошел?!

— Представляю, — ответил я, и сделал знак Матильде, что она может выходить.

Ее появление Павел Петрович встретил уже спокойнее, бросил лишь быстрый взгляд и опять гневно уставился на меня. Теперь он откинулся на спинку своего походного стула, даже вытянул вперед ноги, так что оказалось, что мы с женщиной стоим перед ним едва ли не на вытяжку, а он, развалившись, нас рассматривает.

— Нет, ты, мерзавец, не представляешь, против кого пошел и на кого поднял руку! Я велю не просто тебя казнить, я прикажу сделать из твоей шкуры чучело! В назидание всем негодяям вроде тебя! — зловеще говорил он.

Кажется, барин еще не понял, что влип не я, а он, продолжал корчить из себя государя-батюшку. Пришлось, забыв о его почтенном возрасте, напомнить кто здесь сильнее.

— А почему это ты передо мной сидишь? — нарочито удивленно спросил я и толкнул ногой его стул.

Тот сложился и опрокинулся, Павел Петрович вскрикнул и неловко упал на растоптанную в грязь землю. Теперь диспозиция радикально поменялась, мы с Матильдой гордо стояли, а он валялся у нас в ногах.

— Я, я, да как ты, — бормотал он, неловко поднимаясь на четвереньки.

Однако встать на ноги ему не удалось. Матильда, видимо, забыв, что она дама, вскрикнула и ударила пожилого человека ногой в бок, после чего тот вновь оказался в грязи. Я думал, что теперь он сломается, но дворянский дух оказался сильнее унижения. Погожин-Осташкевич извозившись в грязи, все-таки поднялся на ноги и смотрел на нас бешенными глазами.

— Я прикажу! — начал он, но я его перебил.

— Кому ты прикажешь? Своим опричникам? Если они еще не сбежали, то их перебьют крестьяне. Тебе больше некому приказывать, а вот отвечать придется!

— Отвечать? — забыв о гневе, вытаращил он на меня донельзя удивленные глаза. — За что? И перед кем?

Я удивился, правда, не так как сильно он, но все-таки удивился. Было, похоже, что Павел Петрович никакой вины за собой не чувствует и считает себя безгрешным, как ангел небесный. Пришлось объясниться:

— Отвечать за тех, кого по твоему приказанию убили, и перед теми, над кем ты издевался!

— Убили, издевался? — как-то растеряно, повторил он вслед за мной. — Что за вздор! Мне отвечать за своих рабов?! Перед кем? Я в ответе только перед Господом Богом, а он меня за рвение и заботу о лукавых рабах только наградит! Казнить, я их конечно, казнил, так для их же пользы!

— Погодите, — теперь уже растерялся я, невольно переходя с вельможным старцем на «вы», — вы вместе со своим колдуном заманивали случайно попавших в ваш дом людей в волчью яму, вы убивали крестьян и отчет собираетесь держать только перед Богом? Я вас правильно понял? Вы считаете себя невиновным?

— Да, — уверено сказал Павел Петрович, — в чем моя вина? Не входи в чужое имение, не трогай того, что тебе не принадлежит, и никто на тебя не посягнет. Не ленись, трудись в поте лица, почитай старших, и будет тебе за то не кара, а ласка и награда!

— Да, пожалуй, в этом есть своя логика, — признал я.

— Именно! — похвалил он, мою сообразительность, кажется, впервые посмотрев на меня без испепеляющей ненависти. — Если родился рабом, то будь хорошим рабом, а родился господином, будь хорошим господином!

— Я обдумаю ваши слова на досуге, — пообещал я. — А что вы скажете о моем спутнике? У него к вам очень большие претензии!

— Ты говоришь об этой потерявшей стыд женщине в мужском платье? — сказал он, повернувшись в сторону застывшей на месте Матильды. — Она недовольна тем, что я приказал своим холопам ее…

Он не успел договорить, француженка с отчаянным криком как тигрица бросилась на него и располосовала лицо ногтями.

Погожин вскрикнул и, защищая глаза, шарахнулся в сторону, не удержался и опять повалился в грязь. По-моему только это и спасло его от обезумевшей фурии. Он уже лежа на земле, успел закрыть лицо руками и закричал почему-то женским голосом:

— Помогите, убивают!

— Подлец! Негодяй! — выкрикивала Матильда, готовая, не пожалев своего мундира, броситься за ним в грязь, только бы добить.

— Погоди, что ты делаешь, — схватил я ее за руки и оттащил в сторону. — Зачем тебе марать об него руки, мы его будем судить по всем правилам.

— Я сама хочу его убить, не мешай мне! — кричала она, яростно вырываясь.

Пришлось держать ее в объятиях, пока она не успокоилась. За это время Павел Петрович уже немного пришел в себя и рассматривал свои руки запачканные землей и кровью.

— Эй, Иван, — окликнул я лакея. — Возьми веревку от шатра и свяжи барина по рукам и ногам!

Лакей дико на меня посмотрел и попятился.

— Ты, что не слышал, что я приказал! — рассердился я. — Хочешь оказаться на его месте?

— Я, барина, по рукам и ногам? — испуганно переспросил он. — Самого барина?!

— Самого, черт тебя побери! — закричал я, начиная терять терпение. — Что ты стоишь как столб! Неси веревку!

— Я, я, я, — говорил испуганно лакей. — Нешто можно такое сделать! Все беды от грамотности!

К чему он это добавил, было совершенно непонятно. Мы с Матильдой строго смотрели на него, даже не пытаясь выяснить, чем ему так не угодила грамотность, ждали, когда принесет веревку. Он, с трудом передвигая ноги, подошел к палатке поднял моток и остановился на месте.

— Чего стоишь! — грозно сказал я, вытаскивая пистолет. — Вяжи барина!

Бедняга лакей, не имея мужества ослушаться грозного солдата, жалко улыбнулся поверженному господину и сделал в его сторону несколько шагов.

— Ванька, подлец, запорю! — крикнул тот. Лакей замер на месте, широко открыл рот и начал жадно глотать воздух. Мне уже стало его жалко, но отменить приказ я не успел. Он пошатнулся, выронил из рук веревку, и медленно опустился на землю. Глаза у него закатились, а тело начало бить дрожь. Когда я подошел, он был уже мертв. Видимо у него не выдержало сердце и разорвалось между долгом и страхом.

— Изверги, будьте вы прокляты! — шипел Павел Петрович, пока я связывал ему руки и ноги.

Когда с неприятной процедурой было покончено, между Матильдой и мной, начался спор, где хранить драгоценное тело барина. Она настаивала, что просто на земле, я из почтения к возрасту, на его же стуле. Погожин в дискуссии не участвовал, потому что внезапно потерял сознание.

Я проверил его пульс, он был только немного учащенным, и закралось подозрение, что он просто прикидывается.

Впрочем, умереть от апоплексического удара было бы благом для него самого и выходом для меня. Проявлять к этой чертовой твари милосердие я не собирался, как и не хотел марать руки казнью.

— Ладно, пусть лежит на земле, раз он все равно без памяти, — сказал я. После чего Павел Петрович сразу же открыл глаза и попросил воды.

Воды мы ему не дали, ее просто не оказалось в наличии, но как компромисс, посадили на стул. Связал я его не очень крепко, только так чтобы он не убежал, и не нужно было его охранять. Павел Петрович поерзав, угнездился на стуле и даже попытался завести с нами разговор.

— Зря вы считаете меня нехорошим человеком, — сказал он. — Я всегда поступал по совести и справедливости, согласно долгу и присяге.

Говорить с ним на морально-этические темы было пустой тратой времени, все равно каждый остался бы при своем мнении, но вот понять, зачем он травил и убивал совершенно незнакомых людей, было интересно.

— Меня интересует, не то, как вы убивали людей, думаю, это дело рук покойного колдуна, но зачем вы это делали? — спросил я.

— Не нужно было без спроса входить в чужое имение, — не задумываясь, ответил он.

О святости собственности он уже упоминал, поэтому пришлось построить вопрос по-другому:

— Если вам так дорого ваше имение, почему вы не поставили там сторожей. Те же две женщины, что там жили, могли его охранять.

Погожин-Осташкевич задумался, потом все-таки нашел ответ:

— Каждый должен понимать что должно, а что не должно делать!

— Ну, если так рассуждать, то я вас сейчас могу зарезать со спокойной совестью, потому что вы поступали не так, как считаю я должен поступать русский дворянин, к тому же православный.

— Это совсем другое дело! — заволновался он. — Зачем вам меня убивать, моя жизнь и так настоящий ад!

— Может быть, но ад достаточно комфортный, — возразил я.

Он, кажется, не понял последнего слова, но смысл уловил правильно, потому что пояснил:

— Тело мое может быть, и пребывало в неге, но душа давно опустилась на самое дно ада!

— Это отчего же так? Продали душу Дьяволу? — с любопытством поинтересовался я.

— Ничего я Дьяволу не продавал, но когда Господь лишил меня моего единственного сына, а потом жены, моя душа опустилась в преисподнюю! Может быть, я так мстил судьбе и людям за потерю самого дорогого, что у меня было в этой жизни, — патетически воскликнул он, как и большинство негодяев, находя подлость не в себе, а в окружающих.

Я вспомнил неоконченный рассказ Сеславина о сыне старика и не удержался от подколки:

— А мне говорили, что непомерной жестокостью вы сами погубили своего сына!

Если бы я знал, что он на это так отреагирует, то удержался бы от бессмысленной жестокости.

— Это ложь, ложь! — закричал он так громко, что к нам подбежала Матильда. — Я не губил своего Мишеньку! — договорил он едва слышно, после чего у него началась истерика.

Загрузка...