BIG TIME: Все время на свете

1

Вообще-то, перед тем, как Джулиан уехал в Южную Америку, я встречался с ним всего несколько раз. Знали мы друг друга в основном по музыкальным делам и через общих друзей. Время от времени болтали на тусовках. Я видел, как его группа – «Приемлемые» – несколько раз играла на гастролях в поддержку их дебютного альбома «Искусственные пляжи на каждой горе / Искусственные горы на каждом пляже», и написал на них хорошую рецензию. В основном же я знал про Джулиана в связи с Орианой и их романом, который то был, то нет.

А с Орианой Деверо мы ходили в одну школу. В детстве мы дружили. Праздновать мой десятый день рожденья она пришла в костюме Питера Пэна, а я на ее детский праздник оделся Приспешником[6]. Клевее девчонки я никогда не знал. Что́ ей нравилось в Джулиане, я так и не понял.

Но на протяженье веков на долю хороших людей, обойденных историей, частенько выпадает задача рассказывать истории о тех, кто приподнимается над тупым везеньем и обстоятельствами. И так вот задача рассказать эту историю – историю Джулиана Беримена, второго альбома «Приемлемых», злополучного Первого ежегодного международного симпозиума по хронофеноменологии, судьбы Федеральной республики Восточной Австралии и «МАНИФЕСТА МУД*ЗВОНА» – выпала мне.

Через день после того, как Джулиан добирается до дому, закатывается домашняя гулянка. Красное пиво кру́жками и ванна, полная льда. Паркет – сплошь лоскутное переплетение липких отпечатков кроссовочных подошв. Резинки для волос на дверных ручках и чаша крепленого пунша.

Младший братец Зандера говорит:

– Женщины у меня в голове начали себя вести как порнозвезды. – Он и есть тот мудень, кто мог заменить Джулиана на новом альбоме, а Джулиан этого не хотел – я уверен, вы видите почему. – Виновата «АвСеть», я уверен, – продолжает он, и несколько голов покачиваются в горестном согласии. – До «АвСети», – говорит он, – у тебя имелся неограниченный выбор на порнорынке. А значит, была возможность освежать себе нёбо и утолять свои позывы погрешноватей чем-то более безобидным и респектабельным. Заедать стейк салатом. Теперь же с «АвСетью» единственное, что можно получить под прилавком, – то, что контрабандисты и шизики с черного рынка считают, будто нравится таким парням, как мы, – а могу вам сказать, у них явно довольно низкое мнение о нас как потребителях. Я имею в виду мерзейшую, извращеннейшую еблю, какую мне только доводилось видеть. В смысле, уж в этом-то я порылся, точно. Я исследовал все закоулки «ВольноСети», пока мог, чтобы откалибровать свои вкусы, и мне все удалось. Теперь же мне доступен лишь единственный закоулок, куда раньше я ходил, если чувствовал себя по-настоящему… как это называется? Нечистым, возможно. Что-то типа такого. Та спираченная срань, какую нынче получаешь, чувак… все натужное. Вымученные отсосы. Навязанный анал. Ебля в череп. Типа о личности теперь нельзя упоминать даже по цвету кожи – они хотят, чтоб ты ебся со скелетом. Тошнит меня от этого. Но эгей. Что ж тут поделаешь?

Встревает один из еще более младших дружков младшего братца Зандера:

– Да просто не смотри это говно, чувак. Если оно так ужасно.

– Так я же про это и толкую, чувак, – отвечает младший братец Зандера. – Я уже так давно ничего не смотрел в открытую, типа что-то хорошее, спокойное, что теперь, как закрою глаза, все – жесткач. Даже сдрочить не могу, если там не странно и без насилия. Иногда вспоминаю, о чем думал, когда был моложе. Думал я, бывало, про первую девчонку, в которую втюрился в старших классах. У меня целая такая фантазия раскладывалась, где наши семьи сталкиваются друг с дружкой в Бейтменз-Бее, типа, мы просто случайно проводим каникулы в одном и том же месте, а потому все лето у нас пройдет вместе, и пусть даже она всегда была немножко слишком уж клевой, чтобы со мною разговаривать, когда мы сталкивались в школе, – потому что училась на класс старше меня, сечете, – когда мы с ней остались наедине, то в самом деле хорошенько друг дружку узнали. А потом вечером накануне того, как ее семья возвращалась домой, мы пошли прогуляться по пляжу, и, когда я повернулся, она уже снимала рубашку. А потом и я уже раздевался, неуклюже, как ебть. И она меня укладывает такая на песок, и мы это делаем очень медленно, и часть всего шарма тут в том, что оба мы в себе не уверены. И все вот это у меня в голове – это еще до того, как у меня вообще секс случился, но так я его себе воображал. Я мог себе даже представить, как выглядела луна. И я дрочил, думая про эту блядскую луну! А знаете, что я получаю нынче, когда закрываю глаза? Знаете, что мне доступно? Сперма у людей на глазных, блядь, яблоках. Ужас, ужас, ужасная срань. Но эгей. Что ж тут поделаешь?

Поверх пластикового фужера пищит еще один голос:

– А Бейтменз-Бей сейчас разве не трудовой лагерь?

– Не в этом дело, – отвечает младший братец Зандера, скребя себе голову и не понимая, сколько он уже говорит и не сказал ли чего лишнего. Он уж точно не предвидел, что станет делиться столь многим со столь многими, но пьет он уже с трех часов дня. – Он-то да, но дело, нахер, не в этом.

Подваливает Зандер, спасая младшего братца от него самого.

– Джулиана видал? – спрашивает он.

– Джулиана? Джулиан вернулся?

– Похоже на то, – отвечает Зандер, забирая себе в рот опивки своего пива.

– Бля, – изрекает его младший братец. – А я так надеялся, что подменю его.

– Поглядим, – отвечает Зандер, подымая брови. Брови говорят: уже год никто не разговаривал с Джулианом, поэтому кто ж знает, сможет он сейчас что-то или нет. Единственный раз от него была весточка посредством сильно зашифрованной, сильно зачищенной открытки: он находился на борту судна у берегов Панамы и дул кокс, стоивший меньше бутылки воды.

Сцена, так сказать, раз уж мне теперь выпал миг ее описать, – жилье родителей Зандера и младшего братца Зандера в Северном Фицрое. Из тех обновленных складов, у каких сохранили фасад как памятник архитектуры, а остальное выпотрошили и перестроили все нутро. Родаки у них на юридической конференции в Куксленде, поэтому Зандер и его младший братец приняли на себя священный долг почти взрослых правонарушителей и объявили домашнюю гулянку. СМС разослали в семь вечера, к семи пятнадцати из кега уже потекло.

– То же и с музыкой, верно? – говорит кто-то из универских дружков младшего братца Зандера. – Типа того, что ты говорил про дрянь из-под прилавка. Тебя либо кормят коммерчески – а это, по сути, мусор, – либо то, что можешь купить из-под полы, где нулевой контроль качества. Посередке же весь этот мир, который пролетает мимо тебя.

Зандер, который слушает лишь в пол-уха, прикапывается:

– Мусор, значит?

Универский дружок младшего братца Зандера заледеневает.

– Бля. Нет, я не имел в виду…

– Все алё. Я тебе мозг поебываю. Искусство субъективно. Или как-то. – Зандера относит на поиски еще пива.

«Приемлемые» образовались года за три до этого. Поначалу то были только Аш и Джулиан. Познакомились они на третьем курсе юридического, начали меняться бутлегами старых альбомов «Квартальной вечеринки», «Убийц», и «Йе-Йе-Йе-хов»[7], а вскоре уже сдували у «Уголовного права» и «Процедуры Б», закатывая сейшаки в полуподвале у предков Аша. Джулиан умел играть и на гитаре, и на басу, но после того, как по частному приглашению Аша к ним присоединился Зандер Плутос, умевший только на гитаре, Джулиан оказался низведен до баса – то было первое из множества действительных или мнимых беззаконий, на него направленных. Квартет довершила Тэмми Тедески на ударных, произведя впечатление на Аша как женщина-барабанная-установка на подпольной битве рэпа, которые он тогда активно посещал. Первый альбом группы «Искусственные пляжи на каждой горе / Искусственные горы на каждом пляже» получился вполне сам собой. У Аша имелись песни, у Джулиана имелись песни. Гитарная работа Зандера, по общему признанию, была очень хороша. Они подвинулись ради его соляков, ради искрометных брейков Тэмми, а поверх авторства песен Джулиан зацепил пару басовых партий, которые диджей, представлявший их первую засветку на радио, обозвал «погранично иконичными».

Каковыми они не были. Слушайте, оттуда, откуда я сейчас с вами говорю, могу предложить вам только свое честное мнение: «Искусственные пляжи на каждой горе / Искусственные горы на каждом пляже» был не альбомом, а паточным, распадавшимся на куски пожатием одного плеча. Процеженные мелодии с детских площадок глэм-рока начала века с зафузованными как бы стадионными размышлизмами из оконечных усилков «У2»[8], все это худо-бедно подвязано вереницей стишков с поэтическими и нравственными притязаниями брошюры по предотвращению диабета, какую рассеянно вытащишь из настенной держалки в комнате ожидания у семейного врача.

Вот потрековый список:

И если бы мне пришлось суммировать художественные достоинства альбома в одном куплете, он был бы вот этим – из главного сингла «Что за время твое сердце»:

В аннотации попросту утверждалось: Все треки сочинены А Хуаном и Дж Берименом, – поэтому, как ни печально, мы никогда не узнаем, кого из них следует благодарить за эту конкретную жемчужину поэзии. Но эгей, что я понимаю? Светлый независимый ню-поп – совершенно легитимный жанр, если стремишься попасть в законный эфир и обеспечить себе контракт на запись в иначе душащей культуру клептократии. Один живой (сплошь по контрамаркам) концерт и состряпанная дома демка – вот и все, что потребовалось для того, чтобы «Приемлемые» попали на лейбл звукозаписи «Лабиринт». Альбом сварганили за неделю, а через месяц началось их владычество на радио (что не очень трудно, если на всю страну лишь три радиостанции). Малость газетно-журнальной писанины, кое-какое появление гостями в утреннем телеэфире на выходных и явление в пиковое время в «Гимнах при свечах»[9]. Вот что составляло рок-н-ролльную звездность в Федеративной республике Восточной Австралии.

Значит, с Зандером вы познакомились. Неизменные лиловые круги под глазами, джинсы разодраны в говно, платиновые кольца на каждой костяшке пальцев – такие увесистые, что удивительно, как он вообще аккорды берет. Единственное, от чего Зандер злился больше, чем от той безумной привилегированности, с которой рос, была полная неосведомленность его родителей в том, что он против нее бунтует. Они учтиво заявлялись на каждое выступление «Приемлемых», кивали в такт в первом ряду. Гастрольные афиши группы они вставляли в рамки и вели альбом вырезок о группе из разных СМИ. Когда «Чудо-юнец» поставили в любимой завтрачной программе Зандерова отца на радио ВИКС 106.6, в тот вечер пришел домой, сияя, и рассказал, что все остальные мужики на фирме только об этом и говорили. Ошеломительный успех и мейнстримовая популярность «Пляжей» могли быть худшим, что случилось с Зандером (до автобусной поездки в Ботани через несколько месяцев – но мы до этого еще доберемся).

А вон там возле кега – это Тэмми. Два черных зуба и копна рыжих волос, опасно граничащих с дредами белой девчонки. На гастролях в поддержку «Пляжей» Шкура пускался в некоторое количество бережных разговоров с ней касательно образа группы, ее личного бренда – и ее личной гигиены. Ответом Тэмми на это стало то, что назавтра она вышла на сцену действительно в своей пижаме, в руке – «субмарина» с тефтелями. После этого Шкура заткнулся. Никто из группы дома у Тэмми никогда не бывал. Не уверен, что кто-то вообще даже знал, где она живет. Носила она много камуфляжа и разгрузочные жилеты, которые, по догадке Джулиана, были просто дешевым барахлом из военторга, а прочие подозревали, что она донашивает их за своими братьями, которых вышибли из спецназа.

Так, кто еще? Где-то поблизости – Шкура. Лысый, потный, очкастый. Бывший фашист, который весь свой пятый десяток провел за лазерным сведением неуместных татуировок на груди и нервными оправданиями за то, что в юности связался со скверной компанией. Почти семь лет назад заполучив конторскую работу в «Лабиринте» благодаря знакомому знакомого и почти все это время подбивая в таблицах ничтожные авторские вознаграждения и просиживая в «Отеле Грейс Дарлинг» на запусках миниальбомов, на которые больно смотреть, он просто случился в нужном месте в нужное время: демозапись «Приемлемых» очутилась на его конторке. Он принес пленку главе лейбла и с тех самых пор остался приписан к группе. Получив известие о том, что «Лабиринт» желает пришпорить их следующий альбом (рабочее название: «В конце все алё, а если не алё, то это не конец»), Шкура развел суету больше обычной: звонил спозаранку, заскакивал на ночь глядя – убедиться, что все готовы к тому, что обещало стать марафонским забегом на запись.

Да вот же он, Шкура – прочесывает взглядом гостиную, пока младший братец Зандера ездит ему по ушам. Младший братец Зандера, которого на самом деле зовут Питер, но все его называют Пони, ходит повсюду за Зандером хвостиком. С таким же успехом его можно было бы включать в райдер группы. Последний год он вострился на басу, не так уж втайне надеясь, что Джулиан продлит свой творческий отпуск в Южной Америке на неопределенное время. А помимо этого вам насчет Пони особой нужды заморачиваться нет. Он тут не задержится.

В общем, не успевает Пони решить, что что сейчас идеальное время впихнуть Шкуре один из его собственных сольных проектов, как Шкура его обрывает и направляется в столовую. Пришел Аш.

От толпы взмывает ненапряжное «Э-эйй!» – как раз когда Аш проскальзывает внутрь, кому-то пожимая руки, кому-то слегка отдавая честь. Ему вручают выпивку, что происходит, считайте, везде, куда он приходит. Лидер и бригадир «Приемлемых» и единственное дитя зажиточных, преуспевающих иммигрантов, Аш – платонический идеал звезды музыкальной индустрии для управленцев звукозаписи: смазливый (но не уникально), стильный (но не агрессивно), сексапильный (но не вопиюще) и талантливый (но не неуправляемо). В выдвижном ящике стола у воротилы лейбла в штаб-квартире «Лабиринта» лежит секретная папка с расписанием, когда именно выполнимо будет извлечь Аша из всей остальной группы и переупаковать его как сольного артиста: АШ (заглавными). Рыночные исследования рисуют немилосердный портрет остальных членов группы: некультурные любители, служащие лишь для того, чтобы приглушить несмываемую и неоспоримую массовую привлекательность Аша.

Аш не успевает дойти до кухни, как Шкура влезает ему в ухо.

– Привет, Аш. Здорово, кореш. Ты его видел?

– Я только пришел, Шкура. – Аш улыбается кому-то на лестничной площадке. Он уже давно выучился тому, что смотреть непосредственно на Шкуру, разговаривая с ним, нужды нет.

– Ну да, конечно. Просто подумал – погляжу, как тебе все это. Быстренько температурку смеряю. Что с Орианой?

– А что с ней?

– Она сегодня придет?

– Она уже тут.

Шкура снимает очки – стереть с бровей пот. Жизнь Шкура вел довольно пеструю, занимался всякой ебаниной и вовсе не стыдливая мимоза. Но, стоя близко от Аша, Шкура ощущает в себе тихую боль, которой раньше никогда не чувствовал, – на то, чтобы должным образом определить это чувство, ушел весь период записи «Пляжей» и гастролей с ними: стоя рядом с Ашем, он чувствует себя глубоко некрасивым.

– Эй, – говорит Аш, – хочешь мою новую татуху посмотреть?

Шкура чуть не глотает язык. Аш закатывает рукав выше локтя и выворачивает руку к свету. Под полоской прозрачного бинта – черная ленточка букв с засечками, гласящая: «СВОБОДУ ТАЙВАНЮ».

– УХТЫ, – говорит Шкура.

– Ага, Тэмми вывела меня на этого парня, который вот такую красивую графику делает. В основном – политическую.

– УХТЫ, – говорит Шкура.

Возникает Тэмми, расправляет прозрачную пленку пальцами, чтобы лучше разглядеть.

– Чума.

– Так и есть, – выдавливает Шкура. – Это чума. Хотя с моей стороны будет недобросовестно не напомнить тебе, что телесные видоизменения любого рода – говоря технически, нарушение твоего контракта с «Лабиринтом». Технически. Лично мне наколка нравится. У меня самого много таких было, как тебе известно, поэтому я могу по достоинству оценить художественное исполнение. Не говоря о том, что, вообще-то, и сам я разок ездил на Тайвань. Поэтому теме сочувствую. Прекрасное место, прекрасные люди. Поэтому я только «за». И тем не менее…

– Ты что тут делаешь, Шкура? – спрашивает Тэмми.

– Вставляет свои пять центов, – утверждает Аш.

Шкура выдавливает из себя смешок, а Тэмми предлагает ему свою чашку.

– Расслабься, чувак. Выпить хочешь?

В последний раз Шкура пил пиво во время ночных бунтов откола. Пил он почти двое суток без перерыва, когда паб, в котором он укрылся, зажигательными бомбами подпалила бродячая банда агитаторов за ЗРА. Когда он пытался удрать оттуда, его куртка из синтетической кожи молодого дерматина растаяла от жара и приварилась к его коже от плеч до копчика. Неделю спустя он пришел в себя в полевом лазарете в Санбери со свежей пересадкой, заменившей 73 % кожи у него на спине.

– Нет, спасибо, – только и отвечает Шкура.

Вместо него пиво заглатывает сама Тэмми.

– Тэм, – тихо произносит Аш. – Ориана куда-то отвалила. У тебя при себе есть что?

– М-гм, – отрицательно мычит Тэмми. – Может, у Уэсли? – И она резко тычет подбородком в мою сторону.

Да, здрасьте. Это я в кухне, опираюсь на столешницу, сварливо излагаю всем, кто готов слушать, насчет того, что Холливуд в долгу у Ходоровски. Хотя с Джулианом я встречался всего несколько раз, как уже было сказано, пересечений с остальными «Приемлемыми» у меня случалось множество. С Тэмми мы одно время, столетия назад, ходили на свиданки, и все у нас закруглилось дружелюбно. (Нет, даже я ни разу не был у нее дома.) Зандер, который чуть постарше, изучал пару лет машиностроение вместе с моим братом. Аш же мне всегда нравился. После того как я тиснул тот свой хороший отклик на их выступление в «Углу», еще в самом начале гастролей с «Пляжами», Ашу нравилось держать меня поблизости. Я был хрестоматийным помогайлой, всегда не прочь увязаться за ним на любую гулянку или в любую упоротую дыру, куда он планировал занырнуть. Особенно когда дело доходило до Б.

Б появился в Новой Виктории во время затишья между альбомами «Приемлемых», медленно подполз по восточному побережью из пустынь Куксленда на дальнем севере. У Аша в особенности развился к нему настоящий вкус, и он утверждал, что большинство материала на «В конце все алё, а если не алё, то это не конец», где он значился единственным автором песен, вдохновлено его встречами с новым наркотиком.

Сигать под Б – отчетливо иной опыт для всех. Некоторые видят свое будущее от первого лица. Другие утверждают, будто видят себя в комнате. Еще кто-то говорит, что могут оставлять свои «я» позади и исследовать мир пошире, без якорей, призраками во времени. Для некоторых это полное чувственное переживание – запах и звук, вкус и температура. Для иных – последовательность образов, вроде теста Роршаха, живые картины и фризы, в которых можно увидеть какой-то смысл, только если вы на другой стороне. Я видел, как людей выдергивает из их Б-состояний и они движутся, словно заводные куклы, исправно выполняя все телодвижения и прихваты, требуемые их будущими «я». Другие приходят в себя и просто сидят, наблюдая, как мир движется мимо, казалось бы, вторично, узнавая все по мере того, как оно происходит, и позволяя своему улету проигрываться как нечто вроде пассивного, экстазного дежавю. В редких случаях люди по-прежнему способны двигаться, даже находясь под воздействием, тела их хронологически отделены от их мозгов, и они невольно ковыляют навстречу объединению с ними. При таком количестве переменных это означало, что процветали эксперименты: моя подруга Миа в особенности любила Б-центрический химсекс. Своему партнеру она велела отлизывать себе вскоре после того, как сама сиганет, предвидит собственный оргазм, а затем выломится обратно посреди того же оргазма. Миа рассуждала, что оргазм ее нынешнего «я» вызывается оргазмом ее будущего «я». И впрямь самосбыча.

Некоторые люди доверяют видениям. Даже клянутся ими. Они верят, что так претворяются их интуитивные прозрения, реальной и воплощаемой делается чуйка. Поэтому на кон ставились целые состояния, перезакладывались дома, терялись жизни и источники существования. В любой день увидите с десяток Б-торчков с отвисшими челюстями – они топчутся у ипподрома: головы у них по-дурацки мотаются, зрачки размерами с метеориты, они немо наблюдают, как их предают лошади, на которых они поставили.

Но вместе с тем и зарабатывались миллионы. Спасались жизни, предотвращались нелепые несчастные случаи. Торчок в многоквартирном доме в Пенрите очнулся от своего Б-состояния и тут же высунул длинную руку в окно и поймал в воздухе десятимесячного младенца, выпавшего из окна другой квартиры шестью этажами выше.

И потом еще вопрос переносимости.

Помню, однажды вечером месяцев девять назад. Пузырек этой штуки мне дал старый дружбан еще по киношколе. Я пил пиво со своими соседями по квартире – Клио Тигре, изобразительной художницей, и Кайлом Феннесси, юридическим стажером, – в захезанном дворике, где мы проводили почти все совместное время. Клио любила жевать дексы, загорая голышом, а Кайл был укурышем мирового класса. Но Б мы все тогда пробовали впервые, а потому сперва отнеслись с опаской. Побрызгали соком на кончики пальцев и смочили себе глазные яблоки вручную – слишком опасались, что пипеткой в первый раз можно вызвать передоз (слыхали мы про тех бедных ебил на концерте «Ломовых костей» в Бассленде). Порог переносимости Б у человека, обнаружили мы, преимущественно определяется теми же общими биологическими факторами, которые управляют его переносимостью выпивки и прочих наркотиков. Иными словами: ростом, весом, возрастом, метаболизмом, химией мозга. Клио выносливая, но мелкая; ее торкает быстро, и, по ее оценке, она, возможно, провидит будущее на три–пять минут. Для нее это сравнительная абстракция – цвета и формы, говорила она. Она пыталась принимать больше, старалась заскочить вперед аж на десять минут, но у нее начиналась такая головная боль, что приходилось выкуривать косяк и уходить полежать к себе в спальню без окон. Поэтому оставались мы с Кайлом, который крупнее меня во все стороны, – но в смысле потребления я был раскачан так, как он себе мог только воображать. Много лет я на завтрак пил красное вино, не ложась до 6 или 7 утра, одна рука на клаве, а другая в ящике стола погромыхивала модафинилом. Поэтому у меня тут перед ним была фора.

С третьей или четвертой ширкой мы решили просто сидеть лицом к часам на стене внутри за кухонным окном и сообщать, какое время увидим сразу перед тем, как выломиться обратно в настоящее. Кайл вернулся с 1:33 ночи – это добрые двенадцать минут. А вот я – с 1:41. Сделали еще один круг – соответственно 1:57 и 2:23. Я опережал. Наращивал мышцу, о наличии которой у себя и не подозревал. С той ночи уже казалось, что чем больше я принимаю, тем дальше могу заглянуть. Учтите, обычное мое зрение при этом ухудшалось. Мой офтальмолог даже повысил мне диоптрии в рецепте.

Скверные залеты тоже, конечно, случались. Однажды нам пришлось вызвать для Клио неотложку посреди ее солнечных ванн. Она сиганула, и у нее начались судороги. Но такие салки со смертью, мигрени, двоение в глазах, бабахи по мозгам – мы верили, что оно всего этого стоит. Миг, украденный у завтра, стоит сотни выплаченных сегодня.

Слухов полно, а сообщения разнятся. Из-за «АвСети» удостоверяться в чем-либо трудно. Но одна городская легенда ходила упорно – о человеке, который жил в том, что раньше было Байрон-Беем. Кто-то вроде мистика, он утверждал, будто может сигать через несколько дней и даже недель. Люди толпами валили с ним повидаться, ждали у его дома, чтобы услышать, что готовит будущее. Но даже у мистиков развивается жадность, поэтому вскоре недели уже было недостаточно. Он выдрессировал себе мозг. Закрепил веки так, чтобы глаза не закрывались, и разработал такой рецепт раствора Б, который позволял бы постоянную подачу малой дозы. Он стал проводить больше времени в потом, нежели в теперь. Удалялся на целые дни подряд, а возвращался лишь на минуту-другую – сообщить, что́ видел. Его приверженцы счищали его говно с пола и к одной хрупкой конечности подсоединили систему для внутривенного питания. По слухам, проснулся он и сказал, что видел, как лето и зима поменялись полушариями, что, по осторожным прикидкам, поместило его в будущее на тринадцать тысяч лет. Людям хотелось услышать, что произойдет между теперь и потом, но он ответил, что увидеть там еще можно много чего. И потому сиганул опять, стараясь отыскать путь назад, к той будущей Земле на ее несбалансированной оси. Но после этого так и не проснулся, поэтому никто больше ничего не услышал. По слухам, несмотря на все усилия похоронных дел мастера, глаза мистика отказывались закрываться. Посмертный протест, раз уж он столько всего увидел.

По слухам, если хватит Б, можно увидеть конец времени.

А прямо наверху, на этой же самой гулянке есть спальня, полная обаятельных психонавтов, преданных делу проверки длительности и достоверности своих видений. Простое ситуационное исследование со сравнительно немногими переменными. Эксперимент вполне прямолинеен: четыре человека сидят кружком и принимают микродозы Б точно одновременно. Еще один человек назначен следить за временем. Еще один ведет запись. И еще один крутит бутылочку. Все это придумала Ориана – она же, более того, с ними и сейчас.

Это Ориана первой придумала использовать те маленькие пузырьки из-под образцов духов, какие берешь в универмагах, и заполнять их Б. Распылением наркотик наносился на глаз мягким, ровным слоем; никакого больше запрокидывания головы, никаких пипеток, никаких неравных доз. А обнаруживаясь в кармане или сумочке, выглядели они сравнительно невинно. У Орианы всегда был дар к запрещенке.

Запускается таймер. Четверо подопытных пшикают разок себе в левый глаз и разок в правый. Затем надевают повязки и располагаются поудобнее. Регистратор отмечает миг, когда наркотик торкает каждого. Засечь его легко: дрожь, мандраж, гугня. За ними – цунами. Как только всех участников накрывает, вращатель крутит бутылочку. А дальше все ждут.

Вот отчего мозги-то набекрень нешуточно, когда дело доходит до сигания: как у нас с Кайлом, когда мы наблюдаем за своими кухонными часами, соотношение тут не 1:1. Две минуты на Б не равны твоим двум минутам в будущем. Я доходил до пропорции 1:7 – вполне, считал я, неплохо. Некоторые из тех, кто тут наверху, выбивали 1:10. Кое-какие везунчики хреновы, вроде того старого мистика, сдается мне, сигают на одну минуту вперед, а когда выламываются назад – вопят про всю следующую неделю. Возраст, рост, вес, метаболизм, переносимость, химия мозга. Тупое везенье и обстоятельства. Что же касается Джулиана, ну… до Джулиана мы еще доберемся.

Стало быть, накрыло четверых. Бутылочка останавливается. На сей раз она упокоевается, показывая на Ладлоу Рида, объект 1. Регистратор это регистрирует. Ладлоу – официальные фотографы «Приемлемых» – любят ироничные футболки и сигареты без фильтра.

Хронометрист говорит:

– Две минуты, тридцать секунд.

Клио – объект 2. Она выламывается и кашляет. Это нормально. Легкие у вас вдруг дышат воздухом из другой точки во времени. Путешествует-то ваш мозг, всё так, но все равно остальному организму для приспособления требуется миг. Хотя кашель Клио каким-то особенно надсадным не кажется.

Глаза у нее все еще завязаны, и она сипло выдавливает:

– Ладлоу. – Это она сообщает всем, что́ видела.

Регистратор это записывает.

Объект 3 – парень по имени Рейф. Особого смысла с ним знакомиться нет. Он, кашлянув, распрямляется, встряхивает конечностями и произносит:

– Ладлоу.

Регистратор и это записывает. Ориана улыбается.

Хронометрист говорит:

– Три минуты, тридцать секунд.

Объект 4 – Фелиша Хэнсен по прозвищу «Фьють», мы вместе изучали кино, пока я не переключился на журналистику, но никогда не ладили. Ее я считаю слишком провинциалкой, слишком патриоткой, а она думает, что я несносный дилетант. Как бы там ни было, Фьють кашляет, а затем с уверенной ухмылкой произносит:

– Это я.

Отклонение. По комнате взметываются некоторые брови.

Хронометрист говорит:

– Четыре минуты…

И тут приходят в себя Ладлоу, ловя ртом воздух, надсадный кашель у них в горле застрял где-то между теперь и потом.

– Это я, – говорят они. – Это я. Но…

Ориана берет лицо Ладлоу в руки и проскальзывает своими губами им в рот, раздвигая им губы темным языком и пробираясь внутрь на ощупь.

Когда она отступает, Ладлоу довершают их фразу:

– Но сейчас войдет Аш.

Входит Аш. Уже не впервые он прерывает какой-то эксперимент Орианы, и ему хоть бы хны.

– Детка, – говорит он. – Джулиан идет.

Хронометрист произносит:

– Время.

Регистратор все это отмечает.

Клио, Рейф и Фьють стаскивают с глаз повязки. Ориана еще держит пальцами лицо Ладлоу.

– Интересно, – говорит Клио.

– Мило, – говорит Рейф.

– Бля! – говорит Фьють, чьи видения особенно часто, кажется, вылетают за базу. У нее случился перелом копчика, когда несколько месяцев назад она ныряла со сцены на концерте «Мандибул»[10], предвидя, как толпа с ликованьем поймает ее и бережно водрузит на ноги. Не водрузила.

Вот что проверяли все эксперименты Орианы, сколь угодно любительские: все это предчувствия или галлюцинации? Постоянные или переменные? Личные или коллективные? Расстояние, на которое можно заглянуть в будущее, было одним фактором, длительность реального времени, уходившего на то, чтобы это увидеть, – другим, но со значительным отрывом самой настоятельной заботой даже самого случайного потребителя Б была истинность того, что они видели.

В этом раунде: три коррелирующих результата и одно отклонение. Успешность – 75 процентов. Бывали вечера и получше, бывали и похуже. Ориане хотелось понять, как так получается. Ей хотелось новых условий, новых переменных и новых объектов. Ей хотелось знать, возможно ли видениям одного участника влиять на видения другого или опровергать их. Ориане много чего хотелось.

Через много лет после всего этого – где-то под конец моей собственной жизни – я раздобыл контрабандный экземпляр «МАНИФЕСТА МУД*ЗВОНА» через сочувствующего охранника в Дисциплинарном исправительном центре Брокен-Хилл. При мысли о слезливом стихоплетстве Джулиана, разносящемся по всей ФРВА, а то и аж за западный меридиан, я закатил глаза. С десяток раз прослушал я его на старом проигрывателе, который один мой сосед по нарам восстановил при помощи краденого медного провода, – стараясь что-то в нем понять. Прислушивался к чему-то запрятанному в тексты, воображая, будто стоит мне хорошенько в них вслушаться, как я сумею услышать шепот Орианы на заднем плане, ощутить ее влияние на полях. Почему после стольких лет альбом этот выпущен именно сейчас? Я изучал аннотацию на конверте. Там были черно-белые снимки Джулиана, худого и бородатого: он позировал в заброшенном многоквартирном доме где-то в глуши, щурясь на солнце. Тексты были написаны от руки, отксерены и нечетки, невразумительные каракули человека, убежденного в том, что любая его зародившаяся мысль содержит в себе клад художественных достоинств. Прилагался короткий список благодарностей и расшаркиваний (куда он не снизошел включить меня). Но ничего необычного. Тогда я вытащил сам винил и повернул его так, чтобы черные бороздки его поймали свет, – и вот тут-то наконец все и сошлось. На размышления тут у меня времени много, и я все время возвращаюсь к одному волшебному парадоксу: Б-трезвенница среди нас Ориана была единственная, а заглянула, возможно, дальше всех нас.

– Эй, Уэс, – говорит Ориана мне, опираясь о кухонную мойку. Я говорю ей, что даже конструкция «Чужого» Х. Р. Гигера в долгу у французского художника комиксов Мёбиуса, и она мне отвечает, что знает об этом, потому что я ей уже это сообщал. Ориана говорит, что я высокофункциональный алкоголик чисто потому, что быть низкофункциональным слишком уж позорно.

Аш передает ей водку со льдом, Тэмми пиво, Шкуре содовую, а мне бокал вина, и какое-то мгновение мы наблюдаем за дракой, завязавшейся на заднем дворе. Мельбурнские богатенькие детишки, из Гимназии[11], в рубашечках-поло и с «рыбьими хвостами» метамфетаминщиков на головах. Крупные ботинки, крупные машины, мелкие мечты. Хер знает, из-за чего им драться.

Поближе к кладовке протискиваются Зандер и его младший братец. Клио слушает у кухонной стойки. Фьють маячит у холодильника. Ладлоу суют поднос «картофельных самоцветов»[12] в духовку, и начинается неофициальная свалка группы.

Тэмми спрашивает, откуда они узнали, что идет Джулиан. Никто толком и не знает, от кого на самом деле пошел этот слух.

– Кто-нибудь от него что-нибудь слышал после той открытки из Панамы? – спрашивает Зандер.

– Я еще одну после той получил, – говорил Шкура.

– Ну ни хера себе, – отвечает ему Зандер. – Когда это крысеныш тебе открытку послал?

– Несколько недель назад? Она была слегка погнута, а также сильно зачищена, но он сказал, что забронировал себе рейсы. Звучало бодро.

Разумеется, Шкура был не вполне честен; никакой второй открытки не было. У Шкуры имелся предоплаченный телефон «ВольноСети», который он применял для периодической связи с Джулианом за последний год, надеясь смягчить удар, когда Джулиан вернется домой и осознает, что его собственная банда, по сути, пыталась выставить его вон.

– Но сохранится ли в нем эта бодрость? – спрашиваю я. – Будет ли он бодр насчет… всего? – Я помахиваю винным бокалом, как волшебной палочкой контекста. «Все», само собой, означало: новый альбом (задуманный втайне), аранжировки (без упора на бас), тексты (с единственным автором) – и еще это означало Аша и Ориану.

Ладлоу замечают, к чему я клоню.

– Ага, в смысле… знает ли он про… всё всё?

– Знает, – отвечает Ориана, целуя Аша в висок. (Она знала о предоплаченном телефоне Шкуры и попросила его передать всю информацию еще много месяцев назад.)

Пони предполагает, что сессии по записи нового альбома будут сосать. Как и его старший брат, он терпеть не может межличностных напрягов, невзирая на то, что способности и того и другого генерят их в избытке. Зандер повторяет то, что все и так уже знают:

– Аш, ты себе жопу до кости, блядь, сносил на этих аранжировках. А поэтому он не может просто вплыть сюда и рассчитывать, что может как-то повлиять на все, как это было раньше.

– Не-а, – поддакивает Пони.

– В смысле, нельзя явиться и ожидать, будто все будет типа тем же самым.

Шкура говорит:

– Нет, совершенно точно. И я думаю, что после того, как нам удастся сверить часы и наверстать упущенное, замерить температуру, все наши температуры замерить, когда у нас будет возможность оценить зал, так сказать, то, возможно, и получится откровенный разговор.

Шкура опять выжидает. «Лабиринт» дал ему совершенно ясно понять, что на этом этапе, пока они еще не готовы нажать на спуск с АШем, каких бы то ни было изменений личного состава следует избегать во что бы то ни стало. Следует заслужить такого рода внутренние свары и личные раздоры, какие определяли такое множество знаменитых рок-подразделений. Нельзя просто съездить прокатиться после всего одного альбома. «Лабиринт» сказал, что так публике будет трудно выковать «осмысленную связь» с группой, поставив под сомнение весь с таким трудом заработанный магарыч от первого альбома. На самом же деле это означало вот что: они напечатали чертову кучу мерча, и на нем везде светилась физиономия Джулиана.

– Нам просто нужно отстаивать свою музыку, – говорит Аш. – Проще некуда. Нам нужно сказать: да, это новое направление, но важное. Верно?

– Совершенно, – подтверждает Зандер, счастливый оттого, что приверженности изложены так ясно.

– Абсолютно, – поддакивает Пони, вообще-то не охваченный поставленным вопросом, но все равно желающий озвучить свою поддержку.

– Ты лицо группы, – говорит Тэмми.

– А Шкура прикрывает нам спину, – заявляет Аш, хлопая Шкуру по плечу. – Плюс к тому – нас любит лейбл.

– Они да, – вставляет Шкура, счастливый оттого, что может подчеркнуть хотя бы это. – Не просто «Приемлемыми» они вас считают, а прямо насущными! – Эту шутку он и раньше уже шутил.

– Будем, – говорит Аш.

Все отзываются хором:

– Будем, – чокаясь посудой.

И тут Ориана говорит:

– Джулиан.

Потому что Джулиан идет прямо к ней, отпихнув в сторону Зандера и пересекши кухню, тянется к ее запястью и хватает его, шлепком отгоняет Аша, когда тот пытается вмешаться, не обращая внимания на вопли Клио и мои «эй-эй-эи», после чего дергает Ориану на кафельный пол за секунды до того, как в окна над мойкой вплывает вычурный терракотовый горшок.

Бьется стекло, бьется горшок. От глины трескаются плитки на полу и повсюду рассыпается земля. Снаружи какой-то пацан из Гимназии воет:

– Ой, бля-а! – и делает ноги.

Ориана смотрит на разбившийся на полу горшок, не испуганно. Ориана вообще редко пугалась, предпочитая, когда б это ни было возможно, вместо этого быть просто любопытной. Поднимает взгляд на Джулиана, с кем познакомилась полдесятилетия назад за сценой на битве рок-групп и кого полюбила почти сразу же, а теперь не видела почти полный год, и говорит:

– Ты увидел.

– Блядский ужас, – буркает Зандер, поскальзываясь на грунте. – Умеешь ты выйти на сцену, а, кореш?

– Эй, Зан, – отвечает Джулиан. – Эй, все.

Тэмми подваливает обняться.

– Здо́рово тебя видеть, чувак.

Аш говорит:

– Эй, Жюль.

Джулиан поворачивается к нему. Лишь краткий миг оценивают они друг друга. А затем обнимаются, обмениваясь парой крепких тумаков по спинам, и вся кухня выдыхает.

То была последняя домашняя гулянка, на которую вообще соберутся «Приемлемые». Где чуваки карабкались по стенам в переулке снаружи лишь для того, чтобы посидеть на крыше и полюбоваться видом на луну. Где чувихи под самопальной кислотой цеплялись за стены ванной 1970-х, визжа оттого, что орнаменты на плитке расплывались и стекали вниз у них на глазах. Где Ладлоу плавали из комнаты в комнату, щелкая «полароиды» и раздавая всем картофельные самоцветы, фаршированные блинчики, профитроли с карри и мини-пирожки с мясом. Веганские лакомства. Встреча Востока и Запада. Кто-то принес панеттоне – за два месяца до Рождества, – и его передавали по кругу и бережливо обгладывали, пока не переделали в футбольный мяч. В спальнях наверху нашаривались упаковки презервативов, а с персидских ковров через бумажные полотенца торопливо всасывалось пролитое пиво. На заднем дворе при свечах читали стихи и, не закончив фразу, давились рвотой. Из всех собравшихся Шкура был самым старшим, а это означало, что кому же знать, как не ему: если когда-нибудь поймаешь себя на том, что задаешься вопросом, когда оно произойдет, это означает, что ты, скорее всего, уже в нем. Та жизнь, которую воображал, есть та жизнь, которая нынче у тебя и есть: хватит заглядывать вперед и начинай уже оглядываться по сторонам. Та гулянка, какую тебе обещали, та взрослость, к которой так стремился, – ты уже в самой гуще всего этого. Прямо сейчас. Ты уже тут.

Той ночью в доме у родаков Зандера и младшего братца Зандера – моложе, милее и свободней, чем тогда, мы никогда не будем.

Джулиан разговаривает с Клио, по которой всегда сох, хоть и был с Орианой. Наша тайная шуточка про Клио: однажды из нее получится обалденная богатая старуха. Юность ей совершенно без толку. Видеть Клио с ежиком крашеных волос, в каких-то развевающихся ситцевых одеяньях, в асимметричных очках и с тростью слоновой кости, когда она отчитывает лакея на каком-нибудь благотворительном ужине, – это как прекрасное сбывшееся пророчество. Так, как сейчас, ей в собственной коже неуютно. Идеи слишком велики для ее тела. Рот слишком медленен для ее ума. Клио жалеет, что приходится «разговаривать» с «людьми», чтобы «объяснять», что́ она «чувствует», – но, как ни печально, это остается первоосновным методом.

Недавно Клио получила грант от Министерства транспорта, инфраструктуры, рыболовства и культуры, но у нее возникли сомнения насчет собственного проекта.

– Это видеоработа, озаглавленная «Автопортрет при наблюдении за „Титаником“ (задом наперед)». Автопортрет – потому что мне интересно наблюдать за наблюдающим. «Титаник» – потому что это один из определяющих пунктов в кинематографе конца двадцатого века, нечто вроде зенита художественного выражения, проявившегося в семидесятых. А «задом наперед» – потому что, если проигрывать фильм от конца к началу, никакого нарушения авторских прав не будет.

Джулиан считает, будто она имеет в виду, что зрители ее работы станут смотреть весь фильм «Титаник» 1997 года от конца к началу. Клио объясняет, что нет, публика смотрит на нее, смотрящую его.

– Но длиться это будет весь «Титаник». Три часа и четырнадцать минут.

– Клево, – говорит Джулиан, внезапно немного менее чем присутствуя в разговоре. Он заметил, как из кухни на него пялится Ориана.

– И я буду есть попкорн. И «кислые ленточки»[13]. И пить лимонад из громадной бутыли. Просто нажираться буду, пока харя не треснет. Вот что люди раньше делали в кино: просто набивали брюхо. Пиршество для глаз. Пиршество для чувств. Пиршество для утробы. Соль и сахар, искусственные красители и искусственные вкусы, искусственные люди и искусственная эмоция. Мелодрама! Сейчас она мертва. Теперь все – сплошь соцреализм. Но раньше это было самое оно.

– Так и когда ты ставишь эту… пьесу? – спрашивает Джулиан.

– Хер его знает, – отвечает Клио. – Копию «Титаника» сейчас хрен найдешь. Даже задом наперед. Это старая аудиовизуалка, знаешь? Вероятно, зачистили. Слишком индивидуалистично, слишком вольнодумно. Слишком сочувственно к пассажирам третьего класса. Я сказала МТИРК, что делаю ретроспективу по «Человеку со Снежной реки»[14]. Вероятно, они отзовут мое финансирование.

– Ага, – смутно реагирует Джулиан. Ориана идет к ним. – Ага, отстой.

– Можно с тобой поговорить? – спрашивает Ориана, как можно легче касаясь Джулианова предплечья.

Клио знает, что ее обошли на повороте. Озирает толпу и засекает Фьють, такую же киноманьячку, бормочет извинение и, оставив Джулиана с Орианой один на один, направляется к сланцевому камину.

– Во-первых, привет, – любезно произносит Ориана.

– Эй, – говорит Джулиан, стараясь звучать отрешенно, между тем как все его сердце воет.

– Во-вторых, спасибо, что спас.

– Не парься.

– И в-третьих, как там в Колумбии?

– Здорово там было, – отвечает Джулиан. – Я ненадолго вписался в команду парусника, поплавал у побережья Картахены. Несколько месяцев просидел на окраине Медельина. Даже поиграл на сессиях у парня, с которым там познакомился, у него в горах очень крутая студия. Получилось гитару опять в руки взять, а это было клево. Сочинил своего кое-чего нового. Но в основном для расслабона. Белые пляжи. Playa blanca. Парни такие просто подваливают к тебе и спрашивают, чего ты хочешь, омара или кокаина или того и другого.

– И ты хотел того и другого? – догадывается Ориана.

– Почти всегда.

Они улыбаются одновременно, типа как жизнь-то не так уж и плоха.

– С ума сойти, – со смешком произносит Джулиан, – но мне в самом деле показалось, что я слышу одну из наших песен по радио, в киоске посреди джунглей. Невозможно, я знаю. Но почувствовалось как знак. Как будто я готов вернуться домой.

Голова Орианы склоняется вбок – она так поступает, когда принимается за дело.

– То растение в горшке. Ты же знал, правда? Знал, что оно прилетит в окно именно в тот миг. Потому-то и дернул меня в сторону. Верно же?

– Верно. – Джулиан глотает пиво, осознавая, что расшаркивания окончены.

– Так ты сиганул, здесь? На гулянке?

– Не-а.

– Раньше?

– Угу.

– Насколько раньше? Ты ж не в Колумбии это сделал, правда? Это было б…

– Я про эту штуку и не слышал, пока в самолет до Окленда не сел.

– В самолете?

– Ага. Стюард этот, Тревор. Мы с ним разговорились, и он меня подсадил.

– Постой. Так когда ты увидел растение в горшке?

Джулиан смотрит прямо на нее.

– В самолете.

– А когда ты добрался домой? На репатриационном рейсе?

– Вчера утром.

– Бессмыслица какая-то.

– Почему это?

– Потому что это невозможное соотношение.

Джулиан невозмутим.

– Ладно, пускай. Невозможно там или нет, но вот что я видел и вот когда я это видел.

– Ты видел всю эту гулянку при своем улете по Б, которым ширнулся два с половиной дня назад?

– Угу.

– И это был первый раз, когда ты вообще сигал?

– Угу. – Пиво у Джулиана уже кончилось, но пустой пластмассовый стаканчик он еще держит.

Мысли у Орианы несутся вскачь. Всякий раз, когда такое случается, когда б ни обрабатывала новые или существенные данные, обычно она держит одну руку на весу, как будто дирижирует безмолвным оркестром.

– И когда ты это увидел… ты видел, как горшок попадает в меня? Или ты видел, как отдергиваешь меня в сторону?

– Я видел, как отдергиваю тебя в сторону, – как ни в чем не бывало отвечает Джулиан. – Потому и знал, что́ делать.

Ориана говорит, что это невероятно. Говорит что-то про то, что Джулиан – в высочайшем процентиле. Говорит, что длительность, и соотношение, и достоверность его видений намного превосходят все, с чем сталкивалась лично она – в особенности учитывая уровни его переносимости.

В ответ на все это Джулиан говорит лишь:

– Я б на твоем месте допил.

– Это почему?

Джулиан на секунду прикусывает губу, затем отвечает: