Даниэль Уолмер Багровое око

Часть первая

Глава 1. Плач озерного бога

Конан не любил видеть сны. Он справедливо полагал, что усталый воин должен проваливаться на ночь в краткое небытие, в черную прорубь беспамятства с тем, чтобы утром вскакивать с новыми силами и головой, свободной и ясной. А туманные видения, смутные странствия души, воровато покидающей беспомощное тело в поисках новых впечатлений, — это для изнеженных женщин, для чародеев, поэтов и прочего малодостойного люда. Воин же должен спать, как сраженный намертво.

Но на этот раз сон пришел к нему, и с этим ничего нельзя было поделать. Нельзя было отогнать его, как приставалу-нищего, либо уничтожить двумя-тремя взмахами меча. Сон не спрашивал позволения, он просто был. Он окружил его, загнал в ловушку, выхватил расслабившуюся душу и перебросил в детство.

…Осеннее утро. Редкие, словно случайные снежинки падают с серого неба, тают, оставляя влажный блеск на рыжей шерсти коня. Горло и ноздри щекочет — до кашля — морозный воздух, льдистая земля хрустит под тяжелыми копытами, пахнет сосновыми иглами, снегом, теплым конским навозом… Отец впервые посадил его, четырехлетнего малыша, на коня, и он изо всех сил сжимает коленками мохнатые, мерно вздымающиеся бока фыркающего зверя, руками вцепившись в пук рыжей гривы на острой, костистой холке. Скрестив на могучей груди руки, широко расставив ноги в прочных штанах из оленьей кожи, отец угрюмо наблюдает за его неуклюжими попытками удержаться на его хребте, не съехать набок от крупной, неровной тряски. Отец всегда хмур. Конан не помнит, чтобы он когда-нибудь улыбался или обнажал зубы в беззаботном смехе. Сурово сведенные над светлыми глазами брови, тяжелая складка у губ — такие же неотъемлемые черты его облика, как несмываемая чернота на ладонях и въедливый запах кузнечной сажи. Неожиданно отец резко вскрикивает, машет рукой, и жеребец срывается в галоп, закидывая голову и взбрыкивая ногами. Он вовсе не хочет сбросить маленького всадника, он вряд ли вообще ощущает на себе его невеликий вес, просто, шалея от морозного воздуха, играет, горячит застоявшиеся мышцы. Но Конан после особенно резкого курбета (скачка) теряет равновесие и кубарем скатывается на острую, словно кости без плоти, землю. Он вскрикивает от сильной боли в спине, и крик его, точно эхо, подхватывает и усиливает знакомый голос. Мать спешит к нему, причитая и протягивая руки. Конан хочет сказать ей, что сейчас он встанет, какие пустяки, но отчего-то не может пошевелить ни рукой, ни ногой. Голове его жестко и холодно, обледеневшие комки навоза и сосновые иглы царапают шею… Но отчего она так кричит? Киммерийские женщины никогда не плачут и не кричат, разве только в багровом тумане битвы, опуская на выдохе тяжелые мечи на шеи и плечи врагов. Ему стыдно за мать, за ее заунывный, слезно-жалобный вой. «Ай-е-о-о-о!..»

«Ай-е-о-у-у!!!» — раздалось совсем близко, и Конан открыл глаза. Проклятье! Опять эти стоны озерной твари! Он перевернулся со спины на живот. Все тело было мокрым и скользким от пота, хотя он спал совершенно обнаженным. В этих проклятых джунглях изнуряющая дневная жара сменяется не менее мучительной духотой ночи. О Кром! Еще бы один глоток свежего киммерийского воздуха! Хруст льда под копытами… Запах сосновых игл… Конан не любил снов, но в этот, только что отлетевший, он нырнул бы с радостью, словно в прозрачные воды горного озера, в котором плескался все детство.

Но сон больше не возвращался. Странный он был… И странный вкус оставил после себя в душе — смесь безотчетного счастья и томительной тревоги. Знающие люди говорят, что если сумеешь правильно растолковать свой сон, узнаешь нечто важное из своего ближайшего будущего. Вот только кто его растолкует? Шумри? Он-то, конечно, согласится — и с большой охотой, но Конан будет последним недоумком, если примет его цветистое вранье всерьез.

Конан покосился на своего безмятежно посапывающего спутника. Бродяга скорчился в двух шагах от него, подтянув колени к груди, в позе младенца в утробе матери. На губах его блуждала смутная улыбка, веки подрагивали. Похоже, рев чудовища ничуть не мешал странствиям его души. Он был так же обнажен, как и Конан, но на тело его до самой макушки была наброшена сеть с крупными ячейками, сплетенная из тонкой и прочной травы и пропитанная каким-то вонючим снадобьем. Шумри утверждал, что эта вонь отпугивает ночных насекомых. Он предлагал сплести такую же и для Конана, но тот, презрительно усмехнувшись, отказался. Что ему укусы каких-то летающих и ползающих тварей, его богатырскому сну — провалу в прорубь небытия — это не помеха… Мелкая кусачая нечисть, действительно, ему не мешает, но вот вой озерного демона (как, кстати, называют его туземцы — «Ба-Лун»? — нет, не совсем так, а с подвыванием и обязательным благоговейным опусканием век — «Ба-Лууун»…), разбудил, вышвырнул из-под прохладных небес родины в душную темень чужих джунглей. О Кром! Зачем он здесь?!

Проснувшееся раздражение теснилось в груди. Конан охотно разнес бы по бревнышку жалкую туземную хижину из тонких пальмовых стволов. Ну почему он увлекся речами этого бродяги? Какой глумливый бог плюнул ему в глаза, всегда такие холодные, зоркие и недоверчивые, какой демон замутил рассудок так, что он послушно пошел за только что встреченным проходимцем, словно ребенок за флейтой чародея?.. Шумри умеет опутывать липкой словесной сетью, этого у него не отнимешь. Единственное, на что он способен.

«Ай-е-у-у-у!» — снова прокатилось по джунглям. Не было в этом вое ни угрозы, ни предупреждения о нападении. Скорее, стон или слезная жалоба — словно чудище плакалось кому-то в ночи на свою одинокую судьбу, на унылое прозябание в тухлых водах болотистого озера. Конан скрипнул зубами и в который раз переменил положение — теперь глаза его упирались прямо в круглое отверстие на крыше, если только ворох жестких глянцевитых пальмовых листьев можно было назвать крышей. Как назло, в отверстии этом застыла луна. Ярко-оранжевая, почти алая. Словно не луна это, а закатное солнце, и каким-то чудом, зацепившееся в небе, не успевшее убежать от ночи.

То ли заунывный вой, то ли сумасшедшая луна, посягнувшая на облик старшего светила, светлого глаза Митры, то ли глухой гнев на навязанного ему судьбой спутника, а скорее — все это вместе, окончательно разорвали прохладные сети сна. Конан ворочался на глиняном полу, лишь слегка прикрытом охапкой листьев, подергивал мокро-блестящей кожей, словно конь, сгоняющий с крупа оводов; укусы летающей нечисти были не столько болезненны, сколько невыносимо щекотны…

Да, если бы судьба не скрестила его путь с извилистой тропинкой лжеца и бродяги, если бы пару лун назад, в Кеми, он не пошел следом за ним в портовый кабак, не опустошил поставленную за его здоровье внушительную бутыль темно-бордового, крепкого, как объятья бойца, вина… все могло быть иначе. Этой бутылкой Шумри хотел отблагодарить его за спасенную жизнь. И отблагодарил, в конечном итоге, славно отблагодарил!

В Стигию Конан попал, ведомый ясной и недвусмысленной, как утренняя звезда богини Иштар, целью. Ему и прежде случалось бывать в этих местах, но никогда он не задерживался здесь подолгу, стремился поскорее покинуть мрачные и загадочные земли, лежащие по обоим берегам Стикса. Простой и цельной натуре варвара многое претило здесь: рассказы о магах Черного Круга, якобы негласно управляющих всей страной, жуткие обряды жрецов Сета, Великого Змея, угрюмый и подозрительный нрав стигийцев.

И в этот раз он не собирался задерживаться. Как только он осуществит свой дерзкий план: наведается в одну из пирамид Кеми, он тут же отправится в края более веселые и привольные.

Идея проверить на прочность громадное каменное сооружение, сотворенное неизвестно кем, когда и с какой целью, пришла к нему в Шеме. В портовых кабаках Асгалуна, где круглые сутки гудит рой полупьяных и пьяных вдрызг голосов, где подозрительно ярко горят глаза у вдохновенных рассказчиков и всего за вечер можно услышать с десяток невероятных историй, сокровища, собранные магами и жрецами Стигии в течение десятилетий, были одной из излюбленных тем. Особенно много, с придыханием и воздеванием глаз к небу, с дрожью пальцев и прищелкиванием языка, говорилось о драгоценностях, упрятанных глубоко под гранитными стенами пирамид.

Конану запал в душу рассказ о сердоликовой маске одного из древнейших правителей Стигии, умершего около четырех тысяч лет назад. Маска эта, в натуральную величину, с двумя желтыми топазами чистейшей воды вместо глаз, помимо невероятной цены обладала еще целым рядом достоинств. Во-первых, она могла исцелять все недуги — как телесные, так и душевные. Стоило приложить ее на короткое время к воспалившейся ране, как боль исчезала, а рана затягивалась прочным рубцом. Зубные, головные и желудочные боли испарялись мгновенно. Тяжелая, сосущая сердце тоска, от которой даже крепкие мужчины начинают, как о благе мечтать, о сумраке Серых Равнин, рассеивалась без остатка, стоило лишь совместить прохладную вогнутую поверхность камня со лбом страждущего. Во-вторых, если правильно расположить сердцевины топазов против своих зрачков, маска могла показать картины близкого и дальнего будущего. В-третьих…, но прочие достоинства маски — а их было немало! — хранились в строжайшей тайне жрецами, как, впрочем, и сама маска.

К тому времени, как к нему пришла идея ограбить пирамиды Кеми, Конан уже имел немалый опыт в подобного рода делах. Прекрасная выучка в Шадизаре, городе воров, практика в не менее славном Аренджуне, морские походы с несравненной Белит не прошли для него даром. Амра — Лев! — под таким именем запомнило его и долго будет помнить все юго-западное побережье, от Шема до Черных Королевств. Но если он Лев, то и новая цель у него должна быть соответствующей. Блистательной. Львиной!

До Кеми Конан добрался без особого труда. Пару лет назад, когда они плавали вместе с Белит вдоль стигийского побережья, по настоянию киммерийца, в котором беспечность и широта натуры странным образом уживались с редкими вспышками предусмотрительности, они закопали несколько кладов в показавшихся им наиболее безлюдными местах. Теперь Конану удалось отыскать один из них — ящик со слоновой костью и благовониями, часть товара, которым поделился когда-то пузатый и медлительный купеческий парусник, шедший на север из Куша.

Побыв несколько дней в непривычной для него шкуре купца, Конан на удивление удачно распродал весь товар. Теперь у него были деньги. Можно было не отказывать себе ни в одной из земных радостей — жить на приличном постоялом дворе, вкусно есть, обильно пить, развлекаться с самыми красивыми женщинами — и при этом потихоньку собирать все необходимые сведения и вынашивать в голове план блистательного мероприятия.

Правда, при более близком знакомстве с жизнью этого древнего и загадочного города оказалось, что радость и веселье произрастают на его почве весьма скудно. Красивые стигийки не удостаивали Конана своим вниманием, ему приходилось довольствоваться лишь чернокожими рабынями либо шоколадными уроженками Куша; и те и другие были совершенно не в его вкусе. Вина, правда, было вдоволь, и оно было на редкость крепкое, но почему-то опьянение от него не приносило желанной радости. С каждым стаканом голова становилась все более тяжелой, чугунной, мысли текли все медленней, шевелились еле-еле, словно плавники у выброшенной на берег рыбы… затем наступал провал в сон, глухой и изнуряющий.

Сам город напоминал своим обликом старого злобного мага. Он был окружен высокими стенами и башнями из черного камня, и даже густая зелень пальмовых и апельсиновых рощ, широким кольцом раскинувшихся вокруг города, не скрашивала гнетущее впечатление. С наступлением сумерек улицы быстро пустели, и мрачную тишину не нарушали ни смех, ни пьяные разгульные песни, ни вопли расшалившейся молодежи.

Несмотря на все это, Конан часами ходил по узким кривым улочкам, словно хищник на полусогнутых, подрагивающих от нетерпения, пружинящих лапах. Энергия и жажда дела — громкого, достойного имени Льва, — так и рвались наружу. Но прежде необходимо было все как следует разузнать, исследовать, продумать.

Конану удалось завести двух-трех приятелей, но все они были чужеземцами, главным образом, из охраны купцов или вельмож, приехавших по посольским делам. Благодаря их рассказам и собственным наблюдениям его сведения о таинственной стране становились все более полными. Когда речь заходила о сокровищах пирамид, все его собеседники сходились в одном: пробраться в именные тайники и ограбить их невозможно. Не раз предприимчивые и отважные люди совершали подобные попытки, но как бы хитроумны они ни были, ни один из проникших в пирамиду не возвращался назад.

Такие речи действовали на Конана как красная тряпка на зингарского быка. Невозможно? Как бы не так! Это чугунное слово «невозможно» применимо ко всем его предшественникам, но только не к нему, Конану-киммерийцу, Льву. Он молчал, ничем не выказывая своих чувств, лишь усмехался неприметно, да синие глаза его принимали странное выражение, отчего простодушные собеседники непроизвольно ежились.

Часто его новые приятели обсуждали храмовые обряды, совершаемые здесь во имя главного божества Стигии — Великого Змея Сета. Молва не лгала, не преувеличивала: поистине Стигия была оставленной светлыми богами страной. Даже у толстокожего, ко многому привычного, лишенного сентиментальности варвара, каким был Конан, рассказы об обычаях местных жрецов вызывали что-то похожее на содрогание. Чего стоило, к примеру, периодическое появление на улицах города храмовых змей — огромных, пятнистых, толщиной со среднюю пальму тварей. Те из прохожих, кем гадины насыщали свой голод, считались принесенными в жертву Великому Сету. Не менее жутким и отвратительным был обряд, называвшийся «выбор Кээ-Ту».

Со дня прибытия Конана в Кеми не прошло и пол-луны, как ему пришлось стать свидетелем — больше того, участником «выбора Кээ-Ту». К счастью, благодаря беседам с бывалыми приятелями, он был готов к этому испытанию, знал, как нужно себя вести, и почти не испытал страха или тревоги.

В тот день с утра Конан бродил по базару, самой большой городской площади, заполненной разноязыкой толпой народа. Он бесцельно поглядывал на груды товаров, разложенных прямо в пыли: голубоватые бритунские клинки из отличной стали; расписные фарфоровые безделушки из далекого Кхитая; свитки выделанной особым способом кожи из гирканских степей — броню из такого материала пробивало далеко не всякое копье; оленьи и медвежьи меха из Ванахейма; яркие вендийские ткани — одеяние фей, — один взгляд на которые мог лишить женщину ее и без того невеликого разума… Несколько дней назад он сам торговал здесь, напрягая глотку, чтобы перекричать сотни других торговцев, призывно расхваливал свой товар: резные украшения из слоновой кости и кушитские благовония. Чтобы покончить с несвойственным ему занятием побыстрее, киммериец почти не торговался, охотно уступал в цене и разрешал богатым стигийкам подносить к носу каждый флакончик, чтобы выбрать наиболее пленительный запах.

Неожиданно беспорядочный базарный гул стих. В воздухе почувствовалось непонятное напряжение. Купцы и покупатели с застывшими и словно схваченными неведомым здесь морозом лицами смотрели в одну сторону. Конан заметил, что четыре узкие улочки, впадавшие в площадь, как ручьи в круглое озеро, оказались перегорожены — на каждой встали по два стражника с длинными бронзовыми копьями.

В центр толпы, стремительно освобождавшей ему дорогу, в окружении таких же стражников неторопливо шествовал человек в длинном, ниспадающем до земли фиолетовом жреческом одеянии. Его голову с наголо обритой макушкой украшал золотой обруч в виде змеи, кусающей свой хвост. И макушка, и обруч сверкали под лучами полуденного солнца. На правой руке человека сидела крупная коричневая птица — она была укрыта куском темного бархата так, что виднелись лишь цепкие когти да концы острых крыльев.

Остановившись, жрец выждал паузу, обводя темными, без блеска, лишенными какого-либо выражения глазами окаменевшую толпу. В полной, неестественной тишине он произнес несколько торжественно-громких фраз. Конан был не слишком силен в стигийском наречии, но, подготовленный рассказами приятелей, все хорошо понял.

— Великий Сет и его слуги сегодня утром снизошли до своего раба, чтобы объявить, что они голодны. О позор! О страшное бесчестье! Мы позволили голодать Великому Сету, Колебателю Земли, Владыке Пучин, Сердцу Пустыни! Прости нас, недостойных! Прими нашу жертву, Великий Сет! Пусть мудрый Кээ-Ту совершит свой выбор.

С этими словами жрец сдернул ткань с головы птицы, и по толпе пронесся тихий вздох, похожий на стон. Конан увидел, что то был коршун, по-видимому, очень старый, с вылезшими на шее и боках перьями. Его круглые глаза снабрякшей пленкой век напоминали желтый лед. Жрец вытянул руку, и птица, сильно оттолкнувшись от его жилистой кисти, взмыла вверх. Несмотря на старость, крылья были еще крепки, они вознесли ее высоко над площадью и медленно кружили над замершей толпой.

Конан заметил, что ни один человек не осмеливался поднять голову, чтобы проследить за полетом Кээ-Ту. Все лица были опущены долу; те, у кого были головные уборы, торопливо сняли их. Киммериец знал, что, если хочешь сохранить свою жизнь, нужно поступить так же. Если Кээ-Ту увидит запрокинутое вверх лицо — немыслимое святотатство! — он бросится на наглеца в первую очередь. Если чья-либо голова под холодным взглядом божественного слуги будет покрыта чем-то, помимо волос, — последует та же кара. Ну, а из всех остальных голов, непокрытых, покорно склоненных, Кээ-Ту выберет те, чьи волосы отличаются от вороного блеска урожденных стигийцев: светловолосых и рыжих северян, русых немедийцев, темных, но мелко-курчавых кушитов, бреющих по-особому головы уроженцев Кхитая…

Кром наградил Конана волосами прямыми и черными, как хвост вороного жеребца, но, тем не менее, он не смог бы поклясться, что под взглядом зловещей птицы сердце его так же ровно и уверенно, как обычно, гонит по его жилам кровь.

Коршун стремительно ринулся вниз, выбрав, наконец, жертву, достойную утолить голод Великого Сета, и вцепился в волосы пожилого мужчины, по виду купца из стран Севера. По толпе пронесся крик — ужаса и облегчения одновременно. Несчастный, не издав ни звука, закрыл лицо руками — и вдруг рухнул на землю, словно когти птицы были отравлены смертельным ядом. К нему тут же подбежали двое стражников, подхватили безжизненное тело и волоком подтащили к ногам жреца. Тот нагнулся, несколько мгновений всматривался в зрачки несчастного, затем выпрямился и махнул рукой.

— Этот презренный отверг великую честь стать лакомством для Великого Сета! Жалкая участь! Его тело будет брошено на городскую свалку — на растерзание псам.

Коршун, на этот раз севший не на руку, а на плечо жреца, снова взмыл в воздух.

Чтобы достойно угостить Великого Сета, нужно было семь жертв — но они должны быть живыми. Поскольку некоторые расставались с жизнью от непереносимого страха, стоило им только почувствовать жесткие когти у себя в волосах, мудрой птице, как правило, приходилось взлетать не семь раз, а больше.

Только три дня назад Конан расспрашивал своего нового приятеля Ойшли, отчего быть выбранным Кээ-Ту считалось намного страшнее, чем попасть в желудок пятнистому храмовому питону. Ойшли был начальником охраны купеческого каравана, пришедшего из Иранистана с грузом ковров и парчовых тканей. Это был жизнерадостный толстяк с абсолютно лысой, масляно блестевшей на солнце головой и хитрыми глазками. Они оказались соседями по постоялому двору и разговорились за обильным ужином. К их беседе присоединился Ванн — молодой белобрысый воин с бычьей шеей, сопровождавший посланника из Бритунии.

Разговорчивый Ойшли прибыл в Стигию уже в третий раз, в общей сложности он прожил здесь несколько месяцев и считал себя большим знатоком местных нравов.

— Ты спрашиваешь, в чем разница между глоткой питона и когтями старого облезлого стервятника? Как бы тебе объяснить попонятнее… — Толстяк огляделся вокруг и указал Конану на группу бедно одетых людей, по виду пастухов, поглощавших в закутке за дверью таверны свою незатейливую пищу. — Ответь, что, по-твоему, едят эти оборванцы?

— Ну, сыр, лепешки, — пожал плечами киммериец. — Пьют же наверняка какую-нибудь прокисшую дрянь.

— Скорее всего, так, — согласился Ойшли. — Ничего приличного этим туповатым овечьим сторожам хозяин не нальет. Так вот, если жертву Сета просто убивают — мечом там, или веревкой, или ядом — для Великого Змея это все равно, что нам, к примеру, перекусить хлебом, сыром, мучной похлебкой — короче, пищей простой и грубой. Голод это, конечно, утоляет, но особого наслаждения языку и желудку не приносит, Теперь ответь мне, — Ойшли кивнул на миску, стоящую перед киммерийцем, — что сегодня вечером едим мы с тобой?

Конан выразительно потянул носом.

— Будь я проклят, если это не добрый кусок теленка в чесночном соусе с приправой из тушеных бобов!

— Вот! — обрадовался толстяк. — Это уже куда привлекательнее хлеба и сыра, верно? За таким ужином, да еще с хорошим вином, не скучно и вечерок скоротать! Любимому божеству так же приятно, как нам с тобой сейчас, когда жертву его убивают не сразу и не простым способом. Скажем, четвертуют, сажают на кол, кипятят в масле…

Конан скривился и сплюнул позади себя на глиняный пол.

— Клянусь Кромом, я не сел бы с этим разборчивым божеством рядом на дружеской пирушке!

— Но и это еще не все! — Ойшли назидательно поднял толстый указательный палец. — На нашем постоялом дворе такого, конечно, не подадут, да и вообще, не в обиду будет сказано, вряд ли вам доводилось это пробовать, но поверьте на слово — есть на свете такие изысканные кушанья, которые едят только правители и высочайшие вельможи, и чтобы приготовить их, нужен труд десятков людей и море времени. К примеру, паштет из язычков птенцов розовой птицы, живущей в джунглях Зембабве, вымоченный в соусе из столетних зингарских вин… Или еще что-нибудь в этом роде. Когда человека выбирает коричневый стервятник, это означает, что богу и его шайке захотелось потешить себя чем-нибудь особенно лакомым. Обычно это случается, когда страна долгое время ни с кем не воюет, не происходит наводнений, засух, повального мора и прочих бедствий. Тишь, покой, веселые и сытые лица — для Змея это все равно что унылый пост… Знающие люди говорят еще вот что, — Ойшли оглянулся по сторонам, словно желая проверить, не подслушивают ли их, и дал знак собеседникам нагнуться над столом и сдвинуть поближе головы.

Конан и Ванн послушно склонились, и в их уши полился жаркий шепот осторожного толстяка:

— Говорят, что из семи жертв, отобранных Кээ-Ту, только двое достаются Сету, остальные же пятеро уходят кое-кому иному, более могущественному, чем Великий Змей.

— И кто же это может быть? — громко спросил Конан.

— Тс-с-с! — Ойшли приложил палец к губам. — У него много имен, но ни одно мне не хочется произносить вслух! У этого темного божества нет ни жрецов, ни храмов, но по сравнению с ним Великий Змей Сет — все равно что первый советник рядышком с королем. Больше я о нем ничего не скажу, да и вы лучше молчите… Кстати, а вы знаете, что именно делают в подземельях кемийских храмов с теми, кто имел счастье приглянуться милой пташке?

— Что? — разом выдохнули Конан и молчавший до сих пор бритунец.

Ойшли выдержал эффектную паузу.

— А вот этого я вам, друзья мои, сказать не могу. И вряд ли кто-нибудь сможет. Жрецы Сета умеют хранить свои тайны.

— Проклятье, — пробормотал бритунец. — Еще целую луну или даже больше я должен находиться в этом проклятом городе…

Его выпуклые серо-голубые глаза потускнели, а лицо приняло обреченное выражение, неприятно контрастировавшее с перевитой мускулами шеей и тяжелыми буграми челюстей.

Ойшли расхохотался и хлопнул его по плечу.

— Не надо киснуть, мой молодой друг! Никогда не стоит терять хорошего расположения духа. Смотри, — он вытащил из-за пазухи что-то лохматое и черное и водрузил себе на голову, прикрыв блестящую лысину. Это оказался парик из конского волоса. — Жарковато, конечно, в таком тюрбане на здешнем солнце, но что поделаешь, лучше потерпеть. В котле с кипящим маслом уж, наверное, жарче! Дальше десяти локтей от постоялого двора я не рискну и носа высунуть без этой полезной штуки, В моих тюках найдется еще, пара-тройка таких же, — подмигнул он бритунийцу. — Отдам недорого, для друзей у меня всегда скидка!

Ванн осторожно ощупал черную прядь и даже попробовал ее на зуб.

— Товар отличный, не беспокойся! — кивнул Ойшли, который, видимо, не раз сопровождал купеческие караваны, развил в себе немалые способности к купле-продаже.

— Жаль только, что тебе я не могу оказать подобной услуги, — обернулся он к Конану, — потому что намного раньше меня ее оказал тебе твой Кром, которого ты здесь так часто упоминаешь! — Толстяк захохотал, довольный своей шуткой, и потрепал киммерийца по гриве вороных волос, небрежно спадающей ему на плечи.

Конан дернул головой, как жеребец, сгоняющий оводов, и хотел было подняться, но Ойшли удержал его за рукав.

— Погоди-ка! У меня есть еще кое-что, не менее полезное в здешнем климате. Должно понравиться вам обоим, — порывшись у пояса, он достал небольшой стеклянный флакончик, открыл пробку, и киммериец поморщился от резкой вони. — Запашок, конечно, не так приятен, как розовое масло или миро, но ценится здесь — для тех, кто понимает! — намного дороже всяческих благовоний. Зелье это — одна вендийская травка, настоянная на желчи шакала. Запах ее не переносят змеи, в особенности питоны. Да-да, друзья мои, я вижу, вы понимаете, каких питонов я имею в виду… Настоятельно рекомендую! Друзьям — скидка… И тогда прекрасное расположение духа навсегда обеспечено…

У ног фиолетового жреца уже лежало два трупа и рядом стояли шесть крепко связанных живых жертв Кээ-Ту. Богу требовалась последняя, седьмая жертва. На этот раз коршун выбирал очень долго, словно проверяя на прочность нервы толпы. Когда стало казаться, Это зловещему парению не будет конца, Конан вдруг заметил, как стоящий невдалеке от него человек украдкой поднял голову и посмотрел вверх. «Вот недоумок!» — выругался про себя киммериец. Волосы у незнакомца были хотя и не черные, но довольно темные, и он имел немало шансов на то, что птица не обратит на него внимание среди более светлокудрых чужеземцев. Если бы не поднятое лицо…

Через секунду коршун камнем ринулся вниз и вцепился в макушку неосторожного. Толпа взвыла на этот раз с неподдельным ликованием: наконец-то! Последний! Но тут случилось неожиданное: выбранный слугой бога вдруг резким движением смахнул птицу со своей головы (так резко, что хрустнуло крыло, как не без злорадства отметил Конан) и бросился бежать. Это было полным безумием — надеяться убежать в толпе, в такой близости от вооруженных стражников… Несколько мгновений оцепенения сменились возмущенными воплями: «Лови его!», «Святотатец!», «Хватай его!!!» Конан неожиданно для себя вдруг ринулся следом за убегавшим, перекрывая своим криком рев толпы: «Прочь с дороги! Не мешать! Я его поймаю!»

Несколько человек он смел, словно детей, зазевавшихся на пути боевой колесницы, затем от него стали предусмотрительно шарахаться в стороны. Когда Конан добежал до незнакомца, того уже держали за шиворот двое мужчин, а визжащие женщины норовили выцарапать ему глаза и выдрать бороду. Киммериец с размаху, не останавливаясь, вырвал из их рук щуплое тело недоумка и понесся дальше, рыча: «Я сам! Я сам скормлю его Великому Сету!» Незнакомец делал слабые попытки вырваться, но Конан хорошо приложил ему по затылку, одновременно хрипло шепнув в ухо: «Не будь идиотом! Беги!» Уразумев, что к чему, незнакомец перестал сопротивляться, и Конан придерживал его лишь для вида. Вместе они развили хорошую прыть.

Добежав до одной из улиц, перегороженной копьями двух стражников, киммериец, не сбавляя скорости, неожиданно нагнулся и ударил одного из стражей головой в живот — благо на том были лишь бронзовые наплечники и шлем. Стражник согнулся пополам и рухнул на колени. Выхватив у него копье, Конан молниеносно поразил в горло второго стража, замешкавшегося всего на полвздоха. Расчистив путь, он устремился вперед, размахивая копьем и издавая устрашающий рев варвара в пылу битвы. От угрожающих звуков этого рева узкие улочки перед ним мгновенно пустели. Не успевшие скрыться жались к стенам домов, стремясь стать как можно более плоскими.

Конана беспокоил только топот за его спиной. Но, обернувшись, он с облегчением увидел, что это не стражник, а всего лишь спасенная им жертва, не отстающая от него ни на шаг. «Вот уж, действительно, полный идиот, — в очередной раз устало отметил про себя киммериец. — Неужели трудно догадаться, что поодиночке скрыться гораздо легче?..»

Глава 2. Круглый, как дыня

— Скажи, если только тебе не трудно, отчего ты бросился меня спасать? — спросил Шумри.

Он смотрел на киммерийца с каким-то детским удивлением, с жарким интересом. Конан пожал плечами:

— Сам не знаю.

Он ответил честно. Только уже несясь вперед, крича и сокрушая зазевавшийся люд, он осознал, что ринулся спасать совершенно незнакомого человека, чужака, не отличающегося, к тому же, большим умом либо другими достоинствами. Отчего? С какой стати? Разве это кто-нибудь знает?..

— Лучше ты ответь мне, какой демон дернул тебя за подбородок? Ты что, не знал, что птичка не выносит вида поднятых лиц?

— Знал… — вздохнул Шумри. — Но, видишь ли, любопытство во мне неискоренимо.

Киммериец презрительно фыркнул. Ну что за человек: открыто признается в слабости, простительной лишь бабам!

— Я вот что подумал, — задумчиво продолжал спасенный, не заметив его усмешки, — получается, что настоящий бог не Сет, а этот плешивый коршун. Смотрит с высоты и вершит судьбы, определяет, кому остаться живым, а кому — усладить собой божественный желудок… А Сет что — Сет только довольствуется его выбором. Может быть, у Сета нет глаз, может быть, весь он — одно ненасытное брюхо?..

— Ерунда! — сказал Конан. — Жрецы натаскали птичку на поднятые лица, на светлые волосы, как натаскивают на лис и зайцев.

— Но ведь светловолосых в толпе довольно много, коршуну же нужно выбрать лишь семь. И он выбирает, выбирает очень долго… Я представил, как он смотрит на море голов внизу — этакий ковер из разноцветных нитей, и каждая из них трепещет, молится, обмирает. «Не меня! Не меня!» Каждый молит всех богов, каких только знает: пусть он вытащит не мою нить! Пусть это будет соседняя!.. Я крепился изо всех сил, уговаривал себя не поднимать глаз от своих ступней, но мне так захотелось увидеть, как он выглядит — зрачок бога!..

Конан захохотал.

— Ну и как? Увидел? Насытил свое любопытство? Я думаю, тебе хватит надолго!

Шумри смущенно улыбнулся.

— Боюсь, что ненадолго. Страх проходит, он быстро забывается. Любопытство же ненасытно, как чрево Сета… А еще я вспомнил одну старинную рыцарскую балладу, которую слышал в детстве. Там рыцарь боролся с одним чудовищем, которое звали не то Алое, не то Багровое Око. То ли демон, то ли темное божество; нечто непонятное и непобедимое… Рыцарь был сражен и погиб мучительной смертью… И мне подумалось: может быть, коршун Кээ-Ту — это маленький зрак того самого Багрового Ока?..

— Никогда не слышал ни о чем подобном! — отрезал киммериец. — Кээ-Ту — просто старая облезлая дохлятина, и будь у меня за плечом добрый лук!.. — выразительно вздохнув, он отпил большой глоток из стоявшей перед ним глиняной кружки.

…От погони они отделались сравнительно легко, хотя Конан не переходил на шаг очень долго, стремясь оставить как можно дальше за собой зловещую базарную площадь, а заодно и весь центр города с темными квадратными громадами храмов, бритоголовыми жрецами и их многочисленными стражами.

Наконец, когда улицы стали совсем извилистые и узкие, как катакомбы, когда в нос ударила вонь от гниющих тут и там нечистот, и стало ясно, что они достигли кварталов городского дна, киммериец перестал бежать. Бронзовое копье он выбросил в канаву еще раньше, чтобы не привлекать к себе ненужного внимания.

Спутник его, не отстававший все это время ни на шаг, выглядел еле живым от усталости и жары. К счастью, они быстро отыскали воду. Отдышавшись в тени возле арыка и вдоволь напившись, Конан хотел уже распрощаться со своим новым знакомым, чтобы кружным путем вернуться к себе на постоялый двор и там хорошенько обдумать, что в такой ситуации разумнее всего делать дальше.

Но спасенный не пожелал расставаться так скоро. Он твердил, что обязан Конану жизнью и хочет непременно отблагодарить его хоть чем-нибудь. К сожалению, денег у него почти нет, но он может хотя бы угостить его вином в приличном кабачке, а также, если Конан захочет, спеть и сыграть ему на цитре.

Киммериец ответил, что от музыки у него начинает гудеть в голове и чесаться за ушами, что местное вино погружает его в глухую тоску, а что касается приличного кабачка, то там непременно окажется кто-либо из бывших на базарной площади, и лысому жрецу останется только выслать в нужное место десяток стражников…

Но вырванный из когтей птички оказался настырен и красноречив. В конце концов они сошлись на кабачке, но захудалом, где-нибудь на окраине, подальше от бдительных глаз жрецов Великого Змея.

Как ни странно, вино им подали совсем неплохое, что приятно удивило Конана. Голова от него не наливалась чугуном, напротив, становилась все легче, все звонче. Возможно, играл свою роль и нрав собеседника — непринужденный, искристый, как то же доброе вино. Как выяснилось, спасенного звали Шумри, и был он родом из Немедии. На недоверчивое замечание Конана, что имя его совсем не походит на немедийское, тот беспечно заметил, что настоящее свое имя он не произносил и не слышал так давно, что позабыл его напрочь. «Шумри» — это кличка, привязавшаяся к нему в полупустынях Турана и означающая что-то вроде степного ветра, пинающего перекати-поле.

На вид он был не старше Конана. Среднего роста, узковат в плечах, но гибок и быстр, как ящерица. Темно-каштановые с рыжим отливом волосы дыбом вставали над высоким лбом, топорщились на макушке, словно шерсть испуганного зверя. Странна была обильная проседь на висках и темени, никак не вяжущаяся с молодым лицом. Глаза были кругловатые, неопределенного цвета, отливающие то зеленью, то желтизной. На впалых щеках и остром подбородке росли редкие кустики того, что очень условно можно было назвать бородой. О своей родословной Шумри умолчал, сказал лишь, что покинул родной дом в ранней юности, движимый, как он объяснил, все тем же «неискоренимым любопытством». Он исходил немало стран Запада и Востока и сейчас намеревался податься на Юг, к истокам великой реки Стикс и еще дальше.

— Зачем? — удивился Конан. — Южнее истоков Стикса ты не найдешь ни золота, ни сокровищ.

— Но я вовсе не ищу сокровищ, — возразил Шумри.

— Любопытных диковин там тоже нет. Только голые черные обезьяны, которые с удовольствием пригласят тебя на свой обед — в качестве жаркого!

Шумри внимательно взглянул на киммерийца, словно прикидывая, стоит ли ему доверять, затем решительно вздохнул и снял с шеи бронзовую цепочку с круглым медальоном. Открыв крышечку медальона, он протянул его Конану.

— Знаешь, что это такое?

На остром стержне мелко трепетала тонкая железная пластинка, один ее конец был позолочен.

— Знаю, конечно. С помощью таких кхитайских штуковин определяют курс корабля.

Шумри кивнул.

— Позолоченный ее конец указывает на юг, всегда точно на юг. А знаешь, что будет, если долго-долго идти точно на юг?

Киммериец пожал плечами.

— Пройдешь сквозь джунгли черных обезьян и окажешься на берегу Южного Океана.

— А если сесть на корабль и поплыть дальше на юг?

— Это знает и ребенок, — проговорил Конан с нарастающим раздражением. — Сначала будет великий туман, потом великая тьма, не станет ни воды, ни воздуха, и мир кончится.

— О нет, Конан! Совсем не так! — Шумри внезапно вскочил и кинулся к хозяину кабачка, а минуту спустя вернулся, подбрасывая в ладонях большую желтую дыню. — Дело в том, что наш мир круглый, как эта дыня. Один очень мудрый человек из Аргоса поделился со мной этим знанием в обмен на то, что я в течение шести лун убирал его дом и услаждал слух своим пением… Сейчас мы, к примеру, здесь, — он воткнул ноготь в бок дыни. — Если идти все время точно на юг, — он прочертил в кожуре длинную борозду, вернувшись к начальной точке, — мы вернемся туда, откуда вышли, только с другой стороны.

Несколько секунд киммериец смотрел на процарапанную ногтем Шумри окружность. Потом возмущенно грохнул кулаком по столу.

— Не считай меня полным кретином! Клянусь потрохами Нергала! Не знаю, кто из вас врет — ты или твой мудрец, но это полная ерунда! Смотри!

Он наклонил свой стакан над макушкой дыни и тоненькой струйкой вылил немного вина. Бордовые капли скатились на стол, прочертив на круглых желтых боках розовые дорожки.

— Если б наш мир был круглым, на нем не было бы воды, он был бы сухой и мертвый, как череп мумии! Да и люди могли бы удержаться и не скатиться вниз лишь на небольшом кусочке земли.

Шумри примиряюще улыбнулся.

— Он многое рассказал мне, тот мудрый человек, и отчего вода не скатывается с боков нашего мира, поведал тоже. Я мог бы объяснить тебе, Конан, но для этого нужно много времени.

— К демонам твои объяснения! Я в них не нуждаюсь. Спасибо за вино!

Конан поднялся, собираясь распрощаться со своим новым знакомым.

— Погоди! — Шумри придержал его за рукав. — Я не знаю, что за цель привела тебя в Кеми, но после сегодняшнего оставаться здесь для тебя смертельно опасно. Я еще мог бы спрятаться, затаиться, но тебе, — он выразительно скользнул взглядом по громадной фигуре варвара, — это совершенно невозможно. Тебя нельзя забыть, один раз увидев. Ты не затеряешься в толпе.

На такие речи киммериец не смог не усмехнуться с видимым удовольствием.

— Тебе все равно придется покинуть Стигию, — продолжал Шумри, — так почему бы нам не пойти вместе? Я был бы счастлив, имея такого спутника.

«Ну еще бы, — отметил про себя Конан, — отчего не заиметь дарового охранника?», но вслух лишь спросил:

— Зачем?

— Что — зачем?

— Зачем мне совершать это дурацкое путешествие, в конце которого придешь в ту же самую точку?

— Ну, хотя бы затем, что прежде ни один человек этого не делал. Во-вторых, разве не забавно было бы тебе заявиться в твою родную Киммерию, но не с юга, куда ты ушел когда-то, а с севера, и при этом — с грузом диковинок и рассказов? Наконец, то, что имеет такую ценность для тебя — золото и драгоценности — в стране черных обезьян, как ты их называешь, можно добыть без особого труда. Туземцы не знают цену всему этому. Вряд ли слитки золота в их глазах сильно отличаются от речной гальки.

Конан усмехнулся.

— Даже если мы разыщем золото в стране черных обезьян, на чем мы потащим его? На собственных двух хребтах? Или ты думаешь, что Стикс из любезности к нам будет простираться до самого Южного Океана?..

Шумри открыл было рот, но киммериец не дал ему ответить.

— Предположим, мы добрались как-то до берега и дотащили золото! Где мы возьмем корабль? Ты считаешь, что на нижнем конце нашего мира есть такие же богатые портовые города, как Асгалун и Мессантия? Что-то не попадалось мне оттуда купцов… Или черные обезьяны построят нам корабль?

Шумри опять сделал попытку вставить слово, но разгоряченный варвар несся дальше.

— Предположим, каким-то чудом, твоими молитвами мы поплыли… Предположим, он действительно смахивает на дыню, наш мир — хотя я в этом сильно сомневаюсь! Ты видел когда-нибудь ледяные поля Ванахейма и Асгарда? Ты представляешь, что это такое: лед и снег на сотни дней пути — и ничего больше?.. Каким образом я добреду в Киммерию, увешанный, как ты говоришь, диковинками и рассказами, через эти ледяные поля?

Шумри молчал, подавленный убедительностью доводов, Конан заказал еще пару кувшинов вина.

— Наверное, ты прав, — нарушил молчание немедиец. — Наверное, в моей голове не хватает чего-то основательного и прочного. Ветер, пинающий кустик перекати-поля… Но странная мечта толкает и ведет меня. Мысль, что, обойдя вокруг мира, я словно бы обниму его, познаю, сделаю своим — ручным и маленьким. Таким, что можно взять его в ладони и протянуть, подарить…

— Кому? — с усмешкой поинтересовался киммериец. Шумри словно очнулся.

— Да так, не слушай меня, — он вздохнул. — Все-таки жаль, Конан, что не удалось мне подбить тебя в попутчики.

Конан промолчал. Сказать по правде, доводы Шумри, которые он сокрушил с таким блеском, не оставили его совсем равнодушным. Да, предприятие это безумное и безнадежное, но чем-то оно захватило его, зацепило душу. Может быть, именно своим безумием?..

Какое-то время киммериец колебался, потягивая вино. Если бы Шумри сумел убедить его, что мир действительно круглый! Но мятая дыня с разводами вина не являлась весомым аргументом. Сердоликовая маска с глазами из топазов, пожалуй, надежнее.

Прикончив вино, Конан поднялся. Взглянув на него, немедиец сделал то же. Он был явно расстроен и не пытался этого скрыть. Вместе они вышли из дверей таверны.

За разговором время протекло незаметно. Солнце уже вплотную подошло к горизонту, но было еще светло. Длинные тени стелились по земле. От устья Стикса веяло морской прохладой и запахом тины. Было тихо и по вечернему умиротворенно, но что-то вдруг заставило Конана, словно почувствовав ненавидящий взгляд, поднять лицо к небу.

Распластав широкие крылья, над городом парил знакомый птичий силуэт.

— Проклятье! Мне, признаться, казалось, что ты сломал этой пташке крыло. Неужели жрецы так быстро его вылечили?

— Может, это обыкновенный коршун? — со слабой надеждой спросил Шумри.

— Как бы не так. Обыкновенный не будет…

Конан не успел договорить, так как Кээ-Ту стрелой рухнул с высоты прямо над их головами и снова взмыл вверх, не достав до них каких-нибудь двух локтей. Он издал хрипло клекочущий и очень громкий крик, явно указывая стражникам точное местонахождение беглецов.

Раздумывать было некогда. Не сговариваясь, Конан и Шумри кинулись бежать. Коршун повторил свой зловещий маневр, и киммерийцу послышались в отдалении звон копий и топот тяжело обутых ног…

— Погоди! — крикнул он своему спутнику. — Нам надо разделиться! Если что — найдешь меня в порту, на постоялом дворе!

Шумри кивнул и, резко сменив направление, помчался в сторону жалких бедняцких хибарок, прилепившихся прямо под опоясывающей город черной стеной.

Конан не сомневался, что Кээ-Ту полетит за маленьким немедийцем. Он не собирался бросать на растерзание стражников своего новоприобретенного знакомца, но отлично понимал, что без лука и стрел он бессилен.

Киммериец огляделся вокруг, прикидывая, в каком из ближайших домов, судя по его виду, может оказаться оружие. Неожиданно он ощутил шорох крыльев над головой и услышал знакомый омерзительный крик. Кээ-Ту витал над его макушкой!

Конан почувствовал предательский холод вдоль позвоночника — довольно редкое, надо признаться, для него ощущение. Что случилось? Почему птица не полетела за выбранной ею же самой жертвой? Неужели мстительный Сет в первую очередь желал покарать наглеца, вырвавшего жертву из его пасти? А может быть, благодаря огромному росту, мощи и отваге киммериец в глазах божества являл собой более питательное и изысканное лакомство…

Конан нагнулся и подобрал с земли несколько булыжников. Когда коршун спикировал в очередной раз, широко размахнувшись, киммериец запустил в него самый крупный камень. Птица, захлебнувшись криком, ударилась о землю и заскребла крыльями, поднимая бурую пыль. С торжествующим ревом Конан бросился к ней, намереваясь задушить голыми руками, но это оказалось не так-то просто. Острый и крепкий, как туранский кинжал, клюв едва не лишил его левого глаза. Из рассеченной брови заструилась кровь. Конан отдернул руку, прикрывая лицо, но одной правой руки оказалось недостаточно, чтобы удержать злобную птицу. Глубоко процарапав когтями кисть и запястье киммерийца, коршун вырвался и каким-то невероятным усилием смог подняться в воздух. Поистине, мрачный Сет помогал своему верному слуге. Конан швырнул второй камень, но уже не так удачно. Птица лишь дернулась в полете, но не упала, и, мерно взмахивая облезшими еще больше во время схватки крыльями, потянулась вверх, в сторону центра города, где чернело квадратными приземистыми башнями здание главного храма Сета.

— Конан! Ты цел? — неведомо откуда вынырнула фигурка Шумри.

— Еще чуть-чуть — и моим друзьям пришлось бы называть меня Конан Кривой, — усмехнулся киммериец, зализывая, как собака, кровоточащие царапины на руке. — А ты откуда взялся? Я думал, ты уже в паре дней пути отсюда…

— Я вернулся, когда увидел, что он выбрал тебя. Правда… — немедиец смущенно потупился, — не успел тебе помочь: все произошло так быстро.

«Не успел или не захотел — разница, в сущности, небольшая», — подумал Конан, но вслух ничего не сказал.

Все-таки Шумри не сбежал, спасая собственную шкуру, а вернулся.

— Он выбрал тебя, Конан, — взволнованно продолжал Шумри, — значит, как я и говорил, это не просто дрессированная птица. Это ока бога, это мстительный клюв бога!

— Больше я не сделаю ни шагу из дома без лука и полдюжины крепких стрел!

— Не будь самоубийцей, Конан. Ты не забыл, что чужеземцам в Кеми под страхом казни запрещено носить оружие?

— Проклятая страна!

— Так отчего бы нам не покинуть ее?..

Конан не отказался от своего плана преуменьшить сокровища пирамид Кеми, но перенес его осуществление в неопределенное будущее. Не так часто удавалось ему вызвать на себя гнев самого божества — да еще одного из самых могучих, славящегося извращенно-изуверским нравом. Дразнить его далее было бы неразумно. Будь это полководец, вождь, чародей, колдун, даже правитель — Конан, не задумываясь, принял бы бой. Но Великий Змей?.. Пожалуй, Шумри со своим предложением оказался весьма кстати.

Хотя у киммерийца остались сильные сомнения относительно формы мира, он рассудил, что даже если знакомый мудрец Шумри и простой шарлатан, в любом случае путешествие к Южному Океану может оказаться полезным. О землях южнее Зембабве ходили самые смутные и противоречивые слухи. Возможно, там действительно ничего нет, кроме обезьян-каннибалов, но не менее возможны и развалины древних царств, хранящие под собой невиданные сокровища.

Подготовка к путешествию заняла всего три дня. Все это время Конан, поддавшись уговорам Шумри, провел в одном из самых темных и грязных притонов Кеми, где круглые сутки за большие деньги желающие могли вдыхать пыльцу забвения, отправляющую людей в иные миры, более яркие и сладкие, чем те, куда ускользает душа в сновидениях.

Шумри в это время, предусмотрительно покрыв голову широкополой шляпой из вяленой овечьей шерсти, занимался всем необходимым, имея в распоряжении монеты Конана. Он купил небольшой баркас, солидный запас провианта, нанял четырех гребцов-кушитов.

Киммериец, истомившийся за три дня безделья (вдыхание пыльцы не произвело на него впечатления: миры, в которые его выбрасывало, были слишком пресны, спокойны, и не с кем было даже ударить мечом по мечу), с искренней радостью встретил приятеля, объявившего ему, что к южному странствию все готово.

В путь решили отправиться после захода солнца, чтобы до первых его лучей успеть отплыть как можно дальше от зоркого ока божественной птички.

Глава 3. Плаванье

И вздрогнули столетние дубы, и вскрикнули буки, Ветром вздох облегченья пронесся по лесу. Пронзенный мечом, издыхал на траве демон, Змеиным виясь телом, когтя корни, слюной ядовитой плюясь, проклиная Славный меч киммерийца. О, меч киммерийца!..

Конан, опершись спиной о мачту, вытянув ноги на теплых досках палубы, полу дремал, полу слушал со слабой усмешкой о собственных подвигах. Впитав его рассказы, скупые и лишенные красок, Шумри расцветил их собственной фантазией и каждый вечер негромко, но вдохновенно напевал под перебор цитры.

Четверо гребцов с блестящими от пота шоколадными спинами зачарованно слушали его, мерно вздымал и опуская весла.

Киммериец отлично помнил свою схватку с болотным демоном в пиктских лесах, за Черной рекой. Дубы не дрожали, и буки не вскрикивали, напротив, все происходило в почти полной, настороженной тишине. Но тем не менее, баллада не раздражала. Казалось даже, что Шумри каким-то чудом увидел истинную картину битвы, взглянул на нее с высоты. А Конан — участник и главный герой — смотрел впритык и мог не заметить чего-то существенного и важного.

Иногда же, под звуками мелодичного взволнованного голоса, Конану начинало казаться, что все это не о нем. Кто-то другой — не знающий ни страха, ни поражений герой огромного роста, с синими, как полуденное небо, глазами, — крушил орды врагов, повергал черных магов, возвращал назад, в глубины мрака, вырвавшихся оттуда и облекшихся в плоть чудовищ… Он был тоже родом из Киммерии и он был его тезкой, но не более того. Настоящий же Конан — просто плывет. Плывет…

Темно-зеленые воды Стикса несли себя величаво и медленно. Гребцы не слишком выдыхались за день, и на вечернем привале у огня подолгу звучали неторопливые рассказы о странствиях, битвах, любовных победах, раскатывался смех, распугивающий ночное зверье, гремели боевые песни на разных наречиях.

Конан почти привязался к своему новому приятелю и спутнику, открыв в нем ряд несомненных достоинств: умение находить общий язык — в прямом и переносном смысле — с любым человеком, незлобивый и отходчивый нрав, массу мелких умений и навыков, необходимых в путешествии, неисчерпаемый запас баек. Недостаток у него был один, но очень, с точки зрения киммерийца, серьезный: Шумри не был воином. Он даже не имел меча, а когда Конан хотел дать ему денег, чтобы тот приобрел себе приличное оружие, он только замотал головой, оправдываясь, что все равно не умеет с ним обращаться. Правда, у немедийца был кинжал, узкий и хорошо наточенный, всегда висевший на поясе. Но Конан сильно сомневался, что клинок этот знает запах и вкус человеческой крови: скорее всего, он служил лишь для разделки дичи, снятия шкур, починки снастей и прочих мелких хозяйственных надобностей.

Первая часть плаванья протекала удивительно спокойно. Ни ночные разбойники, ни хищные звери, ни алчные сборщики путевых податей не нарушали ровного продвижения на запад, вверх по течению величавой реки, одной из самых полноводных и протяженных в мире.

Там, где русло Стикса делало резкий поворот на юг, начинались пороги. Река меняла свой неторопливый нрав, заваленная острыми валунами, она пенилась и кипела, крутила водовороты. Пришлось потрудиться: вытащить баркас на берег, разгрузить его и перетаскивать на собственных плечах до тех пор, пока река вновь не стала спокойной и безопасной.

У самых порогов, на противоположном берегу высилась крепость Файон. Семь ее гигантских башен из черного камня, соединенных стенами, нависали над бурлящей и пенящейся водой. Конан не без удовольствия встретился глазами с угрюмой твердыней стигийских жрецов. Много славных и довольно свежих воспоминаний были связаны у него с этим местом. Здесь ему легла в ладонь прохладная и надежная рукоять Небесной Секиры — волшебного и одушевленного оружия, равного которому не было и нет в мире. Отсюда он, направляясь в Иранистан, взмыл в небо на плечах огромного людоеда-кутруба. Здесь он славно впоследствии отомстил посмевшим захватить его в плен стигийским жрецам…

Чем дальше к югу, тем уже становилось русло Стикса. С берегов его исчезли селения, не стало прямых, словно вычерченных по линейке, оросительных каналов. Поля и оазисы постепенно сменились джунглями. Становилось все темнее, все душнее. Опутанные лианами деревья так низко нависали над рекой, что солнце не могло пробиться сквозь их листву. Баркас плыл в вечной тени. Впрочем, прохладнее от этого не становилось. Влажные испарения и духота доводили до изнеможения быстрее, чем слепящие лучи солнца в зените.

На одном из привалов случилось несчастье. Гребец кушит отошел в сумерках к реке, чтобы набрать воды для ужина. Неожиданно дикий вопль страха и боли потряс вечернюю тишину. Конан, мгновенно оказавшийся на берегу, увидел, что ногу несчастного зажал клыками огромный крокодил, буро-зеленая тварь, напоминающая поваленное бурей и поросшее осклизлым мхом дерево. Тварь, алчно подергивая хвостом, затаскивала свою жертву в воду.

Рывком вытащив меч, всегда висящий у него на поясе, киммериец несколько раз всадил острие в шею, затылок и левый бок крокодила, но шкура у него оказалась на редкость толстой и прочной. Клинок лишь царапал ее, но не мог проникнуть глубоко в тело. Крокодил сильнее забил хвостом, продолжая все так же тянуть свою отчаянно кричащую добычу. Тогда Конан упал на колени прямо в воду, возле самых раскоряченных лап, упирающихся в песчаное дно. Выждав удобный момент, он вонзил меч глубоко под левую лапу, в не защищенное крепкой кожей, светло-желтое подбрюшье. Только после этого мощные зубы разжались, и несчастного гребца удалось вытащить на берег. Буро-зеленое туловище еще долго билось в агонии, замутив прибрежную волу.

Пока Шумри промывал рваную рану гребца и перевязывая ее чистым куском парусины, остальные кушиты ловко разделали тушу. Мясо они поджарили на углях, а шкуру разрезали на несколько лоскутов, собираясь хорошо просушить ее и смастерить прочные доспехи. Пиршество продолжалось до глубокой ночи, но веселье не было безмятежным, так как его нарушали протяжные стоны раненого, становившиеся все более долгими и душераздирающими.

Несмотря на все лекарские навыки немедийца, гнилые зубы рептилии сделали свое дело: к утру у гребца поднялся сильный жар, а к вечеру следующего дня несчастный умер, поминая в бреду всех кушитских богов, а также шемитских и стигийских…

На его место за весло пришлось сесть Конану.

Еще через три дня монотонный плеск весел нарушил новый крик. Один из кушитов, бросив грести, с ужасом рассматривал на своей ладони крохотное насекомое с черно-голубыми крылышками, которое он только что пришлепнул на своей спине. Кожа его посерела и покрылась потом, огромные белки глаз грозили вот-вот вылезти из орбит.

Ужас с его лица словно бы перехлестнулся на двух остальных гребцов. Они тоже бросили весла и окружили товарища. Конану пришлось несколько раз рявкнуть на них, пока эта пара с неохотой вернулась к прерванной работе. Укушенный же продолжал рассматривать ладонь, негромко и обреченно подвывая. Киммериец хотел уже почесать свой крепкий кулак о шею нерадивого гребца, когда заметил вдруг, что плечи, бока и живот его покрылись светло-серыми, ярко выделяющимися на шоколадной коже пятнами. Пятна становились все больше, тело обмякало и распухало на глазах… Со стоном кушит повалился на палубу.

Несчастный не давал дотронуться до своего тела, каждое прикосновение причиняло ему нестерпимую боль. Поэтому его не стали переносить на берег и устроили прямо на судне. Шумри хлопотал над ним, не отходя ни на шаг, то и дело обливая его горящую кожу водой из-за борта, но все было напрасно. Противоядие от укуса маленькой мухи Сцоо не было ведомо никому — ни белым, ни черным спутникам.

Умирающий не мог даже стонать, из горла его раздавалось лишь хриплое бульканье, белки глаз стали малиновыми, а черты лица исказились до неузнаваемости. Когда, спустя сутки мучений, душа его наконец сошла в места более прохладные и спокойные, все оставшиеся испытали немалое облегчение и искренне порадовались за избавившегося от мук…

Как только распухшее тело было предано земле, два оставшихся гребца объявили Конану, что дальше они не поплывут. Никакие уговоры и убеждения не подействовали. Разъяренный киммериец пригрозил им мечом — на что старший из них ответил, что смерть от удара меча намного приятнее и быстрее, чем в гнилых зубах крокодила, либо от укуса мухи Сцоо.

Конан был в полном бешенстве. Он заплатил чернокожим вперед, заплатил не скупясь, и они обязались идти с ним до самых истоков Стикса, а если найдется другой водный путь на юг, то и дальше. Найти же новую рабочую силу в этих глухих краях невозможно!

Кушиты бросили ему под ноги, на доски палубы свое жалованье — несколько золотых. Этого киммериец снести не смог. Он выхватил меч, но Шумри, молчавший во все время пререканий, неожиданно повис у него на руке.

— Проклятье! — Конан попытался стряхнуть своего спутника, но тот ухватился крепко. — Не вынуждай меня отправить тебя к Нергалу вместе с этими черными выродками!..

— Погоди, погоди, Конан, — пыхтел Шумри, изо всех сил налегая на его мощную руку, — успокойся, от них ведь все равно толку не будет, они так или иначе сбегут — не сейчас, так ночью. И пусть уходят, пусть уходят с миром…

Кушиты не стали ждать, чем закончится спор их хозяев. Мгновенно собрав с палубы золотые монеты, схватив немудреные пожитки и недосушенные куски шкуры крокодила, они ринулись что было сил по берегу, вниз по течению, перепрыгивая через упавшие стволы, разрывая руками лианы, мелькая светлыми — по сравнению со всей кожей — пятками…

Увидев, что черные выродки сбежали от его возмездия, киммериец с утроенной яростью оттолкнул от себя Шумри, переставшего за него цепляться, да так, что тот отлетел на пять локтей и с грохотом ударился о доски палубы.

— Будь я проклят, что отбил тебя из когтей божественной птички!!!

До самого вечера приятели не разговаривали. Конан всерьез подумывал о том, чтобы расстаться со своим нелепым спутником. Он осмелился встать на его пути, возражать и навязывать свою волю! Будь это могучий воин, боец — тогда другое дело, тогда можно было бы поговорить на равных. Но бродяга-бард, чья ладонь никогда не сжимала рукояти славного, тяжелого меча или копья, или секиры?!..

Не лучше ли идти дальше на юг одному? Баркас куплен на его деньги, ни гвоздя на нем не принадлежит Шумри. Медальон с дрожащей стрелкой можно без труда у него отобрать… Он, Конан, даже даст ему денег на обратный путь — и на еду, и на лодку, — пусть возвращается в город пирамид и черной магии.

Пока киммериец предавался мстительным раздумьям, — Шумри неторопливо разгружал судно. Мешки с мукой, — солью, вяленой рыбой, мотки веревок, свертки парусины — все это он выносил из трюма и складывал на берегу. Когда на траве образовалось нечто вроде склада вещей и продуктов, Конан, словно очнувшись и разглядев происходящее, удивленно присвистнул.

— Что это значит, копыта Нергала тебе в задницу?! Шумри примиряюще улыбнулся.

— Нам ведь придется теперь грести вдвоем. Я просто облегчил судно. Не беспокойся, самое необходимое я оставил. Думаю, нехватка еды нам не грозит: и дичи, и рыбы, и сладких плодов здесь полным-полно.

— Ну, конечно. А также крокодилов, мух Сцоо и ядовитых змей, — усмехнулся Конан. — Не последовать ли — тебе за столь милыми твоему сердцу чернокожими ребятишками, а? Пока не поздно?..

Шумри ничего не ответил на тираду киммерийца. Он повернулся и зашагал к реке, возобновив прерванное занятие и тихонько мурлыкая что-то себе под нос.

Глава 4. Дети Ба-Лууун

Из-за сильной влажности кольчуга Конана пришла в негодность: кольца проржавели, а скрепляющие их кожаные петли прогнили и разорвались. Пришлось отправить ее на дно мутно-зеленого Стикса. Каждый вечер киммериец тщательно просушивал над огнем свой меч и кинжал и смазывал их маслом — если ржавчина съест оружие, можно прямиком отправляться в пасть крокодила, либо, спрыгнув с борта, отдать себя на обед небольшим, невзрачным с виду рыбкам с фиолетовыми плавниками, стая которых в пять минут обгладывала тело до костей.

Впрочем, будь кольчуга цела, надеть ее на здешней жаре смог бы разве что вендийский отшельник, один из тех чудаков, что месяцами стоят, воздев руки к солнцу, либо до полусмерти хлещут себя плетьми из гиппопотамовой кожи. Давно уже Конан и Шумри не носили ничего, кроме полотняной набедренной повязки, и тела их по цвету уже почти не отличались от тел недавно покинувших их кушитов.

Плыли они обычно рано утром и поздно вечером, дневную же жару пережидали на берегу, в душной полудреме, закутавшись во влажную высокую траву.

Киммериец опускал весло в воду плавно, без всплеска, и Шумри приучил грести так же. Он ни на минуту не переставал прислушиваться к лесным шумам, пискам и шорохам. Правая ладонь почти все время касалась лука; главное — успеть выстрелить первым. Если пропустить врага, не расслышать его движения, его дыхания, из прибрежных зарослей может вылететь, свистя и поигрывая на солнце ярким оперением, несколько стрел с каменными наконечниками. Если стрелы ядовитые — хвала Крому! — значит, их владельцы не едят вражеской плоти, и переход в сумрак Серых Равнин будет достаточно быстрым. Если яда на наконечниках нет — хвала суровому божеству! — значит, есть возможность померяться силами, вдоволь поработать мечом, отстаивая свое право быть человеком — живым, могучим, смеющимся, а не поджаренными на закопченных камнях кусками мяса…

Звериные слух и чутье не изменили Конану. Он вскочил и натянул лун, направив острие стрелы в кусты у левого берега — так быстро, что ничего не заметивший Шумри продолжал еще какое-то время работать веслом. Из кустов раздались вопли, не то угрожающие, не то молившие о пощаде, а затем появились три мужские фигуры, разрисованные с головы до ног белой и красной глиной, с яркими перьями в волосах. Они кричали и протягивали ладони, показывая, что не держат оружия. Конан дал знак немедийцу грести к берегу, сам же по-прежнему не спускал с туземцев нацеленной стрелы.

Трое темнокожих мужчин, лопоча на своем языке, отрывистом и звонком, напоминавшем звон бронзовых чаш на веселой пирушке, помогли втащить нос баркаса на берег и прочно закрепить его. Быстро оправившись от первоначального страха, они подпрыгивали, смеялись так, что у Конана вскоре зазвенело в ушах. Что-то странное было в их лицах — словно на них навсегда застыла одна и та же гримаса. Присмотревшись, киммериец понял, что такое впечатление производили множество колец, деревянных и костяных, продетых сквозь нижнюю губу и оттягивающих ее так, что обнажались зубы.

Спустя несколько минут путники были уже в туземной деревушке, в двух шагах от реки, представлявшей собой несколько хижин, сложенных из тонких пальмовых стволов и покрытых ворохом глянцевых листьев. Они были сооружены вокруг утоптанной площадки, в центре которой горел огонь.

Все невеликое население — человек тридцать-сорок — устроило чужеземцам бурную встречу. И зрелые мужчины, и юные девушки, и дети, и старухи роем москитов кружились вокруг невиданных прежде в этих краях, огромных и светлоглазых незнакомцев. Они робко дотрагивались до их плеч, лопаток, бровей, волос, тут же смущенно отдергивая ладони.

Конан заметил, что дикари смотрят на них по-разному. Если во взорах, бросаемых на Шумри, читалось удивление, восхищение, неприкрытая детская радость, то в глазах, обращенных к киммерийцу, те же чувства перекрывало нечто другое, больше смахивающее на благоговение. Казалось, еще секунда — и они бросятся перед Конаном в пыль, поползут на коленях, низко пригибая к земле курчавые головы.

В щебетанье мужчин и женщин внезапно влился рев барабана — радостный, зажигательный ритм — и визгливые крики тростниковой флейты. Подчиняясь этому ритму, тела туземцев задвигались, задергались, завихрились в танце. Поразительно, но танцуя, они умудрялись заниматься хозяйственными делами: мужчины тащили тушу освежеванной антилопы и подбрасывали в огонь толстые ветви, женщины что-то перетирали в выдолбленных деревянных мисках и костяными ножами быстро чистили овощи. Голые дети шныряли между ногами взрослых, ничуть не раздражая и не мешая им.

Маленькое племя, называющее себя Дети Ба-Лууун, в честь прибытия чужеземцев устроило настоящий праздник…

Ни Конан, ни Шумри не имели ничего против того, чтобы несколько дней пожить в гостеприимном селении. Многодневное путешествие изрядно вымотало их. После изнурительного махания веслом отрадно было ничего не делать, но только с интересом оглядываться вокруг, принимая всевозможные знаки почтения, оказываемые хозяевами.

Немедиец, обладавший поразительными способностями к языкам, уже на второй вечер бойко объяснялся с туземцами, помогая себе жестами, рисунками на прибрежном песке и бесконечно выразительной мимикой. Всеми новыми знаниями о племени он тут же делился с Конаном.

Маленькое племя уже несколько поколений ни с кем не воевало и не имело врагов. Все соседние племена боялись портить с ними отношения, так как никто в округе не имел такого сильного бога-покровителя, каким был Ба-Лууун, таинственное существо, обитавшее в озере вверх по течению Стикса. Ба-Лууун был добрым божеством, он давал жизнь племени и охранял его, не требуя взамен человеческих жертв. Каждое утро на восходе солнца двое туземцев отвозили к озеру лодку, доверху наполненную бананами, кокосами, плодами манго, сладкой травой — чтобы озерный бог, обычно питавшийся рыбой, мог вдоволь полакомиться.

Поскольку племя не вело войн, оно не нуждалось и в вожде. Все главные вопросы решали трое старейшин.

Каждый из старейшин заведовал чем-то одним. Самый молодой и крепкий из них был ответствен за то, чтобы у племени всегда было вдоволь еды. Благодаря его заклинаниям, молитвам, притоптываниям и приплясываниям, в реке всегда водилась рыба, насекомые откладывали множество личинок в прибрежные кусты, а звери и птицы не вынуждали в поисках себя бродить по джунглям слишком долго. Второй старик, с мудрыми лучистыми глазами, решал все спорные вопросы, возникающие между членами племени. От двух-трех его спокойных слов стихали самые яростные споры, становились покладистыми и кроткими самые необузданные и сварливые женщины. Наконец, третий старик, самый древний, чьи ноги напоминали узловатые корни дерева, а желто-белые волосы спускались до самых колен, был связующим звеном между предками племени и его потомками. В чем конкретно выражалась эта связь, Шумри не понял. Этот древний патриарх почти все время молчал, погруженный то ли в себя, то ли в неслышимые разговоры с духами уже умерших и еще не родившихся Детей Ба-Лууун. О его желаниях и повелениях догадывались по слабым движениям губ и пальцев рук.

Тот восторг, который вызвало у туземцев появление белокожих путников, и то благоговение, испытываемое ими к Конану, объяснились довольно скоро. Как только Шумри научился более-менее понимать их язык, стало ясно, что киммериец в их глазах является не кем иным, как явившимся к ним с неведомых высот Сыном Неба, существом божественного происхождения, либо, по крайней мере, полубогом.

В божественности Конана их убеждали не только светлая кожа и огромный рост (самый высокий мужчина племени не доставал ему до плеча), сколько прозрачная синева глаз, сразившая этих наивных детей джунглей наповал. Особенно впечатляло, когда голова киммерийца оказывалась на фоне начинающего вечереть неба. Такие глаза — два маленьких небесных осколка — могли быть только у сына верховного божества и ни у кого больше.

Один из старейшин, отвечающий за мирную жизнь племени, рассказал Шумри, что когда-то давно, на самой Заре Творения Земля и Небо так любили друг друга, что не могли разомкнуть объятий. Проходили века и тысячелетия, а дети Земли, которых она производила то и дело на свет, пребывали в духоте, тесноте и тьме. Нельзя было ни пробежаться, ни встать во весь рост, ни взмахнуть руками. Так продолжалось до тех пор, пока могучий герой Тонгу не отважился разорвать объятия божественных родителей. Он напряг все свои силы, высоко поднял руки и отделил Небо от Земли. Страшно закричала Земля, разлученная с Небом. Она кричала и тряслась от горя много дней и ночей. На месте гор образовались моря, на месте океанов распростерлись пустыни. Не меньшим было и горе Неба. Ливни слез проливались из его очей, молниями гнева пытался он настичь и поразить отважного Тонгу. Небо и сейчас порой гневается, грохочет и сверкает молниями, стоит лишь ему вспомнить оскорбление, полученное им на Заре Времен. А Земля от тоски и горя с тех пор часто рождает чудовищ. Люди убивают животных, животные нападают на людей, разные племена враждуют друг с другом, москиты пьют кровь, змеи и мухи Сцоо безжалостно жалят — и все это лишь оттого, что разлученная с Небом Земля гневается и тоскует. Но очень редко, раз в тысячу лет, у Неба рождается Сын — могущественный и прекрасный герой с синими глазами. Небо посылает своего любимого сына на землю, чтобы напомнить Земле о своей любви, чтобы утешить ее в горе и отчаянии. Сын Неба совершает великие подвиги, чтобы вселить радость в сердце отца, путь его отмечен небывалыми и славными делами… И как же счастливы Дети Ба-Лууун, что их племя посетил божественный гость, сходящий на землю раз в тысячелетие!

К чести киммерийца надо сказать, что поклонение туземцев быстро утомило его. Он не привык к назойливому благоговению. К тому же Шумри то и дело приходилось объяснять им на пальцах, что: Сын Неба и его друг не едят ни белых червей, ни вяленую саранчу, ни толстых зеленых гусениц. Возможно, все это очень вкусно и питательно, но так уж они привыкли; — не нужно заставлять молодых девушек мелко пережевывать пищу, прежде чем подать ее гостям. Сын Неба и его друг обладают отличными зубами, и зубы эти оскорбятся, если не будут сами жевать то, что кладется в рот, от начала и до конца; спать высокие гости предпочитают в одиночестве, в отдельной хижине, и вовсе необязательно пригонять туда на ночь толстую, сопящую от одышки старуху, чтобы та до утра обмахивала их опахалом, отгоняя кровососущих тварей; если каждый член племени будет просить у Сына Неба маленькую прядку волос, или обрезок ногтя, или ресницу, чтобы сделать себе амулет, защищающий от всевозможного зла, то в конце концов божественный гость разгневается и покинет племя…


Помимо назойливого обожания туземцев, духоты, жары и излишней экзотичности здешнего питания, настроение Конана существенно портили еще два обстоятельства. Во-первых, он был сильно разочарован, не встретив среди украшений и предметов быта ни одного драгоценного камня, ничего похожего на золотой слиток или не отшлифованный рубин. Дети Ба-Лууун очень любили себя украшать, но в дело шла цветная глина, перья райских птиц и попугаев, клыки и кости зверей, сухие стручки растений.

Вторая причина была связана с женщинами. За время пути киммериец истосковался по женским ласкам. Со времени последней его любовной игры прошло уже не менее двух лун. Казалось бы, женщины окружали его со всех сторон! И совсем юные, и зрелые, они были в большинстве своем очень стройны, с крепкими, черно-блестящими бедрами, высокой грудью, озорно и призывно окликающими глазами… Но — нелепый дикарский обычай! — у каждой из них нижняя губа оттягивалась многочисленными кольцами, отчего лицо приобретало неприятное застывшее выражение и слегка смахивало на демоническую маску. Конан, хотя и был неприхотливым варваром, не мог обладать женщиной только ради примитивного утоления потребности тела. Каждая мимолетная его подружка должна была ему нравиться — хоть немного…

Особенно мучительным было то, что чернокожие женщины — стройные, знойные, темпераментные — недвусмысленно одаривали его знаками своего внимания: словно случайно касались, проходя мимо, плечом или бедром, вспыхивали глазами на каждый обращенный к ним взгляд, жестами предлагали помассировать спину и плечи или расчесать спутанную гриву вороных волос…

На четвертую ночь в пальмовой хижине Конана разбудил жалобный вопль Ба-Лууун. Этот вопль прервал сновидение, унесшее киммерийца в детство, сладкое и болезненно-тревожное одновременно.

Наутро, плохо выспавшийся и раздраженный, Конан объявил своему спутнику, что пора двигаться дальше. Отдохнули, отъелись, насмотрелись праздничных танцев в их честь — хватит! Пора грузить баркас.

— А может, останемся еще ненадолго? — попросил Шумри. — Здесь очень славно. К тому же, в нашем путешествии по джунглям пригодится язык, что я здесь учу. Не говоря уже о туземных навыках, которыми они со мной охотно делятся. А если бы ты знал, какие у них сказки и мифы!.. Я обязательно перескажу тебе их все!

— Если тебе тут так нравится, можешь оставаться, — сказал киммериец. — Можешь даже поселиться здесь насовсем. Да, это как раз для тебя: не нужно ни с кем сражаться, качества воина ни во что не ценятся, главное — уметь хорошо трясти задом в ритме там-тама да подвывать их дикарские песни!..

Шумри не обиделся.

— Но тебе-то, тебе-то чем плохо здесь? — спросил он. — Кажется, самого Митру не обхаживают так в его небесном дворце, как тебя в этом селении!

— Я не думаю, чтобы вокруг Митры все время вертелись женщины, специально изуродовавшие себе лицо, и при этом еще призывно подмигивали!

— Ах, вот оно что! — Шумри рассмеялся. — Даже не знаю, что тут тебе посоветовать…

— В советах я не нуждаюсь, — отрезал Конан. — Я согласен остаться здесь, но не больше, чем на три дня. И то если мне будет давать высыпаться ночами их любимое божество. Кстати, ты не мог бы разузнать поподробнее, где живет этот их Ба-Лууун?

— Зачем? — насторожился Шумри. — Его нельзя трогать! Он и в самом деле является для них прародителем и божеством.

— Кто тебе сказал, что я собираюсь его трогать? Просто посмотрю… Неужели твое хваленое любопытство тебе изменило?

— Да нет, — Шумри улыбнулся. — Я уже видел его.

— Когда?

— Позавчера. На рассвете — ты еще спал — я попросился в лодку к туземцам, которые отвозили ему фрукты. На обратном пути попросил их высадить меня, сказал, что хочу поохотиться в одиночестве, и вернулся к озеру.

Конан удивленно приподнял брови, но промолчал. Немедиец не дождется, что он станет расспрашивать его, как выглядит божество и очень ли оно большое. В скором времени он узнает это сам.

Глава 5. Айя-Ни

В тот же день после обильного и разнообразного, как всегда, обеда (на этот раз их угощали запеченными в листьях крокодиловыми яйцами, тушеными бананами и нежным мясом речных рачков) путники уединились на берегу Стикса. Не верилось, что маленькая илистая речка, до противоположного берега которой можно было с легкостью доплюнуть, и широкая величавая громада воды, по которой они плыли в начале и середине пути, — одно и то же.

Конан и Шумри негромко совещались, прикидывая детали своего дальнейшего пути и перечень вещей и продуктов, которыми необходимо будет запастись у предупреждающих каждое их желание дикарей, как вдруг послышался шорох, и из зарослей, отгораживающих селение от реки, появилось поразительное создание. В первый момент они даже не сообразили, что это человек, женщина — настолько обильно существо было украшено перьями. Яркие перья свисали у него с талии, заменяя набедренную повязку, спереди короче, сзади — почти касаясь земли, напоминая настоящий птичий хвост. Зеленые и красные перья веером расходились вокруг запястий и лодыжек. С высокой шеи спускалась гирлянда крупных белых цветов, такие же цветы были вплетены в волосы, черной копной встававшие вокруг головы. Создание было обворожительно. Конан не сразу понял, отчего от этой туземки невозможно отвести глаз, а поняв, восхищенно расхохотался. На лице девушки было нечто вроде полумаски из нежных, ярко-лазоревых и голубых перьев птицы Лу, закрывавшей всю нижнюю часть и тихо колыхавшейся от ее дыхания.

Девушка, позвякивая костяными браслетами на руках и ногах, покачивая яркой головкой, прошлась вокруг них на цыпочках, имитируя походку болотной птицы, гордой и чванливой. Затем, встряхнув плечами и выгнув спину, превратилась в дикую кошку, выслеживающую добычу, ^ подкрадывающуюся к ней на мягких лапах. Снова птица — что-то заслышав, настороженно оглядывается по сторонам, стоя на одной ноге и втянув голову в плечи. Грациозный и длинный кошачий прыжок, довольное рычанье-мяуканье… Птица беспорядочно машет крыльями, запрокинув клюв, но тщетно — вырваться из цепких когтей хищника невозможно…

Покончив с птицей, хищная кошка одним прыжком перенеслась к сидящему на траве Конану и, встав перед ним на одно колено, протянула варвару руку. В черных искрящихся глазах было не раболепие, но веселый вызов. И киммериец принял вызов. Он взял ее ладонь и слегка притянул к себе. Искреннее восхищение читалось на его обычно таком бесстрастном лице. Пусть в этой маленькой пантомиме ему предназначалась роль птицы, а не хищника — Конан рад был попасть в сладкий и терпкий плен…

Вечером того же дня племя опять устроило праздник. Гудели барабаны, звенели браслеты, лился рекой перебродивший пальмовый сок. Девушка, чьей добычей стал сам Сын Неба — как оказалось, ее звали Айя-Ни — была героиней праздника: самая нарядная и счастливая, она кружилась в центре людского хоровода, извиваясь и шурша перьями, и имя ее — «Айя-Ни!» — то и дело звенело в ритмичных напевах туземцев.

Конан наблюдал за танцем, сидя на земле, похлопывая ладонями по коленям в ритме тамтама. От его дурного настроения последних дней не осталось и следа. Будь он не сыном божества, а простым смертным, он с удовольствием ринулся бы тоже в общий круговорот, притоптывание и вращение бедрами.

— Клянусь Кромом, славная пляска! Узнай-ка, отчего они так веселятся, — попросил он Шумри, сидящего рядом и также подпрыгивающего на месте.

— Очень просто, — ответил тот. — Они радуются, что у Айя-Ни родится сын от самого Сына Неба. Он вырастет и станет вождем, таким великим и славным, какого никогда не бывало в этих краях. Они поют, что он объединит все племена, чтобы они не враждовали больше.

Киммериец иронично хмыкнул, но не сумел потушить горделивой искры в глазах.

Благодаря сообразительности, отваге и обаянию девушки-птицы, продолжение путешествия было отложено на неопределенный срок. Шумри, конечно же, не возражал.

Конана немало позабавило, когда на следующий день после праздника, посвященного будущему великому вождю, все женщины племени, вплоть до грузных матрон с выводком голых детей и даже старух, красовались друг перед другом яркими полумасками из перьев, прикрывающими оскал нижних зубов.

К чести их надо сказать, никто не предпринимал попыток отнять у Айя-Ни ее божественного кавалера, и новое веяние женской моды было вполне бескорыстным: если Сын Неба предпочитает смотреть на женщин, прикрывающих нос и губы красивыми перьями птицы Лу, — пусть будет так, пусть Сын Неба чаще смеется и радуется.

И Сын Неба был вполне радостен и безмятежен.

Сутками напролет не расставался он со своей дикаркой. Ему было интересно с ней, на каждом шагу она поражала, открывала что-то удивительное в первозданном мире джунглей, либо же в себе самой.

Ласки ее для познавшего страстные игры женщин многих племен и народов киммерийца оказались неожиданными и ошеломительными. Они напоминали молодое вино, настоянное на соке неведомых тропических фруктов — чуть грубоватое, но очень крепкое, опьяняющее и новизной, и силой, и разнообразием ощущений.

Их любовь была лишена поцелуев и слов, но чуткие, нежные и стремительные пальцы девушки, ее говорящие глаза, внимательное и вдохновенное тело вполне заменяли их.

После неистовых объятий, не в силах расстаться, разойтись по своим хижинам, они подолгу бродили вдоль берега, прислушиваясь к шорохам, посвистам, визгам и воплям ночных джунглей.

Однажды Айя-Ни, знаками велев Конану не дышать и двигаться как можно бесшумнее, привела его к месту, где на противоположном берегу любили отдыхать и утолять жажду крупные кошки — леопарды, пумы, пантеры, В густой темноте ярко светились их глаза, и это было дивное зрелище: словно зеленые звезды попарно скользили над высокой травой, издавая утробное, расслабленное рычание. Раза три Конан вместе с другими мужчинами племени уходил на охоту на крупных животных: слонов, носорогов, тигров. Шумри, остававшийся в селении, со смехом рассказывал потом приятелю, как тщательно следили женщины за тем, чтобы никто в отсутствии охотников ненароком не заснул (в тот же миг заснет на тропе ее муж или брат и не успеет увернуться от бивня или когтей зверя!), не споткнулся (охотник упадет на тропе!), не чихнул (в миг опасности чихнувший воин может не удержать свою душу, в испуге вылетевшую изо рта)… И строже всех следила за соблюдением этих правил Айя-Ни. Весь день, до самого возвращения охотников не выпускала она из крепко сжатой ладони каменный нож: что бы ни случилось, Конан не выронит свое оружие…

Как-то девушка спросила киммерийца, не хочет ли он поохотиться вместе с ней. Конан не имел ничего против. Только, предупредила она, охотиться они будут не топорами, стрелами или мечом, а с помощью Шохи.

— Что это? — удивился Конан.

— Увидишь, — засмеялась девушка. — Айя-Ни покажет тебе.

Они долго шли по еле видной тропинке, продираясь сквозь густые кусты, пока девушка не остановилась у толстого дерева с очень светлой и гладкой, похожей на кожу северянки, корой. Подняв с земли ветку, она несколько раз постучала ею по стволу. Неожиданно откуда-то сверху сбежал огромный паук. Величиной он был с добрую собаку, темно-фиолетовый, с жесткой шерстью на жутких конечностях, с когтями подлиннее собачьих.

Конан выхватил было свой меч, желая прикончить омерзительное создание на месте, но Айя-Ни схватила его за руку.

— Шохи, Шохи, это Шохи, — успокоительно повторяла она.

Киммериец с неохотной убрал меч. Такой подручный ему вовсе не нравился.

Девушка между тем вынула из плетеной корзины, которую несла с собой, крупную рыбу, лучшую часть своего утреннего улова. Она протянула ее пауку, нисколько не боясь его мощных челюстей, кривых когтей и больших восьмиугольных глаз с бессмысленным, как у всех насекомых, выражением. Паук схватил рыбу двумя лапами и на оставшихся шести быстро побежал вверх по стволу — видимо, прятать добычу в свое убежище.

— Шохи очень любит рыбу, — объяснила девушка. — Шохи не может сам ловить себе рыбу.

Спустя несколько мгновений паук вернулся. Он сбежал с дерева и быстро засеменил вперед по тропинке. Айя-Ни показала знаком, что нужно спешить за ним. Отбежав не слишком далеко, паук остановился, повернулся кругом, словно оглядываясь и примериваясь, затем стал плести паутину, вытягивая из желез на брюхе клейкую нить, застывавшую на воздухе. Совсем скоро между двумя деревьями по обе стороны тропинки выросла прочная серебристая сеть, надежно перегораживающая путь. Нити ее были очень тонки и почти невидимы.

Закончив работу, паук отбежал в сторону и затаился в кустах. Айя-Ни с Конаном последовали его примеру. Киммериец не успел даже соскучиться в засаде, как в силок уже попалась добыча. Молодая пантера, кравшаяся по тропе на согнутых лапах, принюхиваясь и прислушиваясь, не заметила серебристой сети и угодила в самый ее центр. Зверь был силен, он бешено извивался, работая когтями, клыками и хвостом, и, несомненно, порвал бы сеть, но паук выскочил из своего убежища, вцепился в жертву, превышающую его размерами в несколько раз, и вонзил в нее челюсти. Пантера рванулась еще два-три раза и затихла.

— О Кром! — пробормотал Конан, вспомнив, как тонкая рука Айя-Ни, протягивавшая рыбу, была возле самой пасти страшной твари.

— Шохи хороший! Шохи умный! — К ужасу киммерийца девушка вновь протянула к пауку руку и слегка коснулась фиолетовой шерсти на выпуклой круглой спине.

Паук, никак не отреагировав на ласку, повернулся и быстро побежал назад, очевидно торопясь к оставленному им вкусному завтраку.

— Клянусь Нергалом! — сказал Конан, выпутывая тело пантеры из липких сетей. — Клянусь Сетом! Клянусь вашим озерным чудовищем! — никогда больше ты меня не заманишь на эту свою охоту. Добрый лук и стрелы — вот оружие мужчины!

Не понимая слов, но отлично догадываясь о смысле сказанного, Айя-Ни тихонько смеялась, закидывая голову и позванивая кольцами на губах…

Однажды во время прогулки они забрели дальше обычного. Конан хотел уже поворачивать назад, чтобы не опоздать к дневной трапезе, ибо солнце миновало свою самую высокую точку на небе, и желудок внятно напоминал о себе и пустоте в нем. Но Айя-Ни двигалась целенаправленно и уверенно, на его просьбы вернуться она лишь покачала головой и, вытянув руку, указала на розовую скалу в пяти сотнях локтей от них. Киммериец, поняв, что скала и есть цель их путешествия, смирился, поскольку идти до нее оставалось не так уж много. Дойдя до розовой глыбы гранита вплотную, девушка указала варвару на вход в пещеру. Его зеленой портьерой прикрывали лианы, плющ и колючий кустарник — будь Конан один, он вряд ли заметил бы его.

Согнувшись в три погибели, они вступили в прохладную сырую тьму и некоторое время двигались на ощупь, осторожно переставляя ступни и проводя ладонями по влажным стенам. Затем своды пещеры поднялись, можно было выпрямиться и идти во весь рост. Тьма тоже утратила свою непроницаемость: какие-то странные, светящиеся пятна виднелись вдоль стен. Присмотревшись, киммериец увидел, что это были живые существа, нечто среднее между большой улиткой и морским полипом. Они медленно ползали по шершавой поверхности гранита на одной ноге-присоске. Большие глаза их, величиной с плод киви, освещали пространство перед собой красноватым светом.

Айя-Ни, с усилием оторвав одно из этих существ от стены, протянула его Конану.

— Раппи! — объяснила она.

Видя, что киммериец не знает, как с ним обращаться, она посадила раппи ему на плечо, затем посадила на свое плечико еще одного полипа.

Животное сидело спокойно, лишь влажная и упругая его нога слегка щекотала кожу. Хотя света от них было немного, но все же ориентироваться с живыми тусклыми факелами стало значительно легче.

Вскоре перед ними заблестела гладкая поверхность воды. Не говоря ни слова, девушка шагнула вперед, медленно, без всплеска погрузилась по шею и поплыла, стараясь, чтобы ее плечо, на котором сидел раппи, не заливало водой. Конан последовал ее примеру. Вода была мягкой, ласкающе-прохладной, черной и блестящей, как глаза туземки. Айя-Ни плыла, то и дело подымая голову и осматриваясь вокруг. Увидев знакомый знак, она осторожно сняла раппи с плеча, прикрепила живой факел к скользкой стене и, оглянувшись на киммерийца, нырнула. Конану ничего не оставалось, как проделать то же самое я нырнуть вслед за ней. Под водой она схватила его за руку и потянула к узкому входу, куда вплыла первая. Мощные плечи варвара едва-едва смогли протиснуться в это отверстие. К счастью, воздуха в его мощных легких хватило, чтобы преодолеть недлинный проход в каменной толще, соединяющий одно подземное озеро с другим.

Выплыв на поверхность и отдышавшись, киммериец в первый момент не понял, где он и что с ним. Тьмы не было. В овальном отверстии прямо над головой сияло полуденное небо. Мягкий свет, льющийся сверху, отражался от гладких стен, переливался голубым и жемчужным. Все стены грота были из полупрозрачного камня. Его длинные зигзагообразные потеки напоминали застывшие, взметнувшиеся снизу вверх волны.

Конан слабо разбирался в самоцветах. Возможно, то был опал, но с необычным для него голубым оттенком; возможно, лунный камень или что-то еще. Казалось, руки множества мастеров отшлифовали его, настолько гладкой и блестящей была поверхность стен. Видимо, шлифовкой занимались дожди. Потоки воды за тысячи лет превратили затерянную в джунглях расщелину в невиданное нерукотворное чудо.

Когда прошел первый момент оцепенения, Конан стал прикидывать в уме, какое количество камней можно вывезти отсюда и погрузить в баркас с тем, чтобы не утопить его и не надорваться, работая веслами. Он обошел кругом весь маленький грот, постукивая ногтем по жемчужной поверхности стен. Легко ли будут откалываться самоцветы под ударами каменных топоров? Не раскрошатся ли они, не потеряют ли при этом своего блеска?..

— Что же ты сразу не привела меня… — начал он, оборачиваясь к девушке, и запнулся.

Айя-Ни смотрела на него странным взглядом. Сияющим и строгим одновременно, Непривычная, неожиданная сила исходила из ее глаз. Подчиняясь этой властной силе, Конан вдруг почувствовал, что не станет что-либо здесь разрушать, раскалывать, увозить с собой.

— Что же ты… я не знал ведь… — пробормотал он, путаясь в словах и мыслях и отступая назад, словно — взгляд ее обладал физической силой.

Айя-Ни тихонько засмеялась. Она запрокинула голову, и из горла ее вырвался громкий крик. Хрустальное эхо запрыгало, отразившись от высоких стен. Чудесная пещера приветствовала их.

Видимо, туземцы обладали какими-то навыками расчета времени и определения положения солнца в небе. Только этим можно объяснить, что не успел киммериец как следует оглядеться вокруг, как в синем отверстии наверху показался край диска солнца. Первый же ворвавшийся внутрь луч светила рассыпался на мириады искр. Расщелина, похожая на узкую причудливую вазу из серо-голубого камня, взорвалась светом. Все вокруг них засияло, заиграло чистыми и яркими красками, заискрилось до боли в глазах.

— Кром!.. — прошептал киммериец. — Подобного я не видел даже во льдах Ванахейма. Такой дворец подошел бы самой богине Иштар!

— Сюда приходят очень редко, — сказала Айя-Ни. Она почти не подкрепляла своих слов жестами, но Конан отчего-то хорошо ее понимал. — Когда очень болен и хочешь выздороветь. Когда очень устал и хочешь умереть. Когда очень счастлив…

Прошла почти целая луна беспечной и праздной жизни в гостях у бесхитростных детей озерного бога, когда снова встал вопрос о продолжении путешествия — на этот раз инициатором выступал Шумри. Через две луны начнется период дождей — до этого времени разумнее было бы пройти самую глухую часть джунглей. Дождь в тропиках — многодневная стена воды без проблеска солнца, без глотка воздуха — не позволит плыть или идти пешком дальше. Впрочем, если Конану по душе другой путь: переждать период дождей здесь, среди гостеприимных услужливых туземцев, он, Шумри, возражать не будет.

— Да, но это займет не меньше пяти-шести лун, — хмуро пробормотал Конан.

Он колебался. Маленькая туземка незаметно, но прочно привязала его к себе. Но не в привычках киммерийца было менять первоначальные планы в зависимости от состояния своих сердечных дел. Хватит с него того, что он послушался ее, как ребенок, в опаловом гроте. Ни одного, даже крохотного камушка не вынес он оттуда!

Брюхо баркаса по-прежнему пусто, как съеденный червями орех… К тому же его славный меч уже давно вынимается из ножен лишь затем, чтобы быть смазанным кокосовым маслом. Еще немного, и боевое оружие совсем позабудет веселый звон стали о сталь и пьянящий вкус вражеской крови!

Жаль покидать малышку Айя-Ни, но… это, скорее всего, не навсегда. Конан был почти уверен, что пересечь океан им не удастся и возвращаться придется тем же путем. Вот и славно! Вот и будет у него радость на обратном пути.

Чтобы избежать прощальных торжеств, волнений и объяснений, путники договорились объявить туземцам, что покидают их, но ненадолго. Сыну Неба захотелось прогуляться по окрестностям и вдоволь поохотиться. Они скоро вернутся и погостят здесь еще неопределенно долгое время. В подтверждение своих слов они оставили под присмотром племени свой баркас (река становилась все уже и непроходимей), взамен попросив одну из пирог, выдолбленных из цельного ствола дерева. Пирогу дали с радостью, загрузив ее фруктами, сушеным мясом, безделушками из кости, шкурами и каменными ножами.

Без прощального праздника все же не обошлось. Дети Ба-Лууун, казалось, рады были любому поводу, чтобы застучать в барабаны, задуть в тростниковые флейты, задергаться и затрясти плечами и бедрами в танце.

На этот раз было особенно много цветов. Ими не только украшали себя, размахивали в танце, бросали под ноги, но и ели. Ароматные нежные лепестки таяли во рту, от запаха их голова погружалась в тонкий и радостный хмель.

Айя-Ни не отходила ни на шаг от Сына Неба. Она была очень нарядной и очень бледной, отчего кожа на ее лбу и скулах казалась пепельной.

Один из трех старейшин, самый разговорчивый, улаживающий ссоры и споры племени, знаком подозвал к себе Шумри и заговорил, произнося слова медленно и отчетливо и помогая сухими подвижными пальцами, чтобы тому легче было его понять:

— Сын Неба покидает Детей Ба-Лууун. Его ждет впереди много подвигов. Мы знаем, что он не вернется к вам, как обещает. Он говорит, что вернется, чтобы мы не слишком горевали, но это не так. Что ему делать здесь?

Дети Ба-Лууун очень благодарны за то, что он почтил нас, погостив какое-то время. Еще больше они благодарят его за то, что он оставил среди нас своего сына.

— А вдруг родится девочка? — перебил его Шумри и, смутившись, залился краской.

— Родится сын, — возразил старик, убежденно и мягко, словно спорил с ребенком. — Если родится девочка, значит, их будет двое. И девочка станет мудрой, всезнающей женщиной, великой Матерью… Когда Сын Неба совершит здесь, на земле, все, что он должен совершить, и вернется к своему Отцу, пусть он передаст ему, что Дети Ба-Лууун были с ним добры. Пусть великий Бог Неба не сердится на них, не сжигает молниями их хижины, не уносит ветром крыши, не заливает дождем. Он передаст это?

— Он передаст, — кивнул немедиец. — Он обязательно передаст.

В ночь прощания Айя-Ни долго убеждала Конана взять ее с собой. Ее сердце не верило, что они скоро встретятся, что они встретятся вообще когда-нибудь. Она не плакала. Туземцы не знают слез: от сильной боли они подвывают или кричат. Айя-Ни молчала, но снова и снова быстрыми жестами маленьких рук показывала, как незаменима она будет в пути, как много умеет делать: охотиться, приготовлять пишу, любить, сшивать шкуры, залечивать раны, драться с врагами, залезать на деревья, плести сети, баюкать младенца… Именно последнее ее умение погасило в душе киммерийца огонек колебаний — а не взять ли и в самом деле ее с собой? Как мог, он попытался объяснить ей, что путешествие с ними может оказаться вредным и даже гибельным для будущего великого вождя, которым она готовится осчастливить свое племя через несколько лун.

— Великий вождь не родится, если Сын Неба уедет без Айя-Ни, — обреченно сказала девушка.

— Это еще почему?!

— Айя-Ни не знает. Она мало знает — но она чувствует.

— Клянусь Кромом, это глупые чувства! Сын Неба вернется, и если до этого с великим вождем в животе Айя-Ни что-нибудь произойдет!.. — Конан выразительно помахал огромным кулаком.

Он хотел рассмешить девушку, но у него это не получилось.

— Великий вождь не родится, — повторила она. — Об этом сказал мне твой Отец вчера ночью.

— Мой отец?.. — не понял киммериец.

Перед его глазами на миг вспыхнул образ отца — угрюмого кузнеца со сведенными бровями и темными от въевшейся сажи ладонями. О чем бы он мог разговаривать с Айя-Ни?..

— Бог Неба сказал мне, — объяснила девушка.

— Ах, мой Отец! Я думаю, ты не поняла его. Или плохо расслышала.

Айя-Ни покачала головой. На фоне ее побледневшего пепельно-серого лица огромные печальные глаза казались совсем черными. Они напомнили Конану ласковые воды пещерного озера, куда они нырнули, прежде чем увидеть чудо, всего несколько дней назад.

Глава 6. Битва без победителя

В озере, из которого начинал свой путь в виде небольшого ручья великий Стикс, жил Ба-Лууун. Конан так до сих пор и не видел таинственного бога или демона, или зверя, не раз будившего его по очам странными жалобными криками. Айя-Ни на просьбы познакомить его с покровителем племени всегда отвечала отказом.

— Ба-Лууун нельзя видеть! К озеру могут приближаться лишь те, кто отвозит ему фрукты. Они приезжают рано, пока Ба-Лууун еще спит, и быстро уходят, чтобы не побеспокоить его.

— И даже Сын Неба не может его видеть?

— Сын Неба может, — неуверенно ответила девушка. — Сын Неба может все. Но будет страшно, если Сын Неба и Ба-Лууун поссорятся. Нет, Айя-Ни не поведет тебя.

Конан не слишком настаивал, так как знал, что в их дальнейшем пути на юг они не смогут миновать озера, и значит, рано или поздно, но он увидит божество племени.

Теперь этот момент настал. Он увидел…

Сначала над ровной, сине-голубой поверхностью воды показалась голова. Она была величиной с голову гиппопотама, и Конан про себя усмехнулся: он ожидал, что чудище будет гораздо больших размеров. На гладкой темно-коричневой коже выделялись глаза — большие, продолговатые и блестящие. Показалась шея, довольно тонкая по сравнению с головой. Шея удлинялась и удлиннялась, росла из воды, словно гигантская черно-блестящая змея, вставшая на хвост. Только когда голова зависла над водой на высоте сорока локтей, появилась верхняя часть туловища. Казалось, озеро внезапно обмелело и выступил остров — гладкий, словно полированный, играющий бликами солнца на крутых берегах…

Конан и Шумри, затаив дыхание, наблюдали с берега, укрывшись на всякий случай за бортами своей, доверху нагруженной подарками, пироги. Шагах в тридцати от них у самого истока Стикса лежала груда бананов, кокосов и прочих лакомств, привезенная и выгруженная, как обычно, на рассвете туземцами — Ба-Лууун явно направлялся именно к ней.

Черный остров все рос. Вода ручьями скатывалась с его боков, округлые мышцы вздымались утесами. Сзади угадывались очертания мощного хвоста, по обе стороны которого вихрились водовороты. Но на берег животное-холм не вышло — видимо, на суше его ноги могли не выдержать тяжести туши. Как только голова дотянулась до груды фруктов, живая гора остановилась и присела, подогнув ноги, смутно видневшиеся под водой — четыре толстенные колонны из плоти.

Как ни странно, ел Ба-Лууун медленно, понемногу, словно смакуя.

Киммериец неожиданно бесшумно поднялся.

— Что ты задумал? — встревожено спросил Шумри. — Не подходи к нему!

— Я просто хочу посмотреть на него поближе.

— Отсюда прекрасно видно. Не смей!

Конан оглянулся на своего спутника. Мгновенный гнев зажегся в его синих глазах: неужто ему не послышалось, и кто-то осмелился сказать ему: «не смей!»? Но киммериец сдержался, и лишь легкая усмешка искривила его губы.

— Клянусь Кромом, я хочу посмотреть на болотное чучело, так часто не дававшее мне спать! Неужели ты осмелишься запретить мне сделать это?!

Не дожидаясь ответа, он отвернулся и легкими прыжками достиг подножья кокосовой пальмы, которую давно приметил. Затем стад быстро взбираться вверх по стволу, ловко перебирая руками и ногами. Конан рассчитал правильно: под его весом тонкий ствол начал прогибаться, и постепенно киммериец оказался зависшим как раз над тем местом, где чудовище поедало принесенные ему дары.

Ба-Лууун, услышав шорох, настороженно поднял голову. Всего в нескольких локтях от Конана, прямо под его ногами была макушка чудовища. Ушей у него не было, лишь два небольших отверстия за глазами. Черные округлые ноздри трепетали, принюхиваясь.

— Взгляни-ка на меня, гора мяса! Я тут! — подчиняясь бездумному порыву, крикнул Конан.

Чудовище выгнуло шею и посмотрело на киммерийца. Глаза его поражали: шириной в две ладони, окруженные прямыми черными ресницами, каждая из которых могла бы служить небольшой стрелой. Словно в двух черных зеркалах, Конан увидел себя: маленькая дерзкая фигурка с мечом за поясом, по-обезьяньи распластавшаяся на стволе пальмы.

В черных зеркалах не было ни злобы, ни страха. Казалось, Ба-Лууун смотрит на киммерийца с доверчивым интересом и в то же время с печалью. Странная мысль мелькнула в голове Конана: возможно, в легендах племени, называющих чудовище своим прародителем и отцом, что-то есть. Взгляд его неуловимо напоминал выражение черных, блестящих, доверчивых глаз туземцев…

— Конан! Остановись! Киммериец посмотрел вниз.

Шумри тоже вышел из своего укрытия и сейчас стоял у подножья пальмы, на которой лежал, обхватив руками и ногами ствол, варвар. Лицо его было бледным, круглые глаза смотрели чуть ли не с ненавистью. Киммериец не смог не отметить взрыва незаурядной отваги, мало свойственной прежде этому щуплому человечку. Совсем близко от немедийца вздымалась из воды шея чудовища, но он смотрел только на Конана.

Желая поддразнить спутника, Конан потянулся рукой к рукояти меча.

— Будь ты проклят!!!

Киммериец вздрогнул. Пока он смотрел в глаза древнего, довременного зверя, он твердо знал, что не хочет, не будет его убивать. Но дерзкий и отчаянный крик Шумри словно подстегнул в нем что-то. Выпустил наружу извечное, с малых лет живущее в его груди стремление — разить и побеждать! Не важно, что на подобного врага ему еще не приходилось поднимать меч — тем славнее будет победа! И ни один из живущих на этом свете не смеет препятствовать ему и навязывать свою волю Конан осторожно вытащил меч из ножен и занес его над головой. Блик солнца скользнул по клинку, отразился в глазах зверя, и чудовище моргнуло. Пронесшийся от взмаха ресниц ветер коснулся разгоряченного лица киммерийца. Казалось, Ба-Лууун знал, что его ждет: такой печалью веяло от его древних глаз и всей морды.

Конан отпустил ствол дерева, оттолкнулся ногами и прыгнул, рассчитав так точно, что оказался верхом на шее зверя, возле самой его головы. Крепко сцепив ноги, чтобы не съехать вниз, он ухватился двумя руками за рукоять меча и нанес удар, мощный, точный — туда, где на широком и выпуклом затылке что-то пульсировало под кожей, где нервные окончания, почти не прикрытые костью черепа, ближе всего подходили к поверхности.

Чудовище закричало и затрясло головой. Крик его — безысходный стон боли, безадресная и отчаянная жалоба — разнесся по джунглям, ломая кусты, швыряя наземь гроздья спелых и неспелых кокосов и испуганных обезьян, выворачивая с корнем ветхие деревья.

Киммериец не удержался на извивающейся в судорогах шее и полетел в озеро. К счастью, в нем была достаточно глубины для того, чтобы не разбиться. Вынырнув, он быстро поплыл к берегу. От агонии громадного тела по озеру ходили высокие волны, сбившие его с ног, когда он хотел, достигнув мелководья, подняться на ноги — удалось ему это только с третьей попытки.

На берегу стоял Шумри. В руке у него был кинжал. Он как-то нелепо держал его, вытянув в сторону Конана, словно то был не кинжал, а боевой меч.

Мысль, что Шумри собирается с ним драться, вызвала у киммерийца пароксизм смеха.

— Ты убил его, — сказал Шумри.

— Я убил его, верно! — подтвердил Конан. Смех сотрясал его с головы до ног. — Я убил его!!!

Огромный хвост чудовища, бешено извивающийся, осыпающий обоих каскадом брызг, неожиданно хлестнул варвара по спине. Конан услышал негромкий хруст и сразу же за этим почувствовал необъяснимую слабость в ногах. Тяжело волоча ступни, словно налившиеся горячим чугуном, он сделал несколько шагов по берегу, затем рухнул на локти. Задирая голову, прополз еще несколько шагов, упираясь в скрипящий под потными ладонями песок…

Глава 7. Последний танец

Голоса барабанов звучали глухо и размеренно. Но ритм их был странным — медленным и словно изнемогающим. Казалось, у бьющих в тугую кожу ладонями и пятками туземцев постепенно иссякают силы. В центре хоровода стояли три старца с длинными седыми космами, те самые, советом которых вершились все важные дела племени. Образовав треугольник, спинами друг к другу, старики медленно переступали ногами. Их лица были запрокинуты к небу, глаза зажмурены, губы что-то невнятно шептали. Вокруг старейшин кружился хоровод мужчин. Черные и белые перья мотались в курчавых волосах, тела были раскрашены белой глиной, по которой вились причудливые узоры из сажи, напоминающие змей, ящериц, длинные лепестки черных цветов. Третьим кругом, в противоположную сторону, шли женщины. С каждым шагом они взмахивали опахалами из перьев черного орла, то вздымая их высоко над головой, то подметая землю. Каждый взмах сопровождали мелодичные причитания, больше похожие на стоны и всхлипывания. В танце были задействованы все, даже малые дети — они образовали внешний крут, где подскакивали, вздымая босыми ногами фонтанчики желтой пыли. Самые маленькие улыбались, не очень понимая, что происходит; у тех, что постарше, на круглых мордашках застыло непривычно серьезное выражение.

Только один человек на поляне не танцевал, но сидел в стороне, напряженно впитывая происходящее — Шумри.

Он все еще был оглушен случившимся на озере. Предсмертный крик озерного бога, от которого ломались, словно сухие веточки, стволы пальм. Буря агонии, выплеснувшая озеро из берегов… Затихший навек черный монолит, только что бывший одушевленной плотью, лакомившийся дарами своих наивных чернокожих детей… Хохот Конана и сразу за этим — его молчание, распластанное, подбородком в песок, застывшее тело первым порывом Шумри было бежать прочь, оттолкнуть от берега пирогу — и дальше, дальше, все равно куда. Но Конан был жив. Он не мог двигаться — видно, хвост чудовища переломил ему позвоночник, но он дышал, глаза его были открыты, и взгляд был осознанным.

Конан не издал ни звука, ни стона, когда немедиец тащил его огромное тело к пироге и — с еще большим трудом — затаскивал через борт. Не особенно могучий, Шумри совсем выдохся и взмок, прежде чем неподвижный торс победителя свалился на заваленное мягкими шкурами дно.

Отогнав пирогу вдоль берега на такое расстояние, где ее нельзя было бы заметить от туши убитого гиганта, он сказал, стараясь не смотреть в лицо своего спутника:

— Я дойду до селения и сразу же вернусь. Будет лучше, если ты не станешь подавать голос и как-либо привлекать к себе внимание.

Конан в ответ не издал ни звука, но по глазам его было видно, что он все слышал и все понял. Для надежности немедиец положил ему возле правой руки меч, еще испачканный темно-малиновой кровью озерного бога. Правда, он вряд ли смог бы ему пригодиться — учитывая полную неподвижность только что бывшего таким могучим туловища…

Не теряя времени, как мог быстро Шумри двинулся берегом Стикса назад, к селению. Не успел он отойти и на пару сотен локтей, продираясь по непролазным джунглям, как ему попалась навстречу пирога с тремя туземцами, спешившими к озеру. Крик Ба-Лууун, так не похожий на обычные ночные стоны, встревожил его детей, и они выслали гонцов узнать, что произошло.

Когда Шумри сообщил им, что Ба-Лууун умер, они засмеялись, покачивая головами и звеня кольцами на нижних губах. Ба-Лууун не может умереть! Он сильно кричал, да, он разгневался на кого-то, и они решили взглянуть, кто этот дерзкий и этот несчастный, но умереть их бог не может!

Когда пирога ткнулась носом в песок, на котором лежала неподвижная голова с огромными остекленевшими глазами и перекрученной в агонии шеей, Шумри увидел, как из темно-коричневых лица туземцев стали серыми. Не произнеся ни звука, они вышли на берег и опустились на песок, полукругом, не сводя глаз со своего поверженного божества, В черных зеркалах его глаз, подернутых легким туманом, отразились три головы с курчавыми шапками волос, с кажущимися такими нелепыми теперь, воткнутыми в них радостными красными перьями.

Шумри не знал, сколько времени они сидели так, в полном молчании, пока наконец один из трех, по виду самый молодой и крепкий, что-то сказал своим соплеменникам и поднялся с песка. Он кивнул немедийцу, и тот последовал за ним.

— На чем они вернутся назад? — спросил Шумри, когда пирога заскользила вниз по течению, оглянувшись на две оставшиеся, застывшие в полной неподвижности фигуры.

— Они не вернутся, — лаконично ответил туземец, налегая на весло.

От тягостного предчувствия у Шумри заныло под сердцем.

Туземец ни о чем его не расспрашивал, он просто спешил к своему племени, спешил со страшной вестью и словно боялся, что не успеет донести эту весть, выдохнется по дороге.

Но он успел.

И вот теперь племя танцевало, от мала до велика. Самое странное, что Шумри никто ни о чем не расспрашивал. Он приготовил тщательно продуманный рассказ. («Ба-Лууун разгневался на Сына Неба за то, что тот пересек в пироге его озеро, когда он лакомился дарами своих детей, и первым напал на него. Сын Неба не хотел драться, но, защищаясь, ему пришлось поразить озерного бога насмерть. Сын Неба разгневался в свою очередь на Детей Ба-Лууун, не предупредивших свое божество о высоком госте, и не пожелал больше встречаться с ними. С этой вестью он послал к ним его, Шумри».) Но эта История, которую он готовился рассказать с взволнованным и сокрушенным видом, пропадала зря. Ни один из туземцев не поинтересовался, что же, собственно, произошло и куда подевался могучий синеглазый Сын Неба. В глубине души немедиец был рад этому. Он боялся, что не сумеет солгать достаточно убедительно, и ему никто не поверит…

Дети Ба-Лууун не кричали, не рвали волосы, не валялись в пыли. Они просто раскрасили свои тела в черное и белое, сменили перья в волосах и принялись танцевать.

Как не похож был этот танец на все прежние…

Шумри поискал глазами Айя-Ни. Он не сразу узнал ее — девушка сняла свою полумаску из перьев птицы Лу (как, впрочем, и все остальные женщины племени), и некрасивый оскал вновь безобразил нижнюю часть юного лица. Она кружилась вместе со всеми женщинами, в третьем круге, взмахивая черными перьями орла. Как и у всех, взгляд ее был остановившимся, не обращенным ни на что вовне, а движения тонких рук казались изнемогающими, лишенными жизненной силы.

Шумри несколько раз окликнул ее по имени, но девушка не услышала. Поколебавшись немного, он вошел в круг танцующих и крепко взял ее за локоть.

— Айя-Ни! — умоляюще прошептал он. — Пойдем со мной! Мне нужно тебе что-то сказать.

Девушка чуть повела в его сторону глазом, но словно бы не узнала и продолжала так же двигаться по кругу, взмахивая опахалом и подпевая — до того тоскливо, что у немедийца едва не потекли слезы. Но он не отпускал ее руки и шел рядом, то и дело называя по имени.

Один из старейшин, самый древний и молчаливый, беседующий обычно лишь с бестелесными духами, неожиданно поднял веки и посмотрел прямо в глаза Шумри, Ему показалось, что взгляд этот пронзил его от зрачков до пяток, прошел сквозь тело, заледенив сознанием безмерной своей вины и стыда.

— Айя-Ни… — в последний раз выдавил он из себя, пробиваясь сквозь лед, сковавший грудь и горло. — Сын Неба просит тебя о помощи!

От этого имени девушка словно очнулась, во взгляде ее проснулась боль. С большим трудом, с явной неохотой она высвободилась из пут танца и, подчинившись руке Шумри, вышла вслед за ним из круга. Он отошел с ней на несколько шагов и остановился. Положив руки на плечи девушки и внимательно глядя ей в лицо, он произнес медленно и раздельно:

— Сын Неба ранен, сильно ранен. Он может умереть. Пойдем со мной! Вместе мы попытаемся его вылечить.

Девушка попыталась ответить, но из губ ее вырвался лишь тихий шелест, словно голос уже умер в ней, прежде всего остального.

— Пойдем же! — настаивал Шумри. — Ведь ты сама просила Сына Неба взять тебя с собой, разве ты не помнишь? Это было вчера ночью. Сын Неба согласился. Он зовет тебя, Айя-Ни!

— Айя-Ни не может, — наконец проговорила она так тихо, что немедиец с трудом разобрал слова. — Айя-Ни больше нет.

— Ну что за глупости! — Шумри рассердился. — Ты есть! Ты очень молодая, очень сильная, очень красивая! Ты не больна, ты даже не ранена!

Он схватил ее за руку и потащил в сторону реки. Девушка не упиралась, но шла так, словно была действительно смертельно больна или ранена. Через пять-шесть шагов ноги ее подкосились, и она упала ничком в траву, раскинув беспомощные тонкие руки. Находясь в кругу своих, она могла танцевать, напевать, взмахивать опахалом, но вырванная из родного круга, казалось, в тот же миг лишилась последних своих сил.

— Ну что же ты! Ну встань, встань! — Шумри тряс ее, гладил руками лицо, заглядывал в глаза, неотвратимо гаснущие. — Ты забыла о великом вожде, который должен у тебя родиться? Тебе нельзя умирать!

При словах о великом вожде Айя-Ни попыталась подняться, но руки ее подломились. Она беспомощно покачала головой.

Шумри раздумывал, не лучше ли будет подхватить ее на руки, донести до пироги и постараться уплыть подальше от этих заунывных, умирающих звуков. Может быть, перестав слышать их, девушка оживет? Но может случиться и так, что, оторванная совсем от родного племени, она угаснет, как искра, отлетевшая от костра?..

Пока Шумри колебался, ритм барабанов стал еще глуше и медленнее. Высокий голос тростниковой флейты смолк. Взглянув в сторону ритуальной поляны, он заметил, что в танце произошли значительные изменения.

Трое старейшин в центре уже не стояли, но сидели, обнявшись, лицом друг к другу, и седые их волосы переплетались между собой. Круг мужчин тоже не двигался. Они стояли на коленях, сцепившись руками, опустив подбородки на грудь и закрыв глаза. Женщины еще шли, приседая, волоча по земле черные опахала, но так медленно, что видно было — вот-вот остановятся и они. Живее всех были музыканты и дети, но улыбок уже не было и у самых маленьких.

Айя-Ни лежала на траве, ее плечи и руки подрагивали в такт там-таму, становившемуся все медленнее, угасавшему, как ее пульс, как стучащие в едином ритме сердца маленького племени.

Словно вспомнив что-то, девушка повела глазами и пошевелилась. Шумри нагнулся над ней, чтобы расслышать ее слова.

— Дух Айя-Ни сейчас выйдет, — прошептала девушка. — Если хочешь, пусть он войдет в тебя. Айя-Ни разрешает. Айя-Ни кажется, что ты ей почти как брат… Если ты сумеешь поймать его, ты будешь уметь все, что умела Айя-Ни… — Она чуть улыбнулась, насколько это было возможно при обезобразивших рот кольцах. — Дух Айя-Ни через твои губы сможет разговаривать с Сыном Неба… Только ты не покидай его никогда, никогда…

Немедиец кивнул и склонился над ней еще ниже.

Там-там уже не рокотал, но шелестел еле слышно. Шумри поднял было голову и взглянул на поляну, но тотчас опустил ее. Он не хотел, не мог смотреть на самые последние мгновения жизни племени, Замерли все. Маленькие дети застыли, прижавшись к своим матерям. Замерли все музыканты, опустив головы в колени и обхватив их руками. Только последний музыкант медленными, угасающими движениями касался кожи барабана…

Неожиданно древний старец с волосами до колен, собеседник умерших и нерожденных духов, встал на ноги и воздел к небу руки. Замолк последний там-там.

Шумри не сводил глаз с лица Айя-Ни. С последним звуком там-тама она глубоко вздохнула. Он почувствовал этот вздох — легкое, теплое дуновение — на своих приоткрытых губах.

Глава 8. Среди Людей Леопарда

Шумри не сумел бы потом рассказать, о чем он думал и что чувствовал в те часы и дни. Он просто греб и греб, с рассвета до стремительно падавшей на джунгли ночной темноты, а затем проваливался в короткий, не дававший ни отдыха, ни расслабления, сон. Во сне он снова и снова содрогался от предсмертного крика озерного бога, хохота Конана, умирающих звуков там-тама…

Он был благодарен киммерийцу за то, что тот все время молчал. За исключением самых необходимых фраз, он также не произносил ни слова. Целые дни проходили в молчании, нарушаемые лишь звуками тяжелого дыхания, со свистом рвущегося из груди Шумри, не привыкшего к долгому физическому труду, да всплесками весел.

Грести теперь было необязательно — они плыли вниз по течению, и можно было лишь править веслом, но немедиец напрягал мышцы спины и плеч, стремясь как можно скорее оставить далеко за собой опустевшее селение ушедших вслед за своим богом бесхитростных детей, так любивших танцы, яркие перья и звон костяных колец…

Безымянная речка, по которой он плыл, брала начало в том же озере, что и великий Стикс. Правда, текла она не на юг, а на юго-запад, но Шумри, лишенный выбора, не колеблясь, направил пирогу по ее водам.

В течение пяти дней по берегам не встречалось ни одного признака человеческого жилья. Утром шестого дня, заслышав шорох в кустах на берегу и слабый скрип натягиваемой тетивы, Шумри мгновенно бросил весло, встал во весь рост, едва не перевернув при этом пирогу, и поднял вверх открытые ладони. Он несколько раз прокричал на языке Детей Ба-Лууун: «У меня нет оружия! Я не хочу войны! Я прошу у вас помощи!»

Быстрая реакция и тонкий слух спасли их с Конаном. Увидев беззащитные ладони и услышав слова на знакомом языке, туземцы опустили луки и вышли из своего укрытия. Спустя недолгое время путники обрели временный кров в селении Людей Леопарда, как называло себя это новое, встретившееся на их дороге племя. Люди Леопарда с первого взгляда очень походили на детей озерного бога: такие же низкорослые, буйно курчавые, питавшие слабость к ярким перьям и костяным украшениям. Но, как выяснилось очень скоро, были не в пример суровее и воинственнее. Мужчины почти не расставались с луками и каменными топорами. Глаза их глядели на чужеземцев настороженно и недоверчиво. Впрочем, лед немного растопили монеты Конана — их еще оставалось достаточно в его дорожном мешке. Цену золота туземцы, конечно, знать не могли, но веселый блеск солнечных кружочков, тонко вычеканенный профиль аквилонского короля безмерно их поразили и позабавили. Мужчины тут же бросились сверлить монеты острыми кристаллами кварца, чтобы продеть их в носы, губы и уши.

Вождю племени — высокому (по туземным меркам), с горделиво расправленными плечами и выпяченной грудью, что придавало ему сходство с длинноногой болотной птицей — предусмотрительный немедиец отвалил целую горсть монет. Он объяснил ему, что его спутник — могучий и знаменитый воин северных земель — повредил спину, упав с кокосовой пальмы. Если кто-нибудь среди Людей Леопарда сможет его вылечить, Шумри оставит племени много веселых желтых монет, а также ряд других интересных и полезных вещиц.

Вождь распорядился, чтобы Конана отдали на попечение старухи-знахарки. То была женщина лет под девяносто; сухая морщинистая кожа и почти полное отсутствие плоти придавали ей сходство со стигийской мумией, но мумией живой и подвижной, сохранившей к тому же превосходные зубы и острое зрение. Когда она вскидывала на Шумри маленькие глазки из-под седых, похожих на пучки иссохшего мха, бровей, тому казалось, что в него втыкают короткие, но очень острые лезвия.

В хижине старухи остро, горько и пряно пахло от всевозможных сухих трав и многочисленных мазей и притираний, хранящихся в мешочках из змеиной кожи, отличающихся друг от друга узором и цветом.

Киммерийца устроили в углу, на ворохе мягких шкур. Поскольку никто из членов племени не выразил ему явных знаков гостеприимства, Шумри ночевал в этой же хижине, позаимствовав у неподвижного спутника пару шкур. Дни же он старался проводить подальше от хижины и ее хозяйки, внушавшей ему невольный страх своими пронзительными глазами.

Неожиданно для себя немедиец полюбил то, к чему не вмел склонности прежде: ставить силки на зверя, ловить руками рыбу в ручье, забираться в поисках сладких медовых сот на самые высокие деревья. И получалось у неговсе не хуже, чем у коренных обитателей джунглей. Каждый вечер он приносил женщинам племени то тушу антилопы, то полную корзину рыб, то груду крокодильих яиц — и с полным правом принимал участие в общих трапезах.

Но не только возросли его навыки охотника, добытчика и старателя — он обнаружил в себе и другие новые и странные привычки. Так, прежде чем послать стрелу в зверя, он на миг вкладывал каменный наконечник в рот, словно уже ел пораженную и зажаренную добычу. А когда ему приходилось забираться в особенно густые джунгли, он привязывал себе на одежду кожу лягушки: став скользким, как это животное, он сможет легко впутываться из самых цепких и колючих кустов.

Как-то раз, раскачавшись на длинной и прочной лиане я перелетев с ее помощью через реку, Шумри с удивлением подумал, что еще пол-луны назад совершить такое для него было бы немыслимо. Что произошло с ним, с его телом, со всей натурой?.. Ему вспомнились последние слова девушки из племени озерного бога: «Ты станешь уметь все то, что умела Айя-Ни…» Неужели и впрямь ее нежная душа вошла в него при последнем выдохе, и все ее дикарские навыки, способности и предрассудки перешли теперь к нему?.. В это трудно было поверить. Поразмышляв основательно, немедиец усмехнулся: помнится, девушка сказала еще, что теперь ее дух устами Шумри будет разговаривать с Конаном. На это как раз и не похоже: по-прежнему он говорил с киммерийцем только в случае крайней необходимости. Нет, видимо, все его новые навыки и туземные привычки — результат гибкости и восприимчивости натуры, изменившейся и приспособившейся, чтобы выжить.

Конан на молчание отвечал таким же молчанием. Только в первый вечер того дня, когда четверо дюжих туземцев перенесли его из пироги в хижину старухи, он обратился к немедийцу, с видимым усилием выдавливая из себя слова.

— Пошли кого-нибудь из них в племя Ба-Лууун. Дай им побольше золота. Пусть разыщут Айя-Ни и скажут ей, что я ранен и что я зову ее.

Шумри отвернулся. Он до сих пор не сказал киммерийцу, что племени Ба-Лууун больше не существует. Но когда-то это сделать все равно придется. Не поворачиваясь, он ответил:

— Айя-Ни нет больше Никого из них больше нет. Конан не произнес ни звука, и немедиец, не в силах делить с ним это молчание, бросился вон из хижины и бродил по джунглям до глубокой ночи.

Каждый вечер старуха-знахарка с помощью Шумри и одного из туземцев осторожно приподнимала тело Конана и переворачивала на живот. Она втирала очень вонючую, похожую на деготь, мазь в какие-то видные ей одной точки на шее, плечах и пояснице варвара. Затем плавными движениями, не касаясь тела, водила ладонями вдоль его спины — вверх и вниз, справа налево, по кругу. При этом она пела. Неожиданно звонкий и сильный для ее возраста голос выводил звуки, то быстрые, резкие и яростные, то нежные, похожие на колыбельные напевы, которые поют своим младенцам все матери на свете. В этом заключалось все лечение. После песни и взмахов ладоней киммерийца снова осторожно переворачивали на спину и оставляли с самим собой.

Дня через три, когда знахарка, окончив очередной сеанс лечения, оставила раненого в покое, Конан снова заговорил:

— Дай мне мой кинжал, Шумри.

Немедиец отрицательно покачал головой. Он был готов к такой просьбе. Тело Конана было полностью неподвижно ниже пояса, руками же, шеей и головой он шевелить мог, хотя и с большим трудом. Возможно, для того, чтобы пронзить себе сердце, сил у него не хватит, но перерезать острым туранским лезвием горло — с этим справится и совершенно лишенный сил человек.

Конан прикрыл глаза. Если бы немедиец знал, сколько раз за день он мысленно сжимал в ладони верную, крепкую рукоять и с наслаждением погружал узкое лезвие между ребрами в левой стороне груди! По тысяче раз убивал он себя мысленно и днем, и бессонными ночами.

О Кром! Последнее священное право, которое даровал ты своим детям, право самому уйти из жизни, если нельзя продолжать ее дальше так, как подобает воину, — отнято у него злосчастной судьбой.

Когда-то Конан слышал, что очень далеко на востоке, за загадочным Кхитаем, живет народ юки, чьи воины умеют уходить из жизни при любой ситуации, даже будучи связанными по рукам и ногам. Кажется, они Прокусывают себе языки, сглатывают кровь — так, чтобы ни один мускул на лице не дрогнул и враг ни о чем не смог догадаться — и умирают спустя недолгое время от потери крови. Великое и мужественное искусство! Но обучают ему с ранних лет, путем долгих тренировок на животных…

— Шумри, — заговорил он снова, — я знаю, что ты враг мой. Ты проклял меня. Я никогда ничего не прошу у своих врагов. Но — клянусь Кромом! — протянуть кинжал труд небольшой. Разве жажда мщения в твоем сердце еще не утолена? Взгляни, во что превратилось мое тело! Порадуйся — и дай мне уйти.

Шумри резко вскинул голову. Румянец гнева опалил его лицо. Вот оно что! Значит, Конан считает, что он не дает ему оружие из мести?! Он тащил его по берегу, вез в пироге, умолял о лечении вождя Леопардов — и все это лишь затем, чтобы наслаждаться видом поверженного, беспомощного тела?.. Он едва сдержался, чтобы, отцепив Кинжал от пояса, не бросить его на грудь киммерийцу.

— Конан, — погасив ярость, Шумри заговорил почти спокойно, — я клянусь тебе, что как только старуха скажет, что лечить тебя бесполезно и ты никогда не встанешь, я тут же дам тебе кинжал. Или меч. Или чашу с ядом. Все, что захочешь.

— Старуха скажет! — Конан расхохотался — насколько вего положении эти звуки могли произвести впечатление смеха. — Ты даешь ей один золотой в день за мое лечение, не так ли?

— Да, — подтвердил немедиец.


— Так сделай наоборот, недоумок! Не давай ей ничего, но скажи, что в день, когда я встану на ноги, ты выложишь ей столько золота, сколько она захочет!

— Я так и сделаю, — коротко ответил Шумри. На следующий день он объяснил старухе, что больше не будет давать ей денег, пока больной не поднимется.

Та не выразила ни удивления, ни неудовольствия. Вечерний ритуал был все тот же: растирание, пассы, пение.

— О Кром! — ворчал киммериец. — Объясни ей, что от ее воплей мне не лучше, а гораздо хуже. Пусть лечит молча!

Шумри сказал старухе несколько слов. Язык Ба-Лууун был очень схож с языком Леопардов, и они без труда понимали друг друга. Старуха ответила. Она говорила довольно долго и с большим чувством, а в конце своей речи выразительно фыркнула, взмахнула руками и три раза сплюнула на пол.

— Она говорит, — повернулся Шумри к киммерийцу, — что поет не тебе, но твоему позвоночнику. Если тебе так уж противно, ты можешь заткнуть уши. От звуков ее песни происходит заживление всего, что было насильственно порвано в твоем теле. И еще она говорит, что ты давно мог бы встать, если бы захотел.

— Что?!

— Ты давно мог бы встать, — повторил Шумри, — если бы хотел этого достаточно сильно.

— Так, по-твоему, мне нравится лежать здесь, как тупое бревно, как дохлая туша, как… как… — от ярости Конан поперхнулся и закашлялся.

— Не по-моему, а по ее, — спокойно поправил немедиец, переждав хриплый шторм кашля. — Она сказала, что если еще через несколько дней ты не встанешь, она своими руками вышвырнет тебя из хижины, и плевать ей на все твое золото.

Но Конан все не вставал. Оставшись наедине с собой, когда не на кого было выплеснуть ярость, презрение и сарказм, он не мог не согласиться в глубине души, что старуха права. Он хочет встать, но, видимо, не достаточно сильно. Сильнее — о, гораздо сильнее! — хотел бы он сжать рукоять кинжала и нанести вожделенный удар. «Кром! Позволь мне уйти, суровый владыка! Сколько душ переправил я в прохладный сумрак Серых Равнин, позволь же теперь и мне от одного короткого и точного удара отойти, отлететь, откатиться кубарем, провалиться — неважно как и куда, но — отсюда!..» Пусть скорее старуха вышвырнет его из своей хижины. Возможно, кто-то из ее соплеменников окажется милосерднее немедийского проходимца.

Стоило Конану хоть на мгновение прикрыть веки, как на внутренней их стороне тут же возникало лицо Айя-Ни, огромные глаза ее, то ласковые, то озорные, шевелящиеся от дыхания лазоревые перья, стремительные и нежные руки. Неужели всего этого нет больше?.. Неужели осталась только тень, полупрозрачная, зыбкая, тихо стонущая на бескрайних и однообразных Серых Равнинах? Но отчего тогда в памяти Конана она так полнокровна, так солнечна — до рези в глазах?..

…Вот Айя-Ни встает на колени перед тушей пантеры, которую киммериец только что выпутал из сетей охотничьего паука Шохи. Она что-то горячо объясняет мертвому зверю, то прижимая ладони к левому его боку, то касаясь ими своей груди. Она просит прощения за то, что они лишили пантеру жизни: племени нужна еда, нужна теплая шкура, на которой совсем скоро будет спать маленький будущий вождь. Конан смеется: неужели она всерьез воображает, что холодеющий труп слышит ее? — но девушка косится в его сторону строго и укоризненно и продолжает просить прощения — и за смех киммерийца в том числе…

Вот она показывает ему глубокой ночью на светло-туманную полосу, протянувшуюся через весь небосклон. «Это дорога, по которой души уходят на небо после смерти. Очень много душ уже умерло, поэтому она такая Широкая и утоптанная». — «И куда же они идут?» — спрашивает Конан, просто чтобы подыграть ей. Он-то знает, что после смерти души идут не на небо, но в противоположную сторону. «Они идут каждый на свою звезду. Айя-Ни знает несколько племен: одно в трех днях пути от селения Ба-Лууун, другое в пяти, третье в десяти днях. И все они верят, что звезды, куда они переселяется после смерти, сияют тем ярче, чем больше человеческих глаз съедено ими за время земного существования. Но дети Дверного бога знают, что это не так! Это очень большая тайна. Трое старейшин хранят ее. Айя-Ни ничего не может сказать…»

«О Кром! Справедливый Кром, равнодушный Кром, смеющийся над трусами и слабаками! Я не досаждал тебе просьбами и молитвами. Ни у богов, ни у врагов, ни у женщин я никогда ничего не просил. Но на один миг, всего на один лишь миг верни былую подвижность моей спине! Чтобы я мог дотянуться до кинжала или меча, которые немедиец кладет себе под бок, когда засыпает…»

Глава 9. Честь, оказываемая пленным

Главное отличие Людей Леопарда от племени Ба-Лууун состояло в том, что у них существовали враги. Похоже, что врагами были все окрестные племена. То и дело чернокожие охотники, возвращаясь из джунглей, вместо туш зверей приносили и с гордостью показывали соплеменникам отрезанные головы несчастных, встретившихся на их пути и оказавшихся менее удачливыми. Случалось и наоборот: уходившие на охоту больше не возвращались, становясь предметами горделивой радости удачливых мужчин из соседних племен. Надо сказать, именно благодаря такому порядку вещей Шумри, отправляясь за добычей либо на прогулку, старался держаться не далее пятиста шагов от селения и чутко прислушивался к шорохам в кустах.

Однажды, вместо отрезанных голов в селение привели с охоты двух живых и невредимых врагов со связанными за спиной руками, Охотники, чьей добычей они оказались, были особенно горды, особенно громко вскрикивали, то и дело в радостном возбуждении втыкая копья в песок возле своих босых ступней с растопыренными пальцами.

Шумри спросил у одной из женщин, показавшейся ему более приветливой и словоохотливой, чем остальные, какая Участь ожидает пленных. Женщина радостно ответила, что их ожидает большая честь — их отдадут Великому Леопарду.

«О Митра! — вздохнул про себя немедиец. — Всюду одно и то же! Стоило забираться в такую даль… В Стигии — Великий Змей, в глуши юга — Великий Леопард, и тот и другой — вечно голодны, набить их великие желудки — большая честь…»

Приготовления к торжеству были возбужденными и спорыми. Довольно быстро все члены племени собрались вместе, образовав тесный крут на главной поляне селения, возле горящего днем и ночью костра.

Шумри разрывался между желанием уйти как можно дальше и тягой остаться и стать свидетелем нового для него зрелища. Его хваленое любопытство, разумеется, пересилило, но все же он пошел на компромисс, пообещав себе, что как только зрелище станет совсем отвратительным, он тут же уйдет. Поэтому и место в кругу зрителей он позаботился занять так, чтобы, с одной стороны, ему были хорошо видны главные действующие лица, но в то же время можно было, не привлекая особого внимания, покинуть поляну в случае необходимости.

Пленников развязали. Одни из них был совсем молод, не больше семнадцати лет. Другому с виду было около тридцати. Они старались не выказывать ни отчаяния, ни испуга, и лишь по оцепенелости их фигур да звериной тоске в глазах было видно, что они догадываются — либо знают точно — о деталях предстоящей им казни.

Больше всего Шумри удивляло, что жертвоприношение Великому Леопарду совершается прямо в центре селения. А если зверю окажется мало двух жертв для насыщения своего голода? Если он захочет увеличить их число, будет ли он отличать своих от чужих?.. Матери не боялись за своих маленьких детей и не прятали их — напротив, Проталкивали в самые первые ряды, поближе к будущим участникам действа.

Загудели большие там-тамы, легко затрещали маленькие барабанчики, величиной чуть больше ладони. Разговоры, шепот, смех, позвякивание колец и продетых в носы и уши золотых монет Конана — все стихло. Наступил священный и торжественный миг. Толпа расступилась, Пропуская кого-то в центр круга. Немедиец ожидал, что это будет леопард — большая пятнистая кошка с круглыми ушами, но с удивлением узрел, что рассек толпу и остановился в четырех шагах от пленных не зверь, но человек. Несомненно, он был одним из членов племени, но, Шумри видеть его до сих пор не приходилось, увидев раз подобное существо, забыть бы его потом он не смог. Это был человек лет пятидесяти, татуированный головы до ног очень странным образом. Рисунок был нанесен белой краской на черную, как деготь, кожу таким образом, что получалось впечатление черных пятен на белой шкуре. Той же краской на лицо были нанесены тонкие полоски в виде кошачьих усов на верхней губе и бровей на лбу. Что самое странное, глаза у незнакомца были не темно-карие, как у остальных туземцев, но желтые, с очень маленькой и жесткой точкой зрачка, что придавало ему еще большее сходство с мордой тотемного зверя.

Под учащающийся ритм барабанов человек-леопард закружился вокруг пленных, обреченно поводящих глазами вслед его движениям. Он то крался на согнутых ногах, опираясь на землю руками с растопыренными пальцами, то замирал, затаивался, выжидая время для прыжка, а затем пятнистой дугой рассекал пространство, Верхняя губа его приоткрылась, сморщилась, показывая очень белые зубы, и сдавленное рычание то и дело перекрывало гул там-тамов.

Его танец по-настоящему завораживал. Шумри следил за ним, не отрывая глаз, ни о чем не думая, став единым целым со всей чернокожей толпой. Он не заметил, не успел отметить в сознании, каким образом человек-леопард стал настоящим леопардом. Он только видел, что по поляне уже крадется, сужая круги вокруг двух застывших жертв, гигантская пятнистая кошка — ощерившаяся, с прижатыми ушами, с голодным и яростным огнем в желтых глазах.

Леопард замер. Присев на задние лапы и задрав морду, он издал грозный рев, от которого сердце немедийца заледенело. Там-тамы смолкли. Толпа, как один человек, затаила дыхание и еще шире — хотя шире, казалось, было уже невозможно — распахнула глаза. Зверь приготовился к прыжку — и на этот раз не ритуальному, а настоящему. Судорога нетерпения прошла по его шерсти от загривка до хвоста, длинный хвост широко раскачивался, взметая белую пыль. Зверь подобрался и прыгнул, выбрав в качестве первой жертвы более старшего пленника…

В тот момент, когда нижние лапы леопарда оторвались от утоптанной глины поляны, Шумри зажмурился, преодолев наваждение. Видеть, что произойдет дальше, он не хотел и не мог. Повернувшись, он стал проталкиваться сквозь жадно дышащую толпу с красными от прилива Крови белками безумных глаз. В ушах его стоял крик пленника, сбитого зверем с ног. Он тут же перешел в хриплый клекот, а затем вовсе угас. Гораздо громче кричала возбужденная толпа — потрясая кулаками, хлопая в ладоши, выбивая пыль крепкими пятками босых ног…

Нервы у Конана сдали не то на восьмой, не то на девятый вечер. Когда старуха подошла к нему, как обычно, готовая переворачивать на живот, поводить руками и петь, киммериец закричал на нее так страшно и дико, как только мог. Он хотел оттолкнуть ее, но руки плохо ему повиновались — зато крик вышел славный, во всю немалую мощь его легких и голосовых связок. Знахарка не испугалась и не удивилась. Она только скривилась презрительно, словно увидела что-то непристойное, и несколько раз, по своей привычке, сплюнула на земляной пол хижины.

— Ты с ума сошел? — спросил видевший все это Шумри. — Она же вышвырнет нас вон! Кроме нее, никто не поставит тебя на ноги, ты что, не понимаешь?!

— Ну и что, — пробормотал киммериец. — Пусть вышвыривает. Я жду этого не дождусь.

«Еще лучше, — подумал он, не сказав вслух, — если она поднесет мне вечером вместо питья туземного яду. Он действует быстро и наверняка».

Но старуха не стала прибегать к яду — она отомстила за оскорбление по-иному.

Утром следующего дня Шумри хотел было отправиться на свою обычную охоту-прогулку. Он был несказанно удивлен, когда двое туземцев, едва он вышел из хижины старухи, преградили ему путь, недвусмысленно поигрывая топорами. На его возмущенные расспросы они ничего не отвечали, лишь на их лице играли загадочные улыбки. Наступая на немедийца и тесня его, они заставили Шумри вернуться в хижину.

Недоумение разрешила старуха. Она охотно объяснила Шумри, что ночью видела сон — как синеглазый воин севера убил озерного бога и увел тем самым из этого мира все племя его детей. Он не падал с кокосовой пальмы — рану свою он получил в этой битве. Точно так же, лишь только встанет на ноги, он хочет уничтожить и племя Леопарда. Поэтому, пока он не встал, его необходимо принести в жертву Великому Леопарду. Вместе с ним, конечно, честь будет оказана и его спутнику, который так ловко болтает на их языке и сорит блестящими желтыми кругляшами. Она говорила бесстрастно, помешивая когтистым пальцем одно из своих снадобий в ореховой скорлупе, но в маленьких пронзительных глазках под пучками седых бровей плясали искры злорадного торжества.

Слышать все это было так дико, особенно после безмятежного времени, проведенного среди детей озерного бога, таких же с виду туземцев, что и эти (даже более страшных, благодаря обезображенной нижней губе), что Шумри не сразу поверил в происходящее. Он попытался снова выйти из хижины, но бдительные стражи снова преградили ему дорогу. Положение казалось полностью безнадежным. Немедиец разыскал хорошо запрятанный в груде вещей кинжал и протянул его Конану.

Тот схватил клинок с такой жадностью, словно был умирающим от жажды в пустыне, которому протянули полный мех воды, Он положил лезвие себе на грудь, острием под левый сосок. По лицу его пробежала тень облегчения.

— Кажется, наши новые друзья что-то затеяли? — спросил Конан спокойным голосом, — Отдельные слова старухи я понял. Да и твой щедрый жест кое о чем говорит.

Шумри лаконично обрисовал ему положение дел.

— Хвала Крому! — пробормотал киммериец. — Наконец-то!..

Шумри почувствовал, как горло ему стиснула обида. Ему захотелось выругаться — громче и грязнее, чем это делал обычно варвар. Проклятье! Тухлая утроба Нергала!!! Если ему не хочется жить, неужели обязательно утаскивать за собой и того, кто рядом?.. Но вместо того, чтобы выругаться, он спросил со слабой надеждой:

— Ты уверен, что совсем не можешь встать? Киммериец отрицательно помотал головой.

— Попробуй захотеть по-настоящему! — настаивал немедиец. — Может быть, тебе захочется покинуть это ложе хотя бы для того, чтобы раскидать десяток-другой наших славных гостеприимных хозяев?..

Конан усмехнулся, но ничего не ответил.

Исчерпав все свое красноречие, Шумри затих. Спустя недолгое время, словно вспомнив что-то, он порылся в вещах и вытащил свою цитру. Давно он не прикасался к ее струнам… Пусть прозвучит под его пальцами ее нежная, меланхоличная душа — в последний раз.

— О Кром… — заворчал киммериец. — Мало мне пения безумной старухи, теперь еще ты!.. Пощади, не порти последних мгновений на этой земле.

Но прозвучало это совсем не зло, и Шумри, улыбнувшись, покладисто кивнул.

— Хорошо, не буду петь. Расскажу одну немедийскую балладу, как помню, своими словами. Буду наигрывать, но совсем тихонько…

И он начал:

«Знатен и доблестен был юный рыцарь Роальд, и хорош собой, как первый луч на восходе солнца, и отважен, как молния, разбивающая в щепки тысячелетние дубы.

Любил он прекрасную Эльбет, дочь грозного рыцаря Гранибэра, и Эльбет любила его. Минуло ей шестнадцатьлет, и приближался день свадьбы Роальда и прекрасной Эльбет, который ждали они с нетерпением не один год, ибо полюбили друг друга, когда еще были детьми. Но всего за неделю до свадьбы, когда гуляла прекрасная Эльбет в саду при замке своего отца, налетел среди ясного дня вихрь, серая кружащаяся воронка прямо с неба, со стороны запада, и втянула в себя девушку, закружила, подняла в воздух и в мгновение ока унесла прочь.

Великим трауром облекся рыцарь Гранибэр, и все домашние его, и все вассалы, и слуги, и рабы. Только рыцарь Роальд не менял одежд, не посыпал голову пеплом и не рвал на груди бронзовые и золотые цепи, содрогаясь в горе. Но накинул походный плащ, выбрал из оружейной своего отца самый звонкий, прочно и ладно держащийся в ладони меч, оседлал любимого скакуна доказавшего свою преданность не в одной битве, отправился на запад, на поиски своей невесты. Маг и звездочет Сцивилиус, живший в замке грозного Гранибэра, поведал ему, что невесту его украл Харрок, человек-полудемон, живущий в замке на берегу океана, где глухие пиктские пустоши переходят в тундры Ванахейма. Долог и опасен путь туба. Лежит он через суровые леса, высокие норы, бурные реки и снежные равнины.

Долго ехал рыцарь Роальд.

…Ехал он зелеными аквилонскими дубравами. Прекрасен собой и строен был молодой рыцарь, и дриады — девы деревьев — провожали его глазами. В полупрозрачных, зеленых — под цвет листьев — одеждах девы выглядывали из-за ветвей. Свисали живыми орхидеями с высоты. Их распущенные волосы шуршали, смешиваясь с листвой.

— О рыцарь, рыцарь! — звали дриады приглушенно-птичьими голосами. Они обкусывали длинные лепестки цветов, сжимали в ладонях тела зрелых плодов, орошая их соком дорогу и волосы спешащего по ней Роальда. — Замедли свой шаг, рыцарь! Оглянись, удивись, останься…

Но Роальд лишь дерзко улыбался, не замедляя хода коня.

Одна из дриад неосторожно низко наклонилась над землей, и он, шутя, ухватил рукой за ее ступню. Испуганно охнув, дева выдернула ножку, но, потеряв равновесие, чуть не упала и долго раскачивалась, уцепившись за ветвь, гневно вращая большими глазами, похожими на зеленоватые мыльные пузыри…

Все дальше и дальше спешил Роальд.

…Путь его пролегал вдоль порожистой быстрой речки, берущей исток в снежных вершинах вздыбленных вдали гор. В лепет струй, перепрыгивающих через камни, вплетались голоса дев с белыми волосами из пены.

— Рыцарь, рыцарь! — манили наяды чистыми, как хрусталь, голосами с интонацией томно-капризной. — Наши струи обнимут и заласкают, наше течение унесет, ледяные прикосновения наши утолят боль, и порывы, и память…

Девы перекатывались в потоке, играя, словно форель на нересте. Вслед Роальду они посылали каскады брызг, от которых он отряхивался, смеясь, и живых рыб, ртутью блещущих на солнце.

Особенно настойчивым Роальд посылал воздушные поцелуи и безостановочно спешил дальше.

В одном месте ему пришлось, сойдя с коня, вброд перебираться на другой берег, шагая по скользким камням. Одна из наяд, подплывшая совсем близко, протянула ему тонкую руку. Благодарно улыбнувшись, рыцарь принял ее ладонь — но рука его, не ощутив опоры, скользнула сквозь струистую водяную плоть.

Наяды вспыхнули переливчатым смехом…

Все ближе и ближе был рыцарь к своей цели.

…Гряду суровых киммерийских гор предстояло ему преодолеть. У подножья их ему пришлось расстаться со своим верным конем: по узким карнизам, нависающим над пропастью, проехать верхом было невозможно. Умное животное осталось ждать его на лугу у ручья, в тени последнего дерева.

Роальд карабкался по склону горы, голому, поросшему лишь белесым лишайником да верблюжьей колючкой Суровые скалиды обитали в этих пустынных местах.

Девы с окаменелыми, мертвенно-серыми лицами выглядывали из трещин в скалах, застывали, словно статуи, на карнизах и выступах. Их скулы были резко обточены, словно грани драгоценных камней, одежда прямыми тяжелыми складками вбивалась в землю, подобно каменному водопаду.

— Рыцарь, рыцарь, — гулко вещали девы, — останься, если ты мужествен. Здесь, высоко под небом, остаются только отважные и крепкие духом. Звонкие духом, словно высокая, одинокая струна…

Заглядевшись на одну из них, Роальд оступился и покатился по склону. Уцепившись в последний момент за выступ камня, он завис над расщелиной.

Скалиды, затихнув, бесстрастно наблюдали, как он напрягает мускулы, пытаясь подтянуться и выкарабкаться…

Преодолев все тяготы и соблазны пути, Роальд добрался-таки до замка Харрока.

Ровно в полночь с помощью кинжала и крепкой веревки рыцарь преодолел ограду замка и очутился в саду. В ту ночь было полнолуние. От неистового света луны все вокруг было белым, словно припорошенным инеем. Он был удивлен, что ни стражники с алебардами, ни хищные звери не охраняли подход к обиталищу полудемона.

Деревья в саду росли на значительном расстоянии друг от друга. Они были очень ровные и прямые, будто взметнувшиеся вверх тонкие цилиндры. Роальд крался, перебеляя от одного ствола к другому, но в ярком свете луны было прекрасно видно.

Порой он запинался обо что-то мягкое — то были большие птицы, спящие в траве. Спросонок они коротко вскрикивали и вновь погружались в сон.

Замок из светло-серого ноздреватого камня, облитый луной, казался призрачно-белым. Задрав голову, Роальд пробирался вдоль его стен, внимательно вглядываясь в узкие окна. Одни окна были темны, другие светились мертвенным синеватым светом, в третьих мерцали гроздья свечей. Ни в одном не промелькнуло ни силуэта, ни тени, словно замок был необитаем.

Одно окно — небольшое, со светлыми занавесками и теплым отсветом свечи — заставило его остановиться. Помедлив, он поднял с земли горсть камешков. Бросил в стекло — один, другой, третий…

Тихий, радостный смех раздался за его спиной.

Роальд обернулся.

— Эльбет!

Она стояла, прислонившись спиной к дереву, смеющаяся, сияющая, в белом платье и белом лунном луче.

— Как ты догадался, что это окно мое?

— О Эльбет! — Роальд прижимал ее к себе так крепко и так нежно, как только мог.

— Он не сторожит тебя — этот безмозглый выродок, упырь, летучая мышь! Какое счастье!.. Бежим! — Он увлекал ее прочь от угрюмой громады замка.

— Постой! Это бесполезно! — Эльбет пыталась остановить его, но не могла — и бежала, подхваченная его порывом.

Они достигли стены.

— Лезь! Я подсажу тебя!

Переводя дыхание, она опустилась прямо на влажную ночную траву.

— Прошу тебя, выслушай!

Он протянул к ней руки, чтобы поднять с травы. Эльбет покачала головой.

— Не надо! Мне не сбежать от него, нет, Я пробовала много раз. Дальше этой стены он меня не выпускает. У него нечеловеческая воля. Как бы я ни боролась, он может вернуть меня обратно, даже не шевельнув пальцем.

— Ну, это мы еще посмотрим! — рассмеялся Роальд. — Полезли скорей! Мне не терпится увидеть, как чья-то воля будет пытаться отнять тебя у меня!

— Нет! — по лицу ее пробежала короткая судорога, — Нет. Я не могу, чтобы ты видел, как это будет.

Эльбет оглянулась и поглядела вверх, на одно из узких оконцев под самой крышей замка.

— Какими забавными, беспомощными фигурками видимся мы ему оттуда…

— Ты забыла про мой меч! — вскричал Роальд. — Я просто убью эту тварь»

Она грустно улыбнулась.

— Он бессмертен. Я убеждалась в этом множество раз.

Они замерли в долгом горьком молчании.

Эльбет нежно и тихо перебирала нечесаные, спутанные на затылке волосы рыцаря. — Что же нам делать? — спросил он.

— Я смогу уйти, только если он отпустит меня добровольно. Он скажет, что отпустит меня, если ты выполнишь его условие.

Роальд вскочил:

— Так за чем дело стало? Сейчас же иду к нему!

Эльбет смотрела на него с невыразимой печалью.

— А условие он придумает такое, что оно разорвет нам сердце. Самое лучшее — тебе сейчас уйти и никогда не, возвращаться.

— Ты же знаешь, что я не уйду, — сказал Роальд. — Я знаю, что ты не уйдешь, — ответила Эльбет, — А условие он придумает такое, что оно разорвет нам сердце…

Конан слушал немедийскую балладу, прикрыв глаза и не выпуская из лежащей на груди ладони рукояти клинка. Казалось, что он дремлет. Но он не был убаюкан тихим перебором цитры и голосом Шумри. Под его закрытыми веками проплывали, словно дивные рыбы из глубин сознания, лица всех женщин, к кому он когда-либо в своей жизни загорался хоть мимолетной страстью. Нежные и грубоватые, кроткие и властные, пленительные и надменные, светящиеся неподдельной преданностью и обдающие высокогорным холодом… Любил ли он когда-нибудь так, как рыцарь Роальд? Пожалуй что нет. Правда, после нелепой гибели Белит, великолепной, нежной, яростной и бесстрашной королевы морских разбойников, долго болела и ныла душа, и рана казалась незаживающей. Но вот — зажила же. И после Белит были другие… За многих из своих женщин киммериец не раз рисковал головой, вступал в битвы с могучими вождями, чародеями, демонами… но что из того? Точно так же он с упоением дразнил смерть и бросался в неравный бой и без всяких женщин… Конан испытывал странное чувство, никогда не знакомое ему прежде: он завидовал рыцарю Роальду. Завидовал выдуманному герою, который и героем-то не был — так, слабак, только и умеющий, что взмахивать мечом да держать в седле горделивую осанку. Завидовал… но отчего? Какая бы ни была эта его Эльбет, вряд ли она могла потягаться красотой, умом и характером с той же Белит… с зеленоглазой Карелой… с раджессой из далекой Вендии… с принцессой Синэллой… с…

Шумри между тем продолжал:

«…Наутро после встречи в саду Роальд получил аудиенцию у хозяина замка. Тот ожидал его в одном из просторных залов со стрельчатыми высокими окнами и звонкими пентаграммами пола. Полудемон владел искусством изменять внешность, применяясь к обстоятельствам. На этот раз он предстал в блике кротком и безобидном — высокий юноша с серыми глазами, часто помаргивающими, словно от нервного тика. Ничего зловещего. Только в полуобороте головы, в изгибе губ проскальзывало порой что-то холодное и неприятное. Чисто выбритый подбородок утопал в длинном, мягком шарфе, охватывающем шею.

— Весьма рад нашей встрече, — сказал Харрок. Роальд слегка наклонил голову.

— К сожалению, не могу ответить любезностью на любезность.

Полудемон понимающие покивал головой.

— Вы хотите забрать Эльбет, и это ваше желание вполне понятно. Я, в свою очередь, хочу — и не менее сильно, — чтобы Эльбет оставалась со мной.

— Зачем она тебе? — спросил рыцарь.

Харрок коснулся тонкими чуткими вальцами мягкой шерсти шарфа.

— Я одинок, — сказал он. — Одиночество заполняет меня изнутри. Пропитывает все поры. Столетия и тысячелетия одиночества почти совсем подточили меня. Она не дает мне рассыпаться в серую пыль. Она — последнее мое прибежище.

„Прибежище“, — Харрок прошептал, прикрыв глаза тяжелыми веками и откинув назад голову, обнажив беззащитную худую шею.

— Не пытайся меня разжалобить! — воскликнул Роальд.

— Я не пытаюсь вас разжалобить, — сказал полудемон. — У меня очень сильная воля. Вот, смотрите, — он вытянул ладони, повернув их в сторону рыцаря. — Сейчас вы будете качаться вслед за моими руками, хотя я не прикоснусь к вам.

Харрок начал поводить руками из стороны в сторону. Роальд стоял неподвижно, с презрительной усмешкой на лице.

— У вас тоже не слабая воля, — заметил Харрок, — Я мог бы вас кое-чему научить, если бы вы захотели пойти ко мне в ученики. А чтобы не быть голословным, — он подошел к одному из окон и поманил к себе рыцаря: — Взгляните.

Внизу в саду разгуливали птицы — напыщенные павлины и фазаны с яркоцветными, волочащимися по траве хвостами.

Харрок поднял ладонь.

Одна из птиц оторвалась от земли и, наращивая скорость, понеслась в их сторону. С шумом ударилась о стекло — и словно приклеилась к нему.

— Смотрите, — продолжал Харрок.

Будто порывом ветра с птицы сдуло все ее оперение, и она кричала, стуча клювом в стекло — голая, когтистая, жалкая…

Роальд вспомнил, как не хотела Эльбет перелезать вместе с ним через ограду, вспомнил судорогу ужаса на лице…

— Хочу предупредить вас сразу, — сказал Харрок, отходя от окна. — Мое условие окажется невыполнимым вас. Я не хочу отдавать Эльбет. Поэтому не обессудьте предлагаю вам выйти из игры, не вступая в нее.

— Не трать на меня подобные слова, — попросил рыцарь.

— Хорошо, — Харрок улыбнулся, мягко и пленительно. — Мой стойкий, мой отважный юноша! Отчего бы нам и не поиграть?..»

Как ни был захвачен Конан балладой, но он при этом отлично слышал все происходящее за стенами хижины. Рев барабанов, становящийся все более резким, подстегивающим, яростным… короткие команды, которые вождь отдавал мужчинам племени… стук каменных топоров… возбужденные повизгивания детей в предвкушении яркого зрелища…

Киммериец еще крепче сжал кинжал. Ему показалось, что руки его стали постепенно обретать силу. Раньше любое физическое усилие давалось ему с трудом — теперь же ладонь его уже давно сжимала рукоять оружия так, что побелели костяшки пальцев, но слабости он не ощущал.

«…На следующее утро полудемон ждал рыцаря в то же зале с пентаграммами пола и высокими окнами. Он был в том же облике, с кротким и мягко-грустным выражением на лице.

По правую руку от него стояла Эльбет.

Роальд послал ей нежную улыбку, но она не смогла улыбнуться в ответ. Она была очень бледна.

— Мы начнем без вступительных речей и приветствий, — сказал Харрок. — Я дам вам задание, и если вы справитесь — вы, оба, — девушка будет свободна. Если не справится хоть один — испугается, отступит, — Эльбет навсегда останется здесь.

Он негромко хлопнул в ладоши. Подхваченный эхом звук хлопка разнесся по анфиладам замка.

В одну из дверей, позвякивая висящими на поясе железными инструментами, вошел слепой старик с запрокинутой головой.

— Моя правая рука, Усталый Го, — представил его Харрок. — Несмотря на усталость, человек он довольно пылкий, Полный выдумки и огня. И ребячьей фантазии. Природа обделила его светом и красками. Звуки, издаваемые людьми и животными, с которыми он играет, или, точнее, над которыми ставит опыты, в какой-то мере заменяют ему его потерю.

Старик повел головой, прислушиваясь, затем, гремя железом и шаркая ступнями, приблизился к Роальду и остановился в двух шагах от него.

— Скажу сразу, я не знаю, что будет Го делать с вами, рыцарь. Всплески его фантазии непредсказуемы, и я не склонен ограничивать их полет. Талант изобретателя сочетается в нем со склонностью к психологии и тонким чутьем художника… Вы, Эльбет, будете наблюдать за всем этим. Наблюдать, храня достойное, приличествующее вашему высокому роду молчание. Если вы выразите — жестом или звуками — какое-либо неудовольствие или протест, опыт закончится, а вы будете считаться не выдержавшими испытания.

— Я скажу сразу! — хрипло рассмеявшись, воскликнула Эльбет. — Отзовите назад вашего жуткого Го! Я скажу сразу, что не выдержу испытания и отказываюсь участвовать в нем.

— Эльбет! — огорченно крикнул ей Роальд. — Да пусть этот зверь даже разрежет меня на куски — я ведь знал, на что шел. Ты только потерпи, закуси губы, чтобы не произнести ни звука. Ты ведь сильная! Соберись с духом, заклинаю тебя!

— Я не согласна! — оборвала его Эльбет. — Если хотите, — она обернулась к Харроку, — я могу приступить к крикам и жестам протеста прямо сейчас.

Полудемон смеялся.

— Послушай! — обернулся к нему рыцарь в отчаяньи. — Что ты хочешь от хрупкой женщины? Какой с нее спрос? Зачем впутывать ее слабые нервы в наши Мужские дела? Я пришел сюда сам, и мне отвечать. Мне — не ей! — выполнять твои проклятые условия.

— Вы убедили меня, — сказал полудемон, наконец отсмеявшись. — Оставим женщинам женское и не будем принимать в расчет слезы и нервы. Как бы ни вела себя девушка, ее поведение учитываться не будет. Остальные условия те же. Минут двадцать или полчаса Усталый Го по занимается с вами, и после этого Эльбет будет свободна.

— Роальд! — попросила девушка непривычно тихим и хриплым голосом. — Не делай этого…

— Любимая моя Эльбет, — ответил ей рыцарь, — позволь мне принимать решения самому.

Харрок снова хлопнул в ладоши, и Усталый Го, оживившись, стал перебирать корявыми пальцами свои причудливые железки…»

Внезапно во входном проеме хижины появились две рослые черные фигуры туземцев.

Шумри смолк и быстро оглянулся на киммерийца. Один из вошедших крепко сжал плечи музыканта и рывком поднял его на ноги. Другой подошел к Конану и взялся руками за его лодыжки, намереваясь волоком вытащить его из хижины.

Никто не ожидал того, что последовало мгновением позже. Конан согнул ноги и резким, мощным ударом отбросил туземца к противоположной стене. Сила удара была такова, что хижина не выдержала, с потолка посыпались плотно сбитые вороха листьев, стены из тонких пальмовых стволов обрушились вовнутрь. Пронзительно заверещала придавленная старуха.

Сноровисто работая руками и ногами, Конан выбрался из древесных развалин, оглянувшись, моментально сориентировался и выхватил у одного из поверженных туземцев каменный топор, кинжал же переложил в левую руку.

Шумри, слегка оглушенный, но не потерявший сознания, также благополучно выбрался на свет. Он увидел, как семь или восемь воинственно вопящих туземцев окружают их со всех сторон.

— Прикрой мне спину! — крикнул киммериец, бросая ему топор.

Сам он подхватил одно из длинных увесистых бревен и поднял его над головой. Казалось, за долгие дни неподвижности сила его ничуть не уменьшилась. Наоборот, он крушил подбегавших к нему дикарей с такой необузданной яростью, с такой мощью, словно застоявшаяся в нем сила забродила, стала хмельной и выплескивалась из берегов.

Немедиец, честно пытавшийся встать у него за спиной с угрожающе поднятым топором, едва не стал жертвой бревна, со свистом рассекавшего воздух, крутясь над головой у киммерийца.

— Поберегись!!! — заорал, меняя приказ, Конан.

Шумри пригнулся — и вовремя; сразу двое низкорослых воинов совсем рядом с ним молча повалились на землю с разбитыми черепами.

Настроение туземцев резко переменилось. Они словно вспомнили, что этот светлокожий гигант не так давно поразил озерного бога, древнее, как сама земля, чудовище, И сейчас, всего за несколько минут, уложил почти треть племени. Побросав каменные топоры, они бросились яичком в пыль, униженно повизгивая и завывая, на коленях ползя к ногам разбушевавшегося варвара.

Конан по инерции едва не обрушил бревно на худые черные хребты, подергивающиеся раболепно у его ног. С трудом сдержав размах руки, он отшвырнул свое орудие далеко в сторону и сплюнул. Он только-только вошел во вкус битвы, яростная и прекрасная ее музыка еще звучала в его ушах, и переход к мирному состоянию был слишком резким. Но не убивать же поверженных в прах, униженно молящих о пощаде!..

Конан оглянулся вокруг с тайной надеждой: не ринется ли к нему еще десяток-другой воинственно вопящих и размахивающих топорами дикарей… Но все было спокойно. Трупы молчали, оставшиеся же в живых не вставали с колен, продолжая тихонько повизгивать.

Из-под развалин своей хижины, отплевываясь и ругаясь, выползла старуха. Киммериец направился было к ней, но внезапно сзади раздался предостерегающий оклик Шумри:

— Конан!

Он обернулся. В пяти шагах от него, когтя землю и молотя себя хвостом по ребрам, приготовилась к прыжку гигантская пятнистая кошка. Конан не знал, что мгновение назад кошка эта была человеком, он не был свидетелем недавнего пиршества Великого Леопарда, и, возможно, это было к лучшему.

В руке у киммерийца был лишь кинжал, Когда леопард прыгнул, он мгновенно пригнулся и скользнул вперед так, что брюхо животного пролетело над его головой. Быстрее, чем зверь обернулся, он бросился ему сзади на шею и стал душить, одновременно пытаясь пробить кинжалом его на редкость прочную шкуру. Леопард бешено вырывался. Задними лапами он пытался достать до спины варвара и располосовать ее когтями. Ощеренные клыки величиной с указательный палец мужчины силились дотянуться до сжимающих ему грудь и бока колен… Обладающий разумом человека, леопард пошел на хитрость, недоступную животному: он внезапно обмяк, уронив голову на лапы, словно мертвый. Киммериец разжал руки и выпрямился, слегка удивленный столь быстрой победе — и в этот момент, ожив, зверь мощным рывком сбил Конана с ног и навалился на грудь, готовясь когтями и зубами впиться в шею. В реве его киммерийцу послышался человеческий злорадный хохот… Неожиданно хохот смолк, а ощеренная, с желтой пеной вокруг зубов морда тяжело упала, стукнув варвара по подбородку.

Шумри, во все время схватки с леопардом не выпускавший из рук каменный топор, в самый нужный момент сумел пустить его в дело. Если б он замешкался на мгновение, было бы поздно — но он успел. Зверь рухнул с раздробленным черепом.

Киммериец испытал сильное потрясение, когда, выбираясь из-под туши убитого, вместо звериной морды увидел над собой лицо человека с яростно оскаленными зубами, с желтыми глазами, вылезшими из орбит в последнем усилии… Поднявшись с земли, он увидел, что у ног его распростерт туземец со странной татуировкой в виде черных пятен на белом фоне и с кровавым месивом вместо затылка.

Конан вопросительно посмотрел на немедийца. Тот пожал плечами, словно хотел сказать: ну, что ж, в этих диких краях случается и не такое… Руки его, нанесшие удар топором, сильно дрожали. Чтобы скрыть эту дрожь, он сделал вид, что слегка пританцовывает в экстазе победы.

Киммериец снова огляделся вокруг. Племя Леопарда, лишившееся своего Великого Зверя, пребывало в таком ужасе, что даже не тряслось, не повизгивало, не скулило — оно просто оцепенело, превратилось в странную композицию из резного черного гранита, полированного до маслянистого блеска…

Конан подошел к старухе, замершей около своих развалин. Обхватив мощными руками, он неожиданно подбросил ее в воздух, как соломенную куклу. Знахарка вышла из ступора, зашипела, замахала руками и ногами, но гигант подбросил ее еще пару раз, затем бережно поставил на землю и, смеясь, повернулся к Шумри:

— Переведи этой славной старушке, что она не зря выводила свои песни. Не люблю чувствовать себя должником, поэтому отсыпь ей монет, сколько она захочет. И давай-ка двигаться дальше! Сдается мне, мы здесь порядочно загостились!

Загрузка...