Адмирал моего сердца, или Жена по договору

Глава 30

Темнота отпускала медленно, неохотно. Сначала пришёл звук. Глухой, вязкий, будто кто-то изнутри постукивал по стенкам моего черепа. Потом — качка: лёгкая, но неумолимая, как дыхание огромного зверя. И только после — запах. Влажная соль, смола, старое дерево, застоявшаяся вода, железо. Морской запах, резкий, чужой, такой плотный, что им можно было порезаться.

Где я?!

Открыла глаза. Потолок нависал низко — тёмные балки, между ними — просмолённые доски. Маленькое иллюминаторное окно давало полоску серого света, от которого в углах каюты тянулись длинные, растворяющиеся в полутьме тени. Вместо кровати — жёсткая лавка с тонким матрасом, цепь на кольце у стены, миска — пустая, рядом — кувшин, такой же пустой. Дверь — с засовом снаружи, из тех, что не открываются изнутри.

Корабль.

Корабль не Великой армады Гарда.

Чужой.

Я сглотнула — во рту было сухо до боли. Попробовала приподняться, и мир поехал в сторону. Тело отзывалось, будто было чужим, ватным. Голова наливалась тяжестью. Я обхватила себя руками, удерживая равновесие, а взгляд сам собой соскользнул на запястье. Метка выглядела бледной и тусклой — будто кто-то наложил на неё тонкую пелену. Но пульсировала. Слабо, упрямо — в такт моему сердцу. Это и позволило впервые за всё время вдохнуть глубже.

Медальона на шее тоже не было. Как и заколки в волосах.

Пальцы метнулись сперва к затылку, затем к ключицам, к цепочке — пусто. Холод обжёг кожу поздним пониманием. Я села ровнее, огляделась, отчаянно надеясь, что он просто свалился где-то рядом, пока меня сюда тащили, упал, затерялся… Ничего. Лишь голая столешница, прикрученная к стене, да грубая подставка под кувшин. Никаких малых чудес, никаких милостей судьбы.

В голове закружили картинки — рваные, как паруса после шторма. Кухня в столичном особняке Арвейн. Запах хлеба. Шёпот нянюшки: «Прости меня, девочка, иначе никак». Тёплый горький порошок, ударивший в лицо. Левый и Правый — распахнутые крылья, как у хищных птиц, колыхнулись в воздухе. И… ничего. Тьма. Сквозь эту тьму смутно прорывались образы ступеней, чужих рук. Голосов. Чужой смех. Гул моря.

Где они? Где Левый и Правый?

Нянюшка не хотела мне зла, иначе тенебрисы напали бы сразу, но не тронули её, а значит намерения навредить мне у неё не было. Но что случилось потом? Как я здесь очутилась? И где это, здесь? Чей это корабль? Кто забрал меня из кухни? Куда делся мой медальон?

Вопросов было гораздо больше, чем ответов…

Я прикрыла глаза, пытаясь вспомнить хоть что-то, что помогло, но память упиралась в изломанный край, за которым — пустота. Только качка. Только соль. Только глухой, звонкий, как лезвие… шум приближающихся шагов.

Засов снаружи отъехал с сухим скрежетом. Дверь распахнулась, и в каюту, будто ледяной ветер, вошёл он.

Кронпринц Арденны.

Высокий. Жёсткий. С момента нашей последней встречи на щеке у него появился тонкий светлый шрам. На него я и смотрела, в то время, как наследник трона арденского королевства остановился напротив, чуть выше — на полшага, чтобы смотреть сверху. За ним у двери застыл боевой маг с лицом-каменной-плитой и двое матросов, у которых руки пахли верёвкой и смолой.

Как я уловила этот запах с такого расстояния?

Всё просто.

Жуть как воняло!

Меня аж на слёзы пробило.

И зря…

Кронпринц решил, что это из-за него. Хищно улыбнулся. Легко, беззвучно — так садисты улыбаются перед тем, как наступить и раздавить. Но самое худшее даже не это. Большинство ответов на возникшие в моём разуме вопросы начали открываться. В том числе то, где мой медальон призыва на крови.

— Подарок папочки? — мой пленитель вытащил из кармана и демонстративно покрутил между пальцев… мой медальон.

Маленький металл вспыхнул тусклым огнём в его ладони, а у меня все внутренности будто в тугой узел скрутило.

Связаться с Аэданом я не смогу.

Всё плохо.

Всё очень-очень плохо!

Но то, конечно же, про себя. Вслух:

— Если и так, то что? — произнесла сухо.

И даже стойко проигнорировала ещё одну желчную улыбочку, хотя едва держалась, чтоб не скривиться, настолько тошно от неё становилось.

— Всего лишь маленькое уточнение, — усмехнулся кронпринц. — Тебе это в любом случае ничем не поможет. Тебе уже вообще ничто не поможет, дочь посла.

Он говорил, а у меня словно кто-то сжимал горло изнутри. Но я и тогда заставила себя подняться, удержаться на ногах. Качнуло. Но я не рухнула. Сделала вдох и выдохнула ровнее, чем могла.

— Не только дочь посла. Ещё и жена адмирала, — напомнила.

Нет, я не настолько наивная, чтобы надеяться, что этот социопат проникнется и сразу одумается. Но всё равно сказала. И ничуть не пожалела об этом даже после того, как в ответ кронпринц наклонил голову слегка вбок, будто рассматривая интересную вещицу. На миг его взгляд соскользнул с моего лица к моему запястью и задержался. Он видел метку. Он видел, как она слабо пульсирует. И… усмехнулся.

— Верно. И раз уж моей женой тебе теперь не быть, — произнёс он напоказ лениво, почти скучающе, как о давно решённом. — Тогда станешь наложницей. Я всё равно возьму то, что мне нужно. Тебя. Твою силу. Всё, что захочу. Твой адмирал на этот раз слишком далеко, чтобы вновь помешать.

Я замерла.

Не столько от страха, сколько от отвращения. Каждое его слово звучало липко, будто клей, от которого не отмыться. Я видела — он смаковал этот момент, растягивал, будто кошка, играющая с пойманной добычей.

— Нет, — ответила я.

Просто. Без украшений. Без дрожи.

Хотя внутри всё тряслось.

Кронпринц чуть вскинул бровь, и улыбка на его лице стала шире.

— “Нет”? — повторил он тоном человека, которому впервые в жизни осмелились возразить. — Ты ещё не поняла, дочь посла. Здесь твоё “нет” не имеет никакой цены.

Он положил медальон на столешницу, но не отпустил цепочку — лишь позволил видеть, как холодный металл качается на его пальцах, будто маятник, отсчитывающий мои последние секунды свободы. Дразнил меня. Упивался своим превосходством.

— А знаешь, что самое забавное во всём этом? — протянул его высочество социопат, словно делился с близким другом. — Твой муж слишком уверен в своей непобедимости. Думает, что море слушается его, что корабли несут его туда, куда он пожелает. Но адмирал Арвейн забыл, что у любого моря есть дно. И именно ты — станешь его камнем. В тот момент, когда он получит твоё мёртвое тело со следами всего того, что я с тобой сделаю.

Внутри всё в один миг заледенело. Но я заставила себя не поддаваться этому ужасающему чувству. Заставила себя напоказ усмехнуться. Горько, но отчётливо:

— Вы слишком любите слушать собственный голос, ваше высочество.

— Потому что мне есть, что сказать, — презрительно фыркнул он, шагнул ближе. Так близко, что я почувствовала холод железа от его пояса. Его тень легла на моё лицо, и воздух стал гуще. — Мне нужен твой дар, дочь посла. Ты — лишь сосуд, а я возьму всё, что в нём содержится.

Кто бы знал, сколько сил понадобилось, чтобы не шелохнуться, остаться на прежнем месте. Тогда, когда отчаянно хотелось отпрянуть прочь, возвести как можно больше дистанции.

Я сжала зубы, чтобы не выдохнуть ни слова. Если бы он услышал дрожь, победа была бы за ним.

— Если ты такая храбрая, потому что внутри твоей хорошенькой головки теплится надежда на подаренных твоим мужем теневых стражей, которых здесь нет… — продолжил он почти насмешливо. — Их вообще больше нет. Они не придут за тобой. Я их уничтожил.

У меня внутри будто что-то оборвалось.

— Что?

Кронпринц махнул рукой боевому магу у двери. Тот молча вытянул вперёд длинный футляр и раскрыл крышку. Внутри лежало оружие — узкий, тонкий, будто сделанный изо льда клинок. Он сверкнул тускло-синим, холодным светом, от которого мороз пробежал по коже.

— Клинок Шайрхельма, — пояснил его высочество равнодушно. — Его сталь пронзает так же легко, как нож — хлеб, даже Тени.

Слова врезались, как хлыст. Сознание помутилось. Очень уж незавидной складывалась вместе с его словами картинка.

Может, нянюшка и не желала мне зла напрямую, но откуда ещё кронпринц мог заранее знать о тенебрисах, чтоб как следует подготовиться ко встрече с ними?

Уж точно не от свекрови…

Та бы скорее его сама покромсала на ленточки. Не из симпатии ко мне, конечно. Исключительно чтоб он не надоедал своим существованием Аэдану Каину.

К тому же, порошок, которым она меня усыпила, был заготовлен у неё задолго до того, как она осознала, что я собираюсь в порт. А значит, готовилась применить его в любом случае.

Её даже не смутило, что всё это происходило фактически среди белого дня! При куче свидетелей!

Точно!

— Люди… — выдохнула я вместе с очередным осознанием, и голос позорно сорвался. — Что с теми, кто видел?..

Не договорила. Кронпринц усмехнулся, как от хорошей шутки:

— Придётся матери твоего мужа нанять новых.

Я едва не рухнула обратно на лавку. Мир плыл. Внутри всё сжималось — от ужаса и бессилия.

Он видел это. Он наслаждался.

— Хм… Держишься, — заметил он с тоном ценителя, едва я выровняла дыхание. — Это даже приятно. Большинство уже кричало бы и молило о пощаде. Но ничего. Ты изменишься.

Сказал и бросил медальон на стол — звонко, холодно, как очередной мой приговор. Но я даже задеть его не успела.

— Эрд, — приказал наследник арденнского престола. — Передашь Лорану. Пусть хранит. Я не люблю, когда мои вещи теряются.

Боевой маг поднял цепочку двумя пальцами и спрятал за пазуху. Я смотрела, как исчезает последняя ниточка связи с Аэданом, и ничего не могла сделать. Метка на запястье горела слабым, болезненным теплом. А кронпринц снова повернулся ко мне.

— Три дня, — постановил его высочество мстительный социопат. — Без воды. Без пищи. Ты будешь считать каждый вдох, дочь посла. На третью ночь ты сама попросишь. Попросишь красиво.

— Нет, — ответила зачем-то.

И сама удивилась, как твёрдо прозвучало.

Что ему, заведомо, не понравилось…

Он склонил голову, всматриваясь.

— Ты ещё не поняла, — произнёс он почти ласково. — Здесь нет “нет”. Есть только “когда”.

Кронпринц задержался ещё на мгновение. Его тень всё так же падала на меня. Он смотрел свысока, прищурившись, и улыбался — холодно, с наслаждением, будто уже праздновал победу.

— Твой адмирал далеко, — произнёс напоследок. — Слишком далеко, чтобы помешать.

Он развернулся резко, как хищник, потерявший интерес к игрушке. Люди за его спиной тоже вышли. Дверь закрылась. Засов снаружи встал на место с сухим лязгом.

Тишина.

Гулкая, вязкая.

Я сидела, всё ещё сжимая пальцы в кулаки так, что ногти впились в кожу. Потом медленно сползла по лавке и обхватила себя руками. Доски подо мной скрипнули. Они пахли солью и плесенью, что только прибавляло удушающего ощущения тошноты.

Метка на запястье всё ещё горела, слабо, упрямо. Я положила ладонь поверх неё и закрыла глаза.

Аэдан найдёт меня…

Придёт…

Обязательно.

Я повторяла это снова и снова, как молитву, пока качка убаюкивала, а жажда уже начинала прожигать горло.

Где-то наверху, за сотнями досок и десятками голосов, раздался гулкий удар колокола. Корабль вздрогнул, словно зверь, готовящийся к прыжку.

Мы уходили всё дальше от берегов Гарда…

И всё ближе к берегам Арденны.

Темнота в комнате, куда меня заперли, оказалась гуще, чем ночь. Она не менялась ни с качкой, ни с часами, только становилась плотнее, будто дышала сама по себе.

Сначала я думала — ничего. Выдержу.

Голод? Ерунда. Я переживала и не такое. Вода? У меня оставалось немного влаги на губах. Но прошло несколько часов — и оказалось, что хуже всего не пустота в желудке и не трещины в горле, а именно эта тишина.

Она раздирала мозг сильнее, чем голод.

Только мерный скрип дерева, удары волн о борта и тяжёлый гул в ушах — мой собственный пульс. Я пыталась дышать глубже, успокаивая сердце, но с каждым вдохом чувствовала запах сырости, соли и плесени — и меня выворачивало.

Раз за разом я сглатывала, но во рту стояла горечь. Я обхватила себя руками, встала, села, снова встала и снова села на лавку.

Сколько времени прошло? Полчаса? Час? Больше?

Здесь легко было забыть, что за пределами этой тесной комнаты существовал день и ночь, солнце и луна.

Я смотрела на запястье. Метка. Она пульсировала всё так же слабо, едва заметно, но этого хватало.

Это был мой якорь.

Каждый удар в венах — будто шёпот Аэдана. Я представляла, как он говорит мне: “Я иду. Я рядом”. Даже если он и не знал, где я. Даже если ему было слишком далеко, чтобы услышать.

Иногда я ловила себя на том, что улыбаюсь. В темноте улыбка казалась безумием. Но именно она спасала меня от того, чтобы не сорваться в крик.

Потом я уснула.

Казалось бы, простая усталость, но сон оказался хуже бодрствования. Я провалилась в какие-то странные образы: больничная палата в моей прежней жизни, белый свет, капельница. Звонкий сигнал монитора, который резал по ушам. Я видела там себя — прежнюю. Ту, что умерла.

А рядом…

А рядом сидел Аэдан.

Нет, не тот, которого я знала здесь. Не адмирал. Человек, чужой и близкий одновременно. В белом халате, накинутом на плечи вместо мундира. Он держал меня за руку — и та рука была такой реальной, что я проснулась, схватившись за пустоту.

Сухость во рту стала ещё мучительнее. Я не могла вдохнуть без того, чтобы губы не потрескались.

Я провела по ним пальцами — кожа распалась в кровь.

Запах железа ударил в нос. Я едва не застонала.

Потом — шаги.

Снова.

Я вскинулась, напрягая всё тело, но дверь так и не открылась.

Только тень за щелью мелькнула.

Меня проверяли. Смотрели, как я держусь.

Я отвернулась, чтобы они не увидели, как дрожат руки.

Голод пришёл позже. Острый, звериный. Сначала это был просто спазм, потом — пустота, такая, что казалось: внутри меня разрастается бездонная яма.

Я прижала ладони к животу, сжалась в комок.

Я думала о хлебе. О чашке тёплого бульона. О том завтраке, что Аэдан устроил мне перед уходом.

Эти мысли были хуже ножа.

Я пыталась отвлечься. Считала удары волн. Считала вдохи и выдохи. Считала даже стуки сердца. Но со временем они все слились. Стало трудно отличить, что из этого настоящее, а что — придумала я сама, чтобы не сойти с ума.

Иногда казалось, что метка на запястье горит ярче. Я прижимала руку к груди, закрывала глаза — и чувствовала, как будто мой адмирал рядом.

Его дыхание. Его руки. Его голос.

“Жизнь моя…” — будто шептал он.

И я хваталась за эти призрачные слова так, будто они были водой. Но стоило открыть глаза — и возвращалась тьма.

Холодная, липкая.

Я не знаю, сколько длились эти первые часы. Порой мне казалось — дни. Порой — секунды. Но я знала одно: именно так его высочество хотел меня сломать. Лишить меня веры в себя, в Аэдана, в наш союз. Но я не позволю. Я лучше и правда умру, чем прогнусь под него. Если он лишил меня свободы, это не значит, что и воли лишил. Выбор всё ещё есть. Всегда.

День второй начался не с рассвета, ведь его здесь не было, а с очередного глухого удара колокола, который прожёг темноту, как раскалённая игла. Я к тому времени уже успела забыть, каково это — не чувствовать жажды. Губы превратились в ломкую корку, язык прилипал к нёбу, и даже слюна казалась солью. Я сползла ниже по лавке, чтобы голова меньше кружилась, и закрыла глаза. Так легче было слышать не качку, а собственное дыхание.

Сначала пришли запахи. Они всегда приходят раньше всего — хитрые лазутчики. Соль. Смола. Ржавая сталь. А потом “другой” запах — свежей воды.

Кто-то скажет — вода ничем не пахнет.

Они просто не были на моём месте…

Пронзивший обоняние запах чувствовался таким таким ярким, что мне показалось, будто кто-то ткнул меня лицом в родник. Я дёрнулась, моргнула — и дверь распахнулась.

Кронпринц явился собственной персоной. Неспешно. Уверенно. За ним — тот же боевой маг с лицом каменной плиты и ещё один матрос, незнакомый, с рассечённой бровью.

Три здоровенных детины против одной едва живой меня…

В руках его высочества красовался кубок. Высокий, серебряный, с тонкими стенками. Внутри — вода. Я видела, как она колышется от каждого его шага. Он поставил кубок на край столешницы и просто посмотрел на меня. Смотрел долго. С интересом, почти с нежностью. Той нежностью, что звери испытывают к добыче, которую не хотят отпускать.

— Хочешь? — спросил ровно.

Я промолчала. Казалось, если открою рот, из него вытечет не голос, а песок.

— Всё ещё держишься, — продолжил наследник. — Я ожидал, что будешь стоять на коленях уже к вечеру первого. Забавно.

Он взял кубок, поднёс к лицу. Я видела каплю на кромке — прозрачную, совершенную. И видела, как отражается в ней тусклый иллюминатор и узкая полоска моего лица. Он сделал шаг ближе, и моя гордость сошла на нет, как пена. Я потянулась — совсем чуть-чуть, как тень, и тут же заставила себя отпрянуть. Нет. Нет.

— Пей, — сказал вдруг кронпринц и протянул.

Я подняла голову. Он улыбался — мягко, почти сочувственно. Рука дрогнула, и кубок качнулся. Я уже почувствовала прохладу на коже, когда он отнял ладонь и… развернул запястье.

Вода ушла на пол — тонкой быстрой полосой. Серебро пусто блеснуло. Он смотрел, как тёмные доски жадно впитывают влагу, как расползается пятно, и улыбался так, будто видел, как ломается что-то внутри меня. Может быть и в самом деле видел.

— Не сегодня, — произнёс он ласково. — Слишком рано.

Поставил пустой кубок и наклонился. Запах его кожи, металла, дорогого масла — всё это ударило мне в голову. Он не дотронулся. Но было ощущение, что дотронулся.

— На третий день, — пообещал его высочество злопамятный мстительный социопат. — Ты попросишь правильно. И скажешь “пожалуйста”. Всего два звука. Ты справишься, дочь посла.

Он ушёл. Кубок остался пустым. А я некоторое время просто смотрела на мокрое пятно. Оно темнело, сжималось, исчезало — как надежда. Потом я опустила ладонь на пол и коснулась влажного дерева пальцами. Подушечки впитали драгоценную прохладу — ровно на вздох. Я подвела пальцы к губам и лизнула, как зверёк. Солёная плесень, сырость, чужая кожа — мерзко, но я проглотила.

Жажда открывает в человеке такие двери, о существовании которых он прежде и не подозревал…

К вечеру второго дня всё стало ещё хуже. Начались видения. Они приходили волнами, как море, и так же отступали, оставляя после себя пустые раковины. Я снова была в белой палате. Не здесь — в другой, моей прошлой жизни. Трубки, свет, тень от жалюзи по стене. Нянюшка сидела у моих ног — чужая и своя: в старом фартуке, с мукой на пальцах, и гладила простыню, как когда-то гладила урну с прахом Его светлости.

«Прости, девочка» — причитала она.

Посол стоял у окна. Силуэт герцога Рэйес — твёрдый, как черта на карте.

«Я выбрал его, потому что он держит слово», — напомнил мне он.

Шепот шёл в такт стуку колёс по брусчатке. И прибою.

Я пыталась сказать всем им, что не держусь, что падаю, что не могу больше…

Но голос утонул в шуме ветра.

И вдруг — он. По-настоящему он. Не привидение. Не отражение. Мой Аэдан. Он сидел на полу возле моей лавки, облокотившись плечом о стену, и улыбался краем губ, как тогда, в бирюзовой гостиной.

«Жизнь моя…»

Я вытянула к нему руку — и рука прошла сквозь дым. Осталась только тёплая дрожь метки. Я ухватилась за неё, как за канат.

Держись! Держись! Держись!

А потом я снова проснулась…

Иногда тьма становилась такой густой, что я видела в ней Левого и Правого. Как будто они вернулись. Были совсем рядом, сложенные из тьмы, с гостеприимно распахнутыми крыльями. Они склоняли головы и смотрели — не глазами, а тенью. И я тянула к ним ладони, шептала имена. Но и они растворились, как туман над водой. И я опять одна — с качкой, с досками и со своей жаждой.

В этот момент я перестала недолюбливать и презирать кронпринца. Начала ненавидеть всю Арденну в целом…

На третий день я перестала считать вдохи. Они стали похожи друг на друга, как капли в море. Я лежала на боку, поджав колени, и слушала собственный пульс, как прибой. И в этот момент дверь снова открылась.

Кронпринц не улыбался. Лицо — ясное, чистое, как только-только наточенный нож. В руках — снова кубок. Он не стал тянуть. Подошёл близко, сел на край лавки так, что дерево жалобно скрипнуло. И поднял кубок к моим губам.

— Пей, — сказал тихо.

Я замерла. Всё внутри сжалось. Это могло быть милостью. Это могло быть проверкой. Это могло быть всем сразу. Я впилась взглядом в воду, в её гладь, где чуть дрожала тонкая полоска света.

И не двинулась.

— Три глотка, — произнёс наследник престола Арденны. — Ровно три. А потом я услышу твоё “да”. Справедливо?

Справедливо?

Ха.

Я даже не знала, что было бы реально справедливо.

Внутри меня боролись две силы. Одна — сжала горло, шептала: “Возьми. Пей. Ты умрёшь без этого, и тогда он точно победит”. Другая — расправила плечи, сказала: “Не попрошайничай. Не плати своей волей за тень воды. Не плати”.

Метка на запястье едва заметно толкнулась — и я поняла, где правда. Медленно отвернула лицо.

Кубок завис на полпути. Молчание стало длинным.

— Упрямая, — ухмыльнулся кронпринц. — Хорошо.

Резко развернул запястье и вылил воду мне на волосы, на щёки, на горло.

И какая же холодная оказалась эта вода!

Ледяная…

Холод ударил прямо в кожу, струйки потекли вниз. А он опять усмехнулся.

— Тебе идёт, — сказал, — отчаяние.

Кубок клацнул о столешницу. Наследник Арденны поднялся. На пороге задержался, словно вспоминая что-то. Повернул голову:

— Сегодня ночью ты всё же попросишь, — пообещал. — И не просто воды.

Он вышел. Засов снова лёг на место.

Я лежала, не двигаясь. Вода успела высохнуть и оставила соль на коже — липкую, колющую. Но мне было всё равно. Я смотрела в иллюминатор — узкую, почти призрачную полоску света, считая удары собственного сердца. Всё во мне стало жёстким. Даже мысли. Они больше не плавали, как водоросли, — тонули камнями.

Кронпринц вернулся, как и обещал, ночью.

Вошёл в полутень вместе со всем своим садистким спокойствием. За ним — тот же боевой маг. Клинка у них не было. Кубка тоже. Он лишь сел напротив и посмотрел долго, будто пытался запомнить каждую трещинку у меня на губах.

— Ну? — спросил он, наконец. — Говори.

Я и тогда промолчала.

— Проси, — напомнил.

Внутри что-то хрустнуло — не здоровье, не сила. Гордость. Та самая, которая всегда платит дороже всех. Она поднялась во мне, как прилив. Я сложила ладони, будто в молитве, коснулась запястья, где жило моё личное “мы”, и… ничего не сказала.

Он понял без слов.

— Ещё ночь, — бесстрастно заключил он и улыбнулся, непонятно чем слишком довольный. — Ещё одну.

Я опустила глаза, чтобы не видеть этой улыбки. А когда он поднялся, едва слышно выдохнула в согласии:

— Ещё одну.

С чего бы мне мириться с судьбой?

Всё просто. Кронпринц морил меня голодом и не давал пить — изводил день за днём. Но и только. И это значило, что ему необходимо моё согласие. По всему выходило, он не мог забрать мой дар силой. Иначе бы давно взял. И меня. И мою магию.

И раз уж я должна отдать силу сама…

Он её не получит.

Ни за что!

Аэдан

Дархольм встретил армаду тишиной. Их флот уже лежал на дне, разорванный гардскими ядрами и заклятиями в первом морском бою. Но стены ещё стояли: тёмные, поросшие солью и древними рунами, как вздыбленная челюсть зверя, решившего умереть, но не отпустить добычу.

Адмирал Арвейн стоял на корме своего линкора. Под подошвами отзывалась тяжёлая, уверенная поступь корабля: дерево и сталь гудели, будто в глубинах судна билось сердце. Капитан Дарнелл у нижней шканцы коротко раздавал приказы. Флагман вёл полумесяцем «Бесстрашный», «Верный», «Грозовой Предел», «Серебряный Галс», а за ними корветы и бриги: «Морской Ворон», «Чёрный Лис», «Сольвейг». Все держались за флаг «Эсмы», чутко воспринимая малейший знак.

Первыми заговорили стены. Из башен вырвались огненные шары, сгустки тьмы, алые молнии — словно сама крепость выплюнула небесный арсенал. Удар пришёл по куполам гардских щитов, и те дрогнули, как тонкий лёд. Воздух оглушило звоном, будто сотня колоколов ударила разом.

— Держать щиты! — рявкнул Дарнелл.

Маги «Эсмы» сомкнули ладони, руны вспыхнули серебряными нитями, сплетаясь в полусферу над мачтами. Вражеское пламя лизнуло купол и, шипя, стекло в море раскалённым дождём.

— Ответный, — ровно, без поднятия голоса, сказал Аэдан.

Но именно этот голос стал самым громким за последнее столетие Дархольма. Ведь вместе с ним корабли Великой армады Гарда выдохнули огонь. Ядра с рунами удара разорвали зубцы башен. «Грозовой Предел» метнул чёрную молнию — сотканную из ветра и соли, и та расколола купол Дархольма в стыке двух вышек. В трещину хлынули раскалённые ядра «Бесстрашного», камень пошёл лавиной. С моря поднялись волны — не сами собой: капитаны шепнули, и вода слушалась. Она согнула деревянные мосты, сорвала с основания баллисты, с шипением заглушила пылающие валганги на стенах.

Дархольм защищался отчаянно. Из бойниц били арбалеты размером с мачту, болты врезались в щиты, и те на мгновение лопались, как стекло. Маги на стенах поднимали смерчи песка и жара, бросали в море стаи ледяных стрел, что звенели о рангоут, как хрусталь. Но армада давила, как буря: без устали, без жалости. Пушечные залпы чередовались с грозовыми напевами штурмовых магов; ритм боя ловили даже реи — гнулись в такт, будто корабли были живыми зверями под рукой своего Адмирала.

К полудню купола Дархольма исчерпались. Один за другим гасли защитные круги на башнях, руны на стенах тухли, словно их разъела морская соль. Башни крошились, камень стонал.

Тогда-то над донжоном, наконец, дрогнул и взвился белый флаг капитуляции.

— Прекратить огонь, — сказал Аэдан.

Его голос прозвенел, как сталь, уткнувшаяся остриём в камень. Гул боя стал стихать. Остались только прибой, скрип канатов и редкие, нервные хлопки парусов.

Вскоре из снесённых ворот крепости потянулась процессия. Впереди — сам король Дархольма: высокий, сутуловатый от тяжести кандалов, с седыми висками и взглядом человека, у которого отняли последнее, но не достоинство. За ним — она, беглая королева Арденны, скрываемая здесь долгие годы, а рядом её дочь — ещё совсем ребёнок, тонкая, бледная, но с упрямо приподнятым подбородком и пальцами, вцепившимися в запястья матери так, будто это браслеты силы. Их окружал второй кордон абордажников. Впереди шёл капитан Лорик с полосой пороховой гари через щеку, напоминающей о недавнем штурме.

Хвост процессии замыкали дархольмские стражники с опущенными копьями и несколько придворных магов: у тех на руках были не просто верёвки — рунические кандалы, мерцающие тускло-синим, чтобы ни шёпот, ни знак не проросли в плетение. Двое шли под руки — у одного лоб был перетянут кровавой повязкой. Сопровождающие их боевые маги Гарда держали их «на замке» — ладони сомкнуты в печати, глаза прищурены, как у людей, которые до сих пор слушают эхо боя в собственной крови.

Их вели к абордажным сходням «Эсмы». На трапе пахло смолой и ржавчиной, ветер бился в флаги, солнце скользило бликами по металлу. Звякнули цепи, ритмично — словно чей-то тяжёлый вздох. Стража подала «привязь», и пленных, по одному, повели на борт — под взгляды людей в синих мундирах и молчаливое, ровное дыхание моря.

На юте ждал Аэдан Каин. И сам адмирал не видел ни пленных, ни башен, ни стен. Внимание его раз за разом возвращалось к собственному запястью. Туда, где всё это время горела метка. Едва. Тепло — слабое, неуверенное, как дыхание, которое вот-вот может оборваться. Он не показывал этого никому. Лишь пальцы, стиснутые на перилах, выдавали, что в груди бьётся не только сердце полководца, но и мужа. И всё же, когда король с королевой и принцессой поднялись, адмирал шагнул навстречу. Жёсткий, предельно собранный. Его речь стала такой же:

— Я не намерен захватывать Дархольм. Мне нужны только они, — он показательно повернул голову, встретившись с ледяной выправкой королевы и внимательными, настороженными глазами её дочери. — Королева Арденны и наследница. Их я заберу с собой. Им не причинят вреда.

Королева даже не моргнула.

— Защитник, который приходит с войском, всегда обещает мягкие оковы, — произнесла она ровно.

Голос у неё оказался низким, выдержанным, как у человека, знающего цену любым словам.

— Я не торговец иллюзиями, — жёстко отреагировал Аэдан. — На борту моих кораблей мои обещания исполняются. И речь идёт не о переговорах, Ваше Величество. Вы вернётесь в Арденну. Королевству нужен новый законный наследник престола.

Глаза принцессы мгновенно расширились от неприкрытого ужаса. Королева перевела глаза на море, будто мерила расстояние до горизонта.

— Пленные короли редко выбирают, кому верить, — тихо произнёс король Дархольма, с грустной усмешкой — больше для себя, чем для собеседников. — Но мудрость подсказывает, что хуже, чем сейчас, уже не будет. Мы примем ваши условия, адмирал.

Аэдан кивнул. Одним коротким жестом велел офицерам:

— Увести. Охрана — из старшего состава. Ни слова, ни взгляда лишнего.

Офицеры подчинились. Королеву и принцессу проводили аккуратно, почти бережно. Короля вернули на берег с должным уважением врагу, который сражался до конца. Пленение состоялось без крика и позора — так, как и должен вести себя флагман Гарда.

Задача выполнена. Армада могла возвращаться в Гард.

Но не вернулась.

Адмирал не успел отдать соответствующий приказ. Едва вознамерился, как по разуму ударило — резко, как если бы палуба мигом ушла из-под ног. Под рубашкой обжёг острым колющим жаром медальон. Жар — родной, знакомый до боли. Даже слишком. Воздух на палубе мгновенно стал тяжёлым, как перед шквалом; шум моря провалился куда-то вниз, в гул корабельного брюха. Аэдан зажал диск в ладони, чувствуя, как металл пульсирует — не как вещь, как живая артерия. Закрыл глаза и, не тратя ни слова, отпустил себя в ту струю, где кровь зовёт кровь.

Тьма не приняла его сразу. Сначала ударил запах — смола и воск, золой шершавящий горло; потом — ощущение тесной шахты, по которой его тянет вверх, хотя тело всей кожей помнило палубу под ногами. И уже после — свет. Не холодный, не слепящий — тёплый, густой, как расплавленное золото в чаше. Этот свет не светил, а держал пространство, распирая чернильную пустоту.

В нём стояла вовсе не та, кого он ждал.

Леди Эсма казалась выточенной из того самого золота: ровная спина, неподвижные плечи, руки, сцепленные на уровне пояса — и крошечная дрожь в пальцах, которую он, к несчастью для них обоих, заметил. Он остановился в двух шагах. Внутри у него всё было натянуто, как такелаж в шторм: одна мысль вдоль позвоночника — только не сейчас, только не про неё.

— Здравствуй, мама, — произнёс он ровно.

Ровность далась ценой того, что челюсть свело. Эсма не опустила глаз, но чуть-чуть отвернула лицо — будто золотой свет резанул ей щёку.

— Здравствуй, сын, — сказала она не голосом леди Арвейн, чьё слово было всегда железом, а голосом женщины, которую жизнь научила называть беду по имени.

— Что-то случилось? — нахмурился Аэдан.

На этот раз заговаривать она не спешила. Но всё же произнесла:

— Твоя жена… пропала. И мы не можем её найти. В Градиньяне её нет.

Слова вошли в него тупо — как нож, воткнутый рукоятью. Сначала не больно. Сначала — пусто. Потом эта пустота хлынула, как ледяная вода за борт: с ног до головы.

— Что произошло?

— Служащие кухни видели, как она упала в обморок. Ей помогли выйти на свежий воздух. Потом она и та, что вырастила её, обе исчезли, — ответила леди Эсма.

— Когда? — спросил он сипло.

Прежде чем продолжить, она вдохнула, как человек, входящий в холодное море. Совсем неудивительно, учитывая, что…

— Почти сразу после твоего отъезда.

Он поднял голову. Свет резанул глаза. За рёбрами что-то ухнуло — слишком медленно для сердца, слишком тяжело для дыхания.

— И ты всё это время молчала?! — сорвалось.

И откликнулось в пустоте гулом, будто он крикнул в колодец.

Золото вокруг Эсмы колыхнулось. Она выдержала его взгляд — не как мать сына, а как человек, на чьём весу держатся стены.

— Ты был нужен там, где был, — сказала она сталью, знакомой с детства. — Я не хочу быть той, кто добавит тебе ошибок, когда на чаше весов стоит целая армада.

Он сжал медальон так, что костяшки побелели. В висках стучало — тем глухим, неторопливым боем, что всегда звучит перед тем, как человек примет решение, которое сделает его другим.

— Обе исчезли. И всё? Должен же остаться хоть какой-то след, — выдавил он.

— След был. Едва тёплый, но живой, — признала Эсма. — Я держала его, сколько могла, но он ушёл в море.

Пауза растянулась, стала тонкой, как канат на пределе. Где-то за гранью золотого света скрипнуло дерево — или это скрипнула его собственная грудь. И вдруг золотая маска на лице Эсмы дала трещину. Она шагнула на полшага ближе — жест, которого он не видел от неё, кажется, никогда. Руки по-прежнему сцеплены, пальцы по-прежнему неподвижны — только голос стал ниже:

— Император в курсе. Он разослал дозоры ко всем портам. Все переправы тоже перекрыты. Но след ушёл в море, и это всё же больше твоя стихия, чем его.

Он хотел ответить чем-то резким, жёстким — привычной для них обоих сталью, с учётом, что именно они должны были беречь Сиенну, и в итоге не сберегли. Но вместо этого вдохнул. Так, как он учил мальчишек на верхней реe: ровно, глубоко, будто наполняешь грудь ветром. Воздух вошёл со скрипом, но вошёл.

— Что-нибудь ещё? — спросил он уже тише.

Не обличая — проверяя фундамент.

— Мы оба знаем, кто забрал её, — сухо сказала Эсма, и в этой сухости плеснула кровь. — И я тебя очень прошу, не принимай скоропалительных решений. Император всё ещё против войны с Арденной.

Он прикрыл глаза на секунду. В этой секунде прожили сразу двое: адмирал и муж. Первый считал ветры, течения и расстояние до ближайшей лагуны, где можно укрыть корабль. Второй — пульс на собственном запястье, хрупкий и упрямый. Второй был громче.

— Я её найду, — сказал он просто.

— Я знаю, — ответила Эсма.

Золотой свет стал тускнеть — не потому, что она закрыла ментальную дверь. Он сам её закрыл. Разжал пальцы. Тьма сжалась, как вода под форштевнем, и ушла. Медальон снова стал всего лишь металлом — тяжёлым, горячим, реальным.

Аэдан Каин сделал вдох — уже настоящий, острый. Ветер обжёг лёгкие солью. Палуба вернулась под ноги, как будто за эти несколько мгновений корабль успел состариться на год. Адмирал не сразу понял, что до крови прокусил щёку: на языке солоновато.

Пальцы сами нашли брачную метку. Кожа под ней была теплее остальной ладони, как маленький уголь в очаге. Он пригладил рубашку, достал медальон поверх ткани. Закрыл глаза второй раз. Потянулся мысленно не к матери, к ней. Пошёл не шагом — касанием: как касаются воды, чтобы не спугнуть её лёгкий путь. Мир сузился до нити. Но нить не была пустой — она пружинила, как струна. Он послал по ней волна за волной — не слово, не образ, тепло. Ровно, как дышат через боль: вдох — я рядом, выдох — я иду.

Ответа не было. Но и глухой стены не стало.

Он открыл глаза, и в голове щёлкнуло — не как мысль, как переключённый рубильник. Плечи сами расправились, грудь стала шире, наполнившись новой порцией воздуха. Острие взгляда нашло линию горизонта и коснулось её точно, как клинок — жилы камня. Внутренний шторм улёгся не потому, что стал слабее, потому что получил курс. Курс на Арденну.