Глава 39 Райш

Когда стало понятно, что Экси так просто не найти, моя жизнь… замерла? Превратилась в сплошной кошмар? Стала проклятьем?

Безликие и глупые слова, совершенно не способные отразить это жуткое ощущение. Вот вроде бы ты ходишь, разговариваешь, отдаёшь приказы, совершаешь какие-то ещё, даже сложные, действия. Но всё это происходит где-то в стороне и само собой, а меня самого нет не только в этом живом на первый взгляд существе, но вообще как будто нет в реальном мире.

Хуже всего были сны. Если это были воспоминания, то тяжело было по пробуждении; но гораздо чаще мне снилось, что я не успеваю. На пару мгновений не успеваю, и она сгорает во вспышке плазмы, растворяется в открытом космосе, падает в бездну и истекает кровью на моих руках. Никогда не подозревал, что у меня настолько богатая фантазия…

Приходилось выматывать себя до такой степени, чтобы падать в кровать и просто выключаться из реальности. Но и это не стало панацеей.

Стоило мне остаться одному, и я начинал разговаривать с Экси. Спорил, что-то доказывал, пытался объяснить; раз за разом, отвечая на какие-то аргументы и возражения, и всё время терпел в этих спорах поражение.

Потом она начала преследовать меня наяву, куда бы я ни шёл. И я был рад этому: так можно было обмануть себя и убедить, что она близко. Да, нельзя прикоснуться, нельзя обнять, но можно знать, что она — здесь, и с ней совершенно точно ничего не случится, когда я рядом.

Потом я вдруг проснулся в регенеративной капсуле медицинского блока. И, наверное, первый раз в жизни увидел, что представители мирной ветви тоже умеют злиться. Нет, не злиться — пребывать в той самой бешеной звериной ярости, которой обычно отличаются мои сородичи. Млен рычал что-то очень грубое и нецензурное в мой адрес и в адрес Экси, и от злости у него тряслись руки. Почему-то именно это поразило меня больше всего: что всегда точные и ловкие пальцы доктора не могут попасть в нужные сенсоры. А он этого даже не замечал; как будто достиг того самого предела бешенства, когда сильнее разозлиться невозможно чисто физически.

Так я окончательно лишился общества тха-аш, пусть даже оно было галлюцинацией. Но это, пожалуй, был единственный эффект от лечения. Млен ругался, вливал в меня какие-то препараты, проклинал Экси, потом снова ругал меня, и снова что-то вводил мне в кровь. А я — вот уж странность! — даже не раздражался этим. То есть, какой-то хлипкий мирный позволял себе сознательно оскорблять не только меня, но тха-аш, за что, вообще-то, обычно если не убивали, то по крайней мере жестоко отбивали охоту к оскорблениям. А я даже не злился; молча пожимал плечами. Это всё были просто слова, которые, к тому же, адресовались не мне, а кому-то совершенно чужому и незнакомому.

Начались военные действия против йали-вторичных, жукоедов. Я даже командовал флотом, я участвовал в боях, но всё это тоже происходило с кем-то другим, с пустой оболочкой. Сам же я окончательно заперся где-то в глубине огромного сгустка тоскливой ноющей боли. В моей действительности вообще существовала только эта тоска и невидимый окружающим кровоточащий незаживающий разрез, откуда отняли что-то непонятное, но невероятно важное.

Из всего этого меня внезапно выдернуло очередное заседание Совета. Старшие до сих пор проявляли неожиданный такт, никогда не касаясь темы моей пропавшей тха-аш. С того момента, как след её оборвался на борту частного грузовоза. Эти олухи, хозяева корабля, обнаружили пропажу посадочной капсулы только когда с ними связался один из Старших и попросил проверить, нет ли на борту неучтённого пассажира, коль уж они не брали попутчицу сознательно. Учитывая, что к тому времени корабль пересёк нашу галактику, заскочил в Йали и теперь находился в Эй-Эла, круг поисков не то что не сузился, расширился до необозримых пределов. Йали-первичный, прихваченный моей на беду сообразительной тха-аш из Совета, очень надёжно прятал и без того не обладающую высокой степенью сродства к психополю девушку от чужого внимания.

А потом вдруг Старшие объявили мне, что могут указать планету, на которой находится беглянка, и даже примерный сектор поверхности, а подробнее нужно будет смотреть на месте. Для чего экипажу моего корабля будет выдано специальное оборудование со специально обученным связистом, которых надлежит беречь, поскольку — прототип и вообще экспериментальный образец.

В этот момент я осознал значение словосочетания «последняя надежда».

Как вытерпел путь до непримечательной планетки на окраине галактики Йали, не представляю. Сон оставил меня окончательно, да оно и к лучшему — кроме старых кошмаров о том, как я не успеваю, и как всё оказывается ошибкой, я не встречал во сне ничего. Я был готов бегом бежать впереди корабля, если так вообще можно выразиться в отношении межзвёздного вакуума.

Проклятый шторм, бушевавший над регионом, в котором следовало вести дальнейший поиск, стоил последних остатков самообладания мне, уймы нервных клеток всем окружающим и близкого к летальной дозе количества переведённых на меня успокоительных Млену, которые к тому же не подействовали. От немедленной высадки меня остановила только категоричная убеждённость Кайлима, учёного и изобретателя агрегата, что установка просто не сможет работать в столь наэлектризованном воздухе, не способна она на такой экстрим. От немедленного же убийства посмевшего возражать мирного меня остановило только понимание: устройством может пользоваться только он, а без него искать в джунглях одного-единственного человека можно не один нормогод.

Но погода всё-таки исправилась, и наша капсула села на живописном пляже, заваленном принесённым ураганом мусором. Пока Кайлим в тени капсулы возился с тонкими настройками своего детища, я нарезал круги возле капсулы, нервно меряя шагами песок, а штурмовики косились с сочувствием.

Я сначала не поверил этому внезапно возникшему ощущению чужого пристального взгляда. А потом по нервам будто плеснули кипятком, и я, обернувшись, встретился взглядом с той, кого уже и не надеялся увидеть.

Живая. Реальная. Нагая, загорелая в черноту, столь органично вписывающаяся в пейзаж, что кажется дочерью этого самого леса наряду с маячащими на границе внимания зверями. Тёплая. Пахнущая какой-то древесной горечью и самой собой. Я сжимал её в объятьях, и никак не мог поверить, что это не сон и не видение, что я не проснусь сейчас в кровати или в регенеративной капсуле медицинского блока.

Нашёл. Мою маленькую глупую девочку, любящую играть в прятки и пожелавшую доказать кому-то, что она уже совершенно взрослая и самостоятельная. Нашёл, и никогда, никуда больше не отпущу, ни на шаг!

Она что-то говорила и плакала; я не вслушивался в слова, мне достаточно было слышать голос, дыхание, чувствовать отчаянно стучащее под рёбрами сердце — моё ли, или её, неважно.

Первым порывом было не позволить выскользнуть из рук, когда Экси осторожно, но твёрдо попыталась отстраниться. Я боялся, что если сейчас упущу её, не найду уже никогда.

А потом я увидел девочку, которую поначалу даже не заметил. И ощущение, что у меня галлюцинации, вернулось с удвоенной силой.

Смуглая кожа с красноватым отливом, внимательные чёрные глаза, ярко-алые, чуть выгоревшие волосы. Не может быть, потому что не может быть никогда! Я присел на корточки, чтобы быть вровень с ней, и протянул руку в открытом жесте, демонстрируя дружелюбие. Настороженно косясь то на мать, то на лохматого зверя под рукой, девочка протянула руку в ответ, и мою ладонь накрыли горячие тонкие детские пальчики, увенчанные маленькими острыми коготками. В таком масштабе они казались совершенно птичьими.

— Она… — потрясённо выдохнул, вскидывая взгляд на Экси.

— Похоже, да, — ответила она как-то нервно. Подхватила ребёнка на руки, глядя на меня испуганно, почти безумно, как встревоженная дичь за мгновение до бегства.

— Нет уж. Больше ты от меня не сбежишь, — рявкнул не столько в раздражении, сколько в ужасе, представив, что могу сейчас снова её потерять, пусть даже на какие-то мгновения. Может быть, когда-нибудь я всё-таки поверю, что, оставшись без моего присмотра, она не исчезнет, но точно не сейчас.

Торопливо подхватывая на руки не успевшую увернуться тха-аш, ожидал волны возмущения и протестов, но она вдруг послушно обмякла в моих руках, устроила голову на плече и совершенно притихла. Почувствовав, как её дыхание щекочет шею, я вдруг ощутил себя, пожалуй, самым счастливым существом во всём этом галактическом скоплении, и даже за его пределами.

— Отбой, можно паковаться. Всё, что было нужно, мы нашли, — скомандовал, проходя мимо отряда к посадочной капсуле. Кайлим, что-то неразборчиво брюзжа себе под нос, начал разборку едва-едва установленного прибора; но я его уже не слушал.

Забравшись в брюхо летательного аппарата, я устроился в кресле вместе со своей добычей. И с искренним удивлением обнаружил, что Экси не просто успокоилась, но уснула, и Найриш тоже.

Некоторое время я просто сидел, наслаждаясь покоем, непостижимо прекрасным ощущением отсутствия боли, таким родным запахом и теплом. Штурмовики уже заканчивали грузиться, когда в мою голову сквозь общую эйфорию начали пробираться более-менее конкретные мысли.

Тха-аш теперь снова со мной, и я никогда больше не позволю ей совершить подобную глупость. А ещё у меня теперь есть Найриш. Невероятный ребёнок невозможной женщины. Моейженщины. Мой ребёнок. Последняя мысль шокировала едва ли не больше, чем понимание природы этой девочки. Когда Экси пропала, я совершенно забыл, что пропала она не одна. Невозможность быть рядом сводила с ума; где мне было помнить о нерождёном ещё ребёнке?

Я понятия не имел, как нужно обращаться с детьми. С какими угодно, не говоря уже о столь необычном и, тем более, моём собственном ребёнке. Но ведь этому можно будет научиться; вряд ли это сложнее, чем, скажем, тонкое слияние сознаний.

А первым делом надо будет выяснить, какой сегодня день по календарю. И непременно сделать этот день своим личным большим и важным праздником.

Загрузка...