Знамя – единственному

Глава 14. Знамя — единственному

Месяц Авен, 529 г. п. Коадая, гарнизон Шуам

Туманные клочья пены стекали по серому камню сливавшихся со скальным основанием стен Шуама. Самый восточный из гарнизонов Исайн’Чол вновь растворялся в холодных вуалях тени. Ахисар вдыхал пахший солью и водой воздух и не чуял в нем ни одной пряной крупинки юга. Ан’Ашар пришлось отступить. Как бы им не хотелось тянуться кровавыми когтями на север, лишь бы не касаться разлившейся на юге меди Коэнт. Но Ахисар вернулся — и воля Вельд вновь простиралась до самых волн.

— Я слушаю тебя, кровь не моей крови, — Ахисар поймал кончиком когтя текущую по влажной стене соленую каплю. Рихшиз стоял позади него — терялся в шелесте кутающих Шуам теней. Здесь не они прятались за зыбкой кромкой мира, а мир тонул в изменчивой бесконечности шелеста. Вельде здесь не таились в тенях, но кто смог бы отыскать в плещущемся мареве туманов, вод и теней холодные голубоватые искры их сосредоточий? Тени текли мыслями, а мысли превращались в тени, рождая бесконечное эхо. Ахисар слушал — и чувствовал пустоту мертвых земель, блуждающие по ним тусклые искры, видел рассекший темноту луч и ловил кончиками пальцев соленое отчаянье и искрящийся порыв.

— Ты веришь ему? — спросил он, когда стихло последнее дрожание теней. Рихшиз замер, и скользящие вокруг него тени застыли зеркальной нечитаемой гладью.

— Это невозможно, о’даэ, — шелест его голоса был тише теней и туманов.

— Но ты веришь ему, — Ахисар прикрыл глаза и улыбнулся: он видел многих. Тех, кто поднимался по бесконечной лестнице ведомый силой и яростью, тех, кто шел по ней опаленный местью, и тех, за кем волочились стальные цепи нужды и долга. Но тот, кто стоял у подножия этой лестницы сейчас… Видел ли он вообще вершину, или она была лишь ступенькой к сияющей за горизонтом звезде? Ахисар не знал. Он открыл глаза, ловя едва ощутимый багровый свет далекой Астар — третьей из лун Исайн’Чол. Давно он не встречал вещей, до которых не мог дотянуться ее луч.

— Вельд запомнит твое имя, — Ахисар чувствовал, как ровная гладь теней взорвалась искрящей вспышкой, тут же жадно поглощенной их голодным холодом. Рихшиз так и не понял, как много увидел и какую весть принес. Возможно, ему стоит посмотреть еще? Если будет на что смотреть. Ахисар шагнул в тени, погружаясь разом на ту глубину, в которой расстояния переставали существовать. Если зрелищу суждено состояться — следовало не мешкать.

Месяц Авен, 529 г. п. Коадая, арена города Ос, столицы Исайн’Чол

Серые плиты древней арены застыли в безмолвном ожидании. Она была здесь всегда: раньше, чем вокруг возникли уходящие ввысь крепостные стены и кварталы Ос, раньше, чем небеса разрезал шпиль дворца, протянули тысячи ступеней лестницы и утвердился неподвижностью широкий балкон. Серые плиты считали свой пульс вместе с протянувшимися под столицей туннелями, их щедро орошала кровь, имени которой сейчас не угадали бы и Эсшар. Индигарда Феримед смотрела на серые плиты сквозь прозрачное стекло высокой галереи и не могла не гадать, какую кровь они примут сегодня.

Пора. Одно слово, которое принесли тени голосом Ахисара Вельд. Он и сам был здесь: тень из теней, чертящий по стеклу тут же исчезающий узор. Индигарда слушала внимательно, но тени вокруг Ахисара безмолствовали, и не угадать, какую мысль они прятали в своем сосредоточии. Она послала весть всем — в каждый арон, к каким бы знаменам не поднимались их взоры. «Они придут, — шептали тени, — насладиться триумфом, проверить на прочность или просто позабавятся. Но они придут». И арон были здесь. Индигарда давно не чувствовала так много поющей крови Исайн’Чол. Обороты и обороты она не покидала Расколотое Сердце Феримед, с тех самых пор, как оно перестало зваться Двуединым, но сейчас Индигарда была здесь, и тени смотрели ее глазами со всех зеркальных граней опоясавшей арену галереи. Она видела Риогайна Трайд: как бы давно он не отдал свою кровь тих’гэар, сейчас Трайд хотел видеть, как тих’гэар возьмет плату с посмевшего пролить ее. Сентара Шангард не покинула своих паутин, но по другую сторону Ахисара стоял Маээскаар. И Индигарда не сомневалась: тот не забыл, кто забрал жизнь его ди’гайдар. Ни один арон не предавал этим узам так много смысла, как Феримед, но Шангард мешали с ними кровь слишком часто, чтобы не обзавестись хотя бы эхом.

Гьёогерату Фэльч плевать было и на тих’гэар, и на корону, но он был здесь, чтобы взглянуть, как прольется кровь Кэль, пусть даже в ней пела половина его крови. Ан’ашар пришли на запах крови, но ни Эшсар, ни Коэнт так и не покинули своих островов. Лиадара развеяла ее тень раньше, чем та успела возникнуть, а Винкорф Коэнт… Он слушал, но Индигарда не чувствовала, что он разобрал хотя бы эхо ее слов. Западные пустоши смотрели глазами Вальдегард Тсоруд, но Лиадара была уверена — они не упустят ни крупинки из отразившегося на серых плитах.

За Северный Круг тень Индигарда не посылала, но все же мозаики Денхерим отдавались на губах смрадным привкусом. Ее тени ощущали их ломкое колебание, оплетенное призрачной паутиной. Индигарда уже чувствовала это сплетение во Фла, когда говорила с Лиадарой, но теперь она не была только тенью, и видела: в тонкой паутинке не было ничего от выхолощенного эха Облачного Форта, только странный стеклянный привкус. Но этого не могло быть.

По серым плитам пробежало едва уловимое эхо, и все тени Индигарды устремили свое внимание вниз к первой появившейся на арене фигуре. Индигарда никогда не видела Раэхнаарра Кэль. Знали лишь, что он первый, в ком кровь Кэль смешалась с иной кровью. Заключенные между арон узы крови никогда не давались легко, а предсказать их результат удавалось разве что Стражам Крови. Иногда в них рождалось нечто поистине совершенное, а иногда — не стоящая затрат пустышка. Индигарда слушала рождаемое шагами в ее тенях эхо и не могла уловить, было ли в нем хоть что-то особенное, что-то способное вырвать корону из окровавленной хватки Коадая Кэль.

— Танцующее Сердце не может петь ему громче, чем Коадаю, — Индигарда резко повернулась к Ахисару, тени вокруг нее закружились, но лишь утонули в безмятежном мареве зыбкости Вельд.

— Кто знает, — Ахисар не смотрел на арену. Он будто увидел уже все, что собирался, и следил за меняющимся на крыше галереи узором стеклянных мозаик.

Воздух над ареной сгустился, ударил в ноздри звенящим пением кровавых цепей и лезвий. Пригнул к камням яростной грозой поднимающейся воли. Коадай пришел. Пальцы Индигарды стиснули мгновенно соткавшуюся из теней рукоять глефы. Зрачки вытянулись в щель и развернулись поглощающей сумрак густой темнотой.

— Сегодня я спущусь на арену и спрошу, как так вышло, что Двуединое Сердце стало Расколотым. Последуешь ли ты за мной или будешь ждать, пока в Исайн’Чол не останется манш’рин?

Только поэтому Индигарда пришла во плоти. В любом другом случае хватило бы и тени. Ахисар молчал. Под его взглядом сквозь стекло галереи проступал полный туманной дымки узор.

Фейрадхаан почувствовала взгляд. Густое ощущение, будто что-то подняло голову из глубины, прошлось холодным касанием по коже и растворилось. Тени. Слишком много теней вокруг. От их холодного дыхания арена словно выцветала, проваливаясь в шелестящую глубину. Арон востока пришли все, будто Северный Круг больше не касался их границ своим дыханием. Юг, запад — вокруг арены звучал голос всей составлявшей Исайн’Чол крови. Все фигурки на старой доске заняли места. Не хватало только хода Пастыря. Но он придет. Скрытые широкими рукавами и бархатными перчатками пальцы впились в плоть, наполняя ноздри густым и пряным ароматом крови. Рядом всколыхнулись черно-белые мозаики, окутали тяжелым режущим касанием. Фейрадхаан позволила ему втечь в себя, рассыпаясь в ответ тонкостью паутинок, спаивая крепче с таким трудом собранные сегменты. Она выставила на эту доску все, что смогла отыскать. Пусть одному Дракону никогда не взять Пастыря, но на серых плитах вес и достоинство фигурок считалось иначе.

— Он — Кэль, — мозаики проникли сквозь все слои и защиты, собрав сбегающие по запястьям пряные капли.

— Как и тот, что встанет напротив, — тихо отозвалась Фейрадхаан. Чье безумие окажется совершенней? Она верила, но не могла знать наверняка.

Коадай мог закончить все в Айз’к Со, но стоило ему подняться на поверхность из ведущего от Диамана туннеля, как его настигла весть. Ми нор лойр ё тайиа’к тихгэ. Я больше не верю твоему знамени. Слово было сказано, и произнесший его ждал в Ос. От Фла до Ос был почти прямой туннель через Евгэр, но все же расстояние намного превышало отделявшее от Ос Диамана, пусть и от Денхерима пришлось добираться пешком. Как Раэхнаарр смог опередить его? Мозаики Денхерима? Или что-то еще? Кто провел его? Вопрос вонзался в позвоночник ядовитой иглой. А вслед за ней — еще одна. Евгэр. Едва живой Источник, замолкшая кровь — и они посмели открыть дорогу бросившему вызов тих’гэар! Но дерзостью Евгэр он займется позже. Манш’рин собираются в Ос. Манш’рин ждут слова. Вторая весть была уже не иглой, а вонзившимся под ребра крюком. Слова? О, нет. Они ждали не слова, а зрелища. Увидеть его падение и станцевать на костях — вот чего хотели они все, словно забыли, что клялись в верности. Ми энисг поо’ц юргэг. Я живу, чтобы следовать. Помнил ли хоть один из них об этих словах?

Коадай шагнул на арену, посмотрел на окаймляющую ее стеклянную галерею, ловя один за другим устремленные на него взгляды. Ненавидящие, выжидающие, насмешливые, равнодушные. Они впивались стальными зубьями короны в виски, дрожали натянувшимися нитями. Обычай велел снять корону: на арену спускался уже не тих’гэар, но Коадай не признавал этого поединка, не произносил завершающую формулу, и корона оставалась на нем. Он смотрел — запоминал всех, кто осмелился прийти сюда сегодня. Зрелище? Он даст сполна им насладиться. Он напомнит, что значит не повиноваться воле тих’гэар.

Взгляд Коадая спустился ниже. Только теперь он взглянул на того, кто стоял на другой стороне арены. Недостойная зваться Кэль кровь, в которой острее многоцветья Танцующего цвела голодная жадность Фэльч. Кэль не смешивали кровь ни с какой другой. Так было всегда, и Коадай хотел, чтобы так было и впредь, но со Стражами Крови сложно спорить. Он сам видел, как смолкла кровь Евгэр, решивших, что они могут не слушать. Коадай послушал — и вот что он получил. Воздух сгустился, запел кровавыми лезвиями, зашелестели натягиваемые цепи. Он видел, как на другой стороне арены мир застывает серым песком и зелеными искрами, выстраивается в тропу для стремительного удара. Раэхнаарр правда думает, что Коадай обнажит ради него клинки? Что он хоть в чем-то равен тих’гэар? Коадай поймал взгляд черных глаз, черно-красный вихрь лезвий на долю такта коснулся серо-зеленой поземки, позволяя ощутить всю собранную в нем мощь. Глупая песчинка, осмелившаяся думать, что ветер поднимет ее к Астар. Коадай сжал кулак, и лезвия обрушились, стирая в пыль связывающую Раэхнаарра с Танцующим нить. Он все еще был манш’рин Кэль, пусть кто-то и посмел забыть об этом. Глупо спорить с держащим твою жизнь в ладони.

Серо-зеленый вихрь схлопнулся, как будто его и не было. Пылавшая всего такт назад серебряная искра гасла, рассыпаясь прахом по серым плитам арены. Галерея застыла безмолвием. Вот так. Ну, кто осмелится спуститься вниз и возразить?

Мигнуло.

Серебряная искра гасла, смешиваясь с бегущей по серым плитам пылью.

Месяц Авен, 529 г. п. Коадая, окрестности гарнизона Фла, за несколько дней до

— О’даэ не даст мне поединка. — Рихшиз ушел, и на выхолощенной до камня пустоши не осталось никого, перед кем стоило бы держать щиты. Раэхнаарр опустился на землю и закрыл глаза, впитывая тепло раскаленных лучей Фаэн. Собственное сосредоточие едва билось, и тепло — последнее, о чем оно заботилось в этот миг. Он почувствовал прикосновение паутинок, но снова отмахнулся от него: черно-белая мозаика еще мерцала слишком слабо, чтобы тратить силы на что-то еще.

— Но выйти на арену ему придется. Ахисар Вельде соберет манш’рин раньше, чем Кодай Кэль вернется в Айз’к Со. Выбраться из-под Денхерима… непросто, — голос Фейрадхаан звучал далеким хрусталем. Тонкие пальцы переставляли мозаики: сплетали их одну с другой, будто подбирали фигурки на старой доске, выбирая, в какую комбинацию их развернет следующий ход. — Мы будем в Ос раньше. Но… — пальцы опустились, мозаики схлопнулись, восстанавливая наконец поврежденную всплеском оболочку, и силуэт Фейрадхаан закрыл слепящий свет Фаэн. — Ты не справишься с отсечением быстро.

Они пробовали снова и снова, но все же его разум не мог ни за что уцепиться, преодолеть первичный шок от разрыва связей. Раэхнаарр не мог отыскать ни серебра, ни зеркал. Он не представлял, как это удалось Фейрадхаан. Если только то, что она сделала, не было совершенно иным.

— Мне достаточно суметь нанести удар. Сразу после, когда он не будет готов. — Раэхнаарр не знал, даже если бы Коадай вздумал драться честно, был бы у него шанс? Но в миг после отсечения удара тот ждать не будет: отсеченный хуже, чем мертв, захлестывающая от потери Источника пустота так велика, что за ней не существует ничего иного. Идеальный момент.

— Разум не вернется так быстро, даже если я встану за твоим плечом, — Фейрадхаан повторила это так терпеливо, будто разговаривала с еще не обретшим имя. Паутинки потянулись к нему, латая оставленный голодной хваткой Трайд разрыв.

— Разве им нужен был разум? — Раэхнаарр кивнул на сметаемые неспешным ветром контуры тел ящеров. — Они бежали, пока не достигли цели.

Фейрадхаан молчала. В золотых, будто впитавших весь свет Лотеа, глазах не изменилось ничего, не дрогнули проникающие все глубже в его плоть паутинки, но Раэхнаарр не сомневался — он угадал. Ничья воля не способна преодолеть пустоту в миг отсечения, значит, дорога для нее была построена заранее. Он не говорил больше ничего, ожидая, когда Фейрадхаан решит выставить на свою доску и эту фигурку.

— Ашали делали так обороты и обороты назад, — Фейрадхаан заговорила, когда их окутала прохлада туннеля. Платформа тихо и непривычно гудела, по краям мерцали голубые и желтые огоньки. Все гайтари пользовались туннелями: поднимись на платформу, влей побольше сил, и она доставит на другую сторону. Фейрадхаан действовала не так: ее пальцы коснулись выдвинувшейся панели, отбивая одну комбинацию за другой, и платформа, окутавшись слабым мерцанием щита, сорвалась с места. Так быстро, что Раэхнаарр поверил — они доберутся в Ос первыми.

— Кровь не справлялась с силой. Взрывалась, теряя разум. Клубки из когтей, клыков и безумия. Но даже так кровь могла служить, если дать ей направление. Это было несложно, много труднее — найти дорогу обратно.

Она говорила, не глядя ни на него, ни на Кацата, только на сменяющиеся символы на мерцающей панели платформы. Паутинки схлопнулись, вновь напоминая сомкнутые крылья ночных мотыльков мертвых земель.

— Ашали запрещено так делать уже многие обороты.

— Но ты сделала это для себя. — Раэхнаарр чувствовал вонзившийся в самое сосредоточие тяжелый взгляд Кацата: тот был его ди’гайдар слишком долго, чтобы не разгадать сейчас его мысли. Но он тоже не видел другого хода на этой доске. С его безумием не сдержать корону, а ни один дейм не примет тих’гэар, взявшего корону из других рук. — Или ты уже не хочешь получить свой шо’ян?

Раэхнаарр видел, как плотно сомкнутые чешуйки на такт разошлись, чувствовал дрожание натянутых между ними нитей, плеснувшую из глубины алчную жажду. Никто не выигрывал в ло’дос, выставив шо’ян. Он хорошо запомнил сказанные еще на стенах Диамана слова. Пришло время вернуть их обратно.

— Тогда подари мне этот удар. Ты не сможешь стать за плечом там, так сделай это сейчас.

Направь меня. И на такт я стану твоим клинком. Твоей волей, перевернувшей эту доску.

Кокон взорвался паутинками, они окружили его, вонзились в щели между щитами, о которых Раэхнаарр и не подозревал, прошили насквозь, обвиваясь вокруг самого сосредоточия и скользя вверх по позвоночнику, наполняя и переплетаясь с каждым нервным узлом.

И ты позволишь мне? Откроешь свой разум так глубоко? Отдашь мне в руки свою волю и свой порыв?

Он закрыл глаза, выравнивая такты дыхания, распуская одну за другой удерживающие его сущность щиты. Паутинки вгрызались глубже, отсекали что-то, сплетали в жесткий клубок, пряча его куда-то в глубину, под самый узел связи, идущий от сосредоточия к питающему его Сердцу.

Месяц Авен, 529 г. п. Коадая, арена города Ос, столицы Исайн’Чол

Пустота дрогнула. Серебряная искра не вспыхнула ярче, но вокруг нее стремительно развернулся до того крепко спаянный кокон, посылая один за другим в оседающее на серые плиты тело импульсы.

Немыслимо.

В абсолютном беззвучии арены тело Раэхнаарра Кэль рванулось вперед, обращаясь клинком, стрелой и порывом.

Невозможно.

Взметнулись кровавые лезвия, начали свой разворот цепи.

Не для Кэль.

Сотканные из серого и зеленого пальцы на такт расцвели черно-белыми мозаиками, взламывая окружающие сосредоточие Коадая Кэль щиты, сомкнулись на нем и рванулись обратно.

Шо’ян. Фейрадхаан осознала это раньше, чем хоть с одних уст на окружающей арену стеклянной галереи сорвался вдох. Ее собственная сущность, лишенная опоры Источника, разлеталась паутиной и пылью, но она даже не чувствовала этого, вся до последней искры сосредоточенная в этом такте. Она выиграла партию ло’дас. Не один круг, получив преимущество на три хода, она взяла партию целиком. И все до единой фигурки двигались по расчерченным ею клеткам.

Коадай — Серебряный Пастырь, вновь ставший всего лишь Башней-в-цепях, рассыпался пылью на жадно впитывающих каждую каплю его крови серых камнях арены, а по ткущейся к шпилям Ос лестнице, все еще держа в одной руке вырванное с кровью и сосудами сердце-сосредоточие, а в другой — сплетенный из стали свинца и серебра обод короны, поднимался Раэхнаарр Кэль, ее Возносящийся-над-миром Дракон.

На стеклянной галереи, один за другим, будто их тела изменили разом, склонялись манш’рин. Ми энисг поо’ц юргэг.

Под светом трех лун начал отсчет первый год правления тих’гэар Раэхнаарра Кэль в Исайн’Чол.

— Конец первой книги —