Завещание беглеца

Виталий Бабенко ВСТРЕЧА

Я читал и перечитывал эту ахинею, тонкими зелеными штрихами написанную на индикаторе комка, и ничего не понимал. Два часа я бился над шифрограммой, нашел ключ, даже два ключа — и все впустую. Получалась какая-то чушь, не лишенная, впрочем, известного смысла.

Судя по этой расшифровке, речь шла о морской операции. точнее, о морских операциях, вероятно, с применением ядерного оружия в водах, омывающих Аравийский полуостров. И еще здесь как-то была замешана Уганда.И почему-то БЕАК.

И, разумеется, «комитет вооружений» - прекрасно законспирированная «ложа», представители которой неизменно ускользали от нас при длительных контактах.

Я рассмотрел и противоположный вариант: вполне вероятно, кодирование пошло по ложному пути, и тогда передо мной - абсолютная абракадабра. Нет, вряд ли.

В Йемене, в частности, на Сокотре, действительно собирали опытный образец «экологического» буя, снабженного атомной энергоустановкой. Этот буй только назывался«экологическим», на самом деле контроль над его производством был установлен наших Комитетом. Когда мы запустим серию и разбросаем подобные буи по всем океанам планеты, любая активность военного характера во всех средах неизбежно будет попадать в поле нашего зрения.

Но что такое «хабла»? И перевеете «mood rat» как «предательские настроения» можно лишь с большой натяжкой Ну какой из меня дешифровщик? Краткий курс декодирования, который я прошел за неделю до вылета на аукционы, да давнее юношеское увлечение числами Фибоначчи - вот все, что у меня есть в активе. Плюс, разумеется, компьютер с радаром,— без этих приборов я вообще не получил бы в руки шифрограмму. А в пассиве — дефицит времени, слабое знание американских военных сокращений и военного слэнга и напряжение, в котором приходится работать. Не хватало еще, чтобы Олав засек, какого рода деятельностью я занимаюсь, спокойно сидя в кресле «Стратопорта». И очень уж угнетающе действует на нервы неуверенность. Ну нет, нет у меня гарантии, что криптограмма декодирована однозначно, а без такой гарантии работа дешифровщика оборачивается пустым звуком.

Я стер с индикатора русский вариант и вызвал из памяти компа английский текст.

Нет, однозначности — никакой. Если первая строчка для меня ясна полностью (исключая последнее слово - «косить»), то для четвертой строки напрашивается совершенно иное прочтение: «противолодочная эскадрилья... «дело» (в смысле - бой)..., 5 — оценка обстановки по данным разведки... бомбардировщик-ракетоносец... противолодочный корабль... 914 Северный Йемен..» Тоже, конечно, чушь, но чушь лишь на первый взгляд. Какой-то смысл во всем этом обязательно есть.

В пятой строчке и дальше — опять-таки сплошные разночтения. «SO» может обозначать и «только передача», и «особое распоряжение, специальный приказ», а воздушный ядерный взрыв» — АВ — способен обернуться «авиационной базой». «shch» я перевел как «курс корабля 38», произвольно заменив буквенные обозначения цифровыми, а ведь это вполне может быть английской передачей русского «Щ», и тогда дело принимает совсем уж оригинальный оборот: ведь моя фамилия — Щукин. Впрочем с той же долей вероятности эта четыре буквы — SН СН — я готов истолковать как «ship's heading Channel», то есть «курс корабля — Ла-Манш».

Наконец последние строки. «UG» — это Уганда, и, кажется, ничего больше здесь не придумаешь. Но «Z nabla» можно расшифровать как «зона 812 - пусковой район», тогда дальше: «главным боевой приказ 4... ракета-торпеда... ядерный снаряд.. радиотехническая разведка... О.» В этом варианте текст тоже заканчивается на О, что для меня безусловно: это означает «Олав» или «Ольсен». Вот он сидит впереди, в пятом ряду — Олав Ольсен, мой старый знакомый и одновременно незнакомец. Его золотая шевелюра, совершенно не тронутая сединой, видна из любой точки салона. В Ольсене ровно два метра, поэтому все самолетные кресла дли него малы.

Итак, «О» — это Олав. На всякий случай, у меня есть еще один запасной вариант расшифровки, где аббревиатура имени информанта в конце отсутствует. Вот он: «LA mood RA TA PO Ter O». Что означает «пусковая зона... тональность.. разведывательный самолет (или, может быть, радиус действия) ...район цели.. территория первоочередного наступательного удара — 15...» Можно расшифровать и совсем коротко - бред!

Два часа назад я взялся за дело с воодушевлением. Казалось бы, и чем речь? У меня — мощнейший карманный компьютер, задача имеет решение, значит, я его получу. Раз, два и...- удача! Я догадываюсь, что от двоичного кода надо перейти к четвертичному. Еще усилие - и я раскалываю главный орешек: меня осеняет, почему матрица имеет такую странную форму - прямоугольную и с «хвостом». А потом - осечка за осечкой Я запутался в военных аббревиатурах, и смысл шифровки ускользает от меня

Между тем времени осталось не так уж и много - до Нассау всего два часаю «Стратопорт» уверенно несет меня к цели и... крадет минуту за минутой. Сейчас от нас отрываются «челноки», идущие на Филадельфию, Балтимор и Вашингтон, а через несколько минут мы будем принимать и норфолские «челноки».

Проклятые аббревиатуры! Как же они навязли на зубах! Последние полчаса я не могу отделаться от мысли, что теперь уже мне никогда не придется говорить нормальным, «несекретным» языком, во всем будет мерещиться тайный смысл.

«М ойдя ДЯС а мы ХЧЕ сти ЫХПР ав ИЛ...»

...Золотая копна над креслом в пятом ряду начинает шевелиться. Очевидно, Олав надумал встать. Интересно, в каком кармане пиджака он держит компьютер — в наружном или внутреннем? То, что Ольсен где-то распрощался со своим «кейсом», я заметил давно.

Я выключаю комп, прячу его во внутренний карман пиджака, откидываюсь на спинку сиденья и закрываю глаза. Точнее, делаю вид, что закрываю. Надо расслабиться и переключиться с криптограммы на что-то другое...

Я вспомнил аукцион в Рейкьявике - первую распродажу военной техники, на которой мне довелось побывать. Аукцион состоялся всего три дня назад, а память уже отнесла это событие в далекое прошлое. Я запутался в часовых поясах, мне все время хотелось спать, и лишь лошадиные дозы кофе - напитка, которого я в принципе не люблю, отдавая предпочтение крепкому чаю, - держали меня в повышенном тонусе. Сердце реагировало на кофе учащенным биением, и мне это не нравилось.

Аукцион проходил в гостинице «Борг». Народу было немного. Присутствовали человек двадцать представителей военных ведомств Северной Америки и Европы, примерно столько же «байеров» — официальных покупателей, представлявших международные организации, - и около пятидесяти экспертов Комитета по разоружению, в число которых входил и я. К моему удивлению, пресс-группа оказалась немногочисленной. Впрочем, удивление это было чисто субъективного свойства. Аукцион только для меня был в новинку, на самой же деле систему наладили уже давно. Первые торги, действительно, собирали огромные толпы телевизионщиков, видеорепортеров и газетчиков, ажиотаж был огромный, теперь же военные распродажи катились по накатанной колее и вряд ли сулили неожиданности.

В перерывах между заседаниями аукциона я бродил по Рейкьявику и наслаждался уютом этой маленькой столицы. Красные, зеленые, синие черепичные крыши радовали глаз. Все улицы неизменно выводили меня к зданию альтинга — видимо, единственному парламентскому зданию в мире, стены которою украшают барельефы духов — орла дракона, великана и быка. Это не просто духи, а покровители страны, и в Исландии их положено уважать.

Надышавшись свежим воздухом, я возвращался на площадь Лайкьярторг, входил в «Борг» и свои усаживался в облюбованное кресло в зале заседаний.

В одном пункте программы рейкьявикский торг отличался от своих многочисленных предшественников. Впервые с аукциона шла атомная ракетная подводная лодка системы «Трайдент» — «Огайо». На нее претендовали три «байера» — Международный центр эксплуатации океанов (солидная фирма, я бывал в штаб-квартире Центра, она размещается во французском городе Сен-Назар), Международный институт прикладною системного анализа (зачем им понадобилась ПЛАРБ — я понятия не имел, по крайней мере, Лаксенбург, в котором расположен институт, — сугубо континентальный австрийский городок, спутник Вены) и Международная комиссия по новым и возобновляемым источникам энергии, базирующаяся в Дар-эс-Саламе. ВМС США — продавец лодки — заломили астрономическую начальную цену, по меньшой мере, в два раза превышающую истинную стоимость ПЛАРБ (разумеется, без вооружения - ракеты «Трайдент-2» (Д-5) продаются на отдельном аукционе), торг шел вяло, обещал быть затяжным, и я не надеялся дождаться его окончания.

Здесь я должен остановиться на важной особенности аукционов. Итоги сделки, по международным правилам, остаются строгим секретом, разделяемым лишь продавцом и «байерами». Исключение делается только для узкого круга экспертов КОМРАЗа. Что касается представителей прессы, то их к подобной информации не допускают. Мировая печать, национальные системы телевиденья и радиовещания имеют право знать только одно: такой-то объект продан, он вышел из рук конкретного военного ведомства и поступил в распоряжение сообщества наций. А куда именно он попал, в какой комитет, комиссию или институт, - это уже тайна. В мире еще много сил, противодействующих разоружению, и пути перемещения военной техники, пусть даже частично и распотрошенной, не должны быть преданы широкой огласке.

Кстати, моя конкретная задала как эксперта из отдела безопасности КОМРАЗа — именно недопущение подобной огласки.

Итак, продажа «Огайо» обещала тянуться несколько недель, а может быть и месяцев, зато всю остальную программу аукциона удалось выполнять поразительно быстро. На нее ушел, по сути, день.

МАГАТЭ — в лице его сенегальского представителя — довольно дешево купило нейтронную начинку тридцати противоракет «Спринт» системы «Сейфгард». А Международное управление по вопросам солнечной энергии приобрело десять бомбардировщиков B-52G. Их должны были перебросить из штата Нью-Йорк на остров Снятой Елены. Там, близ Джеймстауна, создан специальный производственный центр по переоборудованию самолетов стратегической авиации для использования в мирных целях. Наконец, лозаннское подразделение ИЮПАК — Международного союза теоретической и прикладной химии — закупило — страшно представить! — два миллиона литров зарина и VX; эти американские запасы боевых отравляющих веществ хранятся в западногерманском городе Фишбахе. Не знаю уж, как в Лозанне собираются расправляться с этими нервно-паралитическими газами, но что-то они придумали. Наверное, их можно разлагать на неядовитые соединения, которые легко утилизируются. Не будет же ИЮПАК выбрасывать деньги на ветер.

Короче, эти сделки быстро закончились, я проследил за выполнением всех правил режима секретности и уже вечером мог сесть на «челнок», который осуществлял рейс Рейкьявик - «Стратопорт». Следующим пунктом в моей личной программе значился Галифакс, а финиш этого инспекционного турне должен был наступить на Багамских островах.

Калейдоскоп лиц, которых я увидел в Рейкьявике, так и остался бы калейдоскопом, если бы не Олав. Его лицо с крупными чертами — лицо, которое хотелось назвать одутловатым, если бы не поразительная гибкость мимики, отличающая прекрасного актера, - выделилось на общем фоне, в моем сознании сразу прозвенел сигнал тревоги, и цепочка вопросов, родившихся в мозгу, замкнулась в круг — круг, из которого в уже второй день ищу выход.

Что здесь делает Олав? Кого представляет? Каковы его задачи и какова цель? Аукцион? Тогда какая именно сделка? Кто-нибудь из присутствующих? Тогда кто — продавцы или «байеры»? Или эксперты? Или я сам? Вероятно ли это,— чтобы Ольсен был приставлен ко мне? Тогда его руководители явно промахнулись — у Олава слишком запоминающаяся внешность.

А если мы с ним встретились здесь случайно — узнал ли он меня? Во мне начало расти «древо» вариантов. Если «да» - значит то-то и то-то. Если «нет» — тогда так-то и так-то. Плохо, если Олав засек меня. Поскольку он здесь наверняка по спецзаданию и поскольку о моей роли он должен догадываться, то вывод однозначный: Ольсен обязательно попытается вывести меня из игры. Где и когда?

А если он не узнал меня? Все-таки со времени нашего знакомства прошло восемнадцать лет. Вторая же встреча были и вовсе мимолетной. Нет, конечно, надежда на забывчивость Олава — это из области иллюзий. Последние пять лет, что я работаю в КОМРАЗе, он не раз проходил по ориентировкам. Как же — Олав Ольсен. независимый шведский журналист, автор многих сенсационных публикаций, связанных с делами об отравлениях и ядовитых выбросах в атмосферу (это — информация широкого профиля). И он же — кадровый офицер ЦРУ, профессионал высокого класса, крупнейший знаток систем лучевого оружия (а это - только для посвященных). Но о том, что Ольсен должен быть на рейкьявикском аукционе, я не звал. Наши контактеры в Швеции наводки не дали.

А может, и я проходил перед глазами Ольсена по ориентировкам, с которыми знакомили спецов в его фирме? И мой прилет в Исландию они тоже упустили? В любом случае по лицу Олава я не угадаю ничего. Надо быть очень осторожным. И я ни в коем случае но должен «узнавать» его первым. Что бы ни произошло. До той поры, пока я не узнаю, зачем Олав прилетел в Исландию.

С Олавом я познакомился в Югославии. Тогда я работал экспертом-токсикологом в Институте судебной экспертизы, от которого и был коммандирован на симпозиум по токсикологии. Он проходил на Адриатическом побережье, в чудном месте под названием Макарска Ривьера.

Три дня мы - несколько десятков токсикологов, съехавшихся со всей Европы - жили в роскошной гостинице в местечке Тучепи, обсуждали свои профессиональные проблемы и наслаждались пейзажами Адриатики. Помнится, погода нас не радовала. Хотя май в тех краях, лежащих на широте Сухуми, - это уже лето, но в тот год именно в дни симпозиума с прибрежных гор скатывалась,налетала не по сезону активная бора, вода в море была ледяной, и купались - с риском для здоровья - лишь самые отъявленные смельчаки из приезжих. Местные жители смотрели на них как на душевнобольных. Вдобавок ко всему, тучи ходили кругами над неправдоподобно зеленым, малахитовым морем и регулярно проливались дождями именно над курортными поселками. По ночам в море били молнии и землю трясло. Год был сейсмический.

На третий день все послеобеденное время было свободным, и я решил пешком направиться в соседний городок Макарска - центр благодатной Ривьеры. Макарска славился по всему побережью ювелирными лавками и маленьким, но поместительным музеем морской фауны.

Я прошел километра два, и вдруг мое внимание привлек маленький траурный памятник на обочине дороги. Каменный столбик, фотография в черной рамке, букетик увядших цветов. Такое часто видишь на югославских дорогах. Все ясно без слов: когда-то здесь машина потеряла управление, или неосторожный водитель сбил пешехода — случайная трагедия, нечаянная смерть, и рядом с дорогой возникает очередное надгробие - память о мертвых и назидание живущим.

Несколько минут я стоял, погрузившись в раздумья возле фотографии молодого мужчины, погибшего всего месяц назад. Тут-то и нагнал меня шведский журналист, огромный рост и отменную физическую силу которого я отметил еще в первый день Майской Скупы, когда сошел с «Боинга» в Сплите. В последующие два дня мы с ним виделись на всех заседаниях и дискуссиях, но познакомиться так и не удалось.

Олав Ольсен — так он представился — тоже направлялся в Макарска. На вид он выглядел моим ровесником, лет 28–30, не больше. Мы еще постояли у памятника, а затем двинулись дальше, беседуя на ходу. Английский — скажем так: «американский» — был у Олава совершенно чистый, даже более чем чистый, в нем присутствовала та доля неправильности, которая и отличает человека, говорящего на родном языке, от способного к языкам иностранца. Манера речи выдавала в Ольсене южанина: скорее всего, он долго жил во Флориде или Миссисипи — только там растягивают слова именно так, как это делал Олав.

Мы дошли до Макарска, побывали в музее, купили для домашних коллекций по нескольку штук высушенных морских ежей и звезд, потом пили пиво, затем стояли на пирсе и долго ворчали по поводу радужных разводов нефти, тут и там видневшихся на акватории маленького порта.

В Тучепи мы вернулись уже добрыми знакомыми. И всю ночь сидели в номере, который снимали Олав и его жена Мерта, беседовали. Олав рассказывал, какую реакцию среди шведской общественности вызвали его материалы о выбросе в атмосферу диоксина при взрыве на заводе фирмы «Филипс — Дюфар» в Амстердаме в 1963 году (материал был опубликован через десять лет после аварии и все равно произвел эффект взорвавшейся бомбы — молодой журналист Ольсен был талантлив и популярность набирал стремительно), о трагедии Севезо 1976 года, об утечке нервно-паралитического газа VХ на Дагуэйском полигоне в американских Скалистых горах...

Словом, симпатичным парнем оказался этот шведский журналист.

Лишь в Москве, много позже, когда я перешел на другую работу, я узнал, что Олав Ольсен — такой же швед, как я - китаец. Мок догадка, что он — американец с юга, подтвердилась полностью. Терри Лейтон — вот как звали его на самом деле. А хрупкая изящная женщина с чистыми глазами, которая сопровождала «Олава» в путешествиях, была действительно шведкой. Она разъезжала под собственным именем, только никаких матримониальных уз между ней и Ольсеном не существовало. Мерта Эдельгрен была на четыре года старше нас с Олавом, и ее собственный стаж в ЦРУ уже тогда насчитывал десять лет.

Самым циничным во всей этой истории было вот что. Той ночью в гостинице «Тучепи» Олав Ольсен распинался передо мной, советским экспертом, о бесчеловечном производстве отравляющих веществ, о подготовке армий США и стран НАТО к химической войне, о варварском и циничном химическом оружии: мол, современные химические агенты не имеют ни цвета, ни запаха и могут «незаметно» и в то же время мучительно скосить миллионы людей, поставив планету на край экологической катастрофы. А за две недели до симпозиума... Это я узнал опять-таки гораздо позже. За две недели до симпозиума крупный специалист по лучевому оружию Терри Лейтон присутствовал на секретнейшем совещании в Ливерморской лаборатории радиации близ Сан-Франциско, где речь шла о первых шагах по осуществлению программы «Эскалибур» — созданию космических рентгеновских лазеров, действующих на энергии ядерных взрывов, которые в будущем должны были служить для нанесении лучевых ударов по Советскому Союзу.

Я до сих пор не знаю, какую цель преследовал Олав Ольсен, приехав той весной в Югославию. Скорее всего, никакой цели не было. Просто представилась возможность использовать свое прикрытие шведского журналиста и отдохнуть на Адриатике, а потом покататься на автобусе по красивой стране.

Через пять лет после симпозиума в Югославии я попал во Вьетнам — на Международный научный симпозиум по проблемам изучения последствий применения токсических веществ на организм человека и окружающую среду. Это было в Хошимине, в середине января 1983-го.

Я видел выставку на улице Во Ван Тан, рассказывающую о преступлениях военщины США, которая широко применила во Вьетнаме химическое оружие. Я разглядывал гранатометы, кассетные химические бомбы, приспособленные для разбрасывания отравляющих веществ, самоходные бронированные машины, на которых были смонтированы мощные распылители. В залах висели фотографии и схемы, показывающие последствия применения ОВ: кошмарные позы изуродованных людей, начисто уничтоженные леса, жуткие раны земли...

Я до сих пор помню наизусть вывод, к которому пришли на симпозиуме крупнейшие специалисты в области экологии, ботаники, химии, медицины: «Операция „Рэнч хэнд“ была по существу химической войной с применением гербицидов в широких масштабах в пространстве и времени, первым таким массированным применением в истории войны. Она совершенно отличалась от взрывов или несчастных случаев на химических заводах».

Потом я был в хошиминском госпитале «Тызу». В светлых палатах я видел детей, у которых война отняла возможность ходить в школу, играть со сверстниками, читать книги, познавать мир. Эти дети уже не знали войны, но на их родителях военные, жившие в другом полушарии, «отрабатывали» действие агентов, получивших цветные названиям — «оранжевый», «белый», «голубой»… За этими безобидными обозначениями стояли 2,4-D и 2,4,5-Т, никлорам и какодиловая кислота — стойкие высокотоксичные яды, несущие людям смерть.

Я вышел на галерею, идущую по второму этажу госпиталя, и, прислонившись к резной укосине, стал бессмысленно разглядывать двор, залитый ослепительным тропическая солнцем. Внезапно сердце у меня екнуло. По двору шла группка людей, в которой выделялся двухметроворостый мужчин с золотистой копной волос. Олав! Что он здесь делает?

Наведя справка, я выяснил, что Ольсена тоже интересовала последствия применения токсических веществ на организм человека и окружающую среду Но интересовали — с особой колокольни. По некоторым параметрам, воздействие ОО на человека, животных и растения схоже с воздействием лучевого оружия.

Опять передо мной был оборотень. Журналист Олав Ольсен приехал в Хошимин, чтобы выразить сочувствие вьетнамскому народу и рассказать миру о зверствах американских военных.

А эксперт Терри Лейтон изучал опыт своих коллег, работавших в отделе химического оружия

Я постарался сделать все, чтобы не столкнуться с Олавом на улицах Хошимина в те дни. В залах заседаний симпозиума мы тоже не встречались. Кажется, Ольсен так и не узнал о моем пребывании во Вьетнаме. Хотя, когда имеешь дело с профессионалом, в таких вещах нельзя быть уверенным до конца.

Тринадцать лет прошло с той встречи. Нам с Олавом уже по сорок шесть. Ольсен нисколько не потерял прежней стати. Такой же красавец, силач, великан. Очень опасный лев. Смертельно опасный…

Впрочем, и я не терял эти годы даром — набирал свой опыт.

Когда я узнал, что при ООН создается сеть национальных комиссий, призванных обеспечить создание Международного Комитета по разоружению, сразу же попросился туда. На удивление быстро я прошел все необходимые формальности, и в конце 1989 года мне вручили удостоверение эксперта по безопасности Советской подготовительной комиссии. Почему но безопасности, а не по токсикологии? Да по той простой причине, что безопасность подразумевает умение обезвреживать не только живых врагов - агентов противника, но и взрывчатые агенты, и химические - токсины, ядохимикаты, ОВ… Химики, особенно токсикологи, были в отделе безопасности нарасхват.

Спустя два года был, наконец, утвержден статус Комитета по разоружению, и… с тех пор я практически не знаю ни отпусков, ни выходных. Дни мелькали с сумасшедшей скоростью, словно меня раскрутили в стеклянной центрифуге. Очень много навалилось работы. Непомерно много... Десятки, сотни, тысячи встреч, комиссий, совещаний, коллегий — на разных уровнях, в разных странах, в разных климатических зонах и часовых поясах. Увы, не проходило дня, чтобы КОМРАЗ не встречал активного противодействия со стороны тех, кому от слова «разоружение» сводило скулы...

Идея аукционов родилась довольно быстро. Это был разумный ход, и возражений он вроде бы ни у кого не вызвал: раз в вооружение вложены колоссальные средства, то почему бы их хотя бы частично не возместить государствам-производителям? Но только при том условии, что купленная военная техника пойдет на мирные нужды. Таким образом, разговор о разоружении переводился на экономические рельсы, и это была, пожалуй, единственная платформа, на которой могли сойтись государства с разными социально-политическими системами. Не случайно в начале 90-х годов самым популярным подразделением ООН оказалась ЮНЕДО — Организация экономики разоружения. Она просуществовала всего три года, но свою роль выполнила - работала и запустила механизм аукционов.

Кто мог быть покупателем военной техники? Только международный орган мирного характера, действующий под контролем КОМРАЗа. А на какие средства он мог приобретать бывшее вооружение? На международные... Вот здесь и таилась закавыка. Соединимые Штаты нашли уязвимое место в системе и постарались торпедировать деятельность ЮНЕДО. Надо призвать, на первых порах — успешно...

«Байеры» должны были получать ежегодные субсидии от всех государств планеты. Казалось бы, самое разумное решение — пропорциональный вклад всех народов в дело мира. Однако государственный секретарь США выступил с демагогическим предложением о паритетном вкладе всех держав, и дело сразу зашло в тупик. Целых два года мы бились головами об эту стенку, и, наконец, проломили ее. Американцы со скрипом согласились на советское предложение о «квотах на мир». Дело вроде бы шло к урегулированию: каждая страна должна была ежегодно отчислять в фонды международных невоенных организаций — тех самых «байеров» — четыре процента валового национального продукта. Бах! — снова шлагбаум. Американцы подсчитывают ВНП по-своему, мы — по-своему, системы экономических категорий не согласованы, в ясном, казалось бы, вопросе о квотах воцаряется неразбериха. И целых три года мы не вылезаем из трясины политико-экономического крючкотворства.

Впрочем, этот барьер мы тоже взяли. Торги идут по всему миру. Государства потихоньку избавляются от вооружений, а международные научные организации день ото для богатеют — к ним поступает высокоточная электроника, мощная лазерная техника, всесильные транспортные средства, надежнейшие приборы связи и локации, расщепляющиеся материалы - всего не перечислишь...

Я снова бросил взгляд на индикатор компа: «…habla mood rat APOT ER О». Чертовщина какая-то! Посмотрел вперед. Головы Олава над креслом пятого ряда не видно. Я заерзал, как человек, который долго дремал в неудобной позе, встал, вышел в проход, помассировал якобы затекшую шею, покрутил головой. Олава нигде нет.

На короткую секунду я зафиксировал взгляд на Володе Фалееве, сидевшем в одиннадцатом ряду. Володя из-под полуприкрытых век смотрел - это я знал точно - на меня. Я отрицательно качнул головой — совсем незаметно, не движение даже, а намек, — чуть-чуть пожал плечами. Володя должен понять. Мол, задачка не поддается решению, на Олава компромата нет, информация наших канадских связников о нарушении режима секретности аукционов не подтверждается.

В принципе у нас с Володей контакт чуть-ли не телепатический. Мы знаем друг друга с университетской скамьи. К пятому курсу были не разлей вода. Потом наши пути разошлись. Я пришел в Институт судебной экспертизы, а Фалеева пригласили на работу во Всемирную организацию здравоохранения, которой он отдал почти двадцать лет жизни. Володя постоянно пропадал в заграничных командировках - проводил за рубежом по два, по три года, я терял его из виду, но потом мы неизменно встречались, и дружба наша только крепла.

В КОМРАЗе Володя, как и я - с первых дней существования Комитета. У нас уже было несколько общих заданна и каждый раз мы с честью выходили из положения.Кто из нас ведущий, а кто - ведомый? Роли меняются. В нынешнем инспекционном турне так сложилось, что основную работу веду я, а Володя - подстраховывает.

Ни одна живая душа на «Стратопорте» не должна знать, что между нами есть какая-то связь. Я понятия не имею, с какого «челнока» Фалеев перешел на «Стратопорт». Когда челночный самолет доставил меня из Галифакса на борт крейсера и я вошел в салон, Володя был уже там. Мы молниеносно обменялись условными знаками, и каждому стало чуточку легче: Фалеев усвоил, что я располагаю ценной криптограммой и, будучи уверен в собственных силах, надеюсь в ближайшее время разгадать ее; я же выяснил, что пока на крейсере «чужих» нет, а если и появятся - не следует волноваться: Володя обеспечит надежное прикрытие.

На галифакском «челноке» Олава не было, я это знал точно: изучил в коротком полете всех пассажиров. Однако через полчаса после того, как я занял свое место в левом салоне крыла А, в проходе возник - словно бы материализовался - Олав. Очевидно, он сквознул из Галифакса в Массачусетс и просочился на бостонский рейс. Разумеется, я тут же «просветил» Олсена Володе.

...Итак, я стоял возле своего кресла, искал главами Олава, мысленно содрогался от смей некомпетентности в дешифровальном деле и с какой-то шизофренической злобной радостью думал, что вот сейчас лучше всего было бы подойти к Олаву сзади, ахнуть его по голове компьютером и за те полсекунды, что будут отпущены, пока Ольсен меня не срубит, успеть бросить ему: «Ну и сукин же ты сын!»

Володя по-прежнему сидел в своем кресло, не меняя позы, но какая-то деталь в его облике добавилась. Наклон головы тот же, глаза, как и раньше, полуприкрыты веками, шея расслаблена. Рука! Кисть правой руки уже не так лежала на подлокотнике. Средний и указательный пальцы были скрещены. Опасность!

Я намеренно неуклюже повернутся всем телом. Над креслом пятого ряда снова светилась золотая шевелюра. Куда исчезал Олав? И как он исчезал? Что при этом делал? Просто сползти в кресле, устроиться поглубже он не мог позволить себе — знал, что каждое лишнее движение утроят во мне настороженность. Значит, ему очень нужно было исчезнуть, а потом возникнуть на прежнем месте как ни в чем не бывало. Мог ли он, в принципе, наклониться за какой-нибудь упавшей вещичкой, извернуться и, припав к полу, наблюдать за мной в просвет между креслами? Мог. Для агентов класса Олава нет ничего невозможного. А зачем ему это понадобилось? Засечь моего партнера? Но для этого нужно, по крайней мере, допустить, что такой партнер существует. Неужели Володя прокололся? Не может быть. С профессиональной точна зрения мы вели себя безупречно...

Ну, ладно. Раз я встал - значит имел перед собой какую-то цель. Например, размять ноги. Напустив максимально беспечный вид, я направился к выходу из салона. Даже затылок Олава действовал на меня угнетающе: сковывал мысли. Надо полностью отвлечься от призрака Терри Лейтона, витающего надо мной, и побыть одному. Заодно можно прогуляться по «Стратопорту». Эти крейсеры настолько громадны что обязательно наткнешься на утолок, где еще ни разу не был.

«Стратопорты» поднялись в воздух совсем недавно - четыре года назад. Я помню, сколько было возни вокруг пустякового вопроса: как назвать эти гиганты? Поскольку проекты всех пяти ныне существующих кольцевых дистанций были международные, то и лингвистический спор принял глобальный размах. В сущности, что такое «Стратопорт»? Это очень большой лайнер типа «летающее крыло», беспосадочно кружащий по замкнутому маршруту, который разработан с учетом расположения столиц и крупных городов. Как ни странно, самое точное название - «летающее крыло» - не прижилось; его отбросили, перебрав русский, английский, французский, немецкий, итальянский и японский варианты.Какое-то время бытовало короткое нарицательное определение «крейсер» , грозившее превратиться в имя собственное, но отвергли и его: посчитали неуместным заимствованием из военной терминологии (например, «крылатая ракета» на английском языке — это буквально: «крейсерский снаряд»). Британская авиакомпания предложила название «Скайпорт» — «Небесный порт», однако и тут многие страны запротестовали, усмотрев в употреблениичисто английского слова «sky» британский шовинизм. В тот период пресса то и дело публиковала статьи, где приводились летные характеристики и размеры «летающего крыла». В частности, его площадь сравнивали с площадью трех стадионов. Отсюда — название «Тристад» (вето было наложено »Аэрофлотом») и «Стратостад» (отброшено по причине омонимии со «стратостатом»). «Стратодром» тоже не пришелся ко двору, и в историю вошел «Стратопорт» — неточный термин (пассажирские гиганты летают все же не в стратосфере, а в тропосфере), единственное достоинство которого то, что он рожден нейтральной латынью.

«Стратопорты» летают по пяти маршрутам, называемым еще дистанциями. Я летал по трем из них - Североатлантической (на этой дистанции я нахожусь и сейчас), на Индоокеанской и Северо-Западной «Пасифик» . А вот на Южноатлантической в Юго-восточной «Пасифик» летать не приходилось. В сущности, разницы в комфорте - никакой. Все дистанции обслуживаются типовыми «стратопортами» - результатом сотрудничества шести национальных авиакомпаний. Каждое «летающее крыло» — это действительно «три стадиона», снабженных восемью парами мощнейших турбовентиляторных двигателей, четырьмя доками для швартовки «челноков» (единственный канал, по которому на «Стратопорт» поступают пассажиры, грузы и топливо) и восемью пилонами, на которых укреплены четыре хвостовые плоскости.Весь «Стратопорт» сесть на землю не может - слишком тяжел и громоздок, - он способен лишь приводниться, и то с определенным риском. Именно поэтому все дистанции проложены над континентальными шельфами и архипелагами. Но зато в случае необходимости «крейсер» может разломиться на четыре самостоятельных «крыла» (обозначаемых литерами А, В, С и D), и тогда каждое крыло ведет себя как тяжеловесный, правд, но вполне маневренный лайнер. Крыло делится на три салона: в левом и правом по 132 места, в центральном — 96; таким образом, полная загрузка «Стратопорта» — 1440 пассажиров. Я, правда, еще ни разу не видел битком набитого крейсера - часть мест неизбежно пустует. Праздный человек удивиться: зачем я держу в голове все эти данные? Ведь в любую секунду можно нажать кнопку на подлокотнике, и в наушниках зазвучит вежливый баритон, сообщающий полную информацию о воздушном корабле. Можно подозвать стюарда, и он расскажет то же самое. Ничего не поделаешь — такая уж у меня работа. Неизбежным элементом она включает и предметное знание все тех транспортных средствах, которыми мне приходится пользоваться. Так что сведения о пассажирской загрузке - лишь малая толика тех характеристик «Стратопорта», которые я обязан знать назубок. Мало того. Если возникнет надобность и я окажусь в пилотском кресле, то смогу оторвать «крыло» от крейсера и посадить его на любой аэродром с усиленной ВПП.

...Я постоял на причальной галерее своего «крыла» и полюбовался работой пилота «челнока», который только-только начал швартоваться. Судя по номеру на фюзеляже, это был «челнок» из Ричмонда. Нос самолета ювелирно вошел в приемный конус, тут же сработал вакуумный захват, пилот выпустил причальные штанги, их обхватили мягкие клешни швартовочного узла, в вот уже к люкам прибывшего борта потянулись надувные шлюзы. Потом пять минут на высадку, пять — на погрузку, вся процедура от швартовки до отчаливания длится двенадцать минут. За это время «челнок» уносится на сто шестьдесят километров от той точки, где он встроился со «Стратопортом».

На галерее больше делать было нечего, и я решил пройтись по всем салонам крейсера. Совершать время от времени такие прогулки весьма полезно: народ сейчас любит путешествовать, всеми овладела тяга к перемене мест: глядишь - и встретишь какого-нибудь знакомого. Хорошо, если доброго. а если недоброго - тоже неплохо. Прогнозируя виртуальный нежелательный контакт, можно заранее рассчитать игру на два-три хода вперед, что при внезапном развитии событий удается далеко не всегда.

Я начал обход с дальнего конца «Стратопорта». Во всех трех салонах салонах крыла Д - ни одного знакомого лица. Крыло С — тоже чисто. Крыло В… Я уже приближался к кормовому выходу из левого салона, как вдруг чей-то молниеносный взгляд, брошенный из-под ресниц, остановил меня. Как удар бича. Или укол рапирой. Такие ошибки обычно обходятся противнику очень дорого.

Самую милость сбавив прогулочный темп, я окинул взглядом три места с правой стороны прохода. У имитатора — точеная женская фигурка. Модные миткалевые штаны (язык не поворачивается назвать этот бесформенный предмет «брюками»), замшевая «доломанка» с набивными плечиками, длинные льняные волосы перехвачены налобным шнурком. Пассажирка - на вид ей лет тридцать пять — тридцать шесть - безразлично смотрит в имитатор. Боже мой! «Хрупкая женщина с чистыми глазами!»... Мерта! До чего же хорошо она сохранилась. Мы не виделись восемнадцать лет, а «жена» Ольсена все такая же, как в далеком семьдесят восьмом, ну разве что чуточку повзрослела, сменив амплуа «инженю» на образ независимой вечной студентки. А ведь Мерте в этом году — ровно пятьдесят! Да, профилактическая ювенализация делает чудеса!..

Итак, что мы имеем? На одном «Стратопорте», следующем по дистанции, которая соединяет города аукционов, «случайно» встречаются два эксперта по безопасности из КОМРАЗа и два «бывших» зубра ЦРУ. Точнее, зубр и зубриха. А еще точнее - не два, а неизвестно сколько, это я в лицо только двух знаю, на крейсере их может быть до ста и больше - бравых ребят с той стороны невидимого фронта

Ладно, пока будем думать о двоих. Какова их цель? За кем охотятся? За мной? за Володей? За кем-нибудь из «байеров»? Доживем — увидим. Сейчас моя первейшая задача — криптограмма. Я уже хорошо отдохнул, пора снова браться за чертову шифровку!

Из левого салона В я вышел к тамбуру, ведущему в наше крыло, быстрыми шагами пересек причальную галерею, затем замедлил движение, умерил пульс и спокойно вошел в свой салон.

Первый взгляд — в сторону Олава. Сидит на месте. Золотая копна видна над спиной кресла. Второй взгляд — на Володю. Очень странная поза. Странная - для Володи. «Стратопорт» потряхивало, я шел неровным шагом, опираясь на спинки кресел слева и справа, именно это и спасло меня от «засечки».

В двух шагах от Володи я понял, что он мертв.

Сердце — бух! Потом — бух! Бух! Пауза. БУХ!! Экстрасистола. Еще одна. Сейчас потемнеет в глазах — и… Нет. Живу. Мотор работает.

Так. Володя мертв. Продолжаю идти. Надо продолжать идти как ни в чем не бывало. Тот, кто за мной наблюдает, — а за мной обязательно наблюдают, и не только Олав, — нив коем случае не должен догадаться о нашей связи с Володей. Даже если ОН... ОНИ.. об этой связи знают , я не имею права проявить ее.

Таким вот образом. Пассажир, занимающий место 11-Д, просто спит. А еще один пассажир спокойно идет к своему месту 9-В. И его немного пошатывает. Потому что «Стратопорт» трясет. И ничего не случилось. Только тот, что в проходе, идет не к месту, а к инфаркту. А тот, кто в кресле, не спит, а убит. Убит!!!

Сработало все сразу - и опыт, и интуиция, и натренированная наблюдательность: я не заметил никакой реакции со стороны Володи на мое приближение. И еще есть признаки. Всегда найдутся признаки, по которым опытный глаз определит смерть. А глаз у меня опытный. Слишком даже. Что-то много я видел много мертвых тел за последние пять лет. Чересчур много для нормального человека. А кто сказал, что я нормальный? Разве это нормально — ковылять по проходу мимо твоего друга и соратника, убитого несколько минут назад?!

Снова пульс зашкалило. Ничего, иду. Иду. Вот только от пота мокрый — хоть выжимай. Тот, кто за мной наблюдает, обязательно отметит: Щукин идет мимо трупа Фалеева весь в поту. А что поделаешь? Перспирацию — вещь неподконтрольная, ее не победишь никакой тренировкой.

Прохожу мимо тела Володи. Бедный ты мой парень! Ведь как котенка тебя сделали - ты даже и пальцем пошевелить не успел. Господи, Володя, это ты-то! Я лишь раз видел тебя в неогневом бою — это было зрелище суперкласса.

…Вашингтон. Мы шли из Агентства по охране окружающей среды в свою гостиницу - в тот раз нам нам забронировали места в «Чэннел» - и вдруг на углу Шестой стрит и авеню Мэн, прямо перед «Ареной», пятеро крепких ребят с цепями и ядрами. Есть такое развлечение у тамошней «золотой» молодежи — носить полуторафунтовое ядро на шнурке, привязанном к локтю, вам мило пуляют ядром в лоб, и вы долго — очень долго — ничего не помните. Если, конечно, остаетесь живы.

Дальше все было быстро. Володя крикнул: «Саша, возьми рыжего!» Я нырнул вбок, нанес в пируэте «рыжему» удар носком левой ноги в пах, перенес тяжесть на эту же ногу, чтобы пяткой правой выбить ближайшему молодцу все зубы, и… мой каблук встретил воздух. Я еле удержался, чтобы не растянуться на тротуаре плашмя. Три человека, не считая «рыжего», лежали на асфальте, тонко и жалобно воя: у них были вывернуты все руки. Последний из нападавших сидел на корточках, подпирая штангу уличного светильника, и горько беззвучно плакал, хватая ртом воздух: видимо у него было отбито легкое и сломаны несколько ребер с правой стороны.

Подобную расправу я видел только раз в жизни - и то в кино: в фильме Акира Куросавы «Красная борода». Там примерно такими же приемами Тосиро Мифунэ в образе врача Ниидэ учил уму-разуму подонков. Только на экране все это было несколько растянуто во времени. Володя же управился за три секунды. Где он этому учился - Фалеев мне так и не сказал.

— Занятный кистень. — Володя с интересом разглядывал ядро на шнурке, захваченное в бою. — Оставлю на память. - он спрятал ядро в карман. - А теперь давай делать ноги. Сейчас «копы» приедут, начнут хватать, крутить руки, задавать вопросы, совать кулаки в лицо, я этого не люблю.

И мы долго еще бродили по задворкам Эм-стрит, не решаясь выйти к каналу Вашингтона, на котором стояла наша гостиница…

А теперь Володя сидел в кресле - мертвый. Проходя мимо, я заметил на его шее, с левой стороны, красную точку и небольшую припухлость — несомненно след инъекции, сделанной «летающей иглой». Кто-то шел по проходу, выпустил из пневмопатрона крохотную иголочку — остроконечную ампулу мгновенного яда в легкорастворимой оболочке, - она ужалила Володю в шею, и все - конец.

Какая же сволочная у нас работа! Трижды сволочная. Рядом — убитый друг, а ты пробираешься к своему креслу, поднимаешь с места соседа (может быть, как раз он и убил?), вежливо улыбаешься, извиняясь, аккуратно усаживаешься, нажимаешь на кнопку, сообщаешь стюардессе, что хотел бы выпить чего-нибудь прохладительное, ждешь, равнодушно постукивая пальцами по подлокотнику, стюардесса — само обаяние (а может, убийца — она?) — приносит стакан ледяного апельсинового сока, ты пьешь маленькими глотками, отдаешь стакан, снова улыбаешься: «Приемно благодарен!» — наконец, откидываешься на спинку кресла, всем видом изображая уверенность и полнокровное наслаждение жизнью. А сам - в поту, в поту, в поту…

Так, выждал минуту. Две. Три. Все спокойно. На меня никто не смотрит. Я тоже ни на кого не смотрю. Я гулял по крейсеру, выпил сока, теперь хочу поспать. Имею право? Имею. Я задергиваю шторку, отделяющую меня от пассажира справа. Место слева пустует. Нет, все же гениальным умом отличался тот человек, который придумал в самолетах эти шторки. Защита «прайвеси» - личной жизни - поднята здесь на должную высоту.

Господи, что делать? Что делать?! ЧТО ДЕЛАТЬ?!!

Остается только одно: сжать зубы и снова взяться за криптограмму. Месть пока придется отложить. Она будет, эта месть, но — потом. Того, кто убил Володю, я достану из-под земли.И умирать он будет у меня - медленно. Клянусь...

Я достал комп и снова включил индикатор. Вызвал из памяти матрицу криптограммы. Пока я гулял по «Стратопорту», у меня окончательно сложилась мысль: что-то я напутал с частотным анализом. Вернее, не я напутал, а компьютер. В том, что шифр близок к разгадке, я не сомневался, матрица «раскололась» однозначно, но в то же время я испытывал сильное подозрение, что кодовый алфавит должен читаться совершенно иначе.

Попробуем еще раз. Частотный анализ гласных был произведен правильно — в этом я был уверен: комп не мог ошибиться. А вот что касается согласных — здесь, как говорится, возможны варианты. Я задал компу новую программу — перебрать все мыслимые комбинации подстановки согласных и выдать на индикатор оптимальную.

Задача, разумеется, простейшая. Через несколько секунд передо мной вспыхнул новый набор букв:

Самое поразительное заключалось в том факте, что и здесь были ключевые слова, позволяющие сделать вывод о… правильности дешифровки. Эти слова сразу бросались в глаза, словно индикатор выделил их красным, хотя семантического анализа я от компьютера не требовал и весь текст горел ровным зеленым огнем.

«The canoe» — первое слово и сразу же — знакомое секретное обозначение. Далее кодовая фраза «hag ice» — «ведьмин лед». Любопытно, что если начало второй строки прочитать как «MRS Fahag», то смысл становится еще более прозрачным: есть такая плавучая мастерская (Maintenance and Repair Ship) «Фахаг», и плавает в Индийском океане, приписана к порту Аден. Аббревиатура «IRQU» настораживает, и весьма: если не ошибаюсь, имеется в виду что-то связанное с 98-й пехотной дивизией армии США, носящей кодовое название «Ирокез». Наконец, слова «uran» (пояснения не требуются) и «tin ear». Последнее словосочетание недвусмысленно указывает на... меня. «Tin ear» — «жестяное ухо» - в переводе со сленга означает «человек с изуродованной ушной раковиной»… Мое левое ухо, если не скрывать его волосами, действительно выглядит жутковато — память о бойких ребятах, с которыми я повстречался в Туамасине. За последние три года я не раз давал себе слово лечь на косметическую хирургию, но так и не собрался.

Итак, опять текст, полный скрытых намеков и туманных указаний, и вдобавок выводящий адресата непосредственно на меня.

В первом приближении перевод (не только с английского, но и с языка военных сокращений) выглядит так — я набрал русский текст и вывел его на индикатор:

Нет, это невозможно. Полная абракадабра с точными проблесками мысли. И с вклинившейся латынью: «non licet» — значит «не разрешается». И с архаизмом двадцатилетней давности «Северный Вьетнам». И еще изобилующая разночтениями. Например, у «Mrs Fahag» есть третий смысл: речь может идти о некоей «госпоже Фахаг». Если сочетание «Be SN iebai goes BNV» прочитать иначе, то получится: «бельгийское судно с бортовым номером 95219 пустить ко дну как несущественное». Аббревиатура ELF — «чрезвычайно низкие частоты» — может оказаться словом «elf», а при в данном контексте какие-то «эльфы», я и вовсе понятия не имею. Дальше — «XJAN». «Extra Justification for Authority to Negotiate» - «экстренная просьба обосновать полномочия на ведение переговоров»… Чушь какая-то!. Скорее всего здесь имеется в виду 24 января. А что у нас будет 24 января? Сокрыто мраком…

Наконец, последние семь знаков даже самый опытный эксперт прочитает, как минимум, семью разными способами. К примеру, так: «…донесение об аварии летательного аппарата в штате Мэн… последствия тяжелые… Р.» И кто этот таинственный «Р» — Роберт, Ричард, Ростислав, Рогволд?

Я еще раз вспомнил первый вариант прочтения криптограммы: буй, боевая техника, комитет вооружений, ядерные подрывные средства, Северный Йемен, выход на цель, атомный потенциал… Приплюсовал к этому любопытнейшему ряду новые «громкоговорящие» словечки: системы оружия, морская разведка, унитарные боеприпасы, «косули» (за этим новейшим кодовым обозначением скрываются наступательные ракеты с «конвекционными», то есть неядерными боеголовками — далекие потомки сверхсекретной бомбы БЛ-У82 «Прыжок коммандос», испытанной еще во время вьетнамской войны), полевая артиллерия, неопознанное реактивное топливо, радиоперехват… Вздохнул. Уж больно заманчиво выглядит перечень терминов: так и мерещится, что за ним кроется что-то очень и очень грозное. Как минимум - фронтальный подрыв всей деятельности Комитета по разоружению. Как максимум - большая война.

В голове зашевелились мало соответствующие текущему моменту и моей скромной роли мысли об ответственности, о бремени долга, которое вдруг взваливается на плечи одного человека, о моральных перегрузках, которые взрывают мир...

А затем я сделал вот что. Еще раз глубоко вздохнув, я стер из памяти компа оба варианта расшифровки.

Все — липа. Игра случая. Мура собачья! Не может быть в расшифровке столько двусмысленностей и неоднозначностей. Не может код строиться на аббревиатурах, каждая из которых истолковывается пятнадцатью разными способами. Ну, не пятнадцатью.. Тремя... Двумя!.. Двух прочтений тоже достаточно, чтобы сразу - сразу! - незамедлительно отказаться от криптоанализа данного текста.

Я сам - сам! - водил себя за нос последние полчаса. Или даже целый час. Передоверился компьютеру. А время ушло. Цепляясь за нить каверзных совпадений, я упустил инициативу. Теперь до посадки в Нассау осталось совсем немного времени. Я сижу с пустыми руками, Володя убит, Олав торжествует, сколько-то неизвестных агентов ловят каждое мое движение, Мерта…

Мерта! С Олавом мне не сладить, а от его напарницы при достаточной жесткости обращения можно кое-чего добиться.

Я отдергиваю шторку, встаю, пробираюсь мимо пассажира, сидящего справа, ловлю взглядом выражение его лица - если противник, то хороший актер, реакция нулевая - и выхожу в проход.

Теперь мне надо не спеша прогуляться по «Стратопорту» таким маршрутом, чтобы оказаться с Мертой «vsi-a-vis» . То есть в проход ее салона мне надо войти с носа. Я иду по своему салону, слева вижу тело Володи, он по-прежнему «сидит» в не очень естественной позе, но подозрений у окружающих не вызывает — спит человек, забылся в дреме, вот и затекла у него рука или нога. Выхожу в кормовой коридор, причальная галерея, тамбур, снова причальная галерея — на этот раз крыла В.

Чуть дальше, там, где причальная галерея переходит в следующий кормовой коридор, находится бар. На «Стратопорте» их четыре — по одному на каждое крыло. Осторожно оглянувшись, я вхожу в бар крыла В, попутно вытягивая левой рукой из кармана пиджака универсальный ключ. На мое счастье, в тесноватом отсеке нет никого их посетителей. Стюард встает со стула, откладывая в сторону комп, на котором он что-то подсчитывал. Левой рукой я захлопываю дверь, одновременно всовываю в скважину универсальный ключ и нажимаю на кнопку в торце рукоятки. Теперь даже сам капитан «Стратопорта» не сможет открыть эту дверь. Правая рука уже выхватила из-за пояса инъект-пистолет, легкий хлопок, и ампула впивается в щеку стюарда. Он взмахивает рукой, чтобы выдернуть иглу, но не успевает: снотворное мгновенно всосалось, бармен падает, цепляется пальцами за стойку, роняя комп, роняя шейкер, роняя фольгированную тарелку с разменной монетой… Очень много шума.

Ближайшие три часа стюард будет спать как ребенок. Точнее, как пьяный. Проснется с тупой головной болью, которая, впрочем, скоро пройдет. Этим последствия инъекции и ограничатся..

Я шарю под стойкой и нахожу то, ради чего затеял всю эту пиф-паф-операцию: адгезионную табличку с надписью «Перерыв». Открываю дверь, выглядываю в коридор: ни души. Я выскальзываю наружу, запираю дверь и пришлепываю табличку. Все четко. Теперь, чтобы воспользоваться баром, надо идти в соседнее крыло.

Через центральный салон крыла В прохожу в носовой коридор, а из него попадаю в проход левого салона.

Вот впереди справа — точеная головка с льняными волосами, перехваченными шнурком. Нестареющее красивое лицо. И опять — молниеносный взгляд, как удар бичом. На этот раз я ждал его. И остановился, изображая изумление. Словно бы в сильном волнении, приглаживаю волосы.

— Господи! Неужели Мерта?! Простите, вы - Мерта? Мерта… э-э… Ольсен?

— Мерта, — мило улыбается. — Только не Ольсен, а Эдельгрен. А вы, простите…

— Ну, конечно, Мерта Ольсен! — не слышу я ответа. — Боже мой! Восемнадцать лет прошло, а вы все такая же! Ничуть не изменились. Вот что значит настоящая женщина!

— О-о! - в глазах Мерты «искреннее» удивление. — Кого я вижу? Алекс… Да, точно, русский медик Алекс. Извините, фамилию вашу я уже не помню, русские фамилии такие… языколомные... Прошу прощения...

С полминуты мы увлеченно щебечем на два голоса. Ну как же, мы так обрадованы этой нечаянной встрече, ведь столько лет прошло, а вот на тебе— узнали друг друга, и есть что вспомнить…

— А вы, Алекс, изменились. Раздались вширь, стали массивным, я бы даже сказала — литым. Мускулы и стать. А тогда, в Югославии, вы были рыхлым улыбчивым молодым человеком, переполненным идеализмом.

— Ну уж, вы скажите, идеализмом. Полон иллюзиями — это верно. В молодости мы все живем иллюзиями. Да, тот майский симпозиум забыть невозможно. Адриатика, бора, землетрясения… Как романтично все было!И безоблачно. В мире шла разрядка. Правда, она была уже на исходе, надвигались «жесткие» восьмидесятые, десятилетие «силового противостояния», но это нам сейчас все хорошо видно, из нашего сегодня, а тогда.... тогда настроение было все-таки безоблачным.

— Алекс, вы все такой же сентиментальный, как и прежде. А говорите, что лишились иллюзий юности.Впрочем, вы на Востоке всегда идеализировали разрядку. Что касается меня, то я с самого начала относилась к ней достаточно хладнокровно.

— Мерта, послушайте, мы так и будем здесь разговаривать? Я стою в проходе, мешаю пассажирам. Пойдемте лучше в бар. В вашем крыле бар, насколько я знаю, временно закрыт, а в крыле С должен работать. Кофе на «Стратопорте» варят отличный!

— Ну уж ради встречи можно выпить чего-нибудь и покрепче самого крепкого кофе. - Мерта обворожительно улыбается, вставая с места.

Мы выходим в кормовой коридор. Минуем причальную галерею Вот и дверь бара.

— Хм... Действительно, закрыто, — говорит Мерта, умудряясь окрасить эту короткую фразу множеством интонационных оттенков: здесь и искреннее недоумение, и шаловливое недоверие к моим недавним словам, сменившееся уважением и любопытством к человеку, который иногда, оказывается, все-таки говорит правду. — Может, это ошибка?

Мерта дергает за ручку двери, но та не поддается. Против универсального ключа можно бороться только универсальным ключом. А они на «Стратопорте» только у капитана, у первых и вторых пилотов пилотов и у главного стюарда. И еще у меня. Пронести такой ключ на борт постороннему человеку практически невозможно: в рукоятку вделан хитроумный маячок, на сигналы которого система предполетного контроля реагирует истошными воплями.

— Очевидно, технические неполадки, — бодро говорю я и продолжаю настаивать: — Но бар в крыле С работает. Должен работать.

Мы идем дальше. Перед нами - шлюзовой тамбур, соединяющий кормовые коридоры крыльев В и С.

Я открываю дверь шлюза, пропускаю Мерту вперед, захлопываю дверь, тут же запираю ее универсальным ключом, совсем не по-джентльменски отпихиваю Мерту, прыгаю к дальней двери и тем же ключом фиксирую замок. Оборачиваюсь. И… получаю серию из трех хлестких ударов - в пах, в солнечное сплетение и по адамову яблочку, - которую еле-еле успеваю блокировать. Еще два удара — по надкостнице большой берцовой кости и в верхнюю челюсть. Эти «плюхи» я принимаю уже довольно спокойно, хотя удар по ноге пробивает защиту, и ребро туфли Мерты входит в чувствительное соприкосновение с моей голенью. Больно.

Теперь бью я. Несильно. Но метко. И так, чтобы Мерта приходила в себя примерно минуту. Чтобы у нее в голове стоял гул, перед глазами плавали разноцветные медузы, но чтобы голос мой доходил до сознания. Поскольку внезапность нападения не оправдала себя, Мерта словно бы теряет интерес к схватке и пропускает удар. Правда, защита у нее и без того поставлена слабовато. Или, может быть, сказывается возраст?

Итак, Мерта лежит, скрючившись на полу. Я стою, прижавшись спиной к стене шлюза — цилиндрической камеры диаметром чуть больше роста человека, где от одной герметической двери из бронепластика до другой - всего-навсего полтора метра.

Мерта лежит неподвижно, однако я знаю, что она меня слышит. Я на всякий случай я обыскиваю ее, но оружия, как и ожидал, не нахожу.

— Я рад, что не пришлось прибегать к долгим объяснениям, — говорю я. — Тебе понятно, кто я, мне известно, кто ты. Переиграть меня тебе вряд ли удастся. Все, что от тебя требуется - это сообщить мне код шифровки, которую передал Олав из Галифакса. Вообще - секрет кода, основанного на четвертичной записи. Как видишь, мне известно и это.

Мерта поднимает голову, встряхивает ею, произнеся что-то вроде «ба-да-ба-да-ба-да», и садится на пол, прислонившись спиной к двери, ведущей в крыло С. Глаза поначалу плавают, но постепенно взор снова обретает осмысленное выражение.

Мерта переводит взгляд на меня, и в зрачках ее вспыхивают ледяные искры ненависти. Губы и подбородок шведки - в пузырящейся слюне, тонкая струйка стекает по шее — жалкое и неприглядное зрелище.

— Как видишь, я пошел ва-банк, — говорю я. — Теперь нам с тобой мало что осталось терять. Если ты раскрываешь секрет кода, мы выходим отсюда и расстаемся навсегда. Разумеется, обоюдную «засветку» нам с тобой наши конторы не простят. Но это - дело десятое. Конечно, в том случае, если кодированная информация Олава заслуживает внимания. Но не вздумай молчать или делать вид, будто ты никакого кода не знаешь. В этом варианте мы будем сидеть здесь, пока экипаж не обнаружит, что шлюз блокирован, а я постараюсь, чтобы он обнаружил это как можно скорее. Тогда крылья А и Д отваливают, наши два крыла совершают экстренную посадку на первом же пригодном аэродроме, и нас хватают контролеры ООН как двух неидентифицированных агентов, противозаконным образом вступивших во владение универсальным ключом.

— Идиот! — шипит Мерта... по-русски. Впрочем, что тут удивительного? Если я свободно говорю на трех языках, то почему Мерта - разведчик высокого класса - не может знать русского? — Не надо вешать мне лапшу на уши! Я прекрасно знаю, что ты агент КОМРАЗа, и никакие контролеры ООН тебе - не указ, и право на ношение универсального ключа у тебя есть... Но неужели ты думаешь, будто чего-нибудь добьешься? Я ведь все сделаю, чтобы тебя взяли именно как агента, но не агента КОМРАЗа, это не предосудительно, а как советского шпиона, которому на аукционах нечего делать. Что касается меня… Какой я агент? Я просто жертва. Озверевший красный агент насилует в шлюзе «Стратопорта» пожилую шведку! Ничего «шапка», а?

— Тебе не удастся уйти в кусты! — угрожаю я.

— Почему же? На ключе — твои отпечатки пальцев, я к этому делу непричастна. Оружия при мне нет, компрометирующих материалов — тоже. А из тебя - если тряхнуть! - я уж и не знаю, что посыплется.

— Ты считаешь, твои шефы простят тебе, что ты так глупо засыпалась с русским?

— Разумеется, нет. Вероятнее всего, они уже сейчас просчитывают вариант, как бы разломить «Стратопорт» между крыльями В и С, чтобы избавиться от нас обоих. И полетим мы с тобой как птицы. И, может быть, я еще в воздухе постараюсь перегрызть тебе горло, чтобы ты умер все-таки от моих зубов, и наверняка. На океан - надежда слабая. Вдруг вы, русские, умеете падать в воду с десяти тысяч метров и не разбиваться?

Признаюсь, от этих слов и от интонации, с которой они были произнесены, мне стало зябко.

— Я уже сейчас предвкушаю этот полет, последний полет в нашей жизни, — в голосе Мерты появились кликушеские завывания. — Я чувствую твою кровь на моих губах, я чувствую, как ты…

Мерта резко смолкает. Голова ее падает на грудь, шведка валится набок и гулко стукается лбом о пол тамбура. Я наклоняюсь над ней. Не верю своим глазам. Что это? Обморок? Коллапс? Или, может быть... смерть?

Я хватаю руку Мерты и ищу пульс. Ни единого биения. Пульс не прощупывается. Я судорожно выхватываю компьютер, набираю команду «Анамнез», вытягиваю щуп диагностера и прикладываю к шее лежащей женщины. На индикаторе вспыхивает цепочка цифр. Пульс, давление, дыхание... — сплошь нули. И лишь температура тела — 36,5 — нарушает это однообразие. Значит - смерть. Остановка сердца. Мерту словно бы выключили...

Непрямой массаж сердца — вот единственная соломинка, которая может сейчас вытянуть шведку с того света. Я резко рву «доломанку» от ворота книзу, лишь шнуры разлетаются в разные стороны. Под «доломанной» — обыкновенный батник. Тем же варварским движением я распахиваю и его: трещит ткань, стреляют в стены две-три пуговицы. Разумеется, на Мерте лифчика нет. Лишь мельком отметив непропорционально большие - просто огромные - ареолы, я накладываю руки на левую сторону груди шведки и начинаю качать. Вдох — раз, два, три, четыре… Выдох — рот в рот. Вдох — раз, два, три, четыре… Выдох — рот в рот. Вдох — раз, два, три, четыре… Выдох — рот в рот. Ох, и тяжелая эта работенка — делать непрямой массаж параллельно с искусственным дыханием! К тому же очень тесно. И нет никого, кто посодействовал бы... И я не имею права кричать: «Помогите!»...

Проходит минуты три. Я уже взмок. Никакого эффекта. «Завести» сердце Мерты мне не удается.

Я качаю, как автомат. Мои руки ходят, словно поршень аппарата ИВЛ, а в мыслях царит черный ужас. Я давно понял, в какую ловушку я попал. Кто-то дождался, пока мы с Мертой уединились, а потом убрал «шведку» — пусть опытная агентесса, пусть профессионалка, по ее карту в данной ситуации не посчитали козырной. И вот я в западне: заперт в шлюзе, передо мной — полуобнаженная мертвая женщина в растерзанной одежде, сейчас дверь откроется, войдет главный стюард (это хорошо — стюарды на «Стратопорте» не вооружены) или кто-нибудь из пилотов (это хуже - дырка калибра 7,62 в голове мне обеспечена), и меня либо убивают на месте, либо грубо вяжут по обвинению в зверском изнасиловании со смертельным исходом. Надо быть полным идиотом, чтобы влипнуть в такую историю!

Я даже догадываюсь, каким образом убрали Мерту. Мне доводилось слышать об испытаниях микроволновых пистолетов — «карманных» мазеров, - но я не представлял, что когда-нибудь увижу подобное оружие в действии. Смысл его вот в чем. Направленный микроволновый луч наводится на сердце, излучение блокирует проводящую систему, и миокард перестает работать. Воздействие центральной нервной системы также отсекается. Здесь важны два фактора: точно подобранная частота и предельно меткий прицел. Если моя догадка верна и Мерту убили из карманного мазера, значит, кто-то очень хорошо представлял, где именно в шлюзе находится шведка и в каком положении она сидит.

Ну , положим, бронепластик — не преграда для мазера. Но ведь для зрения-то - преграда! Не может быть, чтобы столь точное прицеливание — и вслепую. Что ОНИ там — сквозь стены видят, что ли? А если видят - значит, сейчас с интересом наблюдают, как я делаю непрямой пассаж сердца Мерты. И дверь вот-вот распахнется…

Решение созревает мгновенно. У меня не много шансов, надо использовать хотя бы одни. «Шефы» Мерты могут оказаться с любой стороны шлюза. (Конечно, есть вероятность, что они поджидают меня с обоих сторон, но такой вариант лучше вовсе не рассматривать.) В стороне крыльев С и Д мне делать нечего, надо возвращаться на свое место. Тем более Олав — там, и если я уцелею, то впереди самая серьезная схватка. Я открывав дверь, ведущую в крыло В, выглядываю... Это поразительно, но в коридоре никого нет. На двери бара по-прежнему табличка «Перерыв». Причальная галерея пуста. Что это — ИХ просчет? Или очередная ловушка? Или ОНИ считают, что смерть Мерты — в любом случае на моих руках и мне деваться некуда?

Я одергиваю пиджак, стряхиваю пот с лица, приглаживаю волосы и, загерметизировав за собой дверь тамбура, прохожу в правый салон крыла В. Сажусь в первое попавшееся пустующее кресло. Задергиваю шторку. Вытаскиваю компьютер — мою палочку-выручалочку. Моего незаменимого помощника. Мое оружие, отмычку, память, радиостанцию, записную книжку... Теперь мне предстоит прибегнуть к самому крайнему средству. К средству, которое мне разрешается применять лишь в случае непосредственной угрозы смерти лично для меня или по «тревоге Д» (угроза гибели людей). Это средство именуется «телеинтерфейс». Набрав определенный код на своем личном компьютере, я могу по радио подключиться к компьютеру «Стратопорта» и потребовать от него исполнения любой команды. Для экипажа это будет выглядеть как сбой программы, а вмешаться он попросту не успеет.

Я набираю требуемый код, на индикаторе зажигается красная надпись «контакт», и я ввожу команду разломить «Стратопорт» по центральной продольной оси. Надпись «контакт» меняет цвет на зеленый. Это означает: команда принята.

Я могу представить, как сейчас разом срабатывают множество механизмов. Блокируются одни электрически цепи и включаются другие. Идет герметизация носовогои кормового шлюзов. Расстыковываются множество разъемов. Наконец включаются сервомоторы рулей поворота, перья рулей отклоняются на точно рассчитанные углы и гигантское «летающее крыло» плавно разделяется надве половинки. Состыкованные крылья А и В, в котором сижу я, отходят влево, крылья С и Д - вправо, И никто кроме меня и загадочных «шефов» Мерты, не знает, что из кормового шлюза встречным потоком вырвало труп женщины и он понесся вниз, чтобы с шумным всплеском упав в воду где-то на траверзе мыса Хаттерас, навсегда исчезнуть в волнах Атлантического океана.

Прости, Мерта! Я теперь никогда не узнаю, можно ли было тебя спасти. Я вообще не уверен, можно ли снасти человека, сердце которого остановлено выстрелом из мазера. Но я знаю, что в других условиях качал бы сердце Мерты и десять, и двадцать, и тридцать минут — пока оно не заработало бы. Или пока я не удостоверился бы в полной бесплодности своих усилий. Однако в данной ситуации шведка сыграла роль «подсадной утки», и, видит Бог, не я уготовил ей этот сценарий. Единственное мое утешение: таинственные «шефы» принесли Мерту в жертву задолго до того, как я принял решение соединиться с компьютером «Стратопорта». Она была жертвой, уже когда шла по трапу «челнока», который должен был доставить ее на борт «летающего крыла».

...А в салоне уже мигали красные огоньки, и жужжал зуммер, и пассажиры недоуменно переглядывались, и кто-то уже начал выкрикивать обидные фразы в адрес пилотов, и люди по правому борту с изумлением обнаружили, что на месте имитаторов, дающих подобие картинки, которую пассажиры привыкли видеть из окна самолета, прорезались настоящие иллюминаторы, и там отчетливо видно, как от нас величественно удаляется правая половина гигантского «летающего крыла».

— Внимание, пассажиры! — внезапно раздался из динамиков спокойный голос пилота.— Наш «Стратопорт» совершает плановый маневр. Все системы работают нормально.— «Молодцы, быстро сориентировались,— отметил я про себя.— И очень вовремя взяли инициативу в свои руки». — После необходимых эволюций наше «летающее крыло» воссоединится и продолжит полет снова как единое целое.

Я прождал минут пятнадцать. Наконец половинки крейсера сошлись вместе, состыковались, красные лампочки в салоне погасли. Вроде бы все вернулось после моей «шалости» в нормальное русло. Нормальное ли? Это я смогу узнать только на собственной шкуре. Я поднялся и медленно направился в свой салон. Пора было возвращаться к себе «домой» — в левый салон крыла А.

Я снова сижу в кресло 9 В, шторка отгораживает меня от соседа справа. Включен телевизор, отсветы экрана, вделанного в спинку впереди стоящего кресла, падают на мое лицо. Любой сторонний наблюдатель, который найдет способ поинтересоваться, чем же это я занимаюсь, отметит, что пассажир из России чрезвычайно увлечен хит-парадом, организованным Би-би-си.

Пытаясь подобрать новый ключ к шифру, я одновременно размышляю, где же допущена ошибка? Почем именно моя персона привлекает столь пристальное внимание невидимого противника? Что вынуждает его на столь экстренные — и экстремальные! — шаги? Ладно, пусть мои действия не отличаются логикой — и это естественно, преследуемый вынужден петлять,— но ведь и противник ведет себя странно. Либо я не постигаю всей тонкости его замысла, либо он тоже грешен: нанизывает ошибку за ошибкой. Первое: мне дали возможность вывести из строя бармена. Второе: разрешили увести Мерту туда, куда я хотел, а не туда, где мои действия легче было бы контролировать. Третье: подарили мне роскошный временной люфт — добрых пять минут я провел, массируя грудную клетку Мерты, и никто не ворвался, не убил меня, не арестовал... Наконец четвертое: мне позволили разломить «Стратопорт» и избавиться от важнейшей улики — трупа. Может быть, я действительно опережаю противника на один ход, и он не способен предугадывать мои действия? Или же я столкнулся с тактикой «гибкого реагирования»? В таком случае мне многое «разрешается» или «прощается» лишь по одной причине: главная задача, над которой я бьюсь, пока не решена. (Я приоткрылся, когда стал требовать от Мерты тайну кода.) Как только я расшифрую сообщение, переданное Олавом, меня сразу же начнут лишать жизни.

Да, все точно. Пока я не раскрыл секрета — я не опасен. Смысл всей бессмыслицы, что творится вокруг меня на «Стратопорте», коренится в перехваченном мной кодированном сообщении. Значит, я прокололся в Галифаксе.Ох, плохо...

Как только я узнал, что Олав тоже очутился в Галифаксе, я сразу же предпринял шаги, чтобы не повстречаться с ним и в то же время держать старого знакомца под контролем.

Меня встретили в аэропорту и сразу отвезли в Пагоуш,где уже второй день шли торги. Местом аукциона был выбран дом Сайруса Итона -дань доброй традиции. Как известно, именно здесь тридцать девять лет назад состоялась первая международная конференция, положившая начало Пагуошскому движению.

Любопытно, что Ольсена-Лейтона я ни разу не видел ни в доме Итона, ни даже возле него. Создавалось впечатление, что этот человек вовсе не имеет отношения к аукциону и приехал в Новую Шотландию по сугубо личным делам. Однако когда мы все — продавцы, «байеры», эксперты и немногочисленные журналисты — отправились на экскурсию в Баддек, чтобы посетить музей Александра Грэхема Белла и посмотреть на то место, где братья Райт совершили свой первый знаменитый полет, я заметил в толпе гостей высокую фигуру, увенчанную золотистой шевелюрой. Помню, я еще подумал: «Хоть бы перекрасился Лейтон, что ли! Нельзя ведь настолько уж привлекать к себе внимание.»

Галифаксский аукцион, как и рейкьявикский, проходил спокойно. Правда, некоторые детали вызывали у меня недоумение, но это уже из области субъективных ощущений, никак не связанных с нормальным ходом процедуры торгов. Например, ФАО закупила большую партию «газотопливных» бомб. У меня, разумеется, никто не просил совета, я тоже не имел права лезть не в свои дела, но в душе меня разбирало любопытство: ну зачем Продовольственной и сельскохозяйственной организации ООН это страшное оружие? Поразмыслив на досуге, я пришел к выводу, что ничего странного здесь, в сущности, нет: по всей видимости, бомбы предназначались для очистки труднодоступных участков суши с целью их дальнейшего сельскохозяйственного использования. В роли заказчиков, очевидно, выступали страны Полинезии, потому что бомбы надлежало доставить на склад, расположенный на острове Рождества в Тихом океане, а перевалочной базой служил остров Сокотра.

Международный институт фармакологии заключил с британским правительством контракт на покупку 100 тысяч килограммов горчичного газа. При чем здесь фармакология — я понял сразу, но масштаб торговой операции все же поразил меня. Известно, что иприт обладает и лечебным действием: если этот яд разбавить в двадцать тысяч раз вазелином, то получится препарат псориазин, применяемый для лечения чешуйчатого лишая. Все прекрасно, но куда уважаемый фармакологический институт денет два миллиона тонн псориазина? Это ведь получается по четверть килограмма на каждого жителя восьмимиллиардной Земли! Впрочем, скорее всего, я не прав. Нечего соваться в фармакологию - область, в которой я разбираюсь слабо. Наверняка дихлордиэтилсульфид, более известный под именем иприта, можноиспользовать еще десятью разными способами. Как минимум, десятью...

Большой ажиотаж вызвала распродажа электронной начинки крылатых ракет «Томагавк». На аукционе сцепились сразу пять «байеров»: Международный научно-исследовательский институт проблем управления, Международный союз электросвязи, ЮНИАР — Научно-исследовательский и учебный институт ООН, Межправительственная океанографическая комиссия и АЛАСЕИ — Латиноамериканское агентство специальных информационных служб. Последнее особенно усердствовало — представители АЛАСЕИ настолько нуждались в точной электронике, что, казалось, готовы были тут же, прямо на месте, голыми руками разорвать «Томагавки» и выдрать начинку, лишь бы поскорее увезти ее в панамский монастырь Санто-Доминго, где расположился Комитет действий этого агентства.

Конечно, никаких «Томагавков» в Галифаксе и в помине не было. «Потрошить» их должны были на Фарерских островах. А победила на аукционе Межправительственная океанографическая комиссия: поднатужившись, она обошла всех конкурентов, в том числе и латиноамериканских, и обиженные представители АЛАСЕИ покинули Пагуош, демонстративно выразив нежелание участвовать в прочих торгах.

Вот и еще одна забота прибавилась у КОМРАЗа. Теперь ребятам из латиноамериканского отдела придется летать в Панаму — уговаривать Комитет действий отказаться от бойкота, примирять его с действительностью, просить отказаться от обид, словом, забыть все плохое и вспомнить все хорошее. Немножко напоминает детский сад, но что поделаешь: если «байеры» начнут обижаться и устраивать демарши, то идея аукционов будет подорвана, а ведь кое-кто только этого и добивается.

Наконец еще одна мирная стычка вызвала мой живейший интерес (да, наверное, и не только мой). Вниманию «байеров» была предложена партия из пятнадцати стратегических бомбардировщиков «Стелт». Как ни странно, покупателей оказалось всего два, и оба прелюбопытнейшие ( в свте того, что они собрались покупать): Всемирный почтовый союз и Всемирный центр вычислительной техники и развития человека. Зачем им понадобились «Стелты» - я так и не понял. Но, видимо, понадобилось не на шутку. ВПС и Всемирный центр вычтехники уперлись: ни одни не хотел уступать другому. Продажная цена росла, но медленно - очень медленно! - так что коренного перелома в ходе торга можно было ждать весьма долго. Дело зашло в тупик. Администрация аукциона пресекла это упрямство очень простым способом: отложила продажу бомбардировщиков на неопределенный срок. И то верно — должны же ведь найтись новые, более предприимчивые покупатели?!

Как только решение администрации было обнародовано, я тут же отправился в аэропорт: больше мне в Галифаксе делать было нечего.

Ожидая в здании аэровокзала посадки на «челнок», я увидел в очередной раз Олава: он нервными шагами мерил пространство в дальнем конце зала. Вряд ли агенту можно так уж выдавать свои эмоции. Впрочем, Ольсен, вероятно, не предполагал, что за ним ведут наблюдение (по собственному опыту знаю, что предполагать такое надо всегда).

В руке Олав держал черный «кейс» странноватых габаритов — раза в полтора меньше стандартного дорожного чемоданчика. Я встрепенулся, как такса, взявшая след барсука. Содержимое таких «кейсов»-недомерков не отличается большим разнообразием. Либо это джентльменский набор специалиста по контршпионажу: тогда внутри должен быть скрэмблерный телефон, электронный шифровальщик, «клопоискатель» и прочие хитрые игрушки, либо в чемоданчике таится компьютер, снабженный телеинтерфейсом и аппаратурой для остронаправленной спутниковой связи.

Я безошибочно остановился на втором варианте и в душе даже пожалел Олава: шефы явно подставили его, снабдив инструментарием, который глаз профессионала раскалывает с первого взгляда. У меня тоже «на вооружении» мощный компьютер, да еще с ридаром, но все устройство умещается в кармане пиджака.

Значит, спутниковая связь... Видимо, Олав только что получил особо важную информацию (вариант: закончил сбор сведений), и ему позарез нужно передать ее как можно быстрее. Где же он будет работать со своим чемоданчиком? В том, что Ольсен собирается выходить связь в ближайшие минуты, я не сомневался - иначе зачем же так нервничать? Вероятно, сейчас он будет искать какой-нибудь укромный уголок.

Так и есть. Решившись, Олав направился на второй этаж аэровокзала. Уединиться там довольно трудно — я знал это. Неужели я неправильно истолковал поведение Ольсена? Поднимаясь по эскалатору, расположенному в моей половине зала, я проигрывал различные варианты своих действий. Вариант первый — мы сталкиваемся нос к носу. Вариант второй — Олав уединяется в туалете (все может быть, однако вести остронаправленную передачу сквозь железобетонное перекрытие — это по-моему, тихое помешательство). Вариант третий — он разворачивает передатчик на глазах у праздной публики на открытой галерее второго этажа (для непосвященного человека — ничего будоражащего внимание: ну, сидит себе деятель, работает на компьютере, а из нежелательных «посвященных» здесь, пожалуй, я один). Вариант четвертый...

Четвертый вариант я не успел изобрести. Эскалатор вынес меня на второй этаж. Олава нигде не было. Я не мог позволить себе метаться по всем помещениям аэровокзала, неистово «засвечиваясь», поэтому тут же, чуть отойдя от движущейся лестницы, задумался: куда мог деться Ольсен?

Нет, не так. Поставлю себя на его место. Куда бы делся я? Ответ пришел сразу: крыша! Ну, конечно, я бы сразу выскочил на плоскую крышу. Там безлюдно, можно контролировать большое пространство вокруг себя. Если появится чужак — не составит труда его немедленно нейтрализовать.

Итак, на крышу. Интересно, Олав знает, что туда можно попасть через два выхода?

Теперь главное — угадать, каким ходом проник на крышу Ольсен, и постараться не повторить его путь. Угадать это, конечно, невозможно. Ну что же, риск - пятьдесят на пятьдесят.

Я прошел в небольшой коридорчик, куда выходили двери служебных помещений. Вот и ход на крышу - дверь без номера, абсолютно не отличающаяся от прочих. Подергал ручку. Заперто. Это в общем-то ни о чем не говорит, но шансы на то, что Олав воспользовался другим ходом, увеличились. Я достал отмычку, без труда открыл дверь и стал медленно подниматься по ступенькам.

Лестница вела в небольшую шатровую постройку, более всего походившую на будку вентиляционного колодца. Дверь. Верхняя часть ее застеклена. Откроешь - окажешься на крыше. но я не стал открывать дверь. Мои цели не требовали ни визуального, ни тем более огневого контакта с противником.

Напротив, метрах в тридцати, стояла точно такая же будочка, а рядом с ней, сидя на корточках, копошился Олав. Раскрытый чемоданчик лежал на каменном полу. Из нутра «кейса» торчал штырь антенны. Штырь этот еле заметно ходил, чуть подрагивая, - шла подстойка системы самонаведения. Ага, значит, в распоряжении у меня считанные минуты, а может быть, даже и секунды. Сейчас компьютер «поймает» спутник, на индикаторе перед глазами Олава вспыхнет сигнал, затем Ольсену останется несколько раз нажать тангенту «Передача», пакет информации уйдет по радиомосту к получателю и— все... Чемоданчик закрыт, Олав спускается по лестнице, выходит в зал и какие к нему могут быть претензии, господа?

Естественный вопрос — а почему не перехватить радиопередачу? Да по той причине, что передо мной — не радиолюбитель, а Терри Лейтон, сотрудник ЦРУ. И у него компьютер имеет скрэмблерную подпрограмму, да плюс еще подпрограмму сжатия информации, а может быть, там есть и специальный кодирующий микропроцессор, так что ловить пакет с антенны — это значит ловить чудовищную тарабарщину, которая принципиально не поддается расшифровке. Единственный способ добраться до сути сообщения, которое сейчас будет передавать Ольсен, — это «вскрыть» память компьютера, выделить информацию per se, минуя скрэмблеры и прочие шедевры кодирующей техники.

Мне надо было очень спешить. И я достал из кармана ридар.

Ридар (не путать с «ридером») внешне похож на небольшой пистолет с широким раструбом. На самом деле это не оружие, а очень тонкий и очень сложный рентгеновский лидар. Или рентгеновский локатор. Или еще точнее: рентгеновский лазерный считыватель молекулярных голограмм. ЛИДАР - это английская аббревиатура слов Light Detection Sc Ranging. Подобными приборами мы давно пользуемся в быту и не знаем, что простенькое устройство, которым мы измеряем загрязненность воздуха в квартире или определяем степень готовности пирога в духовке, носит такое имя. Теперь заменим в английском обозначении слово Light на Rontgen — и получим название того единственного прибора, который мог выручить меня в данной ситуации.

Действие ридара объяснить настолько же просто, насколько сложно создать этот прибор, за которым стоят целых четыре новейших направления в физике рентгеновских лучей: разработка маломощных рентгеновских лазеров (парадокс научного прогресса: создание слабых лазеров стало возможным лишь после того, как были освоены сверхмощные источники когерентного рентгеновского излучения), рентгеновское дистанционное зондирование, рентгеновская голография и рентгеноструктурный лазерный анализ.

Для чего мне нужен слабый когерентный рентгеновский луч? Им я нащупываю ячейки памяти компьютера, содержимое которого мне интересно знать. Дифрагированный луч возвращается в регистратор, встречается с основным лучом, прошедшим через «отражатель», и в результате интерференции рождается рентгеновская голограмма кристаллической решетки чужой памяти с записанной на ней информацией. Мой компьютер расшифровывает голографический «текст», принесенный лучом, и выдает мне на индикатор в виде, удобном для чтения. Внешне это выглядит так, будто бы я соединился с чужим компьютером через интерфейс.

Регистратор у меня в одном блоке с компьютером. Я высчитал угол дифракции и облегченно вздохнул. Пространства будки и лестничного марша вполне хватало, чтобы разнести ридар и регистратор. Я проверил работу «отражателя» основного луча, определил место для компа — оно оказалось строго вертикально подо мной на четырнадцатой сверху ступеньке лестницы, — метнулся вниз, положил аппарат (предварительно включив звуковую регистрацию приема голограммы) на пыльный бетон, потом вернулся в будку, перевел дыхание и поймал в прицел ридара нужную точку на чемоданчике Олава.

Наши движения совпали: Ольсен в очередной раз на жал на тангенту передачи, а я в ту же секунду надавил на спусковой крючок ридара. Компьютер внизу молчал. Я слегка поводил раструбом ридара. Тишина. Ольсен нажал на кнопку, и штырьевая антенна убралась внутрь чемоданчика. Еще раз тщательно прицелившись, я принялся давить на спусковой крючок, одновременно медленно ведя невидимым лучом по спирали вокруг выбранной точки.

Удивительное дело: словно бы в те минуты мы с Олавом были подключены к какому-то синхронизатору. Внизу, на лестнице, раздалось гудение зуммера («Есть!»— мелькнуло у меня), и тут же, без всякого промедления, Ольсен, захлопнув чемоданчик, вскочил на ноги.

Он закончил передачу. Шифрованное, сжатое сообщение через спутник попало к получателю, а мой компьютер, благодаря ридару, зафиксировал в памяти голограмму кристаллической решетки, на которой это сообщение было записано.

Я кубарем скатился по ступенькам, выбежал, опережая Ольсена, в холл второго этажа, затем уже не спеша спустился в зал регистрации билетов и подошел к стойке, над которой горело электронное табло: «Halifax-Stratoport».

Через полчаса я уже летел в «челноке». Устроившись в кресле и оценив ближайших пассажиров (никаких подозрительных эмоций они у меня не вызвали), я вытащил из кармана комп и задал программу перевода рентгеновской голограммы в матрицу двоичного кода.

Вообще говоря, задание было намного сложнее, ибо для начала компьютеру потребовалось вычленить из полученной голограммы довольно небольшую часть — микросхему оперативной памяти,— поэтому мой прибор «думал» Довольно долго. Прошло минут девять, прежде чем на индикаторе зажегся цифровой текст.

Выглядел он так:

Едва только бросив взгляд на индикатор, я понял, что работа мне предстоит трудная. Во-первых, интуиция подсказывала, что не все так просто будет с этим двоичным кодом, а во-вторых, о сложности задачи красноречиво свидетельствовал вид матрицы: она была неуместно прямоугольной (32X23), да еще с каким-то неприличным хвостиком внизу.

«Неужели шифровка?» — в ужасе подумал я. Дело в том, что по логике вещей Олаву не нужно было записывать в памяти машины кодированное сообщение: абсолютную секретность обеспечивал скрэмблер, включающийся при передаче. Мой компьютер обязан был во всем разобраться и, руководствуясь одной из многочисленных программ перевода, записанных в его необъятной памяти, выдать на экран буквенный текст. Но этого не произошло. Значит, сообщению Олава изначально был придан кодированный вид. Это говорило либо о том, что противник знал о возможностях разработанного у нас ридара, либо о важности сообщения: видимо, оно настолько раскрывало все карты, что Олав для перестраховки принял тройные меры безопасности.

До стыковки со «Стратопортом» оставались считанные минуты. Необходимо немедленно переправить матрицу своим: пусть они тоже бьются над ее решением. Да и в конце концов, мало ли что может со мной случиться. Я вызвал на экран компа расписание движения спутник связи над точкой с координатами Галифакса. Черт! Удобный момент для связи я уже упустил. Спутник был над головой пять минут назад. Придется посылать сигнал вдогонку. Я собрал матрицу в информпакет, настроил систему самонаведения передатчика и, покидая «челнок» сразу после стыковки, нажал на тангенту передачи.

Честно признаюсь: чувства облегчения мне это не принесло. Спутник мог уйти слишком далеко — раз. Меня мог экранировать челнок» — дв. Впрочем иного выхода все равно не было.

Надувной шлюз, по которому я переходил из «челнока» в «Стратопорт», в данной ситуации был единственным местом,откуда я мог послать прицельный сигнал. В любом случае теперь дело чести — расшифровать матрицу самому.

Я выключил комп, спрятал его в карман и огляделся по сторонам. Вроде бы все было спокойно. И тем не менее, ошибку я, видимо, все же допустил. Скорее всего, еще в «челноке», когда изучал матрицу. Чей-то непраздный взгляд вполне мог упасть на индикатор моего компьютера. Это тем более нетрудно допустить, что пассажирские места на «челноках» не оборудованы шторками индивидуального пользования. Впрочем, возможны и иные варианты. Кто-то то мог засечь меня позже, в шлюзе, или раньше, когда я «палил» из ридара, сгорбившись в тесной будке. Но кто? Я ведь не мог так грубо проколоться: на крыше галифаксского аэровокзала, кроме нас с Олавом, не было никого...

Перейдя из «челнока» в «Стратопорт», я прошел на свое место 9-В, задернул шторку и сразу же занялся компьютером. Вид матрицы на индикаторе нагонял тоску. Дело в том, что передо мной был код, который никак нельзя было назвать однозначно декодируемым. Я понятия не имел, каким образом эту последовательность кодовых символов разбить на кодовые слова, да еще так, чтобы членение кодового текста было единственно верным. Но — отступать некуда. Не ошибается тот, кто ничего не делает.

Для начала я прогнал «неправильную» матрицу через те виды криптоаналитических программ, которые мог припомнить: подстановочная программа, шифр Цезаря, шифр Тритемиуса...

Да. маловато... Конечно, возможности моего компа - чрезвычайно широки, да беда в том, что я - почти полный профан в криптоанализе. Напрягшись, я припомнил основные правила кодирования по Хеммингу, но и тут незадача: откуда мне было знать, какова длинна кодового слова в той шифровке, что скучно светилась на индикаторе. Я поиграл немного с компом, перебрав длины 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, и понял, что зашел в тупик.

Надо мной замаячил призрак Клода Шеннона^{1}, и все же я решил не отступать. Наверное, во всей последующей истории главную роль сыграл именно тот факт, что я — полный профан в криптоанализе, а также уязвленное самолюбие. Ну не мог я себе простить, что не знаю, с какого конца подобраться к криптограмме. И я решил брать ее «в лоб». А мои дилетантизм сослужил добрую службу в том смысле, что я задумался над формой матрицы. Я почему-то свято полагал, что матрица кода должна быть строго квадратной (видимо, в памяти всплыли какие-то понятия из университетского курса матричной алгебры: действительно, квадратную матрицу удобно транспонировать, но кто сказал, что в моем случае мне требовалось именно транспонирование?)

Размышлял я примерно так. Раз передо мной прямоугольная матрица, да еще с «хвостиком», значит, это непорядок и надо преобразовать ее так, чтобы остался квадрат (случайно я вышел на верную дорогу, но принципиально это было в корне неверно, и могло увести меня Бог знает как далеко), а «хвостик» исчез.

Я сосчитал количество знаков в строке, их было тридцать два, и решил сжать матрицу, объединив знаки по два (можно сказать и так: разбил текст на кодовые слова с длиной два). В двоичном коде двумя знаками можно записать лишь цифры от 0 до 3. Немного подумав, я перевел получившийся текст в четвертичный вид. Теперь на индикаторе появился следующий текст:

Матрица осталась прямоугольной, но теперь она была вытянута по вертикали. Я отметил вот какую особенность: во всей матрице не было ни единого нуля. Я счел это добрым знаком: до сих пор передо мной была полная неразбериха, а теперь начала проглядывать какая-то система. Но какая?

Навязчивая идея о квадратной матрице преследовала меня, и я, не долго думая, разделил криптограмму на две неравные части: вверху остался квадрат из 256 (16X16) знаков, а внизу — прямоугольная таблица с корявым хвостом.

Уже час я находился на борту «Стратопорта», а решение задачи даже не забрезжило впереди. Но с мертвой точки дело сдвинулось. Идя неверной дорожкой, я все же приближался к цели. Прошло еще минут сорок, прежде чем меня осенило: ведь нижняя часть может оказаться ключом к верхней! Вполне возможно, передо мной —редкий код с переменной длиной кодового слова, и тогда Указание на то, как варьировать длину, надо искать в самой криптограмме.

Предположим, что длина эта меняется от 1 до 3, тогда нижняя часть матрицы — запись длин, а четвертичный код выбран для того, чтобы затруднить работу дешифровщика: в этой криптограмме и основной текст, и ключ записаны всего тремя цифрами — единицей, двойкой и тройкой. Не так-то просто распознать, что есть что. Причем кодовый текст выглядит абсолютно бессмысленным, и отличить префиксы кодовых слов, на первый взгляд, невозможно.

Читая квадратную матрицу с помощью ключа (образ ключа наполнился у меня буквальным содержанием: «хвостик» превратился в «бородку»), я получил следующее:

Вот теперь у меня не осталось никаких сомнений: передо мной типичная — простейшая! примитивнейшая! — подстановочная криптограмма. Это классика: «Золотой жук» Эдгара По. Такой орешек мой компьютер расколет без труда. Я ввел программу частотного анализа и откинулся на спинку кресла. Сейчас я увижу текст.

И текст появился. Передо мной была абракадабра, начинавшаяся строчкой:

Еще через несколько минут, грызя от досады кулак и проклиная себя за нечеткое знание американских и британских военных аббревиатур, я разбил текст на слова:

И вот я снова разглядываю цифровые символы, но состояние мое уже совсем не похоже на то настроение, с которым я принимался за расшифровку. По телу время от времени прокатывается нервная дрожь. Лоб в испарине. Пульс — что-то около ста сорока. В жилах гуляет адреналиновый шторм.

Я понимаю, что времени у меня почти не остается. Примерно через полчаса зазвучит голос дежурного стюарда, приглашающего пассажиров на борт «челнока», идущего в Нассау. Если я не расшифрую текст, то расстанусь с Олавом, так ничего и не доказав. А потом — ищи-свищи ветра в поле. Даже если на Земле мои коллеги вмиг разберутся с кодом, Ольсен к тому времени уже сотрет запись сообщения в памяти компьютера, и все достанемся с носом. Олава просто ни в чем нельзя будет обвинить. Он выскользнет чистым.

Так как же разгадать этот чертов код? Единицы, двойки, тройки уже мельтешили у меня в глазах, голову переполнял цифровой рой, и я в страхе думал, что еще немного — и я окончательно потеряю способность соображать.

Может быть, компьютер напутал с частотным анализом? Нет, вряд ли. Даже на глаз видно, что кодовое слово «23» встречается чаще всего — это наверняка гласная и, скорее всего, «е». Но основываясь именно на этом допущении, комп выдал две разноречивые версии прочтения текста! Значит, не «е»?

Неужели мне придется брать в руки фломастер и блокнот и решать задачу кустарным образом — уже окончательно уподобившись Уильяму Леграну из рассказа Эдгара По?!

Впрочем, как я ни размышлял, ничего другого в голову не пришло. Ощущая себя полным кретином и проклиная в душе собственный дилетантизм, я принялся составлять частотную таблицу:

И так далее...

Предположим, что «23» — не «е», а, скажем, «а»...

Что из этого следует, мне не дали сообразить.

Прозвучал тихий зуммер, и передо мной зажегся телевизионный экран. Цветные полосы автоподстройки сменились изображением лица дежурного стюарда нашего салона.

— Господин Щукин? — вопросительно удостоверился он.

Я кивнул.

— Прошу извинить, что нарушил ваш покой,— смущение стюарда читалось невооруженным глазом, и чувство это было искренним.— Одна дама, просившая не называть ее имени, приглашает вас переменить место и подсесть к ней. Это в нашем крыле, но салон — правый Место 17-F. Еще раз прошу меня извинить, но дама очень настаивала. Говорила, вы поймете и согласитесь.

Занятно. После гибели Мерты у меня на всем «Стратопорте» не было ни единой знакомой женщины. Но почему бы и не согласиться? Дело, кажется, идет к развязке. Жаль, шифровка не разгадана до конца. И подстраховать меня некому. Что же, будем полагаться на собственные силы. Тем более, что, как гласит один из постулатов прикладной мэрфологии — Первый Закон Велосипедиста,— «куда бы вы ни ехали, все равно это будет в гору и против ветра».

Есть лишь одна утешительная аксиома, которая хоть как-то компенсирует действие упомянутого правила,— это Закон Паула: «Свалиться с пола невозможно».

Я поблагодарил стюарда и попросил передать даме, что присоединюсь к ней через несколько минут. Затем отодвинул шторку, вышел в проход и бросил мимолетный взгляд в сторону Ольсена. Олав был на месте. Господи, сколько можно сидеть сиднем? Уж не манекен ли там вместо живого человека? Впрочем, проверять этот домысел я, конечно, не стал. Если нам с Олавом и предстоит встретиться на ближней дистанции, то уж не по моей инициативе.

— Извините, ради Бога, вы не поможете мне? — услышал я тихий голос, когда шел по проходу.

Ах черт, как не вовремя! Ко мне обращался пожилой человек, сидевший рядом с проходом. Седоватые волосы, простодушное лицо, расслабленная, безмятежная поза... Нет, не противник.

— Слушаю вас.

— У меня что-то не ладится с электроникой. Вызов стюарда не работает, экран не зажигается, в наушниках — шипение и треск.

Ну, старичок, совсем ты растяпа. И недалек умом, к тому же. И, конечно, в помощники ты выбрал совсем не того человека. Как бы тебе это не вышло боком.

— Попробуйте пульт соседнего кресла, тем более что оно пустует,— с легкой укоризной сказал я.— Или нажмите кнопки того места, что у окна. Вряд ли все три пульта отказали. Хоть один-то должен работать...

— Большое спасибо,— заулыбался мужчина.— И как это я сам не догадался? Вот что значит техническая слепота...

— Беда нашей цивилизации, - я по смог удержаться от саркастического нравоучения.—Техника для нас — те же пеленки. Если намокнут, кто-то должен прийти и переменить.

Неумеха опешил и, по-моему, обиделся. Но смолчал. Хм, я на его место просто взвился бы.

Выйдя из салона, я прошел в причальную галерею и остановился у широкого окна, расположенного прямо над стыковочным конусом. Отсюда, с задней кромки «летающего крыла», открывалась масштабная панорама подернутой легкой дымкой голубой бездны, в которой тут и там висели стерильные клочья облачной ваты.

Я машинально отметил — в который раз в своей жизни! - что океан с высоты десяти километров — не такое уж скучное и унылое зрелище. Видна его непонятная жизнь, заметны фиолетовые, зеленые, темно-синие подводные «острова», смутные тени на большой глубине, змеятся какие-то «дороги» — то ли течения, то ли границы температурных аномалий...

Что же скрывается за приглашением перейти в другой салон? Я был убежден, что найду пустым не только предложенное мне место, но и все соседние. А чем они характерны, эти места? Они расположены в правом салоне, значит, там по правому борту, который примыкает к крылу В, нет иллюминаторов — их функцию выполняют имитаторы. Следовательно, если даже я очень захочу, то не увижу, что делается в воздушном океане под «Стратопортом». Неужели в этом и заключается смысл моего переселения? Странно... Тогда какой сюрприз мои «друзья» могут готовить мне извне? Непонятно...

Я решил выждать еще несколько минут. В конце концов причальная галерея пока пуста, зевак здесь, кроме мня, нет, никто не гонит и не угрожает...

Шли секунды... Минута... Вторая... И — мне опять повезло! Повезло в том смысле, что погода стояла ясная и облачности почти не было. С одной стороны, я и сам старался ковать удачу — выжидал, размышлял, старался расколоть предстоящий сюрприз, а с другой стороны - атмосфера просматривалась во все стороны на десятки километров. Я не знаю, как развернулись бы события, если бы мы шли над облачностью.

Короче, я увидел... ракету!

Из ниоткуда — из пустого океана и пустого воздушного пространства — к «Стратопорту», догоняя его, приближался крылатый снаряд. Я, кажется, зря назвал его ракетой. Судя по конфигурации крылышек и по размерам (хотя здесь я мог ошибаться — трудно было выбрать масштаб), по нашему крейсеру ударили «копперхедом» — «медной головкой» — крылатым артиллерийским снарядом, который наводится микрокомпьютером по обратному рассеянию лазерного луча. Правда, для того, чтобы «копперхед» отправился в полет, нужны, по меньшей мере две вещи: лазерное наведение на цель и ствол орудия, из которого «медная головка» должна вылететь. Неужели я проглядел в воздухе чужой самолет?!!

Эти мысли пронеслись у меня в голове в доли секунды. Я окаменел. Вот сволочи! Ведь сейчас рванет — и крыла А как не бывало. Триста шестьдесят пассажиров — ну, триста, загрузка неполная — загремят с высоты в океанские волны. Счастье для остальных, если экипаж успеет вовремя отломить крыло. Но я представил и другой — самый страшный — вариант. Грохот, рваная дыра в днище, разгерметизация, турбуленция, «Стратопорт» встает на дыбы и — как осенний лист на ветру, рыская из стороны в сторону, падает в океан.

Это уже похоже на ведение необъявленной войны. Против кого? Против МЕНЯ?!! Может ли такое быть, чтобы на чьих-то дьявольских весах моя скромная жизнь «уравновесила» жизни трех сотен человек?

Словно в ступоре, я смотрел, как «копперхед» скрылся под днищем «Стратопорта». Сейчас! Сейчас...

И ничего не произошло...

Неужели не сработала боеголовка?!

Ничего не понимая, я собрался с силами и медленно вошел в правый салон. Смотрю по сторонам. Пассажиров много, но пустые места есть. В частности, весь 17 ряд, как я и предполагал, не занят. Приближаясь к нему, я ощутил, как под правой лопаткой запульсировала теплая точка. Ага, заработал вживленный под кожу радиометр. Когда я оказался между креслами С и Д семнадцатого ряда, пульсация на спине превратилась в нестерпимое жжение. Да, здесь действительно горячо. Интересно, сколько я получил за эти секунды? Двести рад? Триста?..

Боль под лопаткой придала ясность мыслям. Я вдруг мгновенно понял, что произошло. По креслу 17-F, где должен был сидеть, нанесли лучевой удар колоссальной мощности. Я сразу сильно вырос в собственных глазах. Это надо же - по моей персоне и лупить из орудий таких калибров!

Теперь понятно: тот снаряд, что я видел из окна причальной галереи, вовсе не был «конперхедом". Я наблюдал «Маверик-IV» - малую крылатую ракету с телевизионным наведением. И оснащена опа была не обычной боеголовкой, а гамма-лазером с гравитационным прицелом. Снабженная присоской ракета подошла снизу к «Стратопорту», прикрепилась точно под тем местом, где располагается кресло 17-F, а потом строго вертикально вверх ударил мощный пучок гамма-лучей.

Так. Самое главное сейчас — обезопасить пассажиров. Я прошел правый салон насквозь, выскочил в носовой коридор, оглянулся — никого! — и шагнул к двери, ведущей в кабину экипажа. Спокойно. Еще спокойнее... Пульс... Дыхание... Максимальная собранность... С пилотами шутки не шутят. Малейшая промашка — и получишь пулю в лоб. Я открыл дверь универсальным ключом, впрыгнул в кабину, захлопнул за собой дверь и, упреждая выстрел второго пилота, который уже разворачивался ко мне с послушностью автомата, одновременно выхватывая из лямки «магнум-45», выбросил вперед руку с зажатой в ней карточкой эксперта КОМРАЗа. Карточка ярко переливалась характерными радужными бликами. Это включилась голограмма, после того как мой большой палец вжался в печатку дактилоскопического сенсора

— КОМРАЗ. Безопасность,— не не свойственным мне басом сказал я.— Сбросьте газ, ребята. Не нужно делать лишние дырки в моей голове.

Напряжение спало. Расслабившись, пилоты заулыбались.

— Значит так, на вашем блистательном крейсере, ребята, происходят странные вещи. Например, разлом по линии В - С.

— Сбой компьютера,— кратко пояснил первый пилот.А крылатую

— Хорошо,— согласился я.— Допустим. А крылатую ракету видели?

— Какую еще ракету? - первый пилот сделал квадратные глаза.

— Ракету класса «Маверик», вооруженную гамма лазером. По правому салону нанесен лучевой удар.

Второй пилот и штурман попытались что-то сказать, но я не дал себя перебить.

— Введите программу радиационной опасности и высветите на дисплее активные точки правого салона.

Поняв, что медлить опасно, второй пилот пробежался пальцами по клавишам компьютера. На экране вырисовалась схема салона. Место 17-F полыхало на ней ярко-красным светом. Штурман вызвал главного стюарда и в двух фразах объяснил ситуацию.

Хорошо, с этим покончено. Сейчас стюард спокойным голосом объявит по громкой трансляции какую-нибудь липу о «нарушении центроплана в результате досрочного прибытия грузового «челнока», пассажиры правого салона клюнут и, повинуясь указаниям, перейдут на свободные места в соседних салонах.

— Еще одна просьба, ребята,— попросил я тоном, не терпящим возражений.— Дайте мне на большой экран телеобзор левого салона.

Включились микрокамеры, установленные под потолком пассажирского отсека, и на экране стали появляться лица — ряд за рядом.

Вот! Этого я и ожидал. Кресло 5-С пустует. Значит. Терри Лейтон не выдержал — он окончательно расстался с маской Олава Ольсена, сорвался с места и ищет меня. Разумеется, Лейтон догадался, что я избежал лучевого удара. Догадался или узнал доподлинно... От кого?..

Три кресла слева, проход, три кресла справа... Следующий ряд... Камбуз и буфет... Снова три кресла слева... Я вздрогнул. Хоть и знал, что сейчас увижу Володю, все равно холодок побежал по спине. Фалеев сидел все в той же неизменной позе, только глубже осел, и рука свесилась, но я-то знал, что это была поза мертвеца!..

А вот и тот пожилой неумеха, что просил меня о помощи. Господи, не может быть!..

— Крупный план! — выкрикнул я.

Бортинженер нажал на две кнопки одновременно, фиксируя план и включая трансфокатор. Лицо пожилого мужчины заняло весь экран. Сомнений не оставалось. Он тоже был мертв. И я готов был поклясться, что эта очередная смерть — дело рук Олава.

Удержать маску бесстрастности в этот раз мне было очень тяжело. Вся «вина» пожилого заключалась в том, что он обратился ко мне. Наша «связь» тут же была засечена, пассажира посчитали моим сообщником и решили убрать - просто чтобы одним неизвестным в уравнении было меньше. Получалось что я — носитель заразы. Или источник радиации. Все, кто попадал в мое «поле», кто входил со мной в контакт, тут же заражались, превращались в носителей смертельной угрозы для Олава и его невидимых «шефов» и таким образом подлежали ликвидации. Володя... Мерта... Бедный неизвестный неумеха... Кто следующий?..

Может быть, только сейчас я со всей очевидностью осознал, что ИМ пора бы, наконец, разобраться и с непосредственным источником угрозы. То есть со мной. До этой минуты возможность реальной гибели — не засыпки, не провала, не прокола, не ареста, а именно смерти — я старался исключить из прогностических расчетов. И вот, окончательно лишившись иллюзий, понял: в ближайшие пять-десять минут меня будут убивать ВСЕМИ способами. Рубикон перейден. На тех дьявольских весах ценность информации, заключенной в моем мозгу и моем компьютере, окончательно превысила бесценные жизни почти полутора тысяч пассажиров и восьмидесяти членов экипажа. Кто знает, не летит ли сейчас к «Стратопорту» очередная ракета «Маверик» — уже не с гамма-лазером, а с термитной боеголовкой? Единственный вопрос, который мучил меня в ту секунду, был: почему, почему ОНИ не убрали меня раньше? Как получилось, что я — целый, а Володя и пожилой мертвы? Или по какой-то причине меня нельзя убрать? Или же у НИХ не получилось? Бред какой-то... Дешевый кинодетектив с неистребимым суперагентом...

План действий у меня сложился сразу. Первое. Надо вывести из-под удара экипаж, а для этого покинуть кабину, обведя вокруг пальца возможных соглядатаев. Нет, это будет второе, а первое — проверить, не меченый ли я. Если меченый — тогда у меня вовсе никаких шансов. Я скинул пиджак и быстро ощупал все швы, складки и кромки. Точно! В правой пройме обнаружилась небольшая булавочка. Микроскопический шарик на ее конце - это и есть изотопная метка, по которой меня можно отыскать где угодно. Куда бы я ни укрылся, иголочка будет сигналить, выдавая мое местопребывание. Укрылся... Это и было третьим пунктом программы. Найти ма-а-аленький тайничок для крупного человечка. Легко сказать...

Единственное, что я мог сказать наверняка в данной ситуации, это то, что Олава в левом салоне, крыла А не было: камеры показали все пространство салопа. Поэтому путь к отступлению мог лежать только там.

Поблагодарив экипаж крыла и посоветовав им не следить за моим маршрутом с помощью микрокамер (обычно параллельно с подачей на экран изображение записывается на видеодиск, а как знать, кто первым получит доступ к видеодиску, на котором запечатлены мои перемещения), я вышел в коридор и быстрым шагом направился по проходу левого салона. Минуя труп несчастного неумехи — он все еще не вызывал подозрений у пассажиров, мало ли народа дремлет в полете! — я незаметным движением всадил изотопную булавку ему в рукав пиджака. Прости, старик! Тебе, к несчастью, уже все равно, а мне решительно некуда девать эту метку. Посигналь немножко вместо меня — послужи прикрытием...

Как я ни ломал голову, а уголка укромнее туалета на «Стратопорте» не нашел. Сознаю, что решение банальное (агент, скрывающийся в сортире,— это для плохой комедии), но зато... оптимальное. Трюмы — отпадают: туда ведут всего четыре люка, которые легко контролировать. Камбузы, бары и буфеты? Двенадцать отсеков — проверить их тоже не составляет труда. А туалетов на крейсере — семьдесят два. Чтобы обойти их, надо потрудиться. А я получаю хоть небольшой, но выигрыш во времени.

Конечно, и для этой ситуации есть соответствующее правило из области мэрфологии — оно называется Закон Хоу и формулируется следующим образом: «Каждый способен изобрести план, который не сработает». Но, с другой стороны, есть же Закон Буба, гласящий: «То, что вы ищете, вы найдете в самом распоследнем месте».

Почему бы не предположить, что второй закон писан не для меня, а специально для Терри Лейтона?..

Итак, я заперся в туалете — в одной из трех кабинок», расположенных в срединной части левого салона крыла С и снова раскрыл свой блокнот.

На чем я остановился? На предположении, что кодовое слово «23» соответствует букве «а». Примерно минуту подумывал этот вариант и... отбросил его. Мне не нравилась концовка текста. Третья от конца буква — очевидно, гласная, тогда две последние— согласные.

Почему бы не предположить, что это «OLS» — сокращенно от «Ольсен»? Эту версию я счел вполне рабочей. Значит, «23» — это «о», «12» — «I», а «3» — «s». Правда, «З» встречается 13 раз, многовато для буквы «s», ну да ладно, если я на ложном пути — это выяснится очень быстро.

Итак, начнем сначала. В первой строке сочетание второй и третьей букв дает нам «lo». Пятая буква «323» — определенно гласная. Может быть, «е»? Тогда первые шесть букв очень похожи на слово «flower» — «цветок». Я подставил найденные буквы в текст и понял: получается! Да здравствует «Золотой жук»!

Через семь минут на странице блокнота красовался целиком расшифрованный текст.

Понятно, почему компьютер не справился с расшифровкой. Руководствуясь стандартной программой частотного анализа, он упорно считал наиболее часто встречающееся кодовое слово буквой «е» (как и положено в английском языке), а в данном тексте рекорд частоты держала гласная «о».

Я готов был прыгать от радости, но, увы, теснота туалетной кабинки не позволяла сделать это. Да и острота ситуации не располагала к проявлению слишком бурных эмоций. Конечно, связность текста была очень высокой, адекватность расшифровки тоже не вызывала теперь сомнений. Но все же оставались кое-какие неясные места.

— Разберемся. «Оnе о» — это, очевидно, цифра 10. «Вd» — сокращение от «bound». «Xmas» - «Christmas», Рождество, ясно, что имеется в виду остров Рождества. «Eom» — очень распространенная аббревиатура: «end of the month». Дольше всего — минуту или две — я ломал голову над трехбуквенным сочетанием «def». Дело в том, что в английском языке около сотни слов, начинающихся на эти три буквы, из них штук тридцать вполне «работают» на расшифровкую Я остановился на глаголе «define» — определять Наконец, «sd» - вероятно означает «someday».

Вот и настал тот момент, когда я смог занести в память компьютера перевод криптограммы:

Надо ли говорить, какой важности сообщение было у меня в руках! В нем — в концентрированном виде - содержались секретнейшие данные двух аукционов — рейкьявикского и галифаксского. Жаргонные словечки имели очень простое толкование. «Цветок» — это, конечно, Международное управление по вопросам солнечной энергии: его эмблема — цветок подсолнечника, а под «крепостями» разумеются стратегические бомбардировщики «В-52G», кодовое обозначение «Stratofortresses». «Червяками» определенные вредоносные круги пренебрежительно называют представителей ФАО. А ведь именно Продовольственная и сельскохозяйственная организация ООН закупила в Галифаксе крупную партию «газотопливных» («тепловых») бомб. «Океан» — совсем прозрачно: имеется в виду Межправительственная океанографическая комиссия, получившая право на «потрошение» «Томагавков». Ну и под «сверхзвуковыми бомбардировщиками» следует понимать «Стелты», продажа которых так и не состоялась.

Мне уже неважно было, кто получатель этого сенсационного сообщения. Главное — вот что: я имел на руках неопровержимые доказательства, что в мире на самом деле действует тайная милитаристская организация — пресловутая «ложа» Комитета вооружений, — которая тщательнейшим образом собирает сведения о транспортировках и складировании демонтированного или «распотрошенного» вооружения. Видимо, готовится к тому, чтобы в один прекрасный день наложить на оружие свою костлявую руку и объявить планете ультиматум. Кто состоит в этой организации — пока неизвестно, но один факт на вызывает сомнений: среди многочисленных агентов «комитета вооружений» встречаются бывшие сотрудники ЦРУ.

Теперь предстояло решить последние две задачи: минимум — ознакомить с моим открытием весь мир, максимум — отобрать у Лейтона его компьютер. «Что, из обороны переходишь в наступление?» - спросил я себя. И сам себе ответил: «Пожалуй, пора. Хотя программа максимум выглядит, конечно, горячечным бредом...»

Как же дать весть миру? От успеха этой задачи зависят и тактика моего контакта с Лейтоном. Правда, если сейчас по «Стратопорту» долбанет ракета, никакая тактика уже не поможет. Однако с ракетой ОНИ что-то подозрительно медлят. Ракета... Ракета. Стоп Я понял откуда она взялась. Не из самолета — чужой самолет мгновенно засекла бы система IFF^{2} «Стратопорта». По нашему крейсеру пальнули с подводной лодки. Какая-нибудь незарегистрированная подводная лодка всплыла в открытом море, произвела ракетный выстрел и снова ушла на глубину. Это объясняет, почему не было второго выстрела: извините, скорости не те. Не изобрели еще подводную лодку, которая соперничала бы в скорости с воздушным лайнером. Так. Отлично. Значит, «Стратопорт» будет жить. А мы... а мы еще поборемся.

И все же — как быть с сообщением? Я осмотрелся в поисках хоть какого-нибудь намека на решение. И тут меня осенило. В очередной раз. Я же в туалете? Это очень хорошо! Ассенизационная система «Стратопорта» работает следующим образом. Нечистоты собираются в шлюзовом накопителе, а потом автоматически выбрасываются сжатым воздухом за борт. Пневматический автомат, насколько я помню, срабатывает после пятидесяти нажатий на педаль спуска воды.

Я включил звуковой канал компьютера и короткими емкими фразами наговорил о сути моего открытия. Это заняло минуты две. Я выложился, но уместил в эту запись все: и способ перехвата с помощью ридара, и суть шифровки, и убийство Фалеева, и гибель Мерты, и несчастного неумеху, и даже мифическую даму, пригласившую меня на место 17-F, которое вскоре подверглось лучевому удару. Упомянул я и про подводную лодку, указав, в каком квадрате океана ее выуживать. Свой текст я заключил словами: «Иду на Ольсена»

Теперь оставалось немногое. Я задействовал программу цифрового сжатия пакета информации, включил репетир и перевел радиостанцию на передачу по всем диапазонам. Сквозь корпус «Стратопорта» сигналам не пробиться. Тут-то мне и должна была помочь ассенизационная система. К счастью, у меня был в кармане целехонький пластиковый пакет (давнее правило: все необходимое ношу с собой). Я сунул в него компьютер, который превратился в широковещательную станцию, и заварил пластик металлической расческой, нагрев ее в пламени зажигалки.

Ударом ноги я пробил фаянсовое дно унитаза и в расширившееся отверстие бережно опустил загерметизированный комп. Мой верный компьютер, обладатель бесценных качеств... Затем я принялся давить на педаль. После тридцать шестого нажатия я услышал приглушенный всхлип пневмопровода. Комп провалился в бездну.

Он будет лететь, кувыркаясь, полторы минуты и а это время успеет раз пятьсот выстрелить по всем диаиазонам информацию, которая так нужна миру. И Миру...

По громкой трансляции объявили о посадке на «челнок», идущий в Нассау. Мой рейс. Я должен быть в Нассау. Меня там ждут на очередном аукционе. Вот только вопрос: дадут ли мне сесть на этот «челнок»?

— Приглашаем на посадку,— повторил стюард по трансляционной сети.

И в этот же момент кто-то с силой дернул снаружи ручку двери.

Понятно. «Начинаем передачу для ребят...» — была в моем детстве такая радиопесенка.

Дверь в этом туалете сдвигается влево. Хорошо. Значит, я отжимаю защелку, а честь открывания двери пусть уж принадлежит Лейтону. Как только створка уходит влево, я тут же наношу четверной удар справа — ребром ладони, локтем, коленом и ребром стопы. Левой рукой и поворотом туловища блокирую встречные удары. Я мысленно нарисовал фигуру Лейтона за дверью, обозначил болевые точки. Перевел дыхание. Положил левую руку на защелку.

Интересно: кто кого срубит?

А может, сделать не так? Пригнуться, выскользнуть, увернувшись от ударов, в коридор и, когда Лейтон (если это Лейтон!) увидит дыру в унитазе и в мгновение ока все поймет, повернуться к нему и сангвинически заорать на весь «Стратопорт»:

— Господи, кого я вижу? Неужели это Олав? Олав Ольсен! Ба!!! Вот так встреча! Здравствуй, милый Олав! - выволочь его, хлопая по плечам, в проход салона, и обнять, и сдавить так, чтобы затрещали кости,и, брызжа слюной, вопить про восемнадцать лет, и про Адриатику, и про токсикологию…

Примет Лейтон игру или нет? А если да - то на каком этапе он поймет, что его компьютер перекочевал ко мне? До посадки в нассауский «челнок» или ПОСЛЕ, когда я уже буду (буду ли?) лететь к Земле?

Я еще раз глубоко вздохнул, как перед прыжком в воду, и отжал защелку...