Вторая смена

Часть первая

Телефон был дисковый, еще чехословацкий. Когда-то Вера специально просила мастера удлинить провод, чтобы блестящий бежевый аппарат стоял на столе посередине залы. А теперь рука не поднималась выкидывать много чего услыхавшую на своем веку аппаратуру. Казалось, что в этом механизме скопились все ее тайны, просочившиеся в черные дырочки трубки за столько лет. Выставишь вещь на помойку – а кто-то подберет и узнает про все задушевные разговоры.

Про свою тайну-сказку она молчала. Отмахивалась на все предложения Валерки, старшего сына, и невестки Алки, которая за столько лет почти своя уже стала. Хороший Валерка. Заботливый – в своего папашу. А вот младший, Тема, в Веру. Упрямый, цельный, как орех в скорлупе. Что хотел – то и получил: живет в Москве, квартира своя, работа хорошая. Правда, с семьей как-то непонятно, вроде тридцать пять уже Темочке, а холостой… Впрочем, это не Верино дело. Первой Теминой свадьбы, после техникума, хватило за глаза. Главное, чтобы был жив-здоров и наконец-то снял трубку!

– Здрасте! – чирикнул детский голосок.

Вера тихонько охнула. Хотела в Москву позвонить, Темочке, а вместо этого, видимо, набрала Валеркин домашний номер.

– Оленька, ты что, в школу не пошла сегодня? Это баб-Вера. Я попозже позвоню.

Междугородняя, а потом код Москвы. Обычно они с Темой по мобильному разговаривали, хотя бы раз в неделю. Но в последнее время ему некогда было, все торопился, сообщения писал. Вроде и нормально, а неспоко…

– Алло, а вам кого нужно?

– Оленька! Это бабуля…

– Я не Оленька, я Анна, – раздраженно заметила девчушка. – Вы кому звоните?

Вера даже зажмурилась. Неужели взаправду склероз начинается? Но потом сообразила, что в Москве с этими телефонными кодами неладное, может, опять сменили?

– Алло? – хмуро спросила незнакомая Анечка. – Вам кого позвать?

– Артема, – не задумываясь, ответила Вера. В голове что-то щелкнуло: как будто механизм какой отключили. Сейчас всему найдется объяснение…

– А папа уже на работу уехал! – сообщили в трубке.

Надо же, какое забавное совпадение: номером ошиблась, а там тоже Артем живет. Надо будет ребятам рассказать.

– Вы напишите папе на мобильник, – беспечно посоветовала девочка Анечка. – Восемь, девятьсот три, сто три…

Пальцы сами потянулись за отточенным с двух сторон карандашом. Но записывать цифры Вера не стала. Потому что Темочкин мобильный номер помнила наизусть. Она поблагодарила, положила трубку. Снова набрала Тему – словно надеясь, что сейчас, после того как цифры проговорили вслух, случится чудо, и сын окажется в зоне доступа. Но вместо этого полетели мелкие противные гудки. Номер сбрасывают, Валерка тоже так делает, если Вера звонит ему не вовремя на работу. Неладно как, нехорошо. Господи, прости и помилуй…

К религии Вера относилась настороженно, старалась обращаться за помощью к Богу только в крайних случаях, не беспокоить по пустякам. Но сейчас встала из-за стола, нашарила глазами иконку в серванте-хельге, торопливо перекрестилась, выпустив наконец из пальцев ненужный карандаш.

– Это вы опять? – недовольно поинтересовалась Аня.

– Деточка, позови взрослых, хорошо? – назвать незнакомого ребенка «внученькой» Вера не могла. Даже если эта Аня ей теперь и приходится…

– Женька! Тут папу спрашивают, чего им говорить?

В ушах мелко задробилось эхо, отозвалось стуком сердца. «Живый в помощи вышнего, в крови Бога Небесного…»

– Вам Артем нужен? – Голос был ласковым и немного знакомым. Как у советских теледикторш. Тогда телевизор включался не сразу, сперва звук, потом цвет, и Вера научилась угадывать по голосу ведущих программы «Время». А Темочка был маленький, сидел на ручке кресла и отказывался уходить, когда «Спокойной ночи» закончилось…

– Он живой? – неожиданно спросила Вера.

– Конечно. Просто он не слышит ничего. Вы ему можете отправить смс?

Вера вцепилась пальцами в карандаш. Уставилась на лакированные синие грани. Главное, что живой, живой.

– Это мама Темочкина звонит.

– Вера Сергеевна, с Артемом все в порядке. Он вам сейчас напишет, я передам.

– Спасибо. – Вера так переволновалась, что сил удивляться не было. – А вы…

– А я Темина жена, – дикторским голосом представилась трубка.

– Лана? Ты, что ли? – на всякий случай насторожилась Вера.

– Нет, я Женя…

Минуту назад Вера жалела о том, что младший сын холостюет, а теперь как по заказу. Будто волшебной палочкой махнули: и дочка, и супруга. А почему же он молчал?

Вера удивлялась, но лениво, словно ее в сон клонило. Ласковый голос Жени-жены накатывал – как волны на светленький песчаный пляж… Старый аппарат, отзывавшийся обычно кратким длиньканьем, против обыкновения смолчал. Словно и его успокоили.

По статистике, семьдесят три процента супружеских ссор возникает на бытовой почве. И чаще всего молодожены ссорятся из-за того, кто именно будет заправлять пододеяльник при смене белья. В упор не помню, где я выкопала эту самую статистику. Наверняка в каком-нибудь домохозяечном чтиве, живущем на моей тумбочке. Там поверх журналов стоит фотокарточка. Мой покойный муж Саня Столяров ободряюще смотрит со снимка. Был бы живым – подмигнул бы. Только вот толку…

– Жень, ты чего делаешь?

При виде Аньки я вздрагиваю всеми частями тела, едва не роняю несносный пододеяльник, наступаю на его край домашними туфлями! И вся конструкция из меня, белья, одеяла, ругательств и туфель падает на кровать. Полцарства за горничную! Правда, она в нашем доме спятит, а зла мирским мы причинить не можем, это Контрибуцией запрещено. Придется выпутываться самой.

– Женька, а ты положи, чтобы разрезом к себе, и просунь туда один угол.

Совет срабатывает. Одеяло теперь лежит в тряпичной оболочке – ровно и достойно, как начинка в пироге. Пока Анька его застилала, я топталась рядом и пыталась поблагодарить Марфину дочку, объяснить, что я пододеяльники ненавижу, и они уже много лет отвечают мне взаимностью.

Телефон ожил длинным сигналом межгорода. Анька опередила, цапнула трубку. Я думала, что это Ленка, а там какая-то мирская номером ошиблась. Быстро отключилась, я ей даже тревогу снять не успела. Анька не ушла из комнаты, пялилась по сторонам. Поэтому на второй и третий звонок тоже она ответила. Я к тому моменту уже сообразила, кто там. Ух ты, у меня свекровь теперь есть! Настоящая! А главное – живет почти в тысяче километров от нас. Но вслух про такое не скажешь, особенно когда под боком крутится ребенок…

– Анют. – Я опускаю трубку и срочно вгрызаюсь во вспомненную тему для разговора: – У тебя в школе все нормально?

– У меня лицей. Все. – Анечка кивает так утвердительно, что у нее подпрыгивают тонюсенькие, несовременные косицы.

– Никто не обижает? – Все-таки дети, они… Вот если бы мы не с двадцати одного года обновлялись, а прямо с рождения – это ж мне каждую молодость приходилось бы заново образование получать? Да еще по всяким экспериментальным программам?!

– Нет, конечно. Пусть только попробуют.

– Если тебе надо помочь…

– Все нормально. – У нее сейчас голос, как у матери. Интонации, паузы между слов… Только у Марфы голос был глубокий, а у Аньки писклявый – ей всего восемь лет.

– Женька! Ты мне больше ключи на шею не вешай! Я их на брелочке носить буду! – Анютка выволакивает из кармана пластмассовое сердечко. Абсолютно не рабочее, обычная безделушка из ларька. Хорошо хоть, что «я тебя люблю» по-английски без ошибок написано, а то вот в моей прошлой жизни, помнится, был такой случай…

Я интересуюсь, где именно Аня откопала этот, pardonnez-moi, аксессуар.

– Папа в ларьке купил. Я попросила – он сразу купил, – торжественно хвастается Анечка. Я бормочу себе под нос очередное дежурное «здорово» и думаю, что до наступления настоящей женской красоты Анютке еще расти и расти.

– Женька, а это кто? – интересуется она, заглядывая под кровать. И я дергаюсь, предположив, что у нас завелась морская мышь или мирские клопы. Она держит в руках тот самый фотоснимок. Свалился Саня все-таки. И когда успел?

– Это Саня, мой бывший муж, – откликаюсь я и еле сдерживаюсь, чтобы не продолжить: «Санька, знакомься, это Анютка, моя приемная дочка. Помнишь, ты дочку хотел?»

– Красивый, – вежливо говорит Аня и пробует засунуть снимок обратно в рамочку. – Это в прошлой жизни было?

– В позапрошлой. Дай сюда, я сама. – Я забираю фотокарточку. И чуть не заталкиваю ее в рамку изнанкой наружу. Прямо надписью «Еве от Сани. Навсегда».

– Он уже умер, да?

– Он давно умер. Еще на войне…

– На той, где папа воевал? – интересуется Анька. У Артемчика в анамнезе и вправду горячая точка. И он, оказывается, ребенку уже успел рассказать! Ну чем он думал? Анютка и без того травмированная, а он про свою мясорубку ей басни травил.

– Нет, Анют, на другой, которая с фашистами была… Меня там тоже убили.

Анечка молчит. А я уже настроилась рассказать ей про свою позапрошлую жизнь. Хоть про мужа Саню, хоть про войну. Мне кажется, что Анечка такие вещи поймет.

– А у тебя моей мамы фотографии есть? – Аня при мне первый раз про мать вспомнила. Я не знаю, то ли это она стесняется, то ли все свое горе Старому и Гуньке отплакала, пока у них жила.

– А у тебя нету?

Аня мотает головой. Ну правильно: Марфа ее просто на зимние каникулы из дома увезла. Они с собой в Инкубатор почти ничего из вещей не взяли, какие там фотографии! Марфа же не знала, что погибнет. Или знала?

– Я попробую поискать.

– Хорошо, – откликается Аня без какого-либо интереса. – Женька, а у нас что на обед?

– Еда, – морщусь я.

У Ленки могут быть снимки с того вечера, когда мы ее провожали в светлый путь. А может, у Зины или Таньки. Там все бегали с фотоаппаратами наперевес. Мы не так уж часто собираемся не по работе, а просто оттянуться. И, собравшись, фотки тоже делаем – все честь по чести, как и полагается на любой рабочей пьянке. Может, у Афанасия спросить? Стоп. Марфа-то еще живая. Пусть хуже безумной или покойной, но тело на месте. Возьму с собой на дежурство «мыльницу», и никаких проблем.

– Ты знаешь, я вспомнила! Есть фотографии у одной моей знакомой! Я с ней договорюсь и тебе принесу. Анют, я сейчас буду забей-траву сеять. Поможешь?

– У меня уроков много.

Я подкалываю волосы старорежимными шпильками и начинаю разрабатывать руки. На них целая стая заусенцев, царапины какие-то идиотские и даже маленький ожог – тяжкие увечья, полученные на фронтах кухонных и прочих домашних работ.

Как же жалко, что Анька не ведьмачит, а то помогла бы: мы же сами себя вылечить не можем, не дано нам это. Вся надежда – на свою сестру или брата. Придется обойтись мирскими средствами, подрезать всю эту жуть. Где у меня маникюрный набор? В сумочке целая куча барахла откопалась, а банальных ножниц след простыл. А ведь я их видела недавно, буквально вот перед глазами мелькали.

Я наворачиваю круги по спальне, огибаю стаю пакетов, набитых неведомо чем. Со съемной квартиры сюда все перевезла, а разобрать руки не дошли. Надо Аньке банку ее жестяную отдать – она как раз поверху отсвечивает. На крышке домики узорчатые и прочий сусально-святочный пейзаж, внутри бумажная куколка, куча одежды к ней, дюжина фломастеров и ножнички, чтобы нарисованные шмотки вырезать.

Ворох бумажных нарядов подозрительно шуршит, когда я вытаскиваю из него блестящий инструмент. Он заточен хорошо. Все лохмушки состригаются на раз. Даже чересчур – я себя все-таки задела слегка, поцарапала палец. Слизываю капельку крови и с недоверием гляжу на ножнички. Какая хозяйка, такой и инструмент. Анька меня сама цапнуть готова.

– Анька! Передумаешь – приходи. Я на кухне добро готовлю!

Если по-правильному, то у нормальной ведьмы должно стоять две плиты: одна – бытовая, вторая – для рабочего варева. Но в коммунально-общинные времена с ведьмовской готовкой большие сложности были. Ведь всей квартире вот так, за здорово живешь, глаза отвести невозможно. Потому что отвод – он субъективного значения. Каждый мирской, глядя на мою законную кастрюлю, в которой чинно булькают наструганные квадратные корни с двумя пригоршнями кошачьих слезок, увидит то кушанье, которое уважает конкретно он. Одному кажется, что у меня сейчас борщ убежит, другой интересуется, из чего я в марте месяце земляничное варенье варю, третий вообще все за самогонку примет. И если они это одновременно озвучат, то я рассекречусь за три секунды. Приходилось заготавливать общую обманку: дескать, белье кипячу, ничего интересного. В крайнем случае, если дело больно серьезное, говорила, что вещи перекрашиваю. Запах подобрать несложно, а для отвода глаз практически в любое варево можно сунуть тряпицу. На многие зелья побочная начинка не влияет. Наоборот, если в омолаживающем чулки полчаса прокипятить, то на них петли сами собой подымутся. Надеюсь, это Анютке не пригодится никогда, но я все равно расскажу.

С этого года я работаю в две смены, за себя и за Марфу. Езжу по ночам на ее участок. Обычно меня туда подкидывает Темчик: наша свежеиспеченная семья стала обрастать традициями – как полочка в ванной моей парфюмерной стеклотарой.

– Женя, осторожнее. Там скользко. Если что, вызываешь меня. «Решетка» и две двойки. Помнишь?

– Угу! – Я снимаю с себя бусы и браслетки, ссыпаю все галантерейное богатство в недра сумочки, кидаю ее под ноги и тянусь к дверце.

– Женя, ты баллончик забыла!

– Спасибо, зай… – Я забираю на фиг ненужную пшикалку и улыбаюсь.

Марфин район я не особенно люблю, и он отвечает мне безразличием. Несмотря на то что работа у Смотровых одинаковая, и мирские на всех участках одного и того же пошиба, ведьмовство у нас разное. Примерно как почерк.

Навесить на школы и прочие казенные дома заклятие-«сборник» – это как пододвинуть ведро под подтекающую раковину. Только в него попадают не капли воды, а дурные мысли и намерения. Его надо периодически сливать, а то злость будет вонять. Этой гадостью я и занимаюсь. Один садик, второй, третий, потом школа-интернат, там вообще плохих эмоций не ведро получается, а целый общественный сортир – типа дощатого сарая на три десятка «очков». Очень пыльная работенка.

Но морщусь я не из-за брезгливости: на Марфином участке наследил кто-то. Ведьмовство положительное, без малейшего вреда мирским, а все равно неприятно. Пару часов назад кто-то подправил то, что плохо лежало: парочку ссор, острое алкогольное опьянение и семейку, чуть не спятившую из-за прогрессирующего Альцгеймера прадедушки. Может, и мирские так на наши благодеяния реагируют: все вдруг хорошо, да больно странным способом, даже и не верится?

Я продолжаю убираться. Ну как можно было участок до такого состояния довести? Он ведь живой… Кем надо быть, чтобы этой вонищи у себя под носом не почувствовать? При Аньке я про Марфу плохого слова не скажу, не пристало такое про покойников, даже живущих, а сейчас выматерюсь тихонечко, но с большим удовольствием. Потому как Марфа «сборники» вычищала согласно предоставленным отчетам – раз в три месяца. А это, в принципе, такая же ерундень, как младенца по расписанию кормить: ему на будильник и академические выкладки начхать, подавай тепло и маму…

Странно я как рассуждаю: будто у меня самой уже ребенок есть. Причем выношенный, долгожданный. Что за… А-а, это окно в доме за интернатом фонит, там младенца мамаша убаюкивает. Молоденькая, сама еще дите дитем… Молодец, не побоялась в одиночку в это все впрячься, рисковая девочка. А чтобы ты себя не грызла и за всякие очевидные мысли не ненавидела, пошлю я тебе, моя золотая, детского массажиста, молодого и разведенного. Семьи у тебя с ним не сложится, но красавицей себя почувствуешь, оно тебе сейчас надо. Завтра ты в поликлинику проспишь, а послезавтра на чужую смену попадешь. И будет у тебя и небо в алмазах, и…

Что там следующее? Тут нормально, тут похмелье, тут пустая квартира… Я вычитываю темные и горящие окна, иногда морщусь, иногда улыбаюсь, но по сторонам при этом все равно поглядываю… Когда Анютка дома, мне все время кажется, что она мне в спину смотрит, даже если мы при этом лицом к лицу разговариваем. Ее тут нет, а я к одиночеству никак привыкнуть не могу. Как к выдранному зубу.

Тут нормально, тут помирятся к утру, тут отлично, тут не дури, чувак, и ложись спать, не развалится без тебя Интернет, а вот сюда немножко хороших снов надо, потому что после полуночи у кошмаров самый разгул. Так, где у меня сны были? Я ж своими руками их в карман утрамбовывала. Нашлись, красавцы: вот сладкие сны, вот детские, вот вещие. Блин-компот, эротические просыпались, ну что ты станешь делать? Сорри, дорогой неизвестный мирской, но я тебя уверяю, порнуха – куда лучше кошмариков.

– Отдежурила? – Артем потягивается, уворачивается от моей руки. Фу, Жека, назад! Ко мне, скотина такая! Нельзя. Сама же решила не грешить, чего уж теперь… Вот и выполняй, поняла? Ты же в него сейчас втрескаешься по самые заусенцы, а он… Фу! Это тебе не Гунечка, который из себя весь такой декоративный, что перекидывается в комнатного кокер-спаниеля, это настоящий…

– Артемчик, а вот если бы ты собакой был, то какой породы?

– Служебной, – огрызается Артем. – Ремень пристегни!

– Ты не служебный. Ты у меня бойцовый, Темчик! Типа бульмастифа. Только у них глаза красные, а у тебя…

– А у меня тоже красные от недосыпа, – рычит Артем. Мы с ним сейчас оба как собаки. Неважно, какой именно породы, главное, что на поводках. Жестких.

– Болят? Давай помогу?

– Не надо.

Вот так и живем: то ли есть у меня мужчина, то ли нет. Вроде я замужем, а толку от моего замужества как от Саниной фотографии на комоде. Но с Саней хоть поговорить можно, кажется, что он все слышит, просто не говорит. А мой Артемка, даже когда с ушами, все равно пень. Замшелый.

Эх, Саня, Санечка…

– Что?

– «Зая», я говорю. Заечка ты мой.

– Ремень не забыла?!

– Да пристегнусь я! – Можно подумать, этот самый ремень меня хоть раз от чего-нибудь спас. С тех пор как меня под куполом лонжа подвела, я вообще никогда и ничем не страхуюсь. Но с Темкой спорить – как гвозди членом забивать – толку никакого. Я щелкаю кнопочкой. Словно искусственные легкие Артему подключаю – он сразу выдыхает и успокаивается.

– Темчик, а вот если бы ты на работу пришел, а кто-то другой за тебя твои дела сделал, ты бы как к этому отнесся?

– Смотря какие именно дела. Давай поконкретнее. Что именно? Собеседование провели? Накладные подписали? – Темчик начинает проникаться идеей.

– Что-то мелкое, не сильно важное… Взятку кому-то дали, допустим. – Я сбиваюсь с мысли, словно спотыкаюсь о дребезжание мобильного. Ленка, наверное. Не иначе ей повестка прилетела… Телефон нехотя выпутывается из подкладки. Нет, не Ленка.

– Ань, ну что там у тебя опять случилось?

– Я проснулась, а вас нету… Вы где?

«В гнезде», – мысленно отзываюсь я. А вслух озвучиваю совсем иную версию:

– Мы недалеко.

– Пусть папа приедет. Скажи, чтобы он мне марципанов купил. Я ему смс пришлю.

– Ну? – Темчик смотрит мне в рот. Слух у него сейчас есть, это он память тренирует, учится читать по губам.

– Фигня. Анька проснулась, ей страшно одной.

– Ты знаешь, ребенка одного ночью оставлять…

– Да не оставляй! – фыркаю я. – Я меня катать не просила, сама спокойно доеду!

– Жень, может, нам няню взять?

– Вот только мирских в мое хозяйство впутывать не надо? – Я вспоминаю о том, что у молодых супругов семьдесят три процента ссор происходят на бытовой почве. Но в эти проценты никогда еще не вписывались споры о том, можно ли в семью, состоящую из замотанной ведьмы, вредного ребенка колдовской породы и на редкость тупоголового ученика мирского происхождения, брать домработницу. И если брать, то кому из нас троих она будет нужнее всего?

Из Темкиной машины я вылетаю растрепанным вихрем. Назад не оборачиваюсь, молча скрываюсь за углом. В первом дворе налево, там, где горит пятое окно на третьем этаже, все недовольство личной жизнью испаряется. Ну это надо? Мужик нагрузился водкой по самые пассатижи и теперь на жену крысится. Это он ее так с праздником всех влюбленных решил поздравить. Да хоть с днем граненого стакана!

Раз – снять перчатки, два – прицелиться, три – вырубить в опасной квартире свет, четыре – заменить бутылку. Свет я отключила, а водку обезвредить не могу. Хотя превращать вино в воду и обратно многие умеют чуть ли не с рождения. Простенькое ведьмовство, всего-то нужно плюнуть и растереть. Но я уже весь асфальт под окном исплевала, а вот заклинило.

В темноте мирским не видно, что сивуха мутирует сперва в подсолнечное масло, потом в бензин, потом в томатный сок… Бредятина! Ведь русским же языком попросила водку в воду перекинуться! Да еще этот терпила грешный собирается по пьяни поковыряться в приборном щитке. Он с отверткой на лестничную клетку выйдет, да там и рухнет, как подкошенный, до утра. А я свет в квартиру потихоньку верну и входную дверь заклиню: чтобы жене не пришло в голову его тащить обратно, раздевать и спать укладывать.

Мужик отрубается вовремя. Копейка в копейку, как я рассчитывала. Леший с ней, с водкой, жена ее в раковину сейчас выльет. Но вообще это странно. Раньше меня никогда так не клинило, даже в старости… А что у нас в соседнем окне? Вчера все было хорошо, я ж их проходила, помню. А сейчас в вверенной мне квартире происходит форменное смертоубийство в виде большого, разбухающего на глазах скандала. Такую беду надо решать быстро и ювелирно: например, ложным телефонным звонком. Вот за это я, кстати, сериалы люблю: там всегда в самый актуальный момент либо телефон звонит, либо кто-то из второстепенных персонажей заявляется. Прямо наглядное пособие для Сторожевой.

– Ты ей, значит, ребеночка сделал, и все шито-крыто? Головой надо думать было, а не головкой от…

– Инна Павловна, пожалуйста, возьмите себя в руки! Давайте я вам чаю сделаю!

– Мам, ну что за драмтеатр? Ритке волноваться вредно, а ты…

– И эта туда же! Тебе на нее всю жизнь плевать было!

– Слушай, ну что ты как пень стоишь, уводи Ритку, не видишь, у мамы крышу сорвало?

Сильно как мирскую перемкнуло. Она сейчас всех ненавидит – и обеих дочерей, и неслучившегося зятя. А еще ей себя жалко до чертиков! Потому что сама была в той же ситуации. Только на ней никто жениться не собирался. И теперь одна половина тетки дочке завидует, а вторая – себя, юную и идиотскую, жалеет. Еще минута, и глубоко беременная барышня узнает о своем внебрачном происхождении.

– Ты думаешь, у тебя все, люблю – трамвай куплю? Да он тебя бросит через месяц…

– Мама, заткнись!

– Ритка! Ах ты…

– Инна Падловна…

– Стерва такая! Ну это ж надо, думает, что я, значит, с ее заморышем буду…

– Я ее сейчас убью, честное слово, Коля, я ее сейчас просто убью, и все, Коленька, держи меня, пожалуйста, я ее сейчас придушу своими руками, как я ее сейчас ненавижу, Коля…

– Он тебе через месяц ручкой сделает, и ауфвидерзейн, а вот кому ты потом нужна будешь со своим приданым?

– Коля, пусть она заткнется, Коля, сделай что-нибудь, я же не могу уже больше…

– Замолчите!

– Ага, сейчас, будет он мне указывать, шустрый какой… А-а-а-а! Убивают! Мамочки!

– Я предупреждал… Я вас… предупреждал и буду предупреждать… И еще буду…

– Мамочки! Коля, Коленька…

– Помогите… Убива… Надька! Надька-а-а, помоги, он же меня сейча-а-а!

Все, атас! Я передержала ситуацию, заслушалась. Телефонный звонок, быстро! Долгий, невозможно громкий звонок, чтобы как межгород. Где у них аппарат? Елки-палки, он у них за неуплату отключен со вчерашнего дня. Вот почему мамаша так бесится – не может обиду кому-то из подружек слить. Ее распирает от эмоций, как недоеную корову от молока. Вот я дура, с ходу не проверила!

У них даже уронить толком нечего: на стенах ни картины, ни иконы. Либо часы с кукушкой на кухне, либо полку с хрусталем в «стенке» обрушивать. Выбираю хрусталь – от него грохота больше и брызги очень красиво разлетаются. Жду, когда тетка сделает паузу между очередным «убивают» и «ах ты сука». Дергаю на себя стеклянную полку – резко и четко. Я внизу, у подъезда рукой двигаю – будто дверцу на себя тяну, а у них там в квартире и вправду шкаф распахивается и всякие салатницы летят на пол. А вслед за ними рушится «убиваемая» Инна Павловна, которую потенциальный зять приложил спиной о шкаф.

Такое совпадение один раз на сто ситуаций случается! Эти обормоты вообще не заметили, что у них шкаф сам по себе распахнулся. Ни на секунду не испугались и принялись дальше друг друга месить. Придется лететь! Сейчас в ворону перекинусь – и вперед, в самую гущу скандала. Мирские всегда боятся, когда птица в окно влетает.

Не могу перекинуться, вот хоть убей! Как будто оглохла, онемела, ослепла и заодно потеряла всю женскую суть. Ведьмовство во мне клокочет, но не выплескивается.

Я бессмысленно развожу руками, пробуя стряхнуть мирским на голову люстру. Не отвожу взгляда от окна, лишний раз боюсь сморгнуть, убрать с глаз слишком тяжелые слезы.

Смотрю в упор – до той секунды, пока в проклятущую форточку не влетает долгожданная, слишком крупная для обычной вороны птица. Кто-то из наших. Спасибо, сестренка. Ну или братишка. Жалко, что я тебя разглядеть не могу. И вам спасибо, соседи снизу. Только вам не ментов надо вызывать, а скорую помощь – у перепуганной насмерть Ритки начинаются схватки. Нет, ребеночек родится в срок, я это успела разглядеть. И, хотя ведьмовство во мне еле телепается, я успеваю показать чужой судьбе невидимый кукиш, удержать в тепле материнского тела раннего младенца. Потому что его здесь ждут.

Я решила, что умерла раньше отпущенного срока – как в обе мировые войны, – и теперь омолаживаюсь экстерном. Сейчас буду отсматривать все промахи нынешней жизни! Лучше бы настоящее показали: получил ли Артемка ученичество, кто в Марфином районе ковырялся без спросу, а эти психи, они помирились вообще или нет?

На мысли о психах я встряхиваюсь. Так, голова есть, причем больная и несчастная. Интересно, где я сейчас торчу и почему у меня тело как изломанное? Глаза раскрыть можно, но с трудом. Я ошиваюсь в липком сугробе около все того же подъезда. Будто в обморок свалилась, хотя себе такого не позволяла, даже когда институткой была.

– Девушка, у вас все в порядке?

Меня пытаются перевернуть. С такой нежностью, будто я – мешок подмороженной картошки. Нет, какое-то сходство тут определенно есть… Я благодарно чихаю, избавляясь от застрявшего в ноздрях снега, усаживаюсь в сугробе поудобнее и пробую осмотреться. Подъезд опознала. Себя тоже. Девица, которая меня тормошит, – старшая сестра пострадавшей. Одна из участниц загашенного мной скандала. То есть не мной. Такое ощущение, что замирить разбушевавшееся семейство я толком не смогла, кто-то мне помог. Соседи, что ли, ментов вызвали?

– Девушка, вы как?

– Спасибо, нормалек… – автоматически отвечаю я. Может, они сами перестали фестивалить, не довели семью до разрушения? Вот не помню, хоть зарежь.

– Что с вами? Сердце?

– Да нет, так, геморрой… – Я хлопаю себя по карманам. Ключи, мобильник, зернышки-семечки и сигареты с зажигалкой… Хорошо, что не умерла. Пришлось бы зубы заново отращивать, а я этого терпеть не могу.

– Кровотечение? – дергает меня за помятый рукав перепуганная мирская.

– Чего? – Устраиваюсь в сугробе как в мокром, холодном, но мягком кресле. Похоже, я упала в снег так, как нам и полагается, – «шинелью». У этого положения много разных наименований: «мимикрическая летаргия», «ассимилятивное укрытие». Но в обиходе прижились два названия – «шинель» либо «пальто». Если ведьма или ведун неожиданно умирает мирской смертью – расстреляли, допустим, или сердце прихватило, – тело инстинктивно принимает самую незаметную, спасительную позу. Чтобы мирские не поняли, что это такое валяется, не похоронили или, чем леший не шутит, не кремировали. Со стороны кажется, что это какая-то большая тряпка на земле лежит – допустим, шинель или ватник драный. (Так у мирских и пошли легенды об оживающих мертвецах: кто-то из наших после неудачной смерти брел на кладбище подлечиться, а его заметили.)

Кувыркнувшись в нежданный обморок, я вполне убедительно прикинулась ветошью. Поэтому меня санитары скорой, грузившие беременную Ритку, и не заметили. Или за бомжиху приняли: мирские их считают за барахло, без всякого нашего вмешательства.

– Это неприлично, вы извините. Понимаете, у меня только что увезли на неотложке сестру. А она…

А она глубоко беременная, я в курсе. И то, что с ее дитем все будет отлично, – я тоже помню, хотя в упор не знаю, как я им ведьмачила. Ясно, почему у этих чучундриков скандал засох: когда у будущей мамы схватки со всей дури начинаются, там уже не до семейных разборок, лишь бы все выжили…

– Все будет хорошо, – откликаюсь я. Вдыхаю дымчатый зимний воздух, осторожно приглядываюсь к обстановке в квартире и склеиваю закатившуюся под диван хрустальную фиговину: то ли пепельницу, то ли розетку для варенья, я по осколкам не очень соображу. Пардон, стекляшка, быть тебе пепельницей, они у меня лучше выходят.

– Вы уверены? – все еще сомневается Риткина сестра.

– Они выживут! – обещаю я и радуюсь тому, что еще не закурила. Сидящая со мной девица табачный дым не переносит от слова «совсем». А мне надо аккуратненько подуть ей в лицо: вдохнуть надежду.

– Все абсолютно… Фух! Просто несомненно… будет хорошо! Они обязательно выживут… Я обещаю… Не знаю, как вас там зовут, но обещаю… Фух!

– Надежда! – Мирская сразу забывает про наш разговор, но не про данные ей спокойствие и обещание.

Савва Севастьянович Панкратов по прозвищу Старый, главный Сторожевой Москвы и Московской области, чешет по местным заледеневшим колдобинам, напоминая чувака из анекдота, которого застукал не вовремя вернувшийся из командировки муж. Это ж откуда я Савву Севастьяныча так подорвала, если он сюда заявился в вязаной шапочке системы «пидорка», куртофанчике на рыбьем меху и белых парусиновых брючатах, пошитых в городе Ялте пятьдесят с гаком лет назад. Я давлюсь смехом и дымом, а потом вскакиваю с бортика песочницы.

– Все в порядке, Дусенька?

– Все просто зашибись, – мрачно киваю я. Потому что в словах Севастьяныча мне четко слышится: «Ну что, Озерная, достукалась?» Хотя я в упор не понимаю, в чем виновата. Все же сделала по правилам: обнаружила нештатную ситуацию, доложилась старшему по званию и заныкалась… в смысле – спряталась в безопасном месте, не показывая свою ведьмовскую суть неизвестному количеству противника.

– Упала в обморок, очнулась в сугробе, прекрасная и белая, ну прям как клюква в сахаре. Самочувствие отличное, а о том, что со мной было, – не помню ни шиша.

Старый подходит к мерзлой лавочке. Водит широкопалой ладонью по отсыревшим доскам: делает их сухими, прогретыми добродушным июльским солнцем – вызывает у предмета память о былом. Интересно, я сейчас способна на такое или нет?

– Дуся, ну что ты в облаках витаешь? Слезай на землю, сейчас циклон, все равно погоды не сделаешь, – полушутя говорит Севастьяныч. И, удостоверившись, что я жива, здорова и даже не буду его перебивать, начинает выяснять: – Давай-ка с самого начала.

– В начале было слово.

– Ну без дураков, нормально можешь? – мрачнеет Старый и осуждающе смотрит на мой сигаретный бычок. Тот начинает чахнуть на лету, терять лепестки оранжевых искр.

– А если без дураков, то я не помню половины. У Марфы территорию зачистила, сюда приехала, прибралась немного. Вроде нормально. Ну кроме алкаша одного… Там водку надо было в воду превратить, а я затупила, как первокурсница. Самое дурацкое, что понимаю, где косяк, а исправить не могу. Руки не слушаются. – Я злостно полыхаю искрами новой сигареты.

– И сейчас не слушаются? – Старый снова гасит сигарету взглядом. Ледяным. Куда хуже нынешней погодки.

– Сейчас нормально. Сами посмотрите. – Я шевелю пальцами так, словно пробую расправить невидимые перчатки.

Мелькающие под фонарем белые хлопья замедляют ход, опускаются вниз плавно, как крошки на дно аквариума. В мокром воздухе проступает запах цветущих вишен.

– Неплохо, – хмыкает Старый и оживляет взглядом сигаретину, которую я до сих пор держу в руке. – А после ханурика что?

– Вот эта веселая семейка была. Бытовуха в чистом виде, ссора на почве семейных тайн. Посуду им переколотила, а они дракой увлеклись, не заметили. Требовалось прямое неличное вмешательство. Хотела в ворону сыграть, а у меня не вышло… Уже не только руки отвыкли, а вообще весь организм…

Сейчас Савва задаст вопросы, неторопливо, обстоятельно – совсем как доктор. А потом станет хорошо. И можно будет прикуривать одну сигарету от другой только потому, что мне хочется курить, а не от того, что некуда девать мелко дрожащие и почему-то насквозь ледяные руки.

– Я, когда уже вырубалась, в окне у них ворону увидела. Непростая ворона, крупная очень… Ну мирские так крылаток в полете видят… Только я ее туда не звала, понимаете? Она сама.

– Понимаю. – Савва встает с нагретой невидимым летним солнцем скамьи. Огибает подтаявшие сугробы и топает аккурат под проблемные окна. Там уже тишина: спят мирские, нервным тяжелым сном. А Старый ходит у них под балконом, задрав голову, подсчитывает чего-то, загибая пальцы. Потом несется к подъезду, тянет на себя домофонно-кодовую дверь. Она честно служит прикрытием, пока Савва Севастьянович перекидывается в тучного голубя из самых беспородных. Птица неуклюже кувыркается в воздухе, выписывает кренделя и восьмерки – кривые, неровные, словно выведенные врачебным почерком на рецепте спасительного лекарства.

Голубь приземляется на нашу обжитую скамью. Топорщит крылья и начинает расплываться в воздухе – так, словно между ним и мной стремительно заработал огромный вентилятор, рубящий изображение на нечеткие куски. Я жмурюсь. А потом ощущаю на спине твердую и широкую ладонь.

– И что там было? – тихо спрашиваю я.

– Переутомилась ты. – Старый качает головой. – Сотворила фантом и вымоталась. Давай докуривай и по домам. Сейчас… служебный транспорт вызову, подброшу.

– Призрак вороны? Ясно. Зачем машина? Мне тут пешком два двора…

– Два?

– Ну восемь…

– Женская логика… – Савва Севастьянович распахивает свой куртец, вытаскивает мобильник: – Панкратов у аппарата! Минут через десять – двадцать подъезжай. Успеешь?

Кажется, я сообразила, что со мной произошло. Голодный обморок. Организм добра хочет, а усвоить его не может. Такое в тяжелых условиях бывает, когда погром, обстрел, бомбежка. Или Казнь. Вот мы с Ленкой после Марфиной Казни быстро прочухались, потому что пока молодые и бодрые, а Зина, которой сейчас за сорок, сутки ведьмачила хуже контуженой: перепутала неопытного водителя с угонщиком, а чью-то тещу с квартирной воровкой…

– Дуся, может, тебе попить дать? – снова окликает меня Старый. А я не понимаю, к кому он обращается. Я уже привыкла, что в нынешней жизни меня зовут Жека или даже Женька. Савва Севастьяныч выдвигает из кармана старорежимную фляжку в обмотке из синей изоленты. В такой НЗ хорошо держать, а у Саввы там и вправду вода. Я отсюда запах чую – два зерна забей-травы, полгорсти кошкиных слезок, пара капель яблоневого сока (не от фрукта, от ствола). Никакого зерничного чая, концентрата Леты и прочих препаратов, вызывающих амнезию не хуже, чем удар кирпичом по черепушке. Но все равно не стану такое пить. А то подсяду – как мирские на валерьянку или бухло. – Яблоко будешь? Свое, не парниковое…

Я протягиваю ладонь. Яблочко на вкус оказывается чистой антоновкой. Это от нервов хорошо. Что ж такое на яблоне выращивали, интересно знать? Спинной мозг?

Старый отзывается мирным пенсионерским дребезжанием.

– Ты ешь, а потом скажешь, кто тебя так подъел.

Мне со Старым, даже когда он ругается, все равно очень интересно говорить. Это, конечно, бредятина полная, но он мне моего мужа напоминает. Того, с которым меньше всего прожила, – Саню Столярова. Иногда даже кажется, будто Саня тут рядом. Хотя Санечка, даже если бы с войны вернулся, все равно бы уже… Он же девятьсот одиннадцатого года рождения, ему бы девяносто восемь сейчас было бы. Ну и что, кстати? А то бы я его не вытянула?! У нас раньше многие жен-мужей умудрялись держать в целости и сохранности лет до ста. А в XX веке такие вещи не срабатывали: то войны, то репрессии, то еще какой-нибудь маразм. Мы своим мирским мужьям, может, жизнь и здоровье бы продлили, да только их рядом не было: кто сидел, а кто и лежал. В лучшем случае – в братской могиле.

– Ну так что, Дуся, кому твое ведьмовство сдалось?

Яблоко уже почти кончилось, а я не знаю, что ответить.

– Холодно, Савва Севастьяныч.

– Обогрев включи, какие проблемы. А потом отвечай.

Я вглядываюсь в белесое небо. Под такое ветер плохо менять: июньская сырость или августовская морось получится. Если бы оно было звездным, я тогда июль или апрель бы вытащила, потоком теплого воздуха. Мирские такое или вообще не замечают, или думают, что опять трубу в котельной прорвало.

– Комаров не напусти, – замечает Старый.

– Савва Севастьянович, я хотела спросить, а она у меня так и будет жить все время?

– А что, так сильно мешает?

– Это я ей мешаю, по-моему. Она так смотрит, будто я ее чем-нибудь обидела.

Старый прикладывается к фляге. А потом продолжает тянуть из меня душу вместе со свежеукрепленными нервами:

– Значит, Евдокия, с ребенком ты не справляешься?

– У меня детей никогда не было. У Темки вроде племянники водятся. Но он их видит раз в год по обещанию. Если бы она маленькая была, то мы бы привыкли. А тут такая взрослая. Со своими мозгами. Савва Севастьянович, а ее нельзя никому другому отдать?

– Нельзя, – отвечает он без паузы и упреков. – Месяца два погоди, она на тебя волком перестанет смотреть.

– Точно?

– Себя в ее возрасте вспомни? – напоминает Савва Севастьянович. Бьет тихими словами по больному месту. Сто лет с гаком прошло, а вот все равно саднит моя собственная история.

– Вспомнила. Спасибо.

– Ну вот и молодец. В общем, сработаетесь вы с Анной. – Старый говорит это так, будто Аньке не восемь, а восемьдесят или хотя бы восемнадцать. – Больше ребенка девать некуда. Никому Марфина девочка даром не нужна. Иначе бы уже давно попытались удочерить.

– То есть, если не к нам с Темкой, то вообще никуда? В детдом?

– Сторожевые своих не бросают. У твоей Аньки крестная имеется… Та еще фея, между нами говоря. Напомнить, кто именно?

– Ирка-Бархат! Мамаша моей Ленки.

– Она самая. Ирина Ульяновна Субботина, она же Ираида Коновалова, если по последним мирским документам судить. А я, Дуся, по ним судить не буду, потому как мадам Ирэн сейчас в бегах. Ну или на дно так хорошо залегла, что мы ее днем с огнем не отыщем.

– А вы ищете?

– С декабря. Еще до того, как Марфу взяли.

– Тоже… судить будете?

– Тоже… Артему твоему ученичество за все грехи досталось, Спицыну несознанка, Лену дисквалифицируют на годик-полтора. Да и то скостят половину. А вот Иру-Бархат уже осудили, заочно. Знаешь, что ей впаяли, или подсказать?

– Кольцо… с камушком… как Марфе… – Я дышу кратко и сухо, словно не воздухом, а крепким табаком.

– Прямую гибель. Подозреваю, что Ира про это в курсе. И при эдаком раскладе она будет спасать свою шкуру и свою душу в первую очередь. А на чужого ребенка ей начхать, – мнется Савва Севастьянович.

Я не очень понимаю, отчего Старый так запнулся. Он, даже когда Марфу казнил, и то не дрогнул. Интересно, а я бы дрогнула? Все-таки своя сестра – это не фрицы в смоленском лесу. А Савва такой спокойный был, будто он эти Казни по пять раз на дню творит. Хотя, может, раньше так и было? Севастьяныч же реально старше нас всех, еще до Темных времен ведьмачил и лично Контрибуцию подписывал.

– Савва Севастьяныч, а вы можете сказать, у кого Анины вещи остались? Мы тогда квартиру чистили, а куда потом это все? У нее даже маминой фотокарточки нет.

– Плохо ей на вашем казенном, да, Дусь? – кивает Савва.

– Мы спрашиваем, она молчит.

– Понятно. Мы разве вещи не к тебе отправили?

– Вы только жестянку с бумажными куклами дали. Дальше Артемка все покупал!

– Понятно. Касаемо Артема, кстати. Ну как он тебе?

Будь я не собой, а той же Ленкой, я бы сейчас покраснела. Но я хмыкаю.

– Двадцать два сантиметра… в смысле, мускулатура, – не могу удержаться я.

– Тоже аргумент. Крепкий, здоровый мужик, с деловой хваткой, с армейским прошлым. Понимаешь, зачем он тебе нужен?

– Меня, что ли, защищать? – ржу я. – Бредятина. Темчик – он обычный, нормальный. Просто бесчувственный. Как пень.

– Про «пня» будешь девочкам на дежурстве рассказывать. Я тебя не об этом спрашиваю.

– А про что? Ну крепкий, ну сильный… – Такое ощущение, что я сейчас перечитываю «Геометрию» Киселева с ятями, из выпускной программы Смольного. Задачу уже наизусть могу продекламировать, а смысла в ней не вижу. – Ну боец…

– Инстинкт сработал. Все правильно.

– Какой инстинкт?

– Профессиональный. Вот скажи мне, Озерная, кто такие Сторожевые?

– Те, кто мирских сторожит. Бережет их от всякой дряни, чтобы в гниль не скатились.

Старый хмыкает. Примерно тем же ехидным мычанием, которым мы в иные времена комментировали бредни про «кровавый гнет капиталистического режима» или там еще какой «царизм и деспотизм».

– Я тебе сейчас объясню одну вещь. Так, между нами… в Темные времена задача у Сторожевых была несколько иная. И были они не «сторожами», как ты считаешь, а «стражниками».

– Охраной?

– Войском, Дуся. Хорошим, дисциплинированным…

– Типа как в Спарте?

– И как в Спарте, и как в коммуне. Я сам уже забыл, честно говоря…

Ага, «забыл» он, как же! В жизни не поверю! Память у Старого – это полный кабздец, недавно мне промах девятьсот седьмого года припомнил, зараза! Хотя про те времена, наверное, тяжело вспоминать. Даже не про погибших и казненных своих, а про то, что ты своими же руками творил зло и считал его добром, думал, что оно – во благо.

– Савва Севастьянович, я пока не понимаю.

– Считалось, что, чем быстрее мы мирских приведем в состояние счастья… Мира, там, спокойствия…

– Типа в рай на земле?

– Да. И чем быстрее они это все прочувствуют, тем лучше будет жить нам самим.

– Ну это и сейчас так, Савва Севастьяныч. Если добро долго не делать, то начинаешь загибаться, сами знаете…

– Ну вот… А путей к этому было три. Считай, что три школы. Те самые Смотровые, Отладчики и Спутники. Назывались они очень похоже, а вот функции и цель…

– А они между собой мирно жили? Ну мы с Отладчиками? Или со Спутниками?

– Не особенно, – морщится Старый. – В общем, способы воздействия у этих направлений были очень разные. И внутренняя жизнь, уклад – тоже. Но в те времена и Отладчики, и Спутники, и еще кое-кто – от мирских не сильно прятались. Спокойно могли себе выбрать и взять тех, кого им надо: и учеников, и жен с мужьями. И чем больше мирских мы на свою сторону перетянем, тем легче мы других перебьем, а сами придем к миру и добру… Так что, Дуся, можешь считать, что это у тебя память профессии. Выбрала себе в ученики хорошего бойца, чтобы такого сразу можно было в дружину… к делу приставить…

– В какую дружину? Мы тогда что, воевали?

– А можешь считать, что это твоя женская природа заговорила. Детей рожать лучше все-таки от сильного и здорового.

– Кого? – Я с этой информацией про Темные времена сижу, как кирпичом по голове ударенная. В учебниках о таком пишут очень расплывчато… А тут Старый жаждет, чтобы я ему плодилась и размножалась, как мичуринская яблоня!

– Мне бы с Анькой разобраться, Савва Севастьяныч, а вы…

Старый вдруг встает. Медленно и с достоинством, как на поминках.

– Слышишь?

– Слышу.

Я чую начало опасности. Оно неприятное. Как металлический вкус и лекарственный запах одновременно. Как завывание сирены. «Воздушная тревога! Воздушная…» Будто и вправду бомбардировщик летит. Хотя на самом деле обычный мирской автомобиль.