Война миров

Часть первая

Золотой Мехико – один из самых прекрасных городов в мире.

Он чудесен днем, когда его белоснежные здания заливает солнце. Он чудесен вечером, когда включается иллюминация, а на улицы выходят нарядные люди. Он чудесен ночью, когда его площади, скверы и величавые набережные пустеют. Но чудесней всего он перед рассветом, когда многоцветная иллюминация смешивается с робкими лучами розовой зари.

Я проверила список заказов из бесплатной диспетчерской. Ничего привлекательного. Зарабатывай я чуть побольше, купила бы абонемент в диспетчерской сеньоры Перес. Там всегда хорошие клиенты. Еще сеньора Перес бережет девушек-таксистов и старается подбирать для них вызовы к женщинам. Пожилым богатым женщинам.

Впрочем, вот есть заказ. Дама с сыном-подростком, место для клетки с котом и два багажных места. Из Центра в Лощину. Семьдесят пять километров в один конец. Вполне успеваю выехать за черту города до семи утра. Если клиентка не провозится с погрузкой. После семи утра я не имею права брать клиентов в городе. Если поймают, штраф уничтожит все мои сбережения на черный день. Конечно, мне не надо копить на старость, но при моем образе жизни черный день может случаться раз в неделю, а я тут на самообеспечении. К тому же я терпеть не могу Лощину, ее высокомерных женщин, ее напыщенных мужчин, ее жестоких детей. Не поеду. Пусть даму везет кто-нибудь менее чувствительный к унижению. А я – домой. Вряд ли будет другой заказ, который я успею выполнить до семи утра.

И я повернула на набережную Генерала Франца.

Очень люблю это место. Набережная Франца – не самая шикарная в Мехико. Здесь нет фонтанов и пятиметровых ажурных подставок, увитых тропическими цветами, как на набережной Святой королевы Изабеллы. Нет храмов и арок в римском стиле, как в сквере Памяти Идальго. Нет роскошных ресторанов, театра и сквера, как на площади Принца Фелипе. Здесь только бесконечная, во всю длину набережной, платановая аллея – граница городского парка – и красиво подстриженный газон. Зато именно отсюда лучший вид на мост Святого Доминика. Загляденье просто.

Начинало светать, поэтому загадочную группу людей я увидела издали. Машина у обочины, брошенная с нарушением правил парковки, и четверо мужчин у самого парапета. Машина дорогая, «Севилья», а мужчины – типичные завсегдатаи клубов для рабочих. Странно. Только один хорошо одет.

Через секунду я поняла, что это ограбление. Понятия не имею, зачем богатый парень остановился и вышел говорить с бандитами. Я сбросила скорость, перестроилась так, чтобы подъехать вплотную, и левой рукой машинально коснулась бейсбольной биты, закрепленной сбоку от сиденья.

Драться мне не пришлось. Завидев мою машину, один бандит побежал к «Севилье», другой ударил богатого мужчину в лицо так, что тот обмяк, и вдвоем с третьим перекинул тело через парапет. Я ахнула – это же убийство! Но трое прыгнули в «Севилью» и тронулись с места аккурат, когда мне осталось до них пятьдесят метров.

Конечно, я не погналась за ними. Я отправила сигнал SOS в полицию, вместе с фотографией «Севильи», и выскочила посмотреть, нельзя ли помочь мужчине в реке.

Тела я не увидела. Течение здесь было слабое, и глубина не очень большая. Вроде бы ему ничего тяжелого к ногам не привязывали… Я схватила буксировочный трос, пристегнула к машине и прыгнула в воду.

Тело нашла сразу, к счастью. Будь немного светлее, я бы увидела его с парапета. Но это не спасло бы человека – он упал лицом вниз. Я перевернула его, оттолкала к самой облицовке, где под водой, я знала, был небольшой выступ. Летом, когда наступала жара, на этих выступах вдоль всей реки загорали детишки из бедных семей, те, которым родители не могли купить билет на пляж. Я усадила мужчину на этот выступ, обмотала тросом – к счастью, длины хватило буквально впритык, – проверила, насколько крепко сидит. До ближайшей лестницы с набережной к воде было около ста метров, я проплыла их махом.

Наверху меня накрыло волной озноба – легкий ветерок прохватил до костей, а мокрая одежда и волосы добавили неприятных ощущений. Я плюхнулась в машину, стараясь не думать о том, что выспаться мне сегодня не суждено, и вообще день пропал, потому что придется сушить салон. Аккуратно стронулась с места, все время оглядываясь. Когда на уровне парапета показалось безвольное тело, остановилась.

Я сломала три ногтя, когда перетаскивала мужчину через парапет. Проклятье, где же полиция? Они должны были приехать уже давно! Надо бы, по идее, вызвать медиков, но эти явятся еще позже, а сейчас дорога каждая минута. Кажется, придется самой откачивать его.

Когда полиция все-таки приехала, мужчина уже кашлял. Совсем молодой, невольно отметила я. Довольно красивый. Ухоженный. Явно не военный. Он моргал, растерянно смотрел на меня темно-карими, практически черными глазами и ничего не понимал.

– Кто вы? – спросил он наконец.

– Долорес Кастро, – ответила я. – Таксистка. Я видела, как вас бросили в реку, и помогла выбраться.

Он мученически закрыл глаза. Хотел что-то сказать, но снова зашелся кашлем.

Полицейские оттеснили меня от него. Я не слышала, о чем они говорили. Потом занялись мной. Я сдала им копию записи со своего регистратора, и в принципе на этом их интерес ко мне иссяк. Понятно, что потом меня еще несколько раз выдернут в полицию – давать устные показания, – но прямо сейчас мне разрешили убираться восвояси.

Мужчина тем временем поднялся на ноги. Полицейские убеждали его поехать в госпиталь, а он отказывался. До моего слуха донеслось: «…вызову такси, не так уж это и сложно». Конечно, удержаться я не могла:

– Сеньор, зачем вызывать, я уже здесь, и у меня есть еще целый час для работы. Если сеньор живет неподалеку, я с радостью отвезу его. К тому же это будет лучше, чем ждать другую машину. Сеньору лучше не стоять на ветру, можно простудиться.

Строго говоря, с моей стороны это было форменное хамство. Мужчины такого круга не ездят на дешевых такси. И даже предлагать им свои услуги не рекомендуется. Мы, таксисты на арендованных машинах, клиенты бесплатной диспетчерской, для них не лучше попрошаек или женщин легкого поведения. Такого человека, в случае беды, прекрасно довезет полиция. Но я видела, что его воротит от полицейских. Он брезговал ими.

Конечно, на меня зацыкали. Даже хотели объяснить, где мое место. Но мужчина прекратил разговоры одним властным жестом и пошел к машине:

– Хорошо. Ехать недалеко.

Я распахнула перед ним дверцу. Он застыл:

– Простите, у меня одежда мокрая.

Какой вежливый! И совершенно не заносчивый.

– Не беспокойтесь, сеньор, у меня тоже. Садитесь, я сейчас включу отопление, чтобы вы согрелись.

Он сел на заднее сиденье. И уставился мне в лицо так удивленно, так пристально, что стало не по себе. Может, он меня где-то видел? Не дай бог, конечно. При моей профессии подобные случайные встречи – однозначный провал.

– Что-нибудь не так, сеньор?

– Вы очень красивая девушка.

Я улыбнулась:

– Так вы готовы ехать?

– Ох, да, конечно.

Он так и пялился на меня, когда я вырулила на проезжую часть.

– Вы тоже… в мокрой одежде.

Он выговорил это с таким усилием, что я чуть не засмеялась. Вот что значит воспитанный мальчик! Ему неловко показывать, что девушка в недолжном виде, а он это заметил. К тому же мокрая ткань облепила мое тело, а мальчик, наверное, никогда не приставал к служанкам в своем доме. И бедная девушка для него – тоже человек.

Он попросил отвезти его в Родники – самый старый квартал Мехико. По легенде, там размещался лагерь первых колонистов, открывших чудесную планету, и посреди квартала до сих пор сохранялась плешка выжженной земли – якобы место посадки кораблей. Я точно знала, что три корабля первой экспедиции сели на низкое плато в ста пятидесяти километрах отсюда, в предгорьях, и лишь через десять лет перебрались сюда, на берег реки. А выжженная плешка осталась от бандитской войны, когда три группы колонистов делили право на столицу. Собственно, в анналах Эльдорадо та война значится как Первая Гражданская, но, мне кажется, много чести – называть Гражданской войнушку, в которой всех участников, считая нон-комбатантов, насчитывалось около двенадцати тысяч рыл, а суммарное число жертв убитыми и ранеными не дотягивало до пятидесяти человек. Ну и длилась она две недели, пока одна из трех сторон конфликта не раздобыла несколько ракет, посредством которых заставила противников капитулировать. Генерал Франц, на набережной имени которого я так люблю бывать, вообще-то исходно был американским сержантом мексиканского происхождения. Когда началось Рассеяние, он решил, что зря тратит время на службе, быстренько сбил банду, захватил корабль и подался на поиски лучшей жизни. Лучшую жизнь нашел в Эльдорадо. Победив конкурентов, стал первым мэром Мехико, тогда состоявшим из бараков и палаток, а его сообщники – родоначальниками большинства семей, поставлявших хунте новых генералов и диктаторов. Иногда Франца называют первым диктатором, хотя диктаторство сложилось как институт спустя восемнадцать лет после его смерти. Умер Франц в возрасте тридцати девяти лет от глистной инвазии, которую здесь называют «нильской лихорадкой». Не оставил по себе ни потомства, ни доброй памяти. Собственно, поэтому в Золотом Мехико его имя дали скромной набережной – совсем не почтить нельзя, но и восхищения этот патологически жестокий человек не заслужил.

Что касается Родников, то здесь исходно селились самые влиятельные люди – возле ключей с чистой водой, не зараженной глистами. Сегодня Родники слыли истинно аристократическим кварталом, хотя из-за тесноты и «естественной» планировки жить здесь было неудобно.

Я это место знала лишь по карте, а заехала впервые. Остановились перед высокими воротами. Охранник в форме сержанта подошел, нагнулся к окну. Я знала, что он хочет сказать: мотай отсюда, пока колеса не отстрелили. Поэтому я сразу отклонилась так, чтобы было видно моего пассажира.

– Пропусти, – приказал ему пассажир.

Охранник переменился в лице и побежал открывать.

– Мне подъехать к дому? – уточнила я.

– Да, пожалуйста. Я хотел бы поблагодарить вас.

– Ну что вы, сеньор! Это совершенно ни к чему.

– Нет-нет. У вас сиденья промокли, вы не сможете работать. Я скажу механику, чтобы привел машину в порядок. А вам нужна сухая одежда, иначе вы заболеете. Я не могу допустить этого.

Дальше была суета, беготня прислуги, моего пассажира с охами и причитаниями увели в дом. Я осталась. Через минуту к машине подошли лейтенант и сержант.

– Выходите, – приказал лейтенант, впрочем, довольно мягким тоном. Ну привык человек командовать, что ж теперь. – Вас проводят в дом.

Машину забрали, а меня под бдительным оком сержанта пустили в холл. Сразу показали боковую дверь. Правильно, не вести ж меня по парадной лестнице, господа могут огорчиться.

В маленькой комнатушке сидел капитан с седым ежиком и рыбьими глазами профессионального охранника.

– Здравствуйте, – сказал он мне. Ишь ты, вежливый. Обычно допрос начинают без этих телячьих нежностей. – Ваше имя?

– Долорес Кастро.

Он посмотрел на меня с презрением:

– Это полное имя?

– Мария Долорес Лусия Кастро, – послушно ответила я.

– Род занятий?

Ну, все как обычно. Сейчас даст запрос в базу и успокоится. Не, ребята, это еще не допрос, это так, проверка для приличия.

– При каких обстоятельствах вы встретили сеньора Вальдеса?

– Кого-кого? Ох, простите, это был сеньор Вальдес?! Неужели… а я думала, он старше. Знаете, я всегда слушаю его выступления в машине, когда у меня нет клиента.

– Итак?

– Капитан, я не знала, кто это. Я увидела, что человек в беде. Постаралась оказать помощь.

– Какая же беда?

Я детально рассказала о происшествии. Капитан сверлил меня бездушным взглядом.

– Как выглядели эти негодяи?

Я дала точное описание.

– Вы наблюдательны. И с хорошей памятью.

– Спасибо, капитан. – Я разулыбалась. – Я в школе была лучшей ученицей. И здесь я работаю всего два месяца, а у меня уже пять постоянных клиентов! Им нравится, что я узнаю их и запоминаю их привычки. Представляете, иногда они даже болтают со мной по дороге! Здесь такие радушные люди! Меня дома пугали, что в столице все думают только о себе, никакой душевности от людей не дождешься, но это совсем не так!

Капитан вытерпел мой восторженный фонтан, не перебивая.

– Расскажите о себе.

А я чего, мне скрывать нечего. Тем более что, как я заметила, капитан ни в чем меня уже не подозревал. Когда я рассказывала о покушении, он писал беседу на чип. А потом выключил запись.

Я-то вижу, когда ее выключают.

Но капитану совершенно ни к чему знать, сколько я вижу на самом деле.

И что я вижу.

А вижу я, что он хорошо вооружен и для него это привычно. И устраивать проверки незнакомым гостям, даже тем, кого велел пустить в дом хозяин, – ему тоже привычно.

Видимо, в доме хранятся документы. Потому что личная охрана строится не так.

Он снова выслушал меня. Вызвал сержанта и велел принести кофе. Разумеется, я с благодарностью приняла чашечку. Мне нечасто удается пробовать такой дорогой кофе.

– Сейчас придет горничная и отведет вас в комнату, – сказал он и поднялся. – Можете задержаться на время, которое понадобится, чтобы вашу машину привели в порядок. По дому не шастать. Позовут – пойдете, без зова из комнаты не выходить.

– Да, капитан.

Он неожиданно позволил себе слабую улыбку:

– Генерал Вальдес намного старше. А вы видели его сына, молодого сеньора Энрике.

И вышел. Ровно через десять секунд явилась горничная – старая, сухая, чопорная. Без единого слова провела меня в комнату и лишь там открыла рот:

– Генерал Вальдес велел позаботиться о вас. Можете принять горячую ванну. Ванная комната вот за этой дверью. Сухая одежда там же. Я принесу завтрак. Можете потом поспать.

И вышла. Я огляделась. Похоже, комната для гостей, пусть и не высшего ранга – в комнате для слуг незачем устраивать персональный санузел. Открыла балконные двери, полюбовалась садом. Высунула голову – балкон узковат, общий для нескольких комнат, практически не украшенный. Прислушалась: тихо. Ни единого голоса не доносится. Надо полагать, хозяйские покои в другом крыле.

Ванна так ванна. Тем более горячая и бесплатная. Конечно, я с удовольствием залезла в воду, основательно прогрелась. В качестве одежды мне выдали ношеные джинсы, рубашку и легкие эластичные тапочки, безразмерные, но удобные. Нижнего белья, конечно, не дали – да с какой бы стати в приличном доме для внезапных гостей держали запасные трусы? Скажите спасибо, что хоть одноразовые расческа с зубной щеткой были. Когда я вышла, на столе уже стоял поднос с едой. Горничная забрала мою мокрую и грязную одежду и оставила меня.

Да, я легла спать. Не могла же я просто уйти отсюда. Мне было интересно, как станут развиваться события.

События, надо отдать им должное, развивались весьма неспешно.

Я проспала около шести часов, проснулась сама, привела себя в порядок и от нечего делать выползла на балкон. Солнце жарило уже по-летнему, и я вдруг поймала себя на мысли: как здорово, что сейчас весна. Непохожая ни на арканзасскую, ни на мадридскую, она была светлой и полной юного куража. Пожалуй, она напоминала мне соннскую весну.

Бывают редкие минуты, когда нелегал может позволить себе эту роскошь – вспомнить, кто он и откуда на самом деле.

Сонно. Там сейчас конец зимы. После этой миссии у меня заканчивается контракт, и мы с Максом уже решили, что служить я больше не буду. По крайней мере, в четвертом округе. Конечно, если мне через несколько лет предложат место в штабе, особенно под началом генерала Маккинби, – это будет серьезный соблазн. Но пока что у нас были другие планы. Мне выделили стипендию в магистратуре, обалдеть можно! Конечно, Макс мог бы и оплатить мое дополнительное обучение, но он вообще не хотел, чтобы я связывала свою жизнь с армией. Его собственная мать тоже не имела степени магистра, и никто не считал ее недоучкой. Наоборот, все говорили: два-три года в армии – вполне достаточный срок для женщины из клана Берг. Можно и вовсе не служить, но Берги слыли воинственной династией, как и моя семья.

Собственно, я так и так хотела взять отпуск после окончания контракта. Я уже добилась в жизни очень многого, могу позволить себе небольшой тайм-аут. Но как раз в это время Макс сказал, что ему сделали очень интересное предложение. Он так долго юлил, ходил вокруг да около, что даже заставил меня поволноваться. А потом выпалил: «Нам нужно снова пожениться». Я рассмеялась, и тогда он рассказал.

Его рекомендовали на пост главы нашей миссии в Куашнаре. Даже не советник, не первый секретарь, а сразу простенько и со вкусом – Чрезвычайный и Полномочный Посол Федерации.

Новость была настолько оглушительной, что я несколько секунд не могла подобрать слов. Это именно то, в чем нуждался Макс. То самое место, на котором он мог раскрыться полностью. Его характер, наклонности, ум и образование – все-все, каждая черточка была бы востребована.

Дело за малым: получить дополнительное образование и жениться. Посол не может быть формально неженатым. И, конечно, моя роль – не только оттенять блистательного супруга. Резидент нашей разведки в Куашнаре – вот что меня ожидало. Да, для этого понадобится магистратура. И тут Макс сказал, что вопрос с моей стипендией тоже уже решен, и решен положительно. Мы оба снова поедем в Мадрид, и оба будем учиться. Потом нас ожидает год стажировки в министерстве иностранных дел и – вперед, в Куашнару. Служить Родине.

А еще у меня появились свои планы. Я чувствовала, что этой соннской весной наконец-то решусь. Учеба для моих планов чертовски удобна, и на будущей карьере такие планы скажутся только позитивно. Ведь если у посла будет полноценная семья – не только жена, но и ребенок, – это и для репутации хорошо, и для самого Макса. Он станет серьезнее и ответственнее. Мне казалось, что отцовство ему необходимо и он будет замечательным, веселым, заботливым и мудрым папой.

Я попрошу Макса на две-три недели свозить меня на Сонно. На наше с ним горное озеро, где нет шумной родни и вообще никого нет. В малюсенький охотничий домик с единственной спальней. Там, в том самом домике на озере, я хотела бы зачать нашего ребенка. Может быть, даже не в спальне, а на большой шкуре у камина. Ой, нет, о чем это я, ни в коем случае. Только не с наследственностью Бергов! Точно ведь пират вырастет…

И я смотрела на эльдорадскую нежную весну с долей светлой грусти. Той особенной грусти, которую люди испытывают, когда освобождаются от своего прошлого, завершают некий этап на жизненном пути. Этап, который давно уже начал тяготить, но вот настал миг расставания – и людям отчего-то и радостно, и немного грустно. Радостно от того, что закончилось обременение, а грустно от того, что чувствуешь, как становишься старше. Я никогда больше не увижу эту весну. Даже через много-много лет, если мы с Максом по-прежнему будем возделывать дипломатическую ниву, мы не приедем сюда. Земля никогда не признает суверенитет Эльдорадо. Куашнара – другое дело. Она мала, безопасна и выгодна именно как мирная страна – в свете наших видов на Шанхай. Суверенитет Шанхая мы тоже признаем, как я догадывалась. Просто потому, что это единственное выполнимое решение. Но Эльдорадо мирные переговоры с нами не грозят.

Поэтому через неделю, а может быть, даже и завтра я получу приказ об эвакуации и навсегда отсюда улечу. К Максу, который, наверное, уже договорился о повторном венчании и ждет только меня…

– Сеньорита Долорес!

Под балконом стоял очень симпатичный молодой человек, лет тридцати, не больше. Шелковистые темные волосы блестели на солнце, черные глаза смеялись. У него был идеальный нос и округлый мягкий подбородок той благородной формы, которая с возрастом приобретает тяжеловесность без грубости. Красивые скулы, нежно-смуглая кожа. Он еще не приобрел подлинно мужскую стать и для латиноса казался юношей. В Эльдорадо дети из хороших семей формируются поздно, очень поздно. Впрочем, крупноватая для его роста голова и короткая шея обещали, что стать – будет, и еще какая стать.

– Сеньор Вальдес, – улыбнулась я. – Как вы себя чувствуете?

– Как заново родился! Пожалуйста, зовите меня Энрике.

– Не могу, это неприлично. Девушке из моего сословия не подобает вести себя так вольно с настоящими господами.

– Бросьте, Долорес. Не возражаете, если я буду называть вас по имени? Долорес, я изучаю философию… Впрочем, это неважно. Важно, что вы спасли меня. Я верю, что между спасителем и спасенным должны возникать особенные отношения, которые выше сословных предрассудков.

Ну да, я уже верю, что ты будешь выше сословных предрассудков. И гендерных тоже. И любых других.

– Вижу, вы сомневаетесь. Хотите кофе? Я как раз собирался выпить кофе, но увидел вас и подумал: хорошо, если бы вы составили мне компанию. Я смог бы поблагодарить вас.

– Сеньор Энрике, – я решила, что такое обращение будет идеальным компромиссом, – это невозможно. Что подумают ваши родители, когда слуги скажут им, что вы пили кофе в обществе таксистки? Это ведь ужасно!

В той же Куашнаре такая реплика сошла бы за сатирическую, в Эльдорадо вовсе нет. Тем не менее мы рассмеялись оба. В порядке избавления от предрассудков.

– Мои родители подумают, что я вас заставил! И вот свидетель, – он показал на садовника, работавшего неподалеку.

Садовник прислушивался к нашей беседе с очень хмурым видом. Ну еще бы, его ж не заставляют пить кофе с госпожой. А он, может, хотел бы! И даже спасти бы ее согласился ради такого случая.

– Спускайтесь, – попросил Энрике. – Кофе сервирован в беседке. А чтобы вы не чувствовали себя неловко, мы можем говорить о чем-то, что вам интересно. О вашем детстве в деревне. Вы ведь из деревни? Прошу, только не обижайтесь, но ваше произношение выдает происхождение. Хотите поговорить об этом?

Какие обиды, это комплимент. Самый трудный из шести диалектов испанского, которыми я владела. Я полтора года его шлифовала и боялась, что так и не освою.

– Но, сеньор Энрике, у меня было самое обыкновенное детство.

– Вы ведь были счастливы? О чем-то мечтали, чему-то радовались, что-то вас огорчало, а что-то давало надежду?

– Конечно!

– Мне это очень-очень интересно! Я очень хочу понять, как живут люди из других сословий.

– Ну, если вам действительно очень интересно… – Я с сомнением оглядела балкон. Никаких лестниц тут не предусматривалось. До земли – метра четыре, с балюстрадой балкона все пять. Чепуховая высота для Деллы Берг, но Долорес Кастро вряд ли умеет прыгать из окон и с балконов. С другой стороны, почему нет? Невелика трудность для деревенской сорвиголовы.

Энрике понял, в чем проблема. О, похоже, мальчик сам когда-то сигал на улицу из окошка. Может, назло родителям, посадившим его под домашний арест, а может, из чисто подростковой тяги к романтическим поступкам.

– Подождите, – попросил он. Окликнул садовника. Через минуту тот подставил к балкону отличную раздвижную лесенку. – Не бойтесь. Это очень прочная лестница. Ею пользуются в саду для работы с высокими деревьями. Она выдерживает вес взрослого мужчины. Если вы вдруг оступитесь, я поймаю вас. Я очень сильный.

– Не беспокойтесь, сеньор Энрике. Я всего два месяца в столице. А до этого в деревне случалось всякое. Когда на нашу крышу залез любимый кот соседки, застрял и начал вопить, мне пришлось взять такую лестницу, что лучше бы ее вовсе не было… В ней было гвоздей больше, чем дерева.

Я перелезла через перила, нащупала ногой первую ступеньку. С запозданием вспомнила, что нижнего белья на мне нет и при движении это, конечно, бросится в глаза молодому человеку – на то он и молодой человек. Мысленно усмехнулась: опять застесняется.

– Но почему кота пришлось снимать вам? Разве этого не могли сделать сыновья или внуки соседки? Или ваши братья?

– Наша соседка – старая дева, и кот был единственной ее отрадой. А моя мама умерла от гриппа, когда я была младенцем. Папа потом женился на славной женщине из городских. И уехал к ней, а я осталась с бабушкой и дедушкой.

– Вас сослали в деревню, чтобы вы не мозолили глаза мачехе?

– Нет, что вы! – Я спрыгнула наземь. Энрике, как и ожидалось, смущенно отвел взгляд. – Сеньора Валентина – очень добрая женщина. Она хотела удочерить меня, если Пресвятая Дева не подарит ей родных детишек. Бабушка каждый день молилась, чтобы детишки появились, иначе меня забрали бы, и бабушке с дедушкой стало бы совсем одиноко. И через полтора года сеньора Валентина родила сразу двоих! Но она все равно хотела забрать меня, чтобы у нее была дочка. Папа сказал, лучше оставить меня с бабушкой и дедушкой, поэтому они с сеньорой Валентиной удочерили девочку-сиротку из приюта.

– Вот как? – изумился Энрике. – То есть ваш отец предпочел взять чужого ребенка? А вас бросить в деревне?

– Но, сеньор Энрике, ведь у меня была семья и был дом. К тому же папа, когда женился на сеньоре Валентине, оставил мне все мамино приданое, чтобы я могла учиться в хорошей школе. А у той девочки совсем ничего не было. Конечно же, папа поступил правильно, ведь сироткам тоже нужны родители и дом.

– Таких, как вы, называют «светлая душа», – вздохнул Энрике.

– Сеньора Валентина все равно меня не забыла. Она даже подарила мне свой старенький автомобиль.

– Странный выбор подарка для девочки – машина.

– Да что вы, сеньор Энрике, отличный подарок, ведь хороший водитель нигде не пропадет. А потом, я была ужасным сорванцом в детстве. Я даже в куклы не играла, совсем. Дедушка боялся, что такие привычки помешают мне найти хорошего мужа. А сеньора Валентина призналась, что тоже росла сорванцом, и ей ведь это не помешало выйти замуж и стать прекрасной женой…

Он все еще отворачивался, а щеки потемнели от непрошеного румянца.

– Пойдемте. – Он повернулся и пошел по широкой садовой дорожке. – Беседка – там. Не волнуйтесь, в саду сейчас работает много слуг, ваша репутация не пострадает ни капельки. – И тут же постарался уйти от опасной темы, преувеличенно радостно сказав: – Я однажды спрыгнул с балкона. Меня посадили под домашний арест за то, что… словом, было одно происшествие в школе… неважно. А мне чрезвычайно важно было встретиться с моими друзьями. И тогда я взял и прыгнул. Ногу подвернул, но не показал, что мне больно, даже когда меня отчитывали за эту проделку. Мне было шестнадцать лет – уже не ребенок, чтобы не уметь терпеть боль.

– Вот поэтому, – сказала я с важным видом, – я и не стала прыгать с балкона. Хотя, конечно, тогда, в деревне, ну, когда спасала кота, я потом спрыгнула с крыши. Потому что кот испугался, стал вырываться и царапаться, и я подумала, что не совладаю с ним одной рукой, когда буду спускаться по лестнице. И просто спрыгнула. Сейчас подумала: что, если я спрыгну и подверну себе ногу? Ведь получится очень неудобно.

– Да, я не простил бы себе, если бы вы повредили ногу… – Тут он почему-то покраснел еще сильнее и быстро добавил: – Или руку. – И стал совсем пунцовым.

Понятно. На почве утреннего покушения, когда молодой человек в буквальном смысле заглянул в глаза смерти, у него проснулись витальные потребности. Теперь у него всякая мысль о ноге связывается с фантазиями о круглой женской попе, а о руке – наверное, с грудью.

Он привел меня к большой беседке-ротонде с белыми колоннами, каменным полом и крышей-луковкой с флюгером. У стола застыл слуга в белом. Кофе был сервирован на двоих, из чего я сделала вывод, что Энрике вовсе не случайно оказался под моим окном.

– Утром мне показалось, что вы выше ростом. И крупнее, – сказал он, когда мы уселись и слуга церемонно наполнил наши чашечки. – Удивительно, как вы справились.

– Я очень сильная, – доверительным тоном сообщила я. Некультурно закатала рукав выше локтя, согнула руку и показала: – Видите, какие бицепсы?

Моя выходка принесла желанную разрядку: он рассмеялся. И правда, как-то странно вожделеть девушку, которая хвастается своими мышцами.

– Сколько вам лет, Долорес? – спросил он мягко.

– Скоро будет двадцать, – ответила я с готовностью.

– Вы выглядите моложе.

Чудесный комплимент. Особенно если учесть, что мне двадцать четыре и позади у меня шикарный жизненный опыт.

– И удивительно в наше время, что вы к двадцати годам, да еще и занимаясь такой работой, сохранили подобную чистоту и простоту взглядов.

– У меня отличная работа, сеньор Энрике! – Я позволила себе взъерошиться. – Она честная, и я сама себе хозяйка!

– Я не хотел задеть вас. Конечно, любая честная работа хороша. Но все-таки… Таксистам приходится сталкиваться с разными людьми. Не все из них добры и воспитанны. Многие не стесняются обслуживающего персонала, к которому относят и водителей. И особенно люди не стесняются таксистов, которых видят, может быть, в первый и в последний раз. А вы тем более работаете ночью. Должно быть, вам даже приходится развозить по домам пьяных мужчин.

Я легкомысленно пожала плечами:

– До сих пор не приходилось. Бывало, что везла людей навеселе. Но я всегда выбираю таких, чтоб были с женами.

– Разумно, – очень серьезно похвалил меня Энрике. – А почему вы работаете ночью?

– Ночная лицензия – самая дешевая. Когда я приехала в столицу, у меня были деньги. Мне казалось, что их много. Мечтала поступить в колледж. Но жилье в Золотом Мехико очень дорогое. Я не хотела снимать квартиру на паях с другими девушками. Откуда мне знать, как их воспитывали? Я не так наивна, чтобы думать, будто все одинокие девушки в столице блюдут себя. Да даже если блюдут – вдруг они любят сплетничать или слушать громкую музыку? Или у них миллион родственников в деревне, которые постоянно будут приезжать в гости? Поэтому я нашла отдельную квартирку. Да, она крохотная, меньше даже, чем мои комнаты в бабушкином доме. И на самой окраине. Зато я живу в ней одна. Дом прямо рядом со сквером, все соседи – люди приезжие, но приличные. Я нарочно искала строгую домовладелицу – такая точно проследит, чтобы ее жильцы были тихими и скромными. Правда, она еще и очень прижимистая, всегда ругается на расход воды или электричества. Сколько ни израсходуешь, она все равно ругается! – Я засмеялась. – Но это не беда. Зато вода в том районе очень дешевая. А мне все равно нужно экономить. Потом я арендовала машину, и получилось так, что оставшихся денег хватило только на ночную лицензию.

– У вас машина арендованная? Я бы не удивился, если бы вы ездили на машине вашей уважаемой мачехи! – Энрике засмеялся. – Выглядит она, мягко говоря, не новой.

– Ну что вы! Ей всего пять лет, а той было шестнадцать.

– Вы меня удивили. Даже не подозревал, что шестнадцатилетняя машина еще может ездить.

– По правде говоря, – созналась я, – я тоже видела только одну такую машину. Остальные отправлялись на переработку куда раньше.

Энрике поднял голову и уставился на что-то позади меня. Я обернулась. Ничего особенного, просто по дорожке от дома медленно и величаво двигался старик в ливрее. Потомственный дворецкий, надо полагать. А Энрике-то не слишком уверен, что за кофепитие с таксисткой ему не прилетит по шее, ишь как напрягся. Люди, которым нечего бояться, глядят на слуг вопросительно, если те пришли без зова.

– Сеньор Энрике, сеньора Вальдес желает вас видеть, – сообщил дворецкий.

О, похоже, это было худшее из возможных зол: слуги донесли матери, а не отцу. Энрике кивнул:

– Хорошо.

Дворецкий не сдвинулся с места.

– Что еще? – удивился Энрике с нескрываемым раздражением.

– Я провожу эту девушку в гостевую комнату.

У Энрике лопнуло терпение. Он вскочил и рявкнул:

– Эту девушку зовут сеньорита Кастро! И запомни, Педро: сеньорита спасла мне жизнь. Если я узнаю, что любой из слуг в доме обращается к ней неуважительно, – даже не надейся, что твои дети и внуки будут служить моей семье!

– Да, сеньор Энрике, – ответил дворецкий с едва заметным поклоном и совершенно равнодушно. – Я прослежу, чтобы вся прислуга в доме обращалась к сеньорите Кастро с должным почтением…

Он подвесил конец фразы так красноречиво, что любой бы догадался, какие слова он не произнес – «…в течение того короткого времени, какое мы будем вынуждены терпеть присутствие этой вульгарной особы». Энрике сжал губы, побледнел и очень тепло сказал мне:

– До свидания, сеньорита Кастро.

– До свидания, сеньор Энрике, – пролепетала я, косясь на дворецкого.

Энрике ушел. Дворецкий повернулся и бросил через плечо:

– Следуйте за мной. – И добавил с небольшой паузой: – Сеньорита Кастро. Надеюсь, вы согласитесь вернуться в комнату через дверь. Хотя, если вам удобнее снова пройти через окно, я распоряжусь, чтобы вам подержали лестницу.

– Знаете что?! – вспылила я. – С какой стати вы дерете передо мной нос? Вы живете, как и я, на то, что зарабатываете сами! И ваши дети и внуки будут жить так же! Подумаешь, я спустилась с балкона по лестнице! Не на метле же вылетела! Я не солгала, не украла и не убила. А вы глядите на меня так, словно я нарочно пачкала все серебряные ложки, которые вас заставляли чистить в детстве, когда вы ходили в помощниках младшего лакея!

Он промолчал. Но через несколько шагов неожиданно ответил:

– Вы знаете, чем должны заниматься младшие слуги в хорошем доме? Откуда?

– Моя бабушка служила богатой сеньоре, вот откуда. Она служила с детства, и так хорошо, что сеньора положила ей приданое к свадьбе. На это приданое дедушка с бабушкой купили дом. Да, в деревне, зато – свой, и не в долг, а сразу. Бабушка научила меня всему, что знала. Я даже могу вести дом. Не такой дворец, конечно, но, если я когда-нибудь выйду замуж за владельца молокозавода или архитектора, семье мужа не придется стыдиться меня.

– Только не в Мехико, – процедил дворецкий. – Здесь любая свекровь будет считать вас деревенщиной. Несмотря на вашу бабушку, которая служила богатой сеньоре где-то в провинции. Не врите только, что вы не провинциалка, – произношение выдает.

– Мне нечего стесняться. В деревне тоже люди живут. А еще я коплю деньги на колледж. У меня будет образование, и я перестану быть деревенщиной.

Дворецкого так потрясло мое простодушие, что он даже головой покачал.

– Хорошо бы вам все удалось, сеньорита Кастро. – И на этот раз заминки перед обращением не было. – Но лучше вам выйти замуж за приезжего вроде вас самой. Тогда родня мужа не будет смотреть на вас свысока. И избегайте входить женой в дом, где есть потомственные слуги, – они вас заклюют, потому что будут считать выскочкой.

Я пригорюнилась, решив, что на сегодня достаточно уже сделала, чтобы расположить дворецкого к себе. Старые слуги – кошмар шпиона. Они хуже любого контрразведчика. Мне и так удалось очень много: со мной хотя бы разговаривали. И даже отеческий совет дали.

– Честно сказать, думаю, что вы совершенно правы, – протянула я уныло.

Мы уже вошли в дом, поэтому он не ответил – еще не хватало, чтобы младшие слуги видели, как он со мной болтает. Он провел меня до самой двери гостевой комнаты и сказал:

– Уже принесли вашу одежду. Переоденьтесь. Через десять минут я буду ждать вас у Зеленой лестницы. Вас хочет видеть генерал Вальдес.

– Ох! – испугалась я.

На это он уже реагировать не стал.

Десять минут спустя я поднималась по широкой, однако явно не парадной лестнице, глядя в спину дворецкому. Лестница белая, но с тонкими зелеными перилами, – надо полагать, оттого ее и прозвали Зеленой. Судя по тому, как истерты ступени и практически не тронуты перила, – лестница для слуг. Здесь они поднимаются с подносами и всякой затребованной господами поклажей – вот перила и выглядят новенькими, ведь руками их касаются только во время уборки.

Похоже, этот особняк не только внешне, но и внутренне стандартной планировки. Лет сто назад в Мехико так строились нувориши, которым хотелось и просторно, и «традиционно». Традиционным считался трехэтажный квадратный дом с патио, кольцевыми коридорами и четким представлением о том, что где должно находиться.

На третьем этаже дворецкий повернул направо, в западное крыло. Ага, значит, все-таки здесь была перепланировка, ведь традиционно западное крыло отводилось полностью под нужды дорогих гостей. Личные апартаменты хозяев и их родни – в северной части дома, а восточная – для работы. Там обычно кабинеты, утренние гостиные, обеденная зала, на первом этаже – кухня. Южное крыло, как самое неудобное для отдыха, отдавали прислуге. И правильно – что ей делать в комнатах в течение дня? Она должна вставать с рассветом и ложиться после заката. В это время в южных комнатах жить можно.

Отведенная мне комнатка была с «рабочей», восточной, стороны, которая порядочно затенялась разросшимся парком, поэтому даже утром там было хорошо. А если верить тому, что западное крыло отвели под нужды хозяев – гостей здесь принимали редко и ненадолго, желательно без ночевок. В общем, да, Вальдесы не славились особенным гостеприимством. Не то что основной то ли соратник, то ли конкурент генерала – доктор права Алехандро Луис Гарсиа де Арриньо. Тот – да-а… Его вечера гремели на весь Эльдорадо, а уж как молодые выскочки рвались к доктору Арриньо на загородные приемы – словами не описать. Вот уж точно: душу были готовы продать за заветное приглашение, написанное от руки на глянцевой толстой бумаге, без всякого золотого тиснения, отправленное с курьером в подчеркнуто аскетичном конверте из целлюлозной бумаги. Лучше этого была только записка, тоже от руки, небрежным почерком иной раз с пропущенными в спешке слогами, кое-как свернутая, явно неровно оторванная от большого листа, – но данная пером, китайской тушью и на рисовой бумаге.

Доктор Арриньо, главный объект изучения нашей разведки, был завзятый эстет и гедонист, но в чем-то – внезапно прост, как палка. Обе эти грани ничего не говорили о его личности. Он играл – и в гедонизм, и в простоту.

Мне всегда казалось, что разгадка Арриньо лежит где-то рядом с Вальдесом. Арриньо был ровесником дражайшей супруги генерала, матери Энрике, но притом как будто не подозревал о ее существовании. С генералом он общался много и охотно, но – никогда не приезжал к нему домой. Когда-то он единственный поддержал революционные инициативы генерала и тем самым развернул общественное мнение в его пользу; это не помешало ему в следующем году выступить оппонентом Вальдеса-старшего. Арриньо поддерживал и Энрике, часто приглашал его к себе, когда тот был студентом, потом как будто остыл, потом снова заинтересовался… Загадочный человек. Но я думала, что виной тому не переменчивость настроения Арриньо – хотя он мог позволить себе и такое, – а нечто скрытое от общественных глаз, что и определяло логику его будто бы капризов.

Что ж, сегодня у меня будет возможность взглянуть на проблему с другой, ранее недоступной нам стороны: я в доме генерала Вальдеса, и я, кто знает, увижу или даже угадаю тот элемент, который влияет на мнение Арриньо.

А может, и нет.

Дворецкий остановился перед высокой двустворчатой дверью – темное резное дерево, бронзовая фурнитура, – знаком велел мне обождать и вошел. Я успела разглядеть в щель ковер, застекленные книжные стеллажи до потолка. О-о, библиотека. Ну точно дом перепланирован. Библиотеку обычно размещали в восточном крыле – рядом с рабочими кабинетами хозяев и классными комнатами детей. Надо сказать, в высшем свете Эльдорадо не одобряли полностью домашнее обучение, его считали допустимым лишь для детей с врожденными заболеваниями, мешавшими им встроиться в общество. Ну и, конечно, в фанатично религиозных семьях дома учили девочек.

Меня впустили внутрь. Я зашла и застыла. Деревенской девушке полагается быть либо совершенно равнодушной к книгам – она не понимает, зачем нужны книги, ведь куда лучше провести досуг, скажем, на вечеринке, в крайнем случае прослушать пьесу, – либо благоговейно восторженной. Ведь книги, настоящие бумажные книги – признак богатства и истинного благородства. За свою жизнь деревенская девушка видит бумажную книгу в лучшем случае издали – Библию в кафедральном соборе.

А стеллажи, кстати, пластиковые. Пластик легче в уходе, особенно при интенсивном пользовании, в нем не заводятся вредные для книг насекомые, он не рассыхается и не впитывает влагу. Похоже, библиотека здесь не ради статуса и показного богатства – с книгами постоянно и привычно работают. Краем глаза я ухватила большой письменный стол, на котором лежал экземпляр «Голоса» – бумажный, опять же, – и поверх него раскрытый том с закладкой.

Сам хозяин стоял у окна и курил. Высокий, сухой, практически тощий мужчина, откровенно старый, с редкими седыми волосами, зачесанными назад так, что открывался высокий лоб. Очень темная даже для эльдорадца кожа, серые мешки под черными глазами, щетка коротких усов над узкими губами, квадратный подбородок. Внешне – ну прямо кровавый диктатор, каким его представляет себе большинство землян. На деле – один из самых вменяемых и человечных персонажей в эльдорадской хунте.

Ему было уже за сто. Родился в Тао, в богатой, но ничем не прославившейся семье. С десяти лет – закрытая военная школа в Мехико. С однокашниками контакты не складывались, он был не из их круга – сын торгаша, здесь это было практически несмываемым клеймом. Закончил блестяще, без труда поступил в университет. Получил чин лейтенанта и назначение на передовую. Хорошо показал себя, вернулся в столицу, чтобы окончить магистратуру. И неожиданно для всех – бац! – женился на единственной дочери тогдашнего диктатора. Брак считался возмутительно неравным, ну как же, девушка из блестящей семьи вышла за выскочку-деревенщину. То, что девушка была на тринадцать лет старше жениха, имела сомнительную репутацию и скверный характер, из-за чего и засиделась в девицах, при всех ее перспективах, – никого не волновало. Главное, что жених с точки зрения хунты был пустым местом.

Брак оказался прочным, но бесплодным. Женщина тяжело болела, Вальдес за ней трогательно ухаживал. Кстати, был фантастически верен ей. Тесть отблагодарил зятя быстрой карьерой – к тридцати тот был полковником и служил в контрразведке. Служил на совесть, как все, что он делал. Через несколько лет диктатор ушел в отставку, сохранив себе жизнь, а семье – влияние. Еще через пять лет он умер. Вальдес после его смерти не развелся с быстро стареющей и к тому же бесплодной женой – что, в общем, никого особенно не удивило, поскольку она при всех ее недостатках по-прежнему обеспечивала мужу доступ в высшее общество. Но Вальдес не спешил тащить в столицу друзей детства и провинциальную родню, как сделал бы на его месте любой нормальный выскочка. Не спешил и не спешил, все уже устали ждать. В конце концов надменная аристократия призадумалась: что же это за загадочный тип такой? Послышались голоса, что выскочка Вальдес, наверное, любит свою жену и его некрасивый брак случился по сердечной склонности, а не по расчету. В общем, его простили за непозволительную выходку и даже разглядели определенные личные достоинства.

В шестьдесят пять, будучи генералом, он овдовел. К тому моменту уже никто не вспоминал о начале его карьеры, к нему привыкли. Но тут он снова всех удивил. Вместо того чтобы быстренько жениться на молоденькой, обзавестись наследником и закрепить за семьей положение, которого он добился с таким трудом, Вальдес ушел в запой. Пил несколько лет, ударно, как пьет человек, потерявший смысл жизни. Как ни странно, общество от него не отвернулось. Он вышел в отставку, но оставался желанным гостем в политических салонах. Наконец бросил пить, получил чин министра информации, через год правительство расформировали. Вальдес почти и не расстроился. И снова ошарашил приличное общество, практически тайно женившись на двадцатидвухлетней девушке, внучке сослуживца. Юная Пилар была ослепительно красивой, жутко переборчивой, с отличным приданым и к тому же принадлежала к еще более знатному роду, чем первая жена Вальдеса. Что она нашла в семидесятипятилетнем старике – загадка. Через семь месяцев родила недоношенного мальчишку, такого слабого, что врачи не позволили взять его домой. Но ребенок доказал свое право на жизнь и в дальнейшем не создавал родителям особых проблем.

После рождения сына Вальдес держался так, словно его устраивала судьба пенсионера. Ни во что не совался, посещал рауты, клуб, занимался спортом, сопровождал жену на балы – танцевал роскошно, и нотка старомодности добавляла ему шарма. Никто не знал, что параллельно он занимался самообразованием. И через пять лет вышел на политическую арену.

Казалось бы, ему там ничего не светит. Ну возраст же. Однако популярность он набрал почти мгновенно. Записи его лекций и выступлений разлетались со свистом. Он предложил реформу армии, медицины и образования. И если, допустим, проблемы комплектации и обучения личного состава на космическом флоте народ волновали мало, то, к примеру, требование бесплатного начального школьного образования и трехступенчатая система медицинского страхования людям очень понравились. Но врагов он себе нажил другим – своей политикой в отношениях с Землей.

В принципе, он предлагал очень разумную вещь. Он сказал: в интересах будущего страны надо перевести конфликт с Федерацией в стадию вооруженного нейтралитета. Никаких налетов и вылазок в глубь вражеской территории. Никаких грабежей колоний за кордоном. Вместо этого – укрепленная граница… По меркам Эльдорадо это заявление прозвучало как предложение устроить революцию вместо освященного традицией дворцового переворота.

Наша разведка им интересовалась, и довольно плотно. Однако считала бесперспективным – в силу возраста. Понятно, что диктатором ему не стать никогда. Но вот его сын… Сын – это может быть интересно.

Я более-менее представляла, кто стоял за покушением на Энрике. И очень жаль, что не могла даже намекнуть генералу об этом. Двадцатилетней таксистке не полагалось такого знать. Строго говоря, я и так вышла за рамки своих инструкций, вытащив Энрике из воды. Обычного пьянчугу разведчик спасти еще может, хотя лучше бы не надо; генеральского сына – один шаг до засветки. Конечно, у меня было оправдание: на набережной Франца камер мало, но они есть. Из реки достанут труп, установят время смерти, потом сопоставят данные с записями камер, – и тут же полиция ко мне пристанет с неприятными вопросами. Куда ехала, куда глядела, почему не сообщила… А так фактически сами Вальдесы будут вынуждены меня прикрыть от излишнего любопытства – просто чтобы информация о покушении не стала народным достоянием. Такие покушения, знаете ли, больно бьют по репутации генеральских сынков, метящих в крупные политики.

Поэтому я и дальше буду играть простодушную дурочку. Хотя… Есть, конечно, вероятность, что я отправлю на базу отчет о событиях, а мне в ответ скомандуют включаться в дело. Мало ли что меня забросили с другой миссией. Она давно выполнена. И та, которую навесили по ходу, – тоже. Я готовлюсь к выходу, жду отправки. Но отчего бы не нагрузить меня дополнительно, а, пока я еще здесь? Тем более что после возвращения я все равно поеду на учебу, вполне себе повод напоследок вычерпать меня в минус…

Но пока что я пялилась на стеллажи, а генерал наблюдал за мной. Дворецкий сделал едва заметное движение, чтобы привести девушку в чувство, генерал остановил его жестом. Я вздрогнула, словно только что опомнилась, смутилась, стала извиняться. Генерал кивком перебил меня, показал на один из двух стульев возле письменного стола. Я села на краешек. Он сел напротив.

– Педро, принеси нам кофе, пожалуйста, – произнес он мягко. – Сеньорита Кастро… Долорес? Вы курите?

– Ну… Иногда… Как все, в общем.

– Педро, и женские сигареты с пепельницей.

– Ой, – сказала я, – а разве тут можно? Ведь книги… Это для них вредно!

– Почему вы так думаете? Боитесь пожара?

– Н-нет. Не боюсь. Ведь книги далеко от стола. Просто в Музее Национальной Литературы курить нельзя вообще во всем здании. Только на улице. Я спросила, мне сказали, что от дыма бумага стареет.

– Бумага стареет от всего. Но особенно сильно – от света. Тем не менее люди до сих пор читают на свету.

Я засмеялась:

– Но разве можно читать в темноте?

Он улыбнулся.

– И как часто вы бываете в музеях?

– Редко, по правде говоря. Только в Музее Национальной Литературы.

– А там?

– Раз в неделю. У меня абонемент в библиотеку при музее. В нее можно попасть с улицы, а можно через музей. Я хожу через музей, потому что мне нравится, как пахнут книги. И еще потому, что около главного входа часто бывает место на бесплатной парковке!

Он засмеялся.

– Вы любите слушать книги?

– Да. И еще я хочу поступить в колледж, и мне нужно много знать. Поэтому я купила абонемент в библиотеку. Это намного дешевле, чем подписка в магазинах.

– Вы закончили школу или еще учитесь?

– Закончила. Полную.

– Прекрасно. И кем хотите стать?

– Не знаю еще. Дома я думала, что хочу быть учительницей. А когда приехала сюда, то поняла – архитектором. Но лучше бы мне, наверное, стать врачом. Это нужнее.

– Нужнее, Долорес, работать по призванию. Если у вас есть призвание архитектора, то лучше стать им.

– Так откуда мне знать, какое у меня призвание? Я еще ничему не училась, а разве до учебы поймешь?

– Ну не скажите. Может, вы в детстве строили домики для кукол?

Я сдавленно хихикнула:

– Я вообще не играла в куклы.

– Вот как? А как же вы развлекались? Дети должны играть.

– Я ходила на рыбалку с соседскими мальчиками. Пока бабушка мне не сказала, что я уже большая и мне нельзя ходить на речку только лишь с мальчиками, и тем более нельзя купаться вместе с ними. Еще я любила подстригать кустарники так, что они принимали разную форму. Однажды я выстригла дракона из любимой бабушкиной живой изгороди. Всем соседям понравилось!

– Вы умеете рисовать?

– Да, в школе научилась.

– Как вы оказались на набережной? Это малолюдное место, там нет клубов, ресторанов, стоянок такси.

Ага, началось.

– Я ехала домой. У меня оставалось полтора часа разрешенного времени, и я могла бы взять еще заказ. Но там надо было везти клиентку в Лощину, это очень далеко, а я уже устала. А других приличных заказов не было.

– Но вы живете совсем в другой стороне.

– Да. Мне нравится эта набережная, я просто люблю через нее ездить. Даже если приходится давать крюка. Конечно, если я везу клиента, то выбираю оптимальный путь – это ведь нечестно, везти длинным путем, когда есть короткий. Но когда одна и еду на рассвете – то всегда через набережную.

– И чем же она для вас привлекательна?

– Она красивая. А еще там есть место, с которого очень хорошо виден мост Святого Доминика. Это самый красивый мост, который я видела в жизни! И можно стоять у балюстрады, смотреть на воду – и на мост. Я отдыхаю душой, когда бываю там.

– Но там нет бесплатных парковок, а вы любитель поэкономить.

Какой внимательный старый черт, такого на мякине не проведешь. Он уже мне нравился с чисто профессиональной точки зрения.

– Да, – я позволила себе широкую улыбку, – зато там мало камер, и они стоят так, что целые участки не просматриваются. Еще там почти никогда не бывает полиции. Если осторожно, можно встать с нарушением, прямо у тротуара. И минут десять постоять. Никто не заметит.

– Ах вот оно что! И как же было сегодня? Вы приехали полюбоваться мостом на рассвете, встали, и тут рядом появились люди…

– Нет. Мое любимое место – почти в самом конце набережной. Я ехала и издали увидела «Севилью», припаркованную не только против всех правил, а еще и нагло. И четверых людей. И пока я ехала, то поняла, что трое из них грабят четвертого. Конечно, я решила спугнуть грабителей! Мне и в голову не приходило что-то другое.

– И вы вызвали полицию…

– Конечно! А потом вышла из машины, чтобы помочь человеку в воде. Мало ли что. Пока еще приедет полиция… а вдруг ему в воде станет плохо? Как оказалось, стало.

– Вы отлично плаваете. Научились в деревне, когда ходили на рыбалку с мальчиками?

– Не-ет, – я потрясла головой. – То есть я умела плавать, но так, по-деревенски. А по-настоящему научилась в школе. У нас был бассейн.

– Хорошая школа.

– Самая лучшая в пригороде!

– А вы – настоящий сорванец. Представляю, сколько раз школьный капеллан наказывал вас.

– Он очень добрый человек, генерал Вальдес. Он никогда не наказывал детей за непослушание и шалости.

– Как же он справлялся? Например, с вами?

– Ну… Он сказал мне после уроков прийти в часовню. Я пришла. Удивилась, потому что пришло еще очень много детей. Неужели все такие хулиганы? – подумала я. Я тогда еще совсем недолго училась в той школе. А капеллан повел нас в большое здание рядом с часовней, там раньше был барак, но его отремонтировали. Оказалось, он там занимался с нашим школьным хором, а тем, кто петь не мог, рассказывал. Об истории Мексики, о Боге, об искусстве. Мне он сказал, что я, наверное, шалю от скуки, так вот мне занятие, и я должна заниматься каждый день в течение недели, а потом обсудить с ним. И включил мне фильм о живописи. Там были все-все древние шедевры! Сказать по правде, это он потом учил меня рисовать. Я стала ходить к нему каждый день, это и вправду было намного интереснее, чем гулять по улице или что-то еще. К тому же я подружилась с девочкой из хора…

– Поразительно умный человек. С таким подходом не удивлюсь, что вы очень набожна.

– Честно говоря, иногда я пропускаю мессу. Но молюсь каждый день!

– Куда вы ходите к мессе?

– В церковь Святого Людовика на Холме.

Пришел Педро и подал кофе с сигаретами. Очень вовремя, потому что старик-генерал мне уже слегка разонравился с профессиональной точки зрения. Повосхищалась – и хватит. Теперь я скорее опасалась его. Настоящий контрразведчик. Надеюсь, ему не занадобится проверять мою легенду. Школа никуда не делась, и капеллана я описала как живого. Другое дело, что мой прототип, настоящая Долорес Кастро, вообще-то была очень тихой и смирной девушкой. К тому же болезненной. Она не шалила на уроках, к капеллану ходила за компанию с той самой подружкой из хора. И плавать, кстати, не умела.

Я пригубила кофе, закурила сигарету. Генерал отошел к стеллажам, отпер стеклянную дверцу и вынул громадный том. Как я определила – альбом по искусству. О господи, зачем это ему?

Он раскрыл том посередине, показал мне картину:

– Узнаете?

Ну, «Мону Лизу» не узнать невозможно. Ты решил устроить мне экзамен на знание живописи?! Генерал показал еще несколько картин, столь же известных и ярких. Я назвала. Потом сообразила, что всерьез меня экзаменовать не станут – нормальная деревенская девочка даже имени Леонардо да Винчи или Рафаэля никогда не слышала. Даже окончившая полную школу.

– У вас отличная зрительная память. Для сравнения: мой младший брат из всего мирового наследия узнал бы в лучшем случае «Мону Лизу». Хотя получил образование куда лучше вашего. Но его никогда не интересовала живопись. Что ж, если у вас такая память… – Он принес толстую папку и положил ее передо мной. – Посмотрите. Кого-нибудь из них вы видели на набережной сегодня утром?

Я раскрыла папку. Все понятно. Внутри лежали большие глянцевые фотографии прекрасного качества. И почти сразу я нашла снимок одного из «грабителей».

– Вот. Этот был на набережной. Хотя здесь он одет намного лучше.

– Посмотрите еще.

Нет, в папке больше не было ни одного знакомого лица. Впрочем, если честно, кое-кого я опознала – одних по публикациям в прессе, других по нашим ориентировкам.

– И эти трое – они были без машины? Пешком?

– Ну, я не знаю, кому принадлежала та «Севилья»…

– Это машина моего сына.

– Тогда да, выходит, пешком. И вправду удивительно.

– Пока вы ехали, может быть, кого-то видели?

Я покачала головой:

– Нет, набережная была совсем пустой. Пустынной то есть. Ни души. Да в это время там никогда никого не бывает. Там днем много гуляющих.

– Это пешеходы. А машины?

– Тоже нет. Хотя… постойте. Правда, это было не совсем на набережной. Я съезжала с Аллеи, когда мимо проехала машина. Мне показалось, она шла с превышением скорости, я еще подумала – напрасно. Улицы недавно помыли, а там опасный поворот… Черная «Монберра» этого года выпуска.

На морщинистом лице генерала появилось плохо скрытое удовлетворение.

– Но, наверное, она ни при чем, ведь не станет же владелец такой дорогой машины участвовать в уличном криминале! Хотя… ее тоже могли угнать. Но как? Я слыхала, угнать ее почти невозможно…

– Я проверю, дитя мое, – генерал отечески похлопал меня по руке. Потом принес еще одну книгу и положил ее на стол. – Ты слыхала о таком человеке – Габриэль Гарсия Маркес?

Я сдвинула брови, решив, что не буду обращать внимания на фамильярность генерала.

– Н-нет.

– Не удивлен. Об этой книге не рассказывают школьницам на уроках словесности. И капеллан о ней вряд ли упомянет. Маркес, девочка, – это легендарный писатель, воспевший наш мир и нашу особенную культуру. Его гений расцвел еще в те столетия, когда никто не помышлял о расселении по Галактике. Тебе обязательно нужно прочесть его книгу.

Я посмотрела на роман влюбленными глазами:

– Бумажная книга!

– Да. Возьми ее, прочти. И вот еще, – он дал мне визитку. – По пустякам не звони. Но если вдруг случится что-то серьезное… Это номер моего секретаря.

Я вышла из библиотеки, прижимая томик к груди и с таким лицом, словно мне было явление Богородицы. Дворецкий проводил меня вниз, к гаражу, около которого уже стояла идеально отмытая машина. Я села, огляделась – да, тачку отчистили и высушили на совесть. Тщательно упаковала книгу в ящик для перчаток – делая вид, что настоящее сокровище именно она, а вовсе не визитка генеральского секретаря, – и тронулась по узкой аллее к выезду.

Габриэль Гарсия Маркес, надо же. Естественно, «Сто лет одиночества». Ну не буду же я рассказывать, что учила по ней испанский. Кстати, в школе. И знаю ее практически наизусть. Да я вообще всех крупных латиноамериканских писателей хотя бы прослушала. Хотя бы самые значимые их произведения. А уж нобелевских лауреатов читать сам бог велел. Особенно будущим разведчикам.

Но бумажный экземпляр я держала в руках впервые. Дорогой подарок. Даже жаль, что я вряд ли смогу вывезти на родину столь ценный сувенир.

Дома я задержалась лишь на час – переодеться и составить шифровку. И помчалась в клуб на встречу со связной.

Камила Барроса была старше меня на три года, выше на полголовы и, несмотря на свою натуральную блондинистую гриву, родилась в Эльдорадо. Еще она была убежденной шлюхой, притом мужиков не ставила ни в грош. Из всех постоянных связных у нее был самый высокий рейтинг надежности.

Если бы кто спросил конкретно меня, я не стала бы ей доверять. Она надежна, лишь пока считает, что помогает контрабандистам делать их маленький бизнес. Стоит ей заподозрить, что она работает на земную разведку, – будет не просто худо, а очень худо. Но руководству Камила нравилась.

За пределами ее специфического патриотизма Камила была даже симпатичной. Иногда. Невзирая на вопиющее невежество, которым она гордилась. Она считала, что Господь создал ее совершенной самкой и надо пользоваться Его даром, пока не кончилась молодость. Очень любила деньги и на дух не выносила распутство, полагая, что, если Господь назначил тебе быть шлюхой, так будь ею, а коль вышла замуж – не смей даже глядеть на сторону. Камила Барроса не курила, прилюдно пила очень мало и копила деньги, рассчитывая заработать на домик в приличном месте. Разумеется, в таком, где ее никто не знал бы. Тогда бы она вышла замуж, родила парочку детишек и исполняла бы роль почтенной матроны до самой смерти с тем же усердием, с каким служила Венере.

Она уже сидела за нашим любимым столиком, когда я вошла. И первое, что она мне сказала:

– Долорес, нам надо искать другое место для встреч.

– В чем дело? – Я аккуратно передала ей шифровку.

– Местные красотки решили, что я отбиваю у них клиентов.

– Ты ж не работаешь в этом клубе.

– И что с того? Я выхожу – а мужики за мной.

– Ладно, по чашке кофе.

– Не хочу тут задерживаться.

– Если мы подождем еще пятнадцать минут, у меня начнется лицензионное время. Тогда я смогу подбросить тебя до работы. А местные мужики, чай, не догонят.

– Да ладно, все уже знают, где я работаю.

– Небось сама и сказала?

– А ты как думаешь?

– То есть претензии местных красоток справедливы.

– Красотки, скажешь тоже. Шлюхи самого низкого пошиба. К полуночи уже пьяные и невменяемые. Не понимаю, за что им платят. Что они могут предложить клиенту? Дохлую тушку, которая слабо подергивает задними ногами? – Камила фыркнула и все-таки нажала кнопку на настольном пульте, чтобы нам подали кофе. – Тобой интересовались.

– Кто?

– Местные.

– Тоже конкурентку углядели?

– Не-е. Тебя присмотрели в стаю, помяни мое слово.

– Интересно.

– Банду Весты знаешь?

– Только этого мне не хватало.

– Ну не скажи. Полезное знакомство для одинокой девушки вроде тебя. Веста за своих – горой. Тебе больше не придется возить пьяных.

– Зато мне придется возить трезвых наркодилеров.

– Скорей их жен. Тоже более-менее трезвых.

Я засмеялась.

– Камила, я, наверное, скоро уеду.

– Куда? – искренне удивилась она.

Камила волей-неволей ко мне привязалась. Да, она всего лишь принимала шифровки и передавала их человеку, который приходил к ней под видом клиента. Платили хорошо, а остальное ее не беспокоило. Кто я и откуда? Ну, я могла быть любовницей женатого мужчины, или, например, сектанткой, или вообще офицером эльдорадской контрразведки, но скорее всего – контрабандисткой, как и те наши, с кем Камила контактировала до меня. Лишь бы не иностранной шпионкой.

– В колледж, учиться. Жду приглашения.

– Ух ты, – уважительно сказала Камила. – Колледж – это здорово. Будешь образованная и выйдешь замуж за мальчика из хорошей семьи. Только сначала пришли его ко мне. Я обучу его, как обращаться с женским телом. Для тебя скидку сделаю. А то тебе и так по гроб жизни хватит его маменьки, вечно всем недовольной, еще не хватало, чтоб муж не знал, в какую дырку чего суют и что там сунутым делают.

Нам принесли кофе. Мягко говоря, не чета генеральскому. Хотя и дешевле. Впрочем, генеральский мне достался вовсе забесплатно.

– И еще один совет, – продолжала Камила. – На кофе не налегай. От него цвет лица портится. Ты глушишь его так, будто в твоей деревне его строго после воскресной мессы давали попробовать. Если ты нацелилась на хорошую жизнь, береги мордашку. Она тебе пригодится куда сильней, чем диплом из колледжа.

Я смотрела поверх ее головы. За спиной Камилы две девушки, профессия которых была написана не то что на лбу, а на всем излишне обнаженном теле, целеустремленно двигались к нашему столику. Они плыли сквозь табачный дым и подвыпившую толпу с неотвратимостью акул, почуявших свежую кровь. Стеклянными глазами они уставились в затылок Камилы так, словно в мире ничего, кроме ее белобрысой головы, не существовало. Они не обращали внимания на мужские руки, норовившие хлопнуть их по заду или схватить за талию и увлечь за свой столик. Сейчас их не волновал заработок. Сейчас они кое-кому отомстят за свою неудавшуюся жизнь. Неважно, что Камила никакого отношения к их судьбе не имеет. Важно, что она уже здесь и на ней так легко сорвать зло.

– Кажется, мордашку придется беречь тебе. И прямо сейчас.

Камила оглянулась, переменилась в лице. Встать, а тем более убежать она явно не успевала. В мои планы кабацкая драка не входила совсем, но деваться было некуда: не могу же я допустить, чтобы мой связной оказался на больничной койке. До койки, возможно, и не дойдет, но Камила пару недель проведет дома, залечивая синяки на физиономии и прочих важных для ее работы местах тела.

Я быстро просчитала обстановку. Эти две – первые ласточки, еще пятеро их товарок кучковались у стойки. Никаких сомнений, что, буде задиры не справятся, они вмешаются. Причем все сразу, толпой. Посетители еще не заметили, что грядет нешуточное развлечение. Большинство мужчин будут сочувствовать Камиле, хотя бы потому, что она заметно привлекательней нападающих. Женщины – наоборот. Пожалуй, кроме тех двух, которые за угловым столиком цедили вино и открыто наблюдали за нами. А вот на них, похоже, можно рассчитывать. Но не сразу. Они подождут развития событий.

А события уже развивались вовсю.

Ближайшая из шлюх, с крашенными в рыжие перья завитыми волосами, вцепилась в холеные кудри Камилы. Та как раз поднималась со стула, находясь в крайне неустойчивом положении, и хватило легкого рывка, чтобы она покатилась на пол. Посетители встрепенулись, превратившись в зрителей. Все головы повернулись к нам, послышался одобрительный возглас. Сейчас они еще и ставки начнут делать на победительницу.

– Эй! – возмутилась я.

Товарка рыжей, костлявая брюнетка со стрижкой под мальчика, окинула меня презрительным взглядом, сочтя, видимо, слишком субтильной и потому неопасной. Камила в этот момент громко охнула, получив смачный пинок по ребрам. Я вскочила, стриженая толкнула меня назад. Я отступила на пару шагов, якобы для того, чтобы устоять на ногах. Потом метнулась к Камиле и очень удачно поймала вместо нее очередной пинок. Выпрямилась, уставилась на рыжую:

– Ты совсем сдурела?!

Естественно, меня послали – не за тем девушки шли, чтобы слушать увещевания и извиняться перед случайными жертвами. От следующего тычка я уклонилась и ответила хуком слева. Рыжая опрокинулась, села на задницу, стриженая ухватила со стола чью-то бутылку и кинулась ко мне. Ну, это чепуха – стриженая отправилась под соседний стол вместе с бутылкой. Кто-то завопил радостно – зрелище же! – а ко мне гурьбой пошли те пять шлюх от стойки. Камила пискнула негодующе, вскочила наконец.

– Долорес, их пятеро!

– Во-первых, наплевать, во-вторых, семеро, а в-третьих, бежать поздно – нам не здесь, так на парковке наваляют.

Могла бы я добавить, что больше трех будут мешать друг дружке, это правило известно всем полицейским, но промолчала. Я же всего два месяца как из деревни, верно?

Как я и ожидала, драки не получилось. Я уклонилась от всего, что летело мне в физиономию, отоварила кого-то стулом, не позволила ударить Камилу, которая храбрилась за моей спиной. А потом вмешались те две женщины с углового столика.

Они привели с собой пару пожилых и скучных мужиков-вышибал и встали между нами и злыми шлюхами.

– Они первые начали, – сказала одна, показав на местных жриц любви. – Мы видели.

– Да, мы видели, – подтвердила другая. – Эти девушки пили кофе и ни к кому не приставали. На них напали.

Жрицы любви объяснили, что Камила отбивает у них клиентов, а я небось ее ученица. Они загомонили все разом – и так же разом замолчали. Я посмотрела влево. Там между столиков шла женщина лет тридцати, невысокая, худенькая, с аккуратно убранными в пучок волосами, необычно высоколобая, в оливковых брюках-карго и мужской джинсовой жилетке, надетой на клетчатую рубашку.

Вот и Веста пожаловала.

Веста нашу разведку интересовала очень даже сильно. Она сколотила небольшую, человек пятнадцать, но очень крепкую банду, преимущественно из молодых таксисток. Возила верхушку местного криминалитета, а при случае – и контрабанду. Похоже, иногда выполняла для своих клиентов и роль «наружки». Но на сотрудничество с нами не шла ни в какую. А жаль.

Увидев ее, шлюхи резко погрустнели. Веста подошла, тихо поговорила с нашими заступницами, потом сказала вышибалам:

– Я знаю этих девушек. Одна – таксистка, она арендует машину у Баша и ничем, кроме извоза, не зарабатывает. Вторая – зарегистрированная, но работает в другом месте. Здешней клиентуре она не по карману.

Зал оживился, по-новому взглянув на Камилу. Судя по выражению лиц, кое-кто всерьез начал прикидывать, сколько у него денег и правда ли эта роскошная блондинка ему не по карману?

– Они пришли выпить кофе, – продолжала Веста. – Мы часто видим их здесь, и они всегда пьют кофе. Разве двум женщинам нельзя спокойно выпить по чашечке? Какая разница, кем они работают, если сюда они приходят отдохнуть?

Наши противницы наградили Весту яростными, ненавидящими взглядами – на что та не обратила внимания – и молча покинули поле боя. А Веста сделала нам с Камилой приглашающий жест и направилась к угловому столику. По пути к ней притерлась официантка.

– Нам как обычно, – бросила ей Веста. – Но за их счет, – она едва заметно кивнула в сторону стойки.

Возражений не последовало.

Мы уселись, нам подали сырную тарелку и по бокалу отличного красного вина. Я прикинула дозу – в алкогольный кодекс укладываюсь. Впрочем, Веста сама таксистка, знает.

– На твоем месте, – сказала Веста Камиле, – я бы не требовала с владельца этого клуба полуторную ставку.

– Он это заслужил, – парировала Камила.

О, какие восхитительные, пикантные подробности!

– Если ты и дальше хочешь пить паршивый кофе, разбавленное вино и есть пережаренные продукты, которые готовились на десять раз перекипяченном фритюре, – тогда конечно.

– Это интригует, – сказала Камила.

Веста кивнула, принимая ее капитуляцию. Посмотрела мне в глаза. И тут я увидела в ней то, чего не было в рапортах. Я поняла, почему она ловко уходила от всех наших попыток навязать ей сотрудничество.

Она слишком хорошо знала, что это такое. Хотя ненависти или отвращения я не заметила. Нет, она просто боялась.

Спросит, где я набила руку в кабацких драках, или нет?

– Долорес Кастро, – произнесла она. – У меня есть предложение для тебя.

– Мне уже намекнули.

– А я скажу прямо. Одна из моих девочек вышла замуж. Мы все рады за нее. Он отличный парень, есть свой дом и водятся деньжата. Но мне нужна девочка на ее место. Я наводила о тебе справки. Ты молодая и приезжая, но ты честная. Ты не возишь пьяных клиентов по всему городу, ты присматриваешь за ними, чтоб они не влипли в неприятности. И ты хорошо водишь. Неожиданно хорошо для девочки из деревни.

Ага, проговорилась.

– Если б ты видела наши дороги, то не удивлялась бы.

– Да, я так и подумала. Это хорошо, что ты умеешь водить. Всех своих девочек я отправляла на курсы экстремального вождения. Тебе это не понадобится.

– Когда осенью случился гололед, я везла по серпантину мамашу с тремя младенцами. И они даже не проснулись! Это не здесь было, здесь я недавно.

Она не ответила. И правильно: эта фраза не на ответ была рассчитана, а на впечатление. Битая жизнью девчонка не станет так примитивно хвастаться.

После паузы в тридцать секунд я вздохнула:

– Веста, у меня уже есть два нарушения. Я не хочу ни во что вписываться, потому что еще одно – и прощай, лицензия.

– Понимаю, – хладнокровно ответила она. – Я не поручаю новичкам того, что может быть интересно полиции. Но я требую очень высокого качества работы. Смотри, какой расклад. В понедельник с утра отвезти детей сеньоры Барки в школу, потом заехать на рынок и купить для сеньоры свежую рыбу, после полудня катать сеньору, куда скажет – она иногда ездит в клуб и к психотерапевту, ну и по магазинам, это святое. В пятницу забрать детей из школы. В воскресенье доставить матушку сеньоры в церковь. И все это – имея в виду, что есть очень много людей, которые хотели бы похитить детей, убить старушку или предъявить кое-что сеньоре. Сеньора чудовищно разговорчива, рот не закрывается. Старушка набожна и на дух не выносит атеистов. Дети – двое мальчишек, тринадцати и одиннадцати лет, и девочка десяти лет. Как все дети, они уважают тех взрослых, которые в теме их интересов. Их возила Кора. Она со всеми ладила. Кора вышла замуж и оставила работу. Сеньора Барка очень любила Кору и даже пришла к ней на свадьбу. Но теперь сеньору некому возить. Я предложила ей найти личного водителя – она не хочет. Никогда в ее доме не было машин, и не будет, так она решила. Ей нужна проверенная таксистка. И таких ей могу рекомендовать только я. Клиенток, подобных сеньоре Барке, у меня хватает.

– У меня нет дневной лицензии.

– Придется раскошелиться. Оно того стоит. Если проблема, могу дать взаймы.

– Я еще не согласилась работать на тебя.

Веста медленно и опасно улыбнулась:

– Знаешь, чем я отличаюсь от многих-прочих?

– У тебя хорошая репутация, – нейтрально ответила я.

Она мягко засмеялась:

– Я могу назвать тебе десяток людей с безупречной деловой репутацией. Но таких, как я, больше нет. – Помолчала. – Я не беру процент со своих девочек. Мне ты будешь должна ровно столько, сколько берешь взаймы. Я даже проценты не начисляю.

– Такая богатая?

– Такая умная. Поэтому и богатая.

– И чем я так интересна для тебя?

– Тем, что ты не воровка.

Я сделала удивленное лицо.

– Сотни девочек из провинции едут в Мехико каждый месяц. Они мечтают найти богатого мужа, хорошо устроиться в жизни. И на пути к своей цели не считаются ни с чем. Обчищают клиентов и уводят мужей. Соблазняют сыновей и не гнушаются нелегальной проституцией. И лишь одна из тысячи девчонок пригодна к бизнесу. Но из того малого числа, кто пригоден, очень мало тех, кто еще и умеет работать. И таких девчонок быстро подгребают под себя местные воротилы. Ты думай. Предложения лучше, чем мое, ты не получишь. Я знаю, что тебе предложат другие.

– Твое предложение слишком хорошо, чтобы быть правдой.

– Поэтому девочки от меня уходят только замуж.

Я недоверчиво усмехнулась:

– Не верю. Не может быть, чтоб было так хорошо. Да, я выросла в деревне. Но это не значит, что я верю в сказки. Так не бывает, чтобы за хорошую работу надо было только работать. И ни тебе участия в «клубных делах»…

– Этого я не говорила.

– Ага.

– Обычно я не беру новеньких на такие мероприятия. Но если хочешь сразу влиться в команду…

– Что нужно?

– У меня тоже есть конкурентка, как и у твоей приятельницы. И у нее тоже есть претензии. На мой взгляд, бестолковые. Это рынок, детка, кто делает лучшее предложение, тот и загребает всю прибыль. Хочешь обскакать меня? Не вопрос. Предложи клиентам услуги лучше моих, а не требуй, чтоб я убралась из района.

– Разумно. И где, когда?

– Значит, готова поучаствовать?

– Если там не будет дур, которые вызывают полицию, схлопотав пару оплеух.

– Полиция исключается. Проблемы не нужны никому.

– Тогда… – Я выразительно оглянулась на стойку бара. Там оставались уже только три девицы, и те были мрачные. – Долг платежом красен.

– Подъезжай завтра. Сюда. К шести вечера.

…Этой ночью я не работала. Я вынослива и тренирована, но нормальная девушка после таких передряг хочет как минимум отоспаться. Не стоит показывать всем, что для меня это – не передряги, а так, рабочие моменты.

Веста. Веста все-таки будет наша.

И пожалуй, это будет поважней знакомства с семейством Вальдесов.

Я вела машину предельно нежно, но при каждом маневре Веста вздрагивала и шипела сквозь зубы. Она сильно побледнела, виски намокли от пота. Бледность ее объяснялась болью, а не кровопотерей. Рана выглядела, конечно, страшно, особенно на взгляд человека, который с хирургией дела не имел. В действительности прямой угрозы для жизни нет. Раз Веста до сих пор в сознании – ничего важного не задето.

Банальная потасовка между конкурирующими бандами оказалась лишь прикрытием. Вызывали нас на разборку, а оказалось – собрались немного поубивать. И повод был. Охотно верю, что новенькие или не слишком смелые девочки в команде Весты возили лишь жен да детей теневых воротил. А те, кто старше, опытней, поотмороженней, – те делали всякое. Иногда за это приходится расплачиваться. Собственно, мы все поняли, явившись на место. Я увидела лица, а Веста… Веста тоже увидела лица. Я безошибочно распознала мимику, а Веста просто узнала человека, у которого год назад угнала машину с грузом антиквариата. Подозреваю, дело было отнюдь не в антике, а в его начинке, но таких подробностей Веста не знала.

Мы ушли без потерь. Если не считать пары царапин и кучи ушибов у девчонок, ну и пули, которую схлопотала Веста. Не оттолкни я ее – было бы хуже. А если бы я вообще не поехала – положили бы всех. Ну да, две банды не поделили клиентуру, одна сторона явилась обколотая до стекла в глазах, у вожачки был пистолет, у остальных ножи. Банда тупо перебила противниц. Вошла в раж и перебила. Под горячую руку положила и собственную лидершу. Так получилось, да. А поскольку никто, кроме нее, не знал, чем же Веста так вызверила конкуренток и что это за стремный мужик с ними приехал, – заказчик в безопасности.

Не вышло.

И конкурентки живы, и мужика того Веста узнала, и мы ушли от «справедливого возмездия». Дальше Веста разберется сама. Не для личного же пользования она угоняла ту машину с антиком.

А я везла Весту к врачу. В госпиталь нельзя: рана криминальная, полиция заинтересуется, а ответить на неудобные вопросы Весте нечего. Хорошо, что у нее был знакомый хирург. Я не спрашивала, насколько она доверяет мне. Просто дотащила ее до своей машины, наскоро перевязала и поставила перед фактом, что повезу ее к врачу. Весте ничего не оставалось, кроме как назвать адрес.

Это самодеятельность. Может быть, преступная. Я должна быть неприметной таксисткой, а не звездой мелкого столичного криминала. Я уже засветилась в истории с Энрике Вальдесом. Теперь – Веста. Мне никто не поручал вербовать ее. Собственно, даже о том, что она интересна для нас, я узнала по личным каналам. Но, черт подери, мне хотелось под занавес своей карьеры сделать хоть что-нибудь действительно полезное.

Год назад я пришла в четвертый округ, потому что хотела работать в Эльдорадо. Первый год после университета я служила в полевой разведке под началом генерала Лайона Маккинби. Прекрасный командующий. Легенда нашей армии. На него молились и солдаты, и офицеры. Даже мой титулованный по самое не могу супруг преклонялся перед ним. Лайон Маккинби был из аристократической семьи, но сам не имел ни титула, ни богатства. Бедный, но талантливый родственник, которому семья оплатила образование и обеспечила карьерный старт. Он оправдал все надежды, прибавив к семейным капиталам свою безупречную репутацию и славу лучшего командующего федеральным округом. Мой муж – звездный принц, князь, богатый человек – в присутствии Лайона замолкал и считал за честь служить под его началом.

У меня было все, о чем только мечтает выпускник Военного университета. Отличные коллеги, компетентное руководство. Мои навыки и знания использовались наилучшим образом, мои заслуги вознаграждались ровно так, как полагалось по закону и справедливости (включая персональные выволочки почти до слез за закрытыми дверями – за то, что подвергала себя ненужному риску). Меня ценили, уважали, берегли. И как ценный ресурс, и как человека, и как офицера, в обучение которого государство вложило немалые деньги. И карьеру я сделала бы хорошую – причем я точно знала, что от меня для этой карьеры требуется одно: честно служить.

Но я с детства мечтала о специальной разведке – и в Эльдорадо. Потому что круче только Шанхай, но я туда не гожусь по внешним данным, и вообще там наши долго не живут. А Лайону Маккинби нужны были тактические разведчики. Вся спецразведка в Эльдорадо управлялась через четвертый округ. И когда у меня закончился первый годичный контракт, я перешла в четвертый.

Да, я попала в Эльдорадо, как мечтала. Но уже через месяц поняла, что совершила ошибку. Мне поручили одну только миссию, требовавшую квалификации выпускника Военного университета – самую первую. Я выложилась на полную катушку, но когда вернулась на базу, получила разнос, еще и в присутствии не то что младших офицеров, а даже рядовых. Меня упрекнули, что я, дескать, выпендриваюсь, думаю не о Родине, а о том, как бы себя показать. Оказалось, меня страховали, и то, что я не совершила ни единой, даже малюсенькой ошибки, мне поставили едва ли не в вину.

Сначала я подумала, что меня неправильно поняли. Генерал Маккинби тоже устраивал выволочки за излишний риск, которого, на мой взгляд, не было. Ну, не знают в четвертом округе, как основательно учат в Военном университете, вот и беспокоятся за меня же. Но быстро поняла, как жестоко я ошибалась. Со следующими миссиями справился бы солдат разведбата, и даже не контрактник. Поди туда, оставь это вон под тем столбом, вернись и доложи, что тебя никто не видел. Да зачем солдат – можно было использовать местную агентуру. Я умею практически все, а меня гоняют, как расходный материал. Конечно, я представила свои соображения начштаба. Мне ответили, чтоб я не лезла к старшим по званию с ценными указаниями.

Если что меня и удивляло в четвертом округе – при абсолютно безобразном командовании результаты все-таки были. Когда я только пришла, мне по секрету шепнули, что в четвертом – самая высокая смертность среди личного состава разведслужбы. Позже я узнала, что и процент перебежчиков самый высокий. От нас валили в Мехико самым беспардонным образом. Этого я вообще не понимала. Дело даже не в лояльности к государству, не в присяге и личном кодексе чести. Я просто не могла взять в толк, как умный человек решается на такой шаг. Ну, елки-палки, контракты у всех годичные. Не нравится тебе отношение командования – действительно из рук вон плохое, – неужели трудно перетерпеть год и уйти в другое место? Ну как можно променять Федерацию на Эльдорадо?

Признаки усталости я заметила уже через три месяца. Меня гоняли в хвост и в гриву, да, но – как физическую единицу, курьера, а не офицера с блестящей подготовкой. В порядке вещей было, выехав на одну миссию, уже на месте получить дополнительную, с самыми поверхностными инструкциями. Так нельзя делать, ни в коем случае нельзя, это почти стопроцентная вероятность провала.

А потом я разговорила нашего замначштаба. Хороший человек, только усталый и потерявший надежду. Он и сказал мне, что, если я провалюсь, никто особо не расстроится. Все равно я не знаю ничего, что было бы опасно для нашей работы. Для настоящей работы. В Эльдорадо орудовала крупная, мощная агентурная сеть, замкнутая на очень серьезных разведчиков, в Мехико сидело как минимум двое настоящих асов. Но меня к этой сети и близко не подпустят. Там заняты люди, которым командующий доверяет. А я в его представлении – левая. И основная ценность моих миссий не в том, что я выполняю задачу. Мои результаты – мелочь. Главное мое назначение – торчать в Эльдорадо, когда операции проводит настоящая сеть. Чтобы, в случае чего, сдать пешку ради спасения ферзя. Вот такой пешкой я и работала. Этим и объяснялись нелепые дополнительные миссии – либо основная операция затягивалась, и меня удерживали в стране до ее завершения, придумывая какое-нибудь занятие для виду, либо я выполняла работу, на которой нельзя светить ценного человека. Обидно ведь потерять крупного диверсанта на ерундовой передаче документов.

Никаких иллюзий после того разговора у меня не осталось. Да, я сказала себе, что это тоже миссия. В конце концов, основную сеть действительно надо беречь. Да, обидно, что меня оценили так низко. Но я офицер, а не бывшая любовница командующего, которую променяли на перспективную невесту.

Через полгода я завалила психологический тест. Это я-то, с моей устойчивой нервной системой?! Начштаба, прочитав рапорт, буркнул: «Какие все нежные… Какого хрена ты в разведку поперлась? Здесь армия, а не курорт для чувствительных девиц», – и дал трое суток увольнительной на отдых. Но через сутки меня вызвали на базу и приказали готовиться к срочной заброске.

Два месяца назад Макс узнал, что его прочат на место нашего посла в Куашнаре. Пошел к командующему, объяснил ситуацию. Энстон брезгливо пообещал не использовать меня во внешних операциях. Посижу в штабе, на «бумажках». Моя совесть была абсолютно чиста: в контракте значилось от трех до пяти миссий, а по факту я отработала куда больше. Елки-палки, я только за кордон ходила пятнадцать раз. Контракт выполнен.

Максу потребовалось уехать на месяц. И ровно через сутки после его отъезда я получила очередной приказ. Разумеется, я не стала закатывать истерик в духе «вы же обещали». Я офицер. Я прошла подстройку и четко по графику пересекла границу. Утешала себя мыслями, что это вместе с дорогой всего на две недели, успею вернуться еще до того, как прилетит Макс. Утешала – и знала, что сама себе лгу. Уже случались ненормированные выезды, когда задание выполнено точно в срок, а приказа на выход нет и нет. Никаких гарантий, что в этот раз обойдется. Может, конечно, Энстон устыдится и постесняется так наплевательски относиться к просьбе собрата-принца. Но что-то я в этом сомневалась. У Энстона никаких собратьев не было, он считал себя пупом земли и венцом творения. И точно. За сутки до плановой эвакуации я получила очередное задание «вдогон». А эвакуацию отменили.

Разумеется, я здорово рассердилась. Я ведь знала, что никакой острой необходимости во мне нет. Просто кто-то где-то готовится к серьезной операции. Он про меня слыхом не слыхивал. Он уверен, что мудрое командование обеспечит его безопасность, и только. Какими средствами – его не волнует. И мне лучше не знать о нем ничего. Чего не знаешь, того не выдашь на допросе. Пешки не сдают ферзей.

Но я была чертовски зла – и вычислила задачу. Крупная диверсия на военном заводе. Честно говоря, я провела бы ее лучше. Но по плану, которого я не знала, мне полагалось отвлечь внимание на себя, случись диверсанту попасть в трудное положение. Тогда пешку выводили прямо под нос контрразведке. Меня бы арестовали, выяснили бы, что я нелегал, ну а дальше…

Так вот, по моим прикидкам, этот случай был, что называется, предопределен. Пешкой должны были пожертвовать с вероятностью, близкой к ста процентам.

Меня никто не учитывал. Вот и хорошо, зато никто не помешал. Я не только самостоятельно организовала диверсанту отход, но и сберегла Родине хорошего разведчика в своем лице. Я перехватила диверсанта там, где меня никто не ждал.

Потом мы поговорили. В безопасном месте. Сидели в машине, не глядя друг на друга. Проклятье, мы, оказывается, были знакомы. Хороший человек. Под конец он сказал: «Раз такие дела… Я устал. Я начал ошибаться. Через неделю у меня еще одна операция. Поможешь?»

Мы отработали красиво. Не то слово как красиво. Филигранно. А на прощание он дал мне пару очень ценных советов и оставил нужные контакты. «Делла, – сказал он, – всякое бывает. Имей в виду, что, если решишь самовольно вернуться, ни в коем случае не иди напрямую. Выходи через Куашнару и пятый округ. В пятом округе сдавайся нашим, и не военным, а контрразведке. Тогда можешь не беспокоиться за свою жизнь. Может, ты даже по тюрьмам проваландаешься год или два всего. Такие случаи бывали. А вот чего не бывало – чтобы разведчик, самовольно ушедший из Эльдорадо, живым добрался до своей базы в четвертом округе».

Может быть, когда-нибудь его советы пригодятся мне…

В десять вечера Весту положили на операционный стол в глубоком подвале. В одиннадцать она уже пришла в себя после наркоза настолько, что могла двигаться и соображать.

– Долорес Кастро, – сказала мне Веста, когда я вошла в комнату, временно превращенную в больничную палату. – Я обязана тебе.

– Жизнь длинная, сочтемся.

– Не ври только, что ты деревенская дурочка.

Я подставила стул к ее кровати и села.

– Веста, тебе не кажется, что мы слишком мало знаем друг друга, чтобы быть откровенными?