Глава девятая ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ ПАННЫ

Щербаков отодвинулся в глубину ложи и откинулся на спинку кресла. Так было удобнее. Его никто не видел, и он никого не видел, кроме Панны и дирижера у рампы.

Музыка «Ивана Сусанина» — то теплая, как летний вечер, то широкая, как беспредельная даль волжских степей, как весеннее половодье рек. Казалось, что шумят вековые дубовые леса и звенят прозрачные ручейки меж папоротников. Музыка, полная силы и. радости, жила, дышала, в ней ощущалось биение сердца. Она захватывала Олега, рождая в душе светлую радость. Такое же чувство душевного подъема и радости Щербаков испытывал в порту, в кабине портального крана. Там он полностью отдавался ритму, гармонии, мелодии труда. Там он утверждал красоту и мощь бытия.

Разве можно отчаиваться, когда есть на свете такая музыка?

Панна вся ушла в музыку. Щербаков всегда чувствовал себя с ней легко и непринужденно. Панна была единственным человеком в их компании, с которым он делился своими сокровенными мыслями. Она не высмеивала его, как это часто делали другле. Ей даже нравились, как она любила выражаться, такие лирические отступления. Просто удивительно, как она сохранила всю свою цельность и непосредственность в пестрой и разношерстной компании Рутковской.

А он, Щербаков? Сохранил ли душевную ясность и чистоту?

Щербаков слушал музыку и слушал себя. Нет, не все еще потеряно, если музыка поет в душе, окрыляет счастьем. Он не завяз в грязи и пошлости. Его так и не увлекла погоня за заграничными тряпками. И, может быть, только сегодня он понял, что ему в чем-то помогла Панна. В зале зажегся свет. Антракт.

— Выйдем? — спросил Щербаков.

Панна покачала головой.

Когда Щербаков вернулся в ложу, возле Панны находился Суровягин. Они оживленно беседовали.

— Я не помешал? — Щербаков протянул Панне плитку шоколада.

Суровягин сухо поздоровался.

— Угощайтесь, мальчики, — сказала она, отламывая шоколад, и весело посмотрела на них.

— Давно я вас не встречал, — вежливо сказал Щербаков, Помните вечеринку у Панны? Вы тогда так жаждали знакомства с Рутковской. Она вам понравилась?

Суровягин стоял прямо, чуть откинув голову назнд. На вопрос Олега он только пожал плечами.

Раздался третий звонок. Гул в зрительном зале стих. Музыканты настраивали инструменты.

— Значит, договорились встретиться у выхода, — сказал Суровягин Панне и, не взглянув на Щербакова, вышел.

— Какая муха его укусила? — спросил Щербаков.

— Давайте оперу слушать.

— Он что, ревнует? — не унимался Щербаков.

— Спросите его, — засмеялась она.

— И так видно.

— Вот возьму и выйду замуж за него. Кому вы будете тогда исповедоваться?

— Парень он ничего, — заметил Щербаков. — Только, кажется, суховат немного. Скучных людей терпеть не могу. Может быть, я ошибаюсь…

Опера кончилась в одиннадцать вечера. Суровягин ждал Панну у выхода. Она подхватила обоих под руки, и они вышли на шумную улицу.

— Андрей, вы знаете, Аню Рутковскую арестовали.

— Знаю.

— А нас с Олегом могут арестовать? Мы ведь тоже бывали в ее компании, дружили даже…

— Ничего хорошего в этом не нахожу. — Суровягин пожал плечами.

Щербаков улыбнулся. Сейчас она подбросит жару. Панна умела это делать, когда хотела. Но она почему-то промолчала. Суровягин, видимо, был не в духе. Щербаков догадался, почему: Андрей считал его здесь лишним. Ну и пусть!

Вдруг Панна воскликнула:

— Знаете, друзья, у меня сегодня день рождения. Двадцать лет!

— Двадцать салютов из двадцати бутылок шампанского? рассмеялся Щербаков.

— Поздравляю, — сказал Суровягин.

Щербаков куда-то метнулся и скоро вернулся с букетом цветов.

— Где вы их раздобыли, Олег? Какая прелесть!

— Это неважно, Панна. Важно, что в жизни есть цветы…

Панна шла между Щербаковым и Суровягиным.

«И тогда мы шагали по бокам Панны, точно конвоиры», — подумал Щербаков.

Было какое-то странное настроение. Ему казалось, что улица вместе с ними поднимается ввысь и летит сквозь ночь, сквозь годы, сквозь множество воспоминаний. Утреннее посещение тюрьмы. Записка Ане, вложенная в передачу. Театр. «Иван Сусанин». День рождения Панны. Все это удивительные куски жизни. А в порту…

Щербаков заговорил о своей работе:

— Вчера мы закончили ремонт крана. Вот была радость. Василий Иванович говорит…

Суровягин хмурился.

— Почему вы думаете, что нам интересно слушать о Василии Ивановиче? — он с нажимом произнес «нам». Щербаков изумился:

— Вы так думаете? Если…

Панна перебила Суровягина:

— Ребята, я запрещаю вам ссориться!

Она стояла между ними и переводила глаза с одного на другого.

— Да мы не ссоримся, — усмехнулся Щербаков.

— Панна, отойдите в сторону, — решительно сказал Суровягин. — Нам надо поговорить со Щербаковым.

— И не подумаю!

— Зря.

— Это моя забота.

Щербаков сел на скамейку и закурил.

— Я вас слушаю, Суровягин.

— Вы сейчас же оставите Панну. И никогда больше не будете встречаться с ней.

— Это почему же?

— Вы компрометируете ее.

Щербаков медленно встал. Он был мертвенно-бледен.

— Андрей, как вам не стыдно? Помиритесь сейчас же, — Панна топнула ногой. — Ну?

— Либо он, либо я, — потребовал Суровягин.

— Андрей, вы действительно невыносимы!

— Выбирайте…

— Это уж слишком. Олег, пошли! — Она круто повернулась.

Щербаков постоял минуту-другую, посмотрел вслед удаляющейся фигуре Суровягина, потом шагнул за Панной.

Еремин вошел в кабинет Лобачева.

— Здравствуй, Николай Николаевич. Где же именинница?

Лобачев не ответил. Он сидел за столом и увлеченно рассматривал в лупу какую-то фотографию. Еремин знал характер друга и не обиделся на его молчание.

— Здравствуй, Николай Николаевич, — повторил он, усаживаясь в кресло.

— Это ты, Алексей? — встрепенулся Лобачев. — Садись, голубчик. Садись. Панна где-то задержалась.

Лобачев мельком взглянул на Еремина и опять занялся фотографией.

Еремин расставил шахматы и осмотрелся. Кабинет был забит книгами и чучелами морских животных. По обе стороны письменного стола возвышались два громадных аквариума. И чего только не было в них! Рыбы, морские звезды, медузы, креветки, трепанги, акулы-карлики, крабы…

«Мой карманный Тихий океан», — с гордостью говорил профессор, знакомя друзей с обитателями аквариумов. Самое удивительное заключалось в том, что морская фауна и флора жили в условиях, близких к естественным. Аквариумы как бы представляли кусочки океана, чудом перенесенные в комнату. Можно было часами сидеть возле них, созерцая трепетное биение жизни.

— Червей, между прочим, я принес, — нарушил молчание Еремин. — Завтра пораньше выйдем.

Лобачев рассеянно взглянул на него.

— Н-да… Все-таки это невероятно. Не верю!

— О чем ты?

Лобачев накрыл ладонью кучу фотографий на письменном столе:

— Чигорин прислал.

Такие же фотографии Еремин видел у начальника управления. Снимки были сделаны под водой. На всех фотографиях — изображение темного веретенообразного тела с тупой, обрубленной головой. Еремин перебрал снимки. Они ничего не говорили ему.

— Разве мало акул в океане, — осторожно заметил он, зная характер друга.

— Он еще сомневается, — Лобачев поднялся, высокий, стройный. — Да что с тобой говорить, профан ты эдакий! Человек, который сделал эти снимки, может быть, открыл новый вид акулы, если это акула, конечно. Понимаешь теперь?

— Интересно, что и говорить! Одной акулой в океане будет больше. Вы, ихтиологи, поднимете шум, напишете статьи в журналах, но…

— А известно ли тебе, что именно это животное — они там на острове называют его Чаком, то есть черной акулой, — беспощадно истребляет каланов в заповеднике?.. Таня Чигорина права, тысячу раз права.

Еремин более внимательно рассмотрел фотографии.

— Откуда видно, что именно этот… Чак похищает каланов?

— Вот, — Лобачев протянул фотографию, которую держал в руке.

Снимок был расплывчатый. Чак держал калана за задние лапы; голова зверька находилась почти под брюхом хищника.

— Куда Чак тащит свою жертву?

— Вот именно, куда тащит? — заложив руки за спину, Лобачев ходил по кабинету. — В океане насчитывается около двухсот тридцати видов акул. К разряду опасных относятся двадцать девять видов. Выходит, Чак — тридцатый. Впрочем, рассказы о кровожадности акул очень преувеличены. Человеку, например, куда опаснее переходить улицу или, скажем, играть в футбол, чем встретиться с акулой.

— Не акулы, а овечки, — засмеялся Еремин.

— Не овечки, конечно. Большинство акул либо чересчур малы, либо вялы, либо слабосильны, чтобы нападать на крупных особей и тем более на человека. А иные обитают так глубоко, что каланы, сивучи, котики никогда с ними не встречаются.

Еремин устроился поудобнее. Он любил слушать Лобачева.

— Парыгин пишет, что длина черной акулы пять метров. А китовая акула достигает в длину двенадцати метров и совершенно безвредна, хотя один мой знакомый капитан сомневается в этом. А сомневаться он стал после того, как год назад, вспоров живот одной рыбины, обнаружил тридцать семь пуговиц, пять кожаных ремней и семь женских туфелек. Меня это нисколько не удивляет. Подобно усатым китам, китовая акула плавает с широко раскрытой пастью, фильтруя планктон и прочую съедобную и несъедобную морскую мелочь. — Лобачев взял фотографию и начал уже в который раз рассматривать ее. — Обрати внимание, Алексей. У Чака даже пасть не раскрыта. Впечатление такое, будто лапы калана приросли к черной квадратной болванке головы. Совершенно необъяснимо.

«Вот именно, — думал Еремин, внимательно слушая рассуждения профессора. — Если каланов истребляет акула, то каким же образом шкуры попадают на черный рынок? Не является ли версия о Чаке удобной ширмой для браконьеров? Акула, очевидно, существует, но нам от этого не легче».

— Николай Николаевич, шкуры, которые мы тебе дали на экспертизу, действительно с острова Семи Ветров?

— Ты сомневаешься в моих познаниях?

— Я не сомневаюсь. Спрашиваю не ради любопытства.

— Понимаю. Еще раз подтверждаю, шкуры каланов — с острова Семи Ветров, — сказал Лобачев, возвращаясь на свое место. Извини. Этот случай выбил меня из равновесия… Панна еще не пришла? Черт знает что! — Лобачев стал шарить в ворохе бумаг. — На той неделе сыновья приезжают. Вот телеграммы. С семьями. Они возьмут Панну в руки.

— От души поздравляю, Николай Николаевич. У меня ведь тоже радость — еще один внук на свет появился. Лобачев вышел из-за стола и поманил Еремина. В столовой ярко горел свет. На столе — бутылка шампанского, графин водки, закуски. Еремин вопросительно посмотрел на хозяина:

— Выпьем, Алексей. За внуков.

Старинные часы на стене мерно отбили десять. Вернувшись в кабинет, они молча сели за шахматный столик.

— Чак… Акула… Загадка, — нарушил молчание Лобачев.

— Акула ли? — отозвался Еремин.

— Н-да… В природе существует определенная закономерность. Она обязательна как для животного, так и для растительного мира. Морской хищник убивает свою жертву, чтобы тут же ее съесть. Краб ежегодно откладывает сотни тысяч икринок, чтобы сохранить свой род. Он, конечно, не знает, что восемьдесят — девяносто процентов его мальков будут съедены рыбами. А рыбы — другими обитателями моря. Так достигается равновесие в природе. Н-да… Чак не пожирает свою добычу, а уносит куда-то — это подтверждают фотографии. Что-то противоречит естественным склонностям хищника.

— Может быть, добычу тащит маленьким акулятам? — не совсем уверенно спросил Еремин.

— Алексей, ты иногда говоришь такие вещи… — покачал головой профессор. — Да будет тебе известно: акулы, как и все рыбы, откладывают икру и в дальнейшем нисколько не заботятся о своем потомстве. Другое дело — морские животные…

— Какой же вывод?

— Рано вывод делать. Подождем до новых сообщений.

— Ждать! Сколько же можно ждать? — вздохнул Еремин, машинально перебирая фотографии.

Лобачев закурил свой «гвоздик».

— Попробуем применить антиакулин, — задумчиво сказал Лобачев.

Еремин вопросительно посмотрел на профессора.

— Да, да, есть такое средство, Алексей. Знаешь, как оно родилось? В годы второй мировой войны участились полеты американцев над Тихим океаном. Говорят, боязнь перед японцами была ничто по сравнению с опасением летчиков очутиться в воде в обществе акул, — Лобачев слегка усмехнулся. — Это опасение оказалось настолько деморализующим, что военно-морские силы США занялись тщательным изучением акульего вопроса. Как защитить летчика, оказавшегося в волнах океана, от коварного морского людоеда?

— Неужели американские летчики так часто плюхались в Тихий океан? — иронически заметил Еремин.

— Вам, военным, это лучше знать. Так вот, постепенно удалось решить проблему. Акулы, как правило, избегают спрутов и прочих моллюсков, выделяющих чернильную жидкость. Далее: акулы явно не переносят близкого соседства с дохлыми сородичами, особенно если те уже разлагаются. Выяснили, что у акулы вызывает отвращение уксусный аммоний. Итак, два компонента — аммоний и уксусная кислота. Испытали их врозь и установили — акула не выносит уксусной кислоты. Другие опыты показали, что примерно так же действует на нее медный купорос. Проверили на акулах соединение уксусной кислоты и медного купороса, иначе говоря, уксуснокислую медь. Так была решена задача.

— И боевой дух восстановлен, — засмеялся Еремин.

— Именно. Летчикам перед полетом вручали черную лепешку в марлевой оболочке. Она легко растворялась в воде и состояла из одной части уксуснокислой меди и четырех частей нигрозина, сильного черного красителя, создающего «дымовую завесу», которой может позавидовать любой спрут. Это средство, получившее название «антиакулин», применяется и сейчас.

— Значит, антиакулин, — задумчиво сказал Еремин. — А как же все-таки шкуры, Николай Николаевич?

Лобачев развел руками:

— Подождем. Между прочим, есть проект организации нового заповедника, на Курилах.

— А заповедник на острове Семи Ветров?

— Ликвидировать. Животных переселить на новое место. Последнее слово за мной и Чигориным, но он еще не знает о проекте. Чтобы сказать это последнее слово, надо тщательнейшим образом изучить физические и биологические факторы нового района. На это требуется время, и немалое. — Лобачев подошел к окну, раздвинул шторы. — Где же она пропадает, моя Панна?

Еремин еще и еще раз пересматривал фотографии, точно так же, как это делал днем начальник управления. Он знал историю потопления «Палтуса» и был убежден, что остров Семи Ветров имеет дело не с акулой, но все надо было проверить. Вспомнив перехваченную на имя Рутковской телеграмму, Еремин нахмурился: «Рыбалку, пожалуй, придется отменить».

— Вот и мы, — сказала Панна, входя в столовую.

— Вижу, что вы, — проворчал Лобачев.

— Папа, Алексей Васильевич, познакомьтесь. Это Олег Щербаков. Мы в театре были.

«Оригинал лучше фотографии, — Еремин, окинув взглядом Щербакова, усмехнулся. — И чего только не бывает в жизни! Сегодня мне придется сидеть за столом с человеком, на которого падают серьезные подозрения».

Он прислушался к разговору.

— Я вас помню, молодой человек, — говорил Лобачев. Весьма способны были к наукам… Да-с, позвольте, где же ваш волкодав?

— В питомник отдал.

— Похвально. Кличку собаке изменили?

— Нет.

— Жаль, жаль. Сей молодой человек, — обращаясь к Еремину, продолжал Лобачев, — на лекции в университет приходил с собакой. Такая свирепая морда. И кличка такая странная: Тунеядец. Идем однажды после лекции по улице, а молодой человек: «Тунеядец, ко мне!» Представьте себе, люди оборачивались. Из любопытства, конечно.

Еремин увидел под густыми бровями горящие глаза и чуть заметную улыбку, но веки тут же опустились. Щербаков явно смущался, не знал, как вести себя, куда спрятать большие рабочие руки.

Панна настежь открыла окна. Ночная прохлада вошла в столовую.

— Прошу к столу, Алексей Васильевич. Вы мои крестный, вам и быть тамадой.

— Что ж, тамадой так тамадой, — Еремин налил три стопки водки. — А что именинница будет пить? Шампанское? Лимонад?

— Именинница хочет водки.

— Дочка!

— Все в порядке, папа. Все в порядке. Сегодня мой день.

Еремин молча налил четвертую стопку. Панна была чем-то взвинчена.

— Итак, по старому русскому обычаю выпьем за здоровье именинницы. Будь счастлива, Панна, — сказал Лобачев.

Кажется, ей не хватало только этих простых слов. Она посветлела лицом. Все выпили. Лобачев вышел в соседнюю комнату. Он мог вот так, внезапно, покинуть собеседников, чтобы сесть за рояль.

Еремин с интересом смотрел на Щербакова: «О чем размышляет сейчас этот молодой человек? Что он из себя представляет?»

Щербаков встретился с изучающим взглядом Еремина и внезапно вспыхнул. «Может быть, и он тоже считает, что я компрометирую Панну? — вспомнил он слова Суровягина. — Ну и пусть!» Он с вызовом взглянул на Еремина:

— Изучаете современную молодежь?

Вопрос прозвучал грубовато. Панна предостерегающе подняла руку.

— Может быть, — добродушно отозвался Еремин.

— И хотите послушать из первых уст ее кредо?

— Есть и такое? С удовольствием…

И Щербаков заговорил. Нет, он вовсе не разделял пошлой философии пижонов с Приморского бульвара. Но откуда появилась эта плесень? Кто виноват в том, что она появилась? Что породило ее? Не кажется ли уважаемому полковнику, что вся эта мерзость всплыла из-за каких-то недоработок старшего поколения?

Еремин слушал. Он никогда не думал, что можно так неистово стучаться в открытую дверь. Но входи же, входи, и взгляни: будущее перед тобой. Оно твое и мое. Да, мы многого не успели… Люди, любившие родную страну самой высокой любовью, люди, которые, как говорил поэт, «полуживую вынянчили» родную землю, — эти люди еще много дел на земле не успели переделать, да и себя до конца не переделали…

Так будь же лучше нас! В твоих руках и наука, и наш с Николаем Николаевичем локоть, и зовы иных планет…

Будь же лучше! Ведь тебе жить в завтрашнем мире. Переложи часть поклажи на свои молодые плечи. Так легче нам шагать в завтрашний день. Да, старый мир коварен, жесток и цепок. Мне горько слушать твой рассказ & современных остапбендерах и хуторянах — героях особняков, бессовестных, лицемерных стяжателях или людях, испорченных властью. Да, есть еще стяжатели, есть хулиганы, есть рутковские и горцевы. Хоть мало их, но они есть. Нет такой дохлой собаки, нет такой грязи, нет такой подлости, которую бы не бросил нам под ноги старый мир. Уберем все с нашей дороги, выметем всю нечисть из пыльных и темных углов, чтобы она не отравляла атмосферу светлого дня…

Так будь же лучше нас! Будь!..

Яркий свет люстры падал на нераскупоренную бутылку шампанского. Сквозь открытые окна доносился приглушенный плеск моря. Лобачев взял аккорд на рояле. Панна водила вилкой по белой скатерти. Вдруг Еремин вскипел:

— Я слушал вас и мысленно спорил с вами. Молодежи свойственно критическое отношение к окружающему. Это от избытка энергии, от желания скорее сделать мир лучше, чем он есть. Вы же тут разглагольствовали о каком-то пессимизме. Какая чепуха!» Да вы посмотрите кругом. Какие крылья у нашей страны! Какие крылья! Это подонки всех рангов не видят их. Это они кричат: «Мы — потерянное поколение» — и шкодничают, топчут в грязь самое дорогое и святое в жизни — любовь, дружбу, великое право трудиться во имя будущего.

Щербаков сидел, опустив голову, и катал хлебный шарик по столу. Панна тряхнула головой.

— Мы с Олегом не такие уж плохие, Алексей Васильевич! Честное слово…

Еремин остановился, улыбнулся.

— Ладно, — сказал он, махнув рукой. — Хватит. Я верю тебе, Панна. А Олег… Я вовсе не считаю его плохим. Просто у парня еще не все стало на свое место. Смотрю на вас и завидую. Двадцать лет. Юность. Все впереди. В эту пору человеку дается великая свобода — сделать самого себя.

— Это я должна сама себя сделать?

— Да, Панна. И этой свободой надо уметь пользоваться. Ты должна научиться шагать в ногу с временем, иначе будет плохо. Иначе придешь в один из тупиков жизни — к злобному мещанству, застойной обывательщине или к преступлению. Никуда от этого не денешься, если не выберешь правильной дороги, если у тебя не будет своего космоса.

Щербаков, который до сих пор молча слушал Еремина, встрепенулся. Откровенно говоря, он был рад, получив жестокую отповедь от этого старого на вид, но столь молодого, искреннего, свежего в чувствах человека. С какой силой убеждения говорил он! За его плечами была долгая и, вероятно, трудная жизнь. Во имя чего он боролся и борется? Это было ясно. А он, Олег, разошелся, как мальчишка, и сколько напорол глупостей… С чужих слов… Как чудесно сказал Алексей Васильевич — «свой космос»!

Еремин чувствовал, что между ними устанавливается то доверие, которое располагает к откровенности. Во всяком случае в отношении Панны он был совершенно в этом уверен, но Щербаков?..

— Где же ваш космос, Олег? — спросила Панна.

— Кабина портального крана. Оттуда далеко видно, — засмеялся Щербаков.

— И даже Рутковская? — осторожно спросил Еремин.

Щербаков помрачнел и опустил голову. Панна встала из-за стола и подошла к отцу.

— Наш вальс, — приказала она и обернулась к Еремину. — На моих именинах мы всегда танцевали с вами, Алексей Васильевич.

Что-то заставило Еремина подняться из-за стола и обнять девушку за талию.

— Благодарю, Панна. Ты стала отменно танцевать. — Еремин вернулся на свое место.

Щербаков сидел, подперев подбородок руками.

— Выше голову, молодой «человек. У вас хороший космос. А про Рутковскую вам все же следует подумать. — Еремин занялся шампанским, снял фольгу с горлышка и поставил бутылку на стол.

— За что же все-таки Аню могли арестовать? Она была, мне кажется, лучше других в компании, — Панна посмотрела на Щербакова, как бы ища поддержки.

«Как она любит этого ладно скроенного парня», — подумал Еремин.

— Вы лучше, Панна. Самая светлая в компании, — просто сказал Щербаков. — В тяжелые минуты жизни я всегда шел к вам. — Он вытащил сигарету и закурил.

Панна покраснела.

— Вот вы спросили, Алексей Васильевич, — волнуясь, заговорил Щербаков, — вижу ли я из кабины крана Рутковскую? Не вижу. Если бы при ней я сказал, что мой космос — кабина портального крана, она просто высмеяла бы меня. После ареста Ани я о многом передумал. Почему-то в ее присутствии я стеснялся говорить о том, что люблю работать на кране, люблю Василия Ивановича… Почему делал уступку — не знаю. Мне хотелось вырвать ее из той среды, в которой она жила.

— А Рутковская вас потянула. Она оказалась сильнее, жестко сказал Еремин.

— Нет, — очень спокойно произнес Щербаков и, наклонившись к Еремину, прошептал: — Я ее любил…

— Постойте, — перебил Еремин. — Вы оба думаете, что Рутковскую арестовали за то, что она танцевала твист, слушала пластинки Элвиса Пресли, спаивала безусых юнцов?

— Мы в этом уверены. — ответила Панна.

— Да, уверены, — подтвердил Щербаков.

Еремин с добродушной укоризной взглянул на молодых людей.

— Выпьем шампанского, — сказал он, открывая бутылку. — На именинах полагается пить шампанское. — И, помедлив, добавил: — Рутковскую арестовали за контрабандную торговлю шкурами каланов.

Щербаков и Панна переглянулись. Еремин перехватил их взгляды.

— За твое здоровье, Панна, — Еремин поднял бокал.

— Как же так? — растерянно пробормотал Щербаков. — Как же так? Не может быть…

— Панна, займись-ка чаем, — сказал Еремин. — Да покрепче завари.

Панна вышла на кухню.

— А теперь поговорим как мужчина с мужчиной, — повернулся Еремин к Щербакову. — Вы, Щербаков, комсомолец…

Как только Панна вошла с чайником, Еремин поднялся.

— Алексей Васильевич, а чай?

— Вы уж без меня, Панна. Я пойду к Николаю Николаевичу. Он, кажется, уже в своем кабинете?

Тишина, тишина космическая, хотя на земле такой тишины не бывает. Олег и Панна не слышали ни шелеста тополей, ни гула морского прибоя. Они сидели друг против друга и молчали.

— Станцуем? — прервала молчание Панна.

— Станцуем, — механически ответил Щербаков.

Панна подошла к радиоле. Они долго выбирали пластинку. Запел густой женский голос. Липси. Они молча танцевали. Потом Панна подавленно спросила;

— Что же теперь делать, Олег?

Он промолчал. Женский голос пел «Береги любовь». За окном ветер гнул деревья. Где-то в отдалении шумел город. Щербаков выключил радиолу. Панна сидела в кресле, в больших глазах ее отражался свет люстры. Щербаков молча пожал ей руку, постоял немного в тихо вышел.

Загрузка...