Вечера на хуторе близ Диканьки. Миргород

Миргород

Предисловие «Полки»

Гоголь продолжает «Вечера на хуторе близ Диканьки» сборником из четырех повестей: написанные в разных жанрах и служащие разным художественным задачам вместе они описывают целый космос — с еще большим мастерством, чем гоголевский прозаический дебют.

Валерий Шубинский

О чем эта книга?

«Миргород» — третья книга рассказов Николая Гоголя после «Вечеров на хуторе близ Диканьки» в двух частях и «Арабесок» (причем «Арабески» и «Миргород» вышли почти одновременно). Действие повестей, вошедших в «Миргород», происходит — как и в «Вечерах на хуторе близ Диканьки» — на Украине. На преемственность двух книг прямо указывает издательский подзаголовок — «Повести, служащие продолжением «“Вечеров на хуторе близ Диканьки”». Но если в первой книге прослеживается скорее сказочно-фольклорное настроение, то во второй Гоголь показывает разные аспекты и даже разные полюса украинской жизни: героико-эпический («Тарас Бульба»), приземленно-комический («Повесть о том, как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем»), мистико-фантастический («Вий»), иронико-идиллический («Старосветские помещики»). Соответственно, герои повестей — представители разных социальных страт: казаки, помещики, городские обыватели и бурсаки (семинаристы).

Когда она написана?

Работа над повестями датируется 1833–1834 годами. В этот период Гоголь преподает в Патриотическом институте — петербургском женском учебном заведении, основанном в 1813 году. Читатели ждут от него продолжения «Вечеров на хуторе…», но Гоголь старается уйти от прежних приемов и расширить материал — хотя поездка в Миргород в 1832 году дала ему новые впечатления. Фактически Гоголь начинает новый период в своем творчестве. «Миргород» написан одновременно с первыми «петербургскими повестями», вошедшими в «Арабески».

Как она написана?

Разнообразие жанров предопределяет и разный подход к материалу. У книги нет единого рассказчика, в отличие от «Вечеров на хуторе…». В «Старосветских помещиках» и «Повести о том, как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем» повествователь — предполагаемый знакомый героев. В «Иван Ивановиче и Иване Никифоровиче» он максимально удален от автора, вписан в мир обывательских взаимоотношений и говорит соответствующим языком. Здесь Гоголь использует сказ — особый прием повествования, воспроизводящий чужую устную речь. В «Тарасе Бульбе» повествователь — современный Гоголю образованный человек, почти сливающийся с автором. Но рассказанная им история носит возвышенно-эпический и, следовательно, архаический характер. Поэтому текст оказывается внутренне противоречивым: эпос с его цельностью то и дело подвергается рефлексирующему взгляду человека Нового времени, который фиксирует пороки и преступления эпических героев, — но сама героичность этих людей не оспаривается. Это предопределило сложное отношение к «Тарасу Бульбе» читателей XX–XXI веков. Так же противоречив «Вий»: «народное предание» пересказывается не «в простоте своей», вопреки авторскому примечанию, а языком писателя XIX века, внимательного к подробностям и полного иронии по отношению к своим персонажам.

Общие же стилистические черты характерны для всего творчества Гоголя: острое внимание к материально-физиологической стороне жизни, когда описание то и дело доводится до гротеска и подчеркивает комическую или мистическую сторону; склонность к гиперболам; пафосные периоды, которые либо переходят в глумливую пародию, либо иронически перелицовываются на соседних страницах; контрастность, отсылающая к культуре барокко (она оставила яркий след именно на Украине).

Н. Гоголь «Миргород». Первое издание. Часть вторая. 1835 год{7}

Что на нее повлияло?

Источники влияний в «Миргороде» весьма разнообразны. Так, например, «Старосветские помещики» — явная вариация на тему мифа о Филемоне и Бавкиде и, возможно, его отражение во второй части «Фауста» Гёте. Исследователь Александр Карпов видит в повести также ироническое снижение романтического мотива «загробной любви»: он упоминает, например, повести Михаила Погодина («Адель»), Николая Полевого («Блаженство безумия»), Егора Аладьина («Брак по смерти»).

Источниками «Тараса Бульбы» послужили исторические документы — «Описание Украины» Гийома Левассёра де Боплана, «История о казаках запорожских» князя Семена Мышецкого, украинские летописи Самовидца, Самуила Величко, Григория Грабянки. Вместе с тем в этой повести (как и во многих исторических повестях той эпохи) ощущается влияние романов Вальтера Скотта. Впрочем, филолог Марк Альтшуллер оспаривает связь повести Гоголя с вальтер-скоттовской традицией: внутренние противоречия описываемой реальности не находят в повести разрешения (как это происходит у шотландского писателя).

«Повесть о том, как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем» восходит к повести Василия Нарежного «Два Ивана, или Страсть к тяжбам» (1825); литературовед Михаил Вайскопф находит в повести множество других влияний и скрытых цитат — от «Сравнительных жизнеописаний» Плутарха до «Разговора пяти путников о душевном мире» Григория Сковороды и басни Ивана Хемницера «Два соседа» (1779). Ирина Александрова добавляет в этот список пьесу Александра Шаховского «Ссора, или Два соседа» (1810).

Влияние «Двух Иванов» Нарежного прослеживается также в «Вии». Еще заметнее влияние другой повести Нарежного — «Бурсак» (1824). Наконец, в «Вии» явным образом отразилась гофмановская традиция — как и во многих других произведениях Гоголя.

Нельзя недооценивать и роль фольклорных источников (в «Вии»), а также личных впечатлений и историй, услышанных от современников. Например, история смерти Пульхерии Ивановны после появления сбежавшей кошки в «Старосветских помещиках» основана на рассказе актера Михаила Щепкина о смерти его матери. Однако сюжет с дикими котами, к которым прибилась кошка, плод фантазии самого Гоголя, пародирующего романтические стереотипы.

Как она была опубликована?

«Повесть о том, как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем» была напечатана в альманахе А. Ф. Смирдина «Новоселье» (часть 2, 1834) с подзаголовком «Одна из неизданных былей пасичника Рудого Панька» — то есть рассказчика «Вечеров на хуторе близ Диканьки». Все остальные повести впервые увидели свет уже в сборнике «Миргород», вышедшем в свет в феврале 1835 года — всего через месяц после «Арабесок». Замечу, что в «Арабески» наряду с петербургскими повестями «Портрет», «Невский проспект» и «Записки сумасшедшего» вошли две главы из неоконченного романа «Гетьман», посвященного украинской истории, а среди многочисленных статей сборника есть и «Взгляд на составление Малороссии», и «О малороссийских песнях». Но по значимости эти «украинские» тексты уступают повестям, вошедшим в «Миргород».

Впоследствии часть текстов «Миргорода» подверглась существенной переделке. В особенности это относится к «Вию» — и, конечно, «Тарасу Бульбе» (в 1842 году повесть была, по сути, написана заново).

Как ее приняли?

На публикацию в «Новоселье» «Ивана Ивановича и Ивана Никифоровича» отозвался Осип Сенковский («Библиотека для чтения», 1834, т. 3). Он сравнил «Рудого Панька» с французским писателем Полем де Коком: «Он с большою ловкостью списывает портреты лиц известного класса и умеет представлять их забавными без натяжки и без сатиры; чувство и веселость оживляют его страницы, на которых нередко встречаешь весьма удачные выражения и мысли… Главный недостаток творений Поль де Кока — это выбор предметов повести, которые всегда почти у него грязны и взяты из дурного общества. Этот недостаток г. Панько-Рудый разделяет с ним в полной мере».

В отзыве о «Миргороде» («Библиотека для чтения», 1835, т. 9) Сенковский отмечает «Тараса Бульбу» и «Старосветских помещиков», в которых «есть чувство», повторяет свои суждения об «Иване Ивановиче и Иване Никифоровиче» и негативно оценивает «Вия»: «В “Вии” нет ни конца, ни начала, ни идеи, — нет ничего, кроме нескольких страшных, невероятных сцен. Тот, кто списывает народное предание для повести, должен еще придать ему смысл: тогда только оно сделается произведением изящным. Вероятно, что у малороссиян “Вий” есть какой-нибудь миф, но значение этого мифа не разгадано в повести».

Степан Шевырев в «Московском наблюдателе» (кн. 2, 1835, март), напротив, высоко оценил «Ивана Ивановича и Ивана Никифоровича» как юмористическое произведение: «Мы не знаем, где-то, в каком углу Малороссии, в Миргороде или в Диканьке, автор этих хохотливых вечеров отрыл клад, до сих пор в такой степени еще невиданный в нашей литературе: это клад простодушного, искреннего, ни у кого не занятого и неистощимого смеха». В то же время, говоря о «Старосветских помещиках», он отмечает: «Эти два лица старика и старушки, эти два портрета служат явным обличением тем критикам, которые ограничивают талант автора одною карикатурою. Автор изобразил нам их не с одной смешной стороны». Здесь — явный ответ Сенковскому. Впрочем, как и Сенковский, Шевырев восхищается «Тарасом Бульбой», заявляя, что «это есть одно из тех созданий, которые отмечены печатью народности и глубоко нарезываются на воображении читателя. Яркая картина Запорожья свежа, нова и исполнена какого-то удалого разгулья казачьего». «Вий» кажется ему, как и Сенковскому, слабым: хваля описания быта семинаристов, он находит неубедительной фантастическую часть.

Замечу, что изображение семинарии в «Вии» позднее резко осудил Николай Греч: «…В каком странном виде представлено в ней одно из полезнейших и важнейших учебных заведений России, в котором образовались многие, не только достойные уважения, но и действительно великие люди. Мы видим в этих картинах забавную карикатуру, а иностранцы принимают все это за чистые деньги» («Северная пчела», №57, 1846, 12 марта). Негативная реакция на повести Гоголя в бульварно-консервативном журнале, враждебном «пушкинской» литературной партии, издателями которого были Фаддей Булгарин и Греч, предсказуема.

Самый известный отзыв о «Миргороде» — статья Виссариона Белинского «О русской повести и повестях г. Гоголя». Противопоставляя Гоголя как певца прозаической действительности выспренним романтикам вроде Бестужева-Марлинского, Белинский рассматривает и «Повесть о том, как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем» не как чисто юмористический текст: «В самом деле, заставить нас принять живейшее участие в ссоре Ивана Ивановича с Иваном Никифоровичем, насмешить нас до слез глупостями, ничтожностью и юродством этих живых пасквилей на человечество — это удивительно; но заставить нас потом пожалеть об этих идиотах, пожалеть от всей души, заставить нас расстаться с ними с каким-то глубоко грустным чувством, заставить нас воскликнуть вместе с собою: “Скучно на этом свете, господа!” — вот, вот оно, то божественное искусство, которое называется творчеством; вот он, тот художнический талант, для которого где жизнь, там и поэзия!»

Столь же парадоксальным видится ему сюжет «Старосветских помещиков»: «Две пародии на человечество в продолжение нескольких десятков лет пьют и едят, едят и пьют, а потом, как водится исстари, умирают. Но отчего же это очарование? Вы видите всю пошлость, всю гадость этой жизни животной, уродливой, карикатурной и между тем принимаете такое участие в персонажах повести, смеетесь над ними, но без злости, и потом рыдаете с Филемоном о его Бавкиде, сострадаете его глубокой, неземной горести и сердитесь на негодяя-наследника, промотавшего достояние двух простаков». О «Тарасе Бульбе» он говорит почти в тех же выражениях, что другие критики, в «Вие» высоко оценивает бытовую часть, но, как и все прочие рецензенты, отмечает «неудачу в фантастическом». В целом же Белинский высоко оценивает «народность», «оригинальность» и «лиризм» писателя.

Что было дальше?

У каждой из повестей — своя судьба и своя история интерпретаций. Включенный в дореволюционный, а затем в советский школьный канон «Тарас Бульба» в то же время вызывал резкое отторжение в польской культурной среде (до недавнего времени не существовало ни одного перевода этой повести на польский язык; в противовес ей написан роман Генриха Сенкевича «Огнем и мечом»). Резкие отзывы о повести принадлежат также еврейским авторам (в том числе Владимиру Жаботинскому). Впоследствии возник вопрос о принадлежности «Тараса Бульбы» (больше, чем какого-либо другого произведения Гоголя): повесть относится к русской или к украинской культуре?

Сложной была история интерпретаций «Вия». В отличие от современников Гоголя, исследователи модернистской эпохи (от Иннокентия Анненского до Алексея Лосева) придавали главное значение не реалистическим, а фантастическим эпизодам повести, которые для них наполнялись мистическим и философским смыслом. Своеобразной ответной репликой на «Вия» видится повесть Даниила Хармса «Старуха» (1939). А в советское время исследователи пытались рассматривать повесть как антирелигиозное произведение; имели место и фрейдистские интерпретации (Иван Ермаков).

Не раз экранизировались и «Тарас Бульба» (в 1909-м в Российской империи, в 1962-м в СССР и в 2009-м в России, в том же году на Украине, многократно в других странах), и «Вий» (в 1967-м). Дважды (в 1941 и 1959 годах) были сняты фильмы и по «Повести о том, как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем».

При интерпретациях «Старосветских помещиков» делался акцент то на лирическом, то на сатирическом аспектах. Второй аспект стал основой для повести грузинского писателя Ильи Чавчавадзе «Человек ли он?» (1863). Чавчавадзе описывает немолодую, праздную, равнодушную друг к другу помещичью семейную пару. Ни в их отношениях, ни в характерах нет ничего, что вызывало бы лирические или сентиментальные чувства. Отсылки к «гастрономически-идиллическим» мотивам повести есть в романе Гайто Газданова «История одного путешествия» (1935). Николай Коляда написал пьесу по мотивам «Старосветских помещиков» (1998), а ранее, в 1979 году, был поставлен телеспектакль (режиссер Давид Карасик). В 2008-м Мария Муат сняла кукольный мультфильм.

ЧТО ОЗНАЧАЕТ НАЗВАНИЕ «МИРГОРОД»?

Миргород получил статус города в 1575 году и в течение всего XVII века постоянно оказывался в гуще русско-польско-казачьих войн, несколько раз был сожжен. Миргородский реестровый казачий полк участвовал в восстании Острянина и Гуни (1638), события которого легли в основу «Тараса Бульбы», и был за это расформирован. В XVIII веке он был крупным торгово-ремесленным центром. Уроженцем Миргорода был художник В. Боровиковский, близ Миргорода жил грузинский поэт Давид Гурамишвили. Однако к эпохе Гоголя Миргород уже стал обычным уездным городом Полтавский губернии с населением около 10 000 человек. Гоголь родился близ Миргорода, в Великих Сорочинцах и вырос в селе Яновщина.

Фотография. Город Миргород. 1900-е годы{8}

Этимология названия города («Миргородъ» в старой орфографии) явным образом восходит к слову «мир» (антониму «войны») и, возможно, связана с тем, что пограничный город использовался для переговоров. Несомненно, Гоголь учитывал эту семантику. Однако он мог держать в уме аналогичное по звучанию и впоследствии ставшее омонимичным слово «мiр» (вселенная). Согласно предположению Владимира Денисова, название книги отсылает к католической формуле «urbi et orbi» — «городу и миру». Миргород таким образом становится универсальным городом, включающим в себя весь мир — все, высокие и низкие, проявления человеческого.

Случайна ли композиция книги?

В отличие от намеренно «хаотических» (что заложено уже в названии) «Арабесок», «Миргород» скомпонован ясно и логично. В каждой части книги противопоставляются разные аспекты миргородской жизни — прозаический и поэтический, мирный и «страшный», повседневный и исключительный. Невинному и мирному бытию старосветских помещиков (из которого Афанасий Иванович, однако, порывается «уйти на войну») противопоставлены кровавые подвиги и необузданные страсти запорожцев. Приземленному и по-житейски нелепому спору миргородских обывателей — столкновение бродячего школяра с губительной колдовской силой.

Что означает для Гоголя Украина?

Гоголь воспринимал украинцев как особый народ (что было тогда не общепринятой точкой зрения), подчеркивал особость украинской культуры и идентифицировал себя с ней — по крайней мере в молодости. В статье «Взгляд на составление Малороссии» он связывает формирование украинского этноса с запорожским казачеством и определяет украинский национальный характер таким образом: «И вот составился народ, по вере и месту жительства принадлежавший Европе, но между тем по образу жизни, обычаям, костюму совершенно азиатский, народ, в котором так странно столкнулись две противоположные части света, две разнохарактерные стихии: европейская осторожность и азиатская беспечность, простодушие и хитрость, сильная деятельность и величайшая лень и нега, стремление к развитию и усовершенствованию — и между тем желание казаться пренебрегающим всякое совершенствование». Миргород. Для Гоголя — часть (или даже средоточие) его родной Украины, физиологически плотного, стихийного мира. Ему противопоставлен казенный, псевдорациональный (а по существу безумный) и мистический в своей отчужденности от человеческого Петербург.

С годами над Гоголем, много лет не бывавшим в родных краях, начинает брать верх имперское самосознание. В рамках этого самосознания им овладевает идея взаимодополняемости «великорусского» и «малороссийского» этнокультурного опыта. «Знаю только то, что никак бы не дал преимущества ни малороссиянину перед русским, ни русскому пред малороссиянином. Обе природы слишком щедро одарены Богом, и, как нарочно, каждая из них порознь заключает в себе то, чего нет в другой, — явный знак, что они должны пополнить одна другую. Для этого самые истории их прошедшего быта даны им непохожие одна на другую, дабы порознь воспитались различные силы их характеров, чтобы потом, слившись воедино, составить собою нечто совершеннейшее в человечестве» (из письма к Александре Смирновой-Россет, 1844). В соответствии со своей идейной эволюцией Гоголь при переработке «Тараса Бульбы» подтягивает текст к «общероссийскому» нарративу, заменяя в некоторых местах слово «Украина» на «Русь», избавляясь от украинизмов в речи персонажей (но в то же время дополняя украинский этнографический материал).

При этом писатель видит и отрицательные стороны русско-украинского синтеза. Благородные «старые национальные фамилии» он противопоставляет нуворишам-ассимилянтам — «низким малороссиянам, которые выдираются из дегтярей, торгашей, наполняют, как саранча, палаты и присутственные места, дерут последнюю копейку с своих же земляков, наводняют Петербург ябедниками, наживают наконец капитал и торжественно прибавляют к фамилии своей, оканчивающейся на о, слог въ».

Как отражается в «Старосветских помещиках» миф о Филемоне и Бавкиде?

Гоголь сам ссылается на этот миф: «Афанасий Иванович Товстогуб и жена его Пульхерия Ивановна Товстогубиха, по выражению окружных мужиков, были те старики, о которых я начал рассказывать. Если бы я был живописец и хотел изобразить на полотне Филемона и Бавкиду, я бы никогда не избрал другого оригинала, кроме их». Миф о Филемоне и Бавкиде упоминается в «Метаморфозах» Овидия: престарелые, нежно любящие друг друга супруги были единственными жителями фригийского города Тиана, кто приютил странников (а это были не кто иные, как Юпитер и Меркурий). Старики готовы были по случаю прихода гостей зарезать единственного гуся. Юпитер и Меркурий утопили все дома в округе, кроме дома Филемона и Бавкиды, их же оставили жрецами при храме. По милости богов они умерли одновременно, превратившись в деревья — «два ствола, от единого корня возросших».

Во второй части «Фауста» Гёте, вышедшей в 1832 году, Филемон и Бавкида отказываются покинуть свой дом, расположенный на месте, где Фауст намерен строить плотину. Мефистофель, по сути, убивает их. Михаил Эпштейн полагает, что в этом эпизоде отразилась история строительства Петербурга и впечатления от наводнения 1824 года. В этом контексте Филемон и Бавкида — воплощение частного бытия, чуждого великим замыслам и свершениям (и страдающего от них).

Юпитер и Меркурий в доме Филемона и Бавкиды. Гравюра по картине Якоба Йорданса. Первая половина XVII века{9}

Почему герои Гоголя так много едят?

Описания кушаний вообще занимают много места у Гоголя. Особенно велика роль их в «Старосветских помещиках»:

Вот это грибки с чебрецом! это с гвоздиками и волошскими орехами! Солить их выучила меня туркеня, в то время, когда еще турки были у нас в плену. <…> Вот это грибки с смородинным листом и мушкатным орехом! А вот это большие травянки: я их еще в первый раз отваривала в уксусе; не знаю, каковы-то они; я узнала секрет от отца Ивана. В маленькой кадушке прежде всего нужно разостлать дубовые листья и потом посыпать перцем и селитрою и положить еще, что бывает на нечуй-витре, цвет, так этот цвет взять и хвостиками разостлать вверх. А вот это пирожки! это пирожки с сыром! это с урдою! а вот это те, которые Афанасий Иванович очень любит, с капустою и гречневою кашею.

Эффектно выглядит и описание обеда в «Повести о том, как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем»:

Не стану описывать кушаньев, какие были за столом! Ничего не упомяну ни о мнишках в сметане, ни об утрибке, которую подавали к борщу, ни об индейке с сливами и изюмом, ни о том кушанье, которое очень походило видом на сапоги, намоченные в квасе, ни о том соусе, который есть лебединая песнь старинного повара, — о том соусе, который подавался обхваченный весь винным пламенем, что очень забавляло и вместе пугало дам.

Обильно едят и запорожцы, и даже нищие семинаристы в «Вии».

Для Гоголя пища и ее вкушение — это воплощение связи, живого, физиологического контакта с плотью бытия, дающее ощущение витальности и телесности мира. В то же время процесс наслаждения пищей лишен всякого духовного аспекта: он подчеркнуто прозаичен. Но сама эта низменность, прозаичность, самодовлеющая «животность» для Гоголя становятся предметом художнического любования.

По мере развития у писателя пуристических и идеалистических настроений меняется и его отношение к пище. В черновиках второго тома «Мертвых душ» гурман Петр Петрович Петух изображен с осуждением. В конце жизни Гоголь отличался пищевым аскетизмом и, по распространенному представлению, «заморил себя голодом». Во всяком случае за несколько дней до смерти он полностью перестал есть.

Есть ли мистический аспект в «Старосветских помещиках»?

История об исчезнувшей и вновь появившейся кошке, которая стала для Пульхерии Ивановны вестницей смерти, основана, как уже сказано выше, на рассказе актера Михаила Щепкина. Однако она имеет и литературные параллели. Образ кота (кошки) часто присутствует в романтической литературе — от «Житейских воззрений кота Мурра» (1819–1821) Гофмана до «Лафертовской маковницы» (1825) Антония Погорельского. И у Гофмана, и у Погорельского фантастическое и реалистическое проникают друг в друга; происходит ироническое снижение романтических приемов.

То же самое мы видим у Гоголя. Домашняя кошечка, соблазненная вольной и необузданной жизнью «лесных котов», — это травестия романтического сюжета о человеке, ушедшем от цивилизации в мир «вольных людей» (вспомним хотя бы «Цыган» Пушкина). Сравним «Записки сумасшедшего», где любовные увлечения Софи копируются и травестируются ее собачкой. Мистический характер возвращения кошечки в хозяйский дом и последующего ее бегства сомнителен: по всей вероятности, он существует лишь в воображении Пульхерии Ивановны. Но, возможно, в этом действительно можно углядеть вторжение опасного и губительного сказочного мира в жизнь мирной, далекой от романтичности четы Товстогубов — и тогда композиция книги замыкается: она начинается и заканчивается (в «Вии») сверхъестественным.

Какова историческая основа «Тараса Бульбы»?

В «Тарасе Бульбе» соединены эпизоды различных восстаний запорожских казаков против Польши в XVI–XVII веках. Гоголь непосредственно ссылается на восстание Острянина и Гуни (1637–1638), вызванное попытками закрепощения крестьян и нереестровых (не состоящих на королевской службе) казаков. Часть казаков во главе с Ильяшем Караимовичем воевала на польской стороне. Подавление восстания повлекло за собой и резкое ограничение прав казаков — упразднение гетманства, выборности полковников, сотников и есаулов и т.д., что, в свою очередь, спровоцировало восстание Богдана Хмельницкого в 1648 году.

Кассиан Сакович. Старший войска запорожского. 1622 год.{10}

Прототип Тараса Бульбы — Охрим Макуха (Миклуха), предок путешественника Миклухо-Маклая. Согласно семейному преданию (известному Гоголю от его соученика Григория Ильича Миклухи, дяди путешественника), Охрим имел трех сыновей — Назара, Хому и Омелька (Емельяна). Назар перешел на сторону поляков из-за любви к польской панночке; его брат Хома погиб, пытаясь доставить Назара отцу. Потомки Охрима Макухи ведут род от Омелька.

Киево-Могилянская коллегия (еще не академия) была основана всего лишь за шесть лет до этих событий, в 1631 году: если Тарас воюет и гибнет в 1637–1638 годах, то сыновья его теоретически могли в ней учиться, а сам он — нет. Между тем Гоголь, кажется, относит действие к гораздо более ранним временам: «Это был один из тех характеров, которые могли возникнуть только в тяжелый XV век на полукочующем углу Европы, когда вся южная первобытная Россия, оставленная своими князьями, была опустошена, выжжена дотла неукротимыми набегами монгольских хищников». Фактически Гоголь смешивает события, разделенные десятилетиями и столетиями.

Какие этические претензии предъявлялись и предъявляются к «Тарасу Бульбе»?

Особенность «Тараса Бульбы» не в том, что Гоголь героизирует людей, совершавших преступления (вспомним, например, идеализированные изображения крестоносцев в европейском историческом романе), а в том, что эти преступления не замалчиваются и не «приглаживаются». Жестокость описания идет по нарастающей — начиная с еврейского погрома в Сечи и заканчивая чудовищными злодействами Тараса, мстящего за Остапа: «Не уважали козаки чернобровых панянок, белогрудых, светлоликих девиц; у самых алтарей не могли спастись они: зажигал их Тарас вместе с алтарями. Не одни белоснежные руки подымались из огнистого пламени к небесам, сопровождаемые жалкими криками, от которых подвигнулась бы самая сырая земля и степная трава поникла бы от жалости долу. Но не внимали ничему жестокие козаки и, поднимая копьями с улиц младенцев их, кидали к ним же в пламя». Эти действия вызывают у повествователя ужас: «Дыбом стал бы ныне волос от тех страшных знаков свирепства полудикого века, которые пронесли везде запорожцы». Но эта реплика (как и явно сочувственное описание страданий осажденного запорожцами города) не разрушает общего героического тона. Гоголь смотрит на своих героев двойным зрением — из «гуманного» XIX века и из вневременного и внеэтического пространства эпоса. Аналогично построена, кстати, поэма Тараса Шевченко «Гайдамаки» (1839–1841): в ее основе — исторически недостоверная легенда об убийстве своих сыновей Гонтой, вождем восстания 1768 года.

При этом врагам запорожцев, полякам и евреям, не приписывается, собственно, никаких особых злодейств, кроме экономической эксплуатации украинцев и — в первую очередь — «гонений на православную веру» (эти гонения сводятся к взиманию арендаторами поборов за совершение треб). Поскольку антикрепостническое содержание восстания Гоголь не мог акцентировать, оно сводится к «борьбе за веру».

Йозеф Брандт. Запорожцы. Вторая половина XIX века{11}

В то же время польская воинская доблесть и утонченная польская культура изображены не без уважения. Евреи оказываются скорее «третьей силой» — преследуя свою выгоду, они могут помогать и полякам, и запорожцам; желая выручить сына, Тарас обращается к их помощи. Энергия, предприимчивость и своеобразная смелость Янкеля, входящего в число активно действующих персонажей, также вызывает подобие симпатии — хотя его «корыстолюбие» ведет к разорению украинских крестьян. Юдофобия Гоголя в целом не выходит за рамки стереотипов эпохи.

Однако само смешение жестоких описаний и эпической героики вызывало негодование. Жаботинский в статье «Русская ласка» (1913) называет Гоголя «единственным из первоклассных художников мира… со всем подъемом увлеченной своей души воспевшим еврейский погром». Традицию польского неприятия повести заложил польско-украинский писатель Михаил Грабовский, добрый знакомый Гоголя.

Почему Иван Никифорович называет Ивана Ивановича гусаком?

Здесь у автора несомненная отсылка к пословице «Гусь свинье не товарищ». Худощавый, суетливый и, по-видимому, сексуально активный и плодовитый (Гоголь намекает на то, что именно он — отец многочисленных детей служанки Гапки), Иван Иванович противостоит тучному, флегматичному, асексуальному, «свиноподобному» Ивану Никифоровичу. В то же время Иван Иванович, одержимый ненавистью к своему оскорбителю, все же не произносит в ответ еще более оскорбительного слова. Свинья в повести появляется, играя некую заместительную роль: это бурая свинья Ивана Ивановича. Тот сперва хочет обменять ее на ружье, а затем она похищает прошение Ивана Никифоровича. Эта свинья — своего рода тотем Ивана Никифоровича, которому, в свою очередь, принадлежат гуси (загон для них строится прямо напротив дома Ивана Ивановича).

Арчибальд Торберн. Гусь серый. 1902 год{12}

Почему Иван Иванович так подчеркивает свое дворянство?

В украинских губерниях тема принадлежности к дворянству была острой и драматичной. Дело в том, что после Хмельничины на украинском Левобережье почти не осталось родовой шляхты (дворянства). Постепенно сформировался, однако, слой, владевший населенными землями: казачья старшина. Во времена Елизаветы Петровны и фавора Разумовских она стала бороться за статус «шляхтичей». Однако лишь в 1782 году сомнительное шляхетство было приравнено к российскому дворянству. При этом критерии причисления к дворянскому сословию представлялись зыбкими. Одним из таких критериев были старые грамоты, выданные русскими царями или польскими королями, но они часто подделывались. Другой источник дворянства — чины, полученные на казачьей службе, однако лишь в 1835 году было окончательно установлено, какие «малороссийские» чины дают потомкам казаков права на дворянство Российской империи. Таким образом, дворянство Перерепенко и Довгочхуна в любой момент может быть оспорено. Это заставляет их, особенно Ивана Ивановича, постоянно подчеркивать свою сословную принадлежность.

Как описываются в «Иван Ивановиче и Иване Никифоровиче» судебные учреждения?

Существовала целая литературная традиция обличения судебной коррупции и волокиты. В ряде произведений, начиная с «Ябеды» (1798) Василия Капниста и продолжая «Дубровским» (1832) Пушкина и «Делом» (1861) Сухово-Кобылина, судебные чиновники-взяточники либо запутывают и затягивают простое по существу дело (у Капниста и Пушкина), либо фабрикуют дело на ровном месте (Сухово-Кобылин). У Гоголя — третья разновидность: дело возникает само по себе, но оно изначально абсурдно. Вследствие несовершенства судебной системы оно тем не менее принимается в производство и становится предметом многолетних разбирательств, сопряженных с коррупцией.

С. Грибков. Ссора Ивана Ивановича с Иваном Никифоровичем. 1864 год{13}

Что представляла собой система духовного образования, описанная в «Вии»?

Хома Брут и его товарищи учатся в Киевской духовной семинарии, правопреемнице (с 1817 года) Киево-Могилянской академии — старейшего православного учебного заведения в Восточной Европе. До этого на территории Великого княжества Литовского и Польского королевства существовали лишь католические (иезуитские) коллегии, в которых и получали образование представители казачьей верхушки — например, Богдан Хмельницкий.

В основу Киевской духовной семинарии легла Киевская братская школа, существовавшая с 1615 года (параллельно с 1620 года работала аналогичная школа во Львове); в 1631-м она была преобразована епископом Петром Могилой в Киево-Могилянскую коллегию, а в 1701 году получила статус академии. Обучение строилось по образцу католических духовных школ и занимало до 12 лет. Ученики академии делились на восемь классов, которые назывались аналогия или фара (подготовительный класс), инфима (от латинского infima, низшие) и далее по главному изучаемому предмету — грамматика, синтаксима, пиитика, риторика, философия и богословие. В первых классах давались начала латинской, церковнославянской и греческой грамматики (после переименования в академию добавилось также изучение еврейского и немецкого языков). Соответственно, «философ Хома Брут» — ученик предпоследнего класса, а «богослов Халява» — последнего. «Ритор Горобец» на класс моложе Хомы. Неожиданная римская фамилия Хомы тоже характерная семинарская деталь: «переименования» учеников на латинский лад были обычной традицией. При академии и всех семинариях были общежития — «бурсы» (лат. bursa — «карман, кошелек»; слово пришло из Европы и изначально означало монастырскую кассу).

Структура Киево-Могилянской коллегии была заимствована для основанной в 1685 году московской Славяно-греко-латинской академии и легла в основу системы семинарского образования в Российской империи. Однако именно на Украине эта схоластическая культура, перенесенная на православную почву, дала мощные и неожиданные всходы. В 1830–1840-х годах в русской прессе появляются статьи о великом украинском философе и поэте Григории Сковороде, учившемся в Киево-Могилянской академии в 1734–1741, 1744–1745 и 1751–1753 годах. Белинский не случайно иронически сравнивает «философа Хому Брута» с «философом Сковородой». Гоголь, в отличие от того же Шевченко, с интересом и даже пиететом относился к наследию Сковороды.

Действительно ли сюжет «Вия» заимствован из фольклора?

По-видимому, фольклорное происхождение имеет лишь сам образ Вия. В славянской демонологии это чудовище с убивающим взглядом. Его глаза закрыты огромными веками и ресницами: чтобы поднять их, Вию требуется посторонняя помощь («Подымите мне веки», — обращается Вий у Гоголя «подземным голосом» к своей свите). Имя чудовища, как предполагают, происходит от украинского вія, війка (в белорусском вейка) — ресница. Однако есть и другие мнения. Филолог Василий Абаев полагал, что образ Вия восходит к древнему восточнославянскому богу Вею (укр. Вій), который, в свою очередь, соответствует авестийскому богу смерти и ветра Вайю. Вия также отождествляют со святым Касьяном, которому приписывали демонические черты, и с половецким ханом Буняком. Народное прозвище святого Касьяна, чьи именины отмечаются раз в четыре года, 29 февраля, — Касьян Немилостивый; согласно одному из украинских поверий, 29 февраля все, на что он смотрит, погибает. Предводитель орды Буняк, по легенде, уничтожил силой своего взгляда целый город.

«Вий» с иллюстрациями Ральфа Штейна. 1901 год{14}

Почему фантастические страницы «Вия» не понравились современникам?

Практически все критики (Сенковский, Шевырев, Белинский) невысоко оценили фантастические страницы «Вия» (в отличие от реалистических — описаний быта бурсаков). Наиболее развернуто это неприятие выразил Шевырев:

Ужасные видения семинариста в церкви были камнем претыкания для автора. Эти видения не производят ужаса, потому что они слишком подробно списаны. Ужасное не может быть подробно: призрак тогда страшен, когда в нем есть какая-то неопределенность; если же вы в призраке умеете разглядеть слизистую пирамиду, с какими-то челюстями вместо ног и с языком вверху… тут уж не будет ничего страшного — и ужасное переходит просто в уродливое… Создайте мне для этого какой-нибудь новый, другой, прерывистый язык, в звуках, бессвязии которого был бы след вашего собственного страха… Испугайтесь сами, и заговорите в испуге, заикайтесь от него, хлопайте зубами… я вам поверю, и мне самому будет страшно…

И. Репин. Запорожцы. 1880–1891 годы{15}

Легко заметить, что Шевырев рассуждает о «страшном» изнутри стереотипов, созданных романтической балладой и готическим романом. Гоголь же идет от фольклора и барочной традиции и в соответствии с физиологичностью, материальностью собственной поэтики делает мир страха не абстрактно-мистическим, а телесным, конкретным — и притом уродливым и «сюрреалистическим» в своем уродстве. Он не боится вызвать в читателе отвращение», не боится (как и Гофман) сделать страшное одновременно комичным. Именно эта смесь комизма и ужаса была современникам непонятна.

Как связан мир героев «Миргорода» с «большой историей»?

Связь эта существует, но, за исключением «Тараса Бульбы» (герои которого в большой исторической жизни участвуют), весьма парадоксальна. Вот, например, фрагмент из «Старосветских помещиков»:

Гость, тоже весьма редко выезжавший из своей деревни, часто с значительным видом и таинственным выражением лица выводил свои догадки и рассказывал, что француз тайно согласился с англичанином выпустить опять на Россию Бонапарта, или просто рассказывал о предстоящей войне, и тогда Афанасий Иванович часто говорил, как будто не глядя на Пульхерию Ивановну:

— Я сам думаю пойти на войну; почему ж я не могу идти на войну?

Афанасий Иванович в шестидесятилетнем возрасте порывается идти на предполагаемую войну, но нет никаких упоминаний о его участии в какой бы то ни было из многочисленных реальных войн, шедших в дни его молодости. (Об одной из этих войн напоминает рассказ Пульхерии Ивановны о пленной «туркене», научившей ее определенным способом солить грибы). При этом у Товстогуба хранятся «заржавевшие пистоли» и «казачья пика», с которой он якобы собирается идти воевать.

Иван Никифорович также «собирался идти в милицию» (ополчение, которое создавалось в Малороссии в 1803–1805 годы), однако все свелось к покупке ружья. Последующий сюжет хронологически разворачивается на фоне важнейших исторических событий, включая войну 1812 года, но они даже не упоминаются. Проблески воинственности у героев — смутное воспоминание об их доблестных и свирепых предках.