С. П. Сомтоу Вампирский узел

ЛЕТО: СОН ЧЕРНОГО КОРОЛЯ

…Я сяду на поезд в Канзасе,

Ты поедешь из Санта-Фе.

Но наши пути обязательно пересекутся

На Вампирском дорожном Узле.

На перекрестке, что пьет наши души…

Тимми Валентайн

1

огонь: 79 н.э.

…сера… следы детских ступней на растрескавшейся мозаике, едкий запах горящей плоти… обугленной… оглушительный грохот, ПОТОМ…

…кровь, брызжет брызжет брызжет прорывается брызжет брызжет брызжет кипит на горячих камнях брызжет брызжет брызжет

…мраморные колонны ломаются, словно кости, над орущей и…

…кровь брызжет брызжет брызжет…

…обескровленные глаза сквозь пропитанную серой мглу, и вопли, и…

….сквозь поток пепла, кровь блестит на клыках брызжет блестит брызжет блестит брызжет блестит…

наплыв: сейчас

Мне страшно… Почему?

Разве ты ничего не чувствуешь? Мне холодно. Обними меня. Хорошо.

Нет, не надо. У тебя такие холодные руки. Ничего, ладно. Б-р-р-р. С той самой минуты, как села в машину. Может быть, я еще не настолько пресыщена тесным общением с богатыми знаменитостями, как мне хотелось бы думать, а? А ты очень богатый, правда? То есть… ты ведь еще ребенок, но уже должен быть в списке самых богатых людей на земле, с этим новым альбомом и все такое. «Вампирский Узел». Да. Я не слишком много болтаю? А то мне почему-то не по себе. Так на чем мы там остановились? Ну да. На деньгах. Деньги — это всегда интересно. Все считают чужие деньги. Расскажи про свои деньги.

Руди, сворачивай на Магистраль [1].

Знаешь, я уже и не считаю, у скольких людей я брала интервью. И у каких людей. Сейчас не буду упоминать фамилии. Но ты… ты такой странный, такой таинственный. А правда, что сейчас тебя будут показывать по телевизору в первый раз? Ну да, наверное. Знаешь, а на фотографиях ты кажешься выше ростом. Тебе сколько лет? Двадцать? Какая прелесть. А мне… двадцать девять. Но я не выгляжу на свои двадцать девять, правда? Мне все говорят, что не выгляжу. Я хочу сделать большой материал для журнала. Грандиозный материал. Понимаешь, грандиозный. И тебе даже не надо ничего говорить. Признаюсь честно: я собираюсь почти все состряпать из головы. Кого, блин, волнует. Эти оголтелые меломаны, они все проглотят. Ой, прости, пожалуйста. Наверное, мне не стоило так говорить. Все-таки это твои поклонники.

Ну…

Слушай, какой у тебя лимузин роскошный. Два телефона! Наверное, твой шофер берет трубку и переключает звонок назад по какому-нибудь внутреннему коммутатору? Одно слово, шикарно. Смотри, городская тюрьма. Вон там. Хорошая ночь, правда? И машин на шоссе немного. А то бывают такие дни, когда от Ла-Гуардии [2] до центра добираешься три часа.

Я уже ездил, знаю.

Правда? Ну да, конечно. Знаешь, глаза у тебя красивые… такие вообще сексуальные… будь я восторженной школьницей, я бы с ума по тебе сходила. Точно бы головой повернулась. Тебе нравится Нью-Йорк?

Ничего так.

Ты, наверное, объездил весь мир, хотя ты совсем еще мальчик. Да?

Может быть.

Кстати, а где ты берешь эти свои потрясающие плащи… ну, в которых ты выступаешь?

В Европе.

Ага.

Мне нравится ночь.

Что? Ах да, ночь… А мне нравится, как ты говоришь. Так объемно, компактно. Как слова в твоих песнях. Знаешь, такого, как ты, еще не было. Я имею в виду рок-звезды и кумира подростков. Правда, не было. За все десять лет, что я работаю у себя в журнале. Но если я делаю интервью, ты должен мне рассказать о себе побольше. Ну там, всякое разное: любимое блюдо, любимый напиток, твои взгляды на подростковый секс, твое… Что-то не так?

Нет. Просто… воспоминания.

Какие воспоминания? О чем? Это как раз то, что надо. Фанаты рок-звезд и читатели «Идола» обожают всю эту бодягу. Как ты рос, где учился и все такое… смотри, а вот и Нью-Йорк! Я уже знаю, как опишу это в статье: «Город вздымался над черной водой, как гигантский кладбищенский двор, залитый, лунным светом».

Претенциозно.

Читателям нравится.

Понимаю.

Правда?! Ну да, конечно. Ладно, Тимми, вернемся к тебе. Ничего, если я буду тебя называть просто Тимми? Значит, ты и твои воспоминания… расскажи что-нибудь.

(брызжет брызжет брызжет)

Тебе лучше об этом не знать.

Трудное детство, да?

Очень. Я про него просто забыл.

Почему ты так смотришь? Глаза у тебя жутковатые, будто нездешние. Они прямо светятся в темноте. Ну вот. Знаешь, нечасто предоставляется случай подержать за руку знаменитость стоимостью в миллион долларов… прости, я совсем не хотела тебя обидеть…

Да нет, все нормально.

Просто у тебя руки как лед. Наверное, у тебя что-то с обменом веществ. Знаешь, я бы тебе посоветовала перейти на какое-нибудь экологическое питание… ну там, всякие натуральные продукты. Давай, я их согрею. Так лучше? Слушай, что-то меня повело… как будто я опьянела… я… твоя рука… она жжет мне грудь… то есть по-настоящему жжет, и… почему ты так улыбаешься? Дай я тебя обниму, дай мне… И не думай, что я извращенка. Ты — интересный мальчик, но я не люблю молоденьких мальчиков, знаешь… мне уже двадцать девять… хочешь на них посмотреть? Вот смотри, я за собой очень слежу, так что грудь у меня красивая. Эй, что ты делаешь… как я теперь объясню своему парню этот синяк?! Тебе нравится моя грудь? Вот так… эй, осторожнее! Они такие холодные, твои пальцы. Как сосульки. Эй, не царапайся, ты меня расцарапал до крови, смотри она прямо течет, еще свитер испачкает, вообще-то меня давно уже не прикалывают эта забавы, но ты такой знаменитый, такой… эй! Перестань! Что ты делаешь?! Прекрати, говорю, кусаться. Ты животное, идиот, ты…

Мне очень жаль, правда. Но ты сама виновата. Не надо было будить во мне эти воспоминания. Я знал одну девушку… очень похожую на тебя… это было давно.

Отпусти меня, какой же ты сильный, у тебя зубы… и лунный свет… не кусайся! не надо! мне больно мне больно мне…

Руди, этот съезд мы проедем. Свернешь на следующем. Если мы сейчас въедем в центр, нас точно заметят. Ненавижу, когда они дергаются и кричат. Это сразу же привлекает внимание. Я голоден. Страшно голоден. Это даже не голод, а боль. Я ей всю грудь изодрал. Она умрет через пару минут. М-м, свежая кровь, она согревает… спокойней… спокойней… и что мне теперь делать — убить тебя навсегда? Навсегда? Если я не убью тебя по-настоящему, ты проснешься для кошмарного одиночества., бедная девочка. Я вырвал ей сердце, Руди. Это спасет ее от великого и неизбывного одиночества. Вот оно, на сиденье. Оно еще бьется, сочится кровью… всю обивку испачкало… вот оно остановилось, сердце… в ее глазах больше нет жизни… я их закрою… ну вот, она умерла. Сиденье все в крови. Скажи Марии, пусть она все уберет. Концерт начинается через час.

Прости, Руди. Просто я разозлился. Она пробудила во мне слишком яркие воспоминания…

Да ладно вам, мастер Тимоти. Забудьте.

Как я могу забыть?!

память 1918

Дитя тьмы, он проскользнул сквозь прутья ограды. И стоит теперь, омываемый лунным светом, на самом краю двора. На его тонком и бледном лице лежат черные полосы — тени железных прутьев. Он чувствует легкий голод. Словно какой-то зверек-грызун тихонько скребется внутри живота. Но вовсе не голод выгнал его из потайного укрытия и привел сюда. Не голод, а, чистые детские голоса — певческие голоса. Это они прикоснулись к нему в его мертвом сне, в котором не было сновидений. И он слепо пошел за ними, как ищейка идет по следу, полагаясь только на острый нюх. Он шел из Лондона много дней. Он бросил все: дом на Фицрой-сквер и старую женщину, которая его приютила.

Несколько долгих мгновений он смотрит на освещенные изнутри витражи в окнах старинной массивной часовни пятнадцатого века. Должно быть, хористы проводят вечернюю распевку. Эта часовня принадлежит одному из факультетов Кембриджского университета. Здесь у них школа церковного хорового пения, где готовят молодых хористов для службы в церкви. Он слышит мальчишеские голоса — прохладные, как ночной ветер.

— Эй, мальчик, ты что здесь делаешь?

ЕГО взгляд отрывается от витражей, мельком скользит по лицу человека и упирается в отполированные до зеркального блеска ботинки и полу длинной профессорской мантии.

— Отвечай, когда тебя спрашивают. Ты что, заблудился?

Внутри шевелится голод.

— Ты опоздал на распевку? — Преподаватель кивает в сторону часовни. — Нет, для хориста ты слишком расхристанный и неопрятный. Уходи, здесь нельзя гулять. Это закрытая территория.

Он смотрит мужчине в глаза, уязвленный его неприязнью. На миг все затмевает мысль о насыщении. С тех пор как он вышел из Лондона, он ни разу не утолил голод по-настоящему. Молодые мужчины ушли на войну, женщины заперли двери на все засовы. Остались только бродяги, чья кровь отдает спиртной горечью. Он уже готов броситься…

Нет. Мужчина в. профессорской мантии протирает глаза и видит лишь черного маленького зверька. Наверное, кошку. Промельк движения в темноте.

Мальчик бесшумно проходит по нефу часовни. Впереди — приглушенный мягкий свет на полотне Рубенса над алтарем. На мгновение в памяти проявляются образы. Он уже, был здесь, столетия тому назад. Здесь лежат мертвецы, что давно превратились в прах… но их память по-прежнему будоражит его. Она добирается до него сквозь теплую землю и холодные камни. Ему так хочется быть среди них. Высокие своды часовни теряются в сумраке, и поэтому кажется, что потолка нет вообще. Он сидит, скорчившись за высокой скамьей. Пение замирает и превращается в вязкую тишину. Это «Реквием» Пёрселла [3]. Мальчик помнит его еще с тех — давних — времен. Когда хоронили короля.

На какой-то короткий миг неприкаянная тоска у него в глазах сменяется безмятежным покоем. Музыку он любил всегда.

Сейчас он не чувствует голода. Голоса заглушили его на время. Именно в такие минуты он жалеет о том, что не может плакать…

Он слушает голоса.

— Отлично, ребята. Всё замечательно. Только, Майлс, когда ты выпеваешь соло, не надо терзать это высокое си-бемоль с таким прямо остервенением. Пусть оно вытекает из фразы естественным образом. Я понимаю, что все это нудно и скучно и вас раздражают дополнительные занятия по вечерам, но что еще остается делать… хорошие парни гибнут на войне, в церквях служат одни панихиды… чтоб ему провалиться, кайзеру. Ну хорошо, на сегодня, пожалуй, хватит. Все свободны.

Мальчишки толпой направляются к выходу, проходят под изукрашенной аркой из темного маслянистого дерева, которая делит неф надвое. Они разговаривают и смеются, в них нет ни капли почтения к священному месту. Органист спустился с хоров, и они с дирижером что-то вполголоса обсуждают. Детский смех и старческий шепот сливаются в гулкое эхо.

Огни погашены. Мальчик остался один. Сумрак ласкает его глаза. Теперь ему надо насытиться.

Он поднимается — бесшумно.

Он идет по проходу — тихий, как тень.

Он замирает на месте. Где-то скрипят дверные петли. Издалека долетает невнятный шум. Он растворяется в тени за алтарем. Когда-то этот серебряный крест высотой почти а его рост причинил бы ему много боли, но век ревностной веры давно миновал, и символы постепенно теряют силу.

Сейчас он видит лишь крошечные огоньки, мерцающие во мраке, и гигантские тени, дрожащие на стене. Какой-то мужчина ведет за собой нелепую процессию. Все участники этого действа одеты в черные плащи, расшитые звездами, полумесяцами, кабалистическими знаками и иероглифами. В руках у них — жезлы и зажженные свечи. Мальчик чувствует запах страха.

Запах исходит от молодой женщины — связанной, с кляпом во рту, — которую люди в плащах волокут за собой. Процессию замыкают два юных прислужника, совсем еще мальчики. Они размахивают кадилами, испускающими зловоние ароматных курений и обожженной плоти.

Он помнит это из прошлого, которое лучше забыть. Он выглядывает из сгустка тьмы.

Участника действа украдкой хихикают. Это — не истинный ритуал древних, а просто игра. Юные прислужники бегут теперь впереди процессии, распыляя повсюду зловонный дым…

— Спасибо, Салливан, — говорит один из участников черной процессии. Он легонько подталкивает предводителя, который мягко отстраняется от него и крадучись подбирается к женщине.

— Ты уверен, что ее не будут искать? — говорит грузный мужчина азиатского вида.

— Она официантка из «Медного котла», — отзывается первый, высокий мужчина в бумажной митре с намалеванным на ней черепом и другими оккультными символами. Девушка беспомощно бьется. Ее привязывают к алтарю. Ее отброшенная рука едва ли не задевает мальчика, притаившегося во тьме. Его рука выпивает тепло из ее руки. Они не видят его — он укрыт сумраком, как плащом.

Теперь они все смеются.

— Посерьезней, пожалуйста! — кричит предводитель. — Это серьезное дело!

Смех прорывается снова и давится сам собой.

— Какая же гадость эти курения! Меня сейчас просто стошнит. Ты уверен, что эта вонючая смесь действительно необходима?

— В Черной Книге ордена Богов Хаоса ясно сказано, что ладан следует смешивать с водной оболочкой нерожденного плода, — убежденно говорит предводитель. — Нам еще повезло, что у меня есть друзья в медицинской лаборатории.

Теперь мальчишки с кадилами весело носятся по проходу. Едкий дым сгущается, как туман. Девушка кашляет через кляп.

— А может, не стоит… правда…

— Молчи, неофит! — говорит предводитель, доставая нож из-под плаща. Теперь мальчик чувствует ужас, который исходит от всех участников действа. — Я же вам говорю: это очень серьезно, вызывать духа…

Про себя мальчик горько смеется. Он знает, что духи давно мертвы. Бела они вообще были, духи. Только их тени пережили темные времена. Они притворщики и лицемеры, эти смертные люди. Они ничего не знают о моей горечи, о моей тоске. И. сейчас этой девушке предстоит умереть ни за что.

Предводитель уже подошел к алтарю. Он заносит нож, и свет свечей отражается на клинке. Юный вампир отступает еще дальше в сумрак и сливается с темнотой.

Участники действа — все как один — затаили дыхание. Девушка, привязанная так крепко, что даже не может пошевелиться, обмочилась от страха. Моча тонкой струйкой течет по камню.

Мягко, чудь ли не нежно предводитель вонзает нож в женщину, распростертую на алтаре. Делает красный надрез между ее грудей и ведет тонкую линию до волос у нее на лобке. Теперь запах страха становится просто неодолимым: он заглушает и аромат благовонных курений, и вонь от дымящейся плоти.

Мальчик чувствует, как внутри нарастает безумие. Он и раньше пьянел от чужого страха. Но сейчас он разозлен и старается подавить голод.

Человек в плаще собирает кровь девушки в чашу. Ее глаза широко распахнуты. Ее крик, заглушенный кляпом, звучит словно откуда-то издалека. Из другого мира. Предводитель входит во вкус и начинает импровизировать, вырезая узоры на животе связанной жертвы. Мальчику видно его лицо, безжалостное и безумное.

Ярость вскипает внутри — жгучая ярость при виде бессмысленного убийства. Вместе с запахом крови приходит и древний голод, клокочущий, рвущийся изнутри. Он срывается с места…

Он — дикий зверь, устремившийся за добычей…

Нож падает на каменные ступени. Предводитель кричит дурным голосом:

— Дух! Порождение тьмы! Я не знал… это была лишь игра…

Он понимает, что натворил. Он бежит. Ему показалось, он видел волка. Кто-то видел пантеру. Кто-то — чудовище из своих самых страшных кошмаров. Они бросаются врассыпную, они кричат. Их шаги почти не звучат в этом огромном пространстве, заполненном гулким эхом…

Но один все-таки остается на месте. Маленький мальчик… Его кадило валяется на полу… вампир видит его сквозь клубы дыма. Их взгляды встречаются.

— Погоди, — говорит мальчик-вампир. — Я не сделаю тебе ничего плохого…

Они смотрят друг другу в глаза. Вампир видит то, что он видел всегда. Ужас — неприкрытый, предельный, прозрачный. Неужели этот ребенок увидел его в истинном облике? Неужели чужая личина на миг соскользнула?

Теперь вампир узнает парнишку. Это Майлс, хорист. Всего час назад этот мальчик выводил высокое си-бемоль, выдирая ноту из воздуха. Это его неземной чистый голос мальчик-вампир услышал в далеком Лондоне и вычленил из миллионов других голосов, что терзали его нечеловечески острый слух, — голос, который своей красотой потревожил его не сон.

— Майлс.

Его голос звучит очень тихо. Полунасмешливый, получарующий — обольстительный голос. Но мальчика уже нет.

А потом запах крови накатывает волной и поглощает все чувства. Он поднимается к алтарю, где лежит девушка. Она истекает кровью, она умирает.

— Я не хочу тебя пить, — говорит он, но голод вздымается, как штормовая волна. Он развязывает веревки. Девушка больше не дергается и не рвется. — Ты, конечно же, девственница. — Теперь он вспомнил. — Они, всегда выбирают девственниц. — Он произносит слова, а она только смотрит на него. Зачарованно, благоговейно. — Сейчас я буду любить тебя так, как способны любить только мертвые.

Он пьет ее жизнь по глотку. Он впивает ее в себя. Тепло вливается в его вены. Умиротворяющее, трепещущее тепло. Его глаза наливаются кровью. Девушка шевелится в последний раз, издает тихий стон, умирает.

Завтра, как только поблекнет свет дня, он найдет себе дом и еще одну женщину с добрым лицом. Еще одну приемную мать. Он задержится здесь на какое-то время. Из-за этого чистого детского голоса. Здесь живет музыка — музыка, способная напоить теплом тысячелетний лед у него внутри…

наплыв: сейчас

Они очень похожи, Руди. Эти две женщины. Совершенно одно лицо. Ты веришь в переселение душ? Как ты думаешь, это возможно, чтобы все клетки тела в точности повторились в другом человеке?

Не знаю, мастер Тимоти.

Знаешь, для меня это очень заманчиво: верить, что периодически все повторяется. Цикличность… она оживляет монотонную скуку бессмертия.

Да.

Кажется, это 34-я улица. Надеюсь, к концу концерта вы уберете останки.

Конечно.

Останови здесь.

Да, мастер Тимоти.

огонь

Стивен Майлс стоит у окна в своем гостиничном номере и смотрит на зарево — пожар окрасил алым полнеба над городом. Его фрак небрежно валяется на долу. Телевизор работал весь день, хотя Майлс целый день провел в городе. Сначала — на репетиции, потом — на официальном и претенциозном коктейле, потом — на последнем в этом сезоне представлении «Гибели богов», потом — на дурацком приеме по этому случаю. Слава Богу, что он в свои почти семьдесят еще очень даже ничего. Этакий бодрый и крепкий старик.

Пламя пляшет над городом. Дым клубится в ночи. Стивену кажется, будто он чувствует запах дыма. Он любит смотреть на огонь. Всегда любил, еще с раннего детства… огонь пробуждал в нем безумие.

Пронзительно зазвонил телефон. Стивен чертыхнулся.

— Стивен Майлс слушает.

— Здравствуйте, это Ева Вайс. Я не поздно звоню? Никак не соображу, сколько у вас сейчас времени. — Слабый голос. Слышно отвратительно. Звонок явно с той стороны Атлантического океана.

— Вайс? А-а, из Мюнхена. Гете-Хаус. — Стивен быстро сообразил, кто это. — А откуда у вас мой номер?

— Мне его дал ваш агент. Я ему все объяснила, и он… пошел мне навстречу. У меня к вам предложение. Этим летом, я знаю, вы собираетесь к нам, в Германию, делать «Тристана» [4] в Винтертурме. А заодно, может быть, отдирижируете у нас Малера, Девятую симфонию? Концерт будет в Мюнхене. Видите ли, в чем дело… Ханс Шик очень болен. Врачи опасаются, что он просто не доживет до лета. А вам в любом случае нужен живой концерт Мадера в Германии, чтобы укомплектовать нашу серию классических записей, которые готовятся к переизданию…

— Они готовятся к переизданию? Кажется, в прошлый раз мне тоже пришлось подменять Шика в срочном порядке. Ладно, посмотрим. — Он бросил трубку и не стал поднимать ее снова, когда телефон тут же начал звонить опять. Руки болели. Ему бы следовало прекратить дирижировать пятичасовые оперы, завязать с этим делом еще лет десять назад. Но тут уже ничего не поделаешь. Так уж сложилась жизнь… бесконечный, безвыходный круг из заурядных оперных театров и малых концертных залов, периодические «прорывы», когда ему предлагают подменить кого-нибудь из приболевших великих маэстро («Стивен Майлс справился великолепно, хотя времени на подготовку было всего ничего»), и возможность погреться в лучах — не своей, а одолженной — славы.

И еще: срывы, провалы. И кошмарные воспоминания, от которых никак не спасешься.

— Я просто псих, — шепчет он. — Бесноватый псих. Большую часть жизни он прожил в Америке и. сам давно уже употреблял в речи всякие американские словечки, но они по-прежнему резали ему слух..

Он откинулся на подушки. Где-то снаружи ревели сирены. А потом его взгляд случайно упал на экран телевизора.

Местные новости. Все тот же пожар крупным планом. Какие-то административные здания. Диктор сухим и бесстрастным голосом объявил число жертв: шесть человек погибло.

Теперь Майлс смотрел на экран. Он видел, как пламя мерцает в окнах, как падает на землю ребенок — черная обугленная головешка, — как пожарные раскручивают змеиные кольца своих брандспойтов. Его трясло от возбуждения. Ему хотелось что-то поджечь, устроить маленький пожар, смотреть на пляску живого огня… Вывалив на постель содержимое пепельницы, он изорвал лист с меню блюд, которые можно заказывать в номер, на аккуратные тонкие полоски, чиркнул спичкой, поджег бумагу, задул спичку и выключил свет…

Небольшой костерок вспыхнул на миг и погас. А когда Майлс снова взглянул на экран, там показывали какую-то ерунду: репортаж об убийстве некоего незначительного политика. Он раздраженно схватился за пульт и принялся переключать каналы…

Чистый мальчишеский голос пел в темной комнате.

Стивен замер, прислушался. Он узнал этот голос. Но раньше он пел не такую… муть…

Это была откровенная попса, из тех приторно-сладких, душещипательных песенок, от которых сходят с ума девчонки среднего школьного возраста. Совершенно невыразительный ширпотреб — и особенно после целого вечера Вагнера. Но зато голос… чистый, хорошо поставленный голос, как у обученного хориста. Голос нечеловеческой красоты. Аккомпанемент был убогим: бренчащие и довольно банальные фразы на фортепьяно и слащавые гитарные аккорды, наложенные на ударный ритм — унылый и бесконечный, как китайская пытка водой. Но голос как будто парил надо всем. Нездешний, свободный. Голос будил беспокойные воспоминания. Англия, школа церковного хорового пения. Давным-давно.

Слова были более изощренны, чем музыка. Двое влюбленных встречались, как поезда в ночи, на пустынном разъезде… на Вампирском Узле, который выпил их души… неплохое сравнение для песни об отчуждении и отчаянии. Вряд ли мальчик сам написал эти стихи. И все же он выпевал их с такой уязвленной неискушенностью, с такой древней печалью… Стивен смотрел на экран.

Камера медленно поворачивалась. Общий план зала. Зрители. Группа на сцене. Лицо певца, крупный план…

Он задохнулся от изумления. Он знал этого мальчика раньше — тридцать пять лет назад! И даже тогда он казался ему пришельцем из еще более давнего прошлого, из туманного сна из детства.

Его била дрожь. Пожар снаружи уже потушили, сирены умолкли.

Лицо…

Нечеловечески бледное. Белое как снег. Длинные черные волосы кружатся вихрем, как стая воронов. Узкий рот — алая прорезь на белом лице. И глаза — черные, неприкаянные. Глаза хищного зверя.

Так не бывает. Не может быть. Этот мальчик давно уже мертв. Он умер в то жуткое лето, когда их оперный театр впервые поехал в турне по Европе, а сам он сменил Карлхайнца фон Хана на посту главного дирижера. Боже правый… Он сам, лично, присутствовал на похоронах и даже послал венок матери! Мать не пролила ни слезинки, она заказала гроб со стальными стяжными ремнями, которые намертво заварили… она велела, чтобы гроб забросали камнями… сумасшедшая женщина, сумасшедшая.

И вот теперь — тот же мальчик. И тот же голос.

Совершенно не изменившийся, совершенно.

Я вижу сон наяву, я снова схожу с ума, — подумал Майлс, вспомнив психушку, «дом отдыха», где он познакомился с Карлой Рубенс.

Ему вдруг захотелось с ней поговорить.

Он снял телефонную трубку и набрал номер.

Четыре гудка.

— Карла…

— Стивен? Ты что, ненормальный? Я уже сплю. — Но голос в трубке звучал сдержанно и спокойно. Майлс знал, что Карла лишь притворяется, будто он ее разбудил.

— Прости, пожалуйста.

— Какого черта?! Ты откуда вообще звонишь?

— Из Арагона, штат Кентукки. Там, где сейчас вагнеровский фестиваль.

— Да, я читала. Мне по почте прислали проспектик. А теперь давай, ты положишь трубку и оставишь меня в покое. Ты два года не проявлялся, Стивен. И теперь я прекрасно обхожусь без тебя.

В памяти проносились картины, сменяя друг друга, как в калейдоскопе: этот кошмарный «дом отдыха», терапевтические процедуры, женитьба, развод. Карла, по-прежнему ухоженная и красивая в свои сорок пять, вожделеет мужчин помоложе. Стивен ненавидит старость. Это так мерзко, быть старым…

— Мне надо с тобой повидаться. Я имею в виду по делу. Я…

— По делу! На всякий случай, если ты вдруг не знаешь: у меня есть секретарша. И для разговоров по делу у меня есть часы приема.

— Я знаю, но я…

— Там был пожар, в Арагоне, да? Я видела передачу в ночных новостях. — Карла больше не притворялась. Она не спала. Она вообще еще не ложилась. Как будто и не было этих лет, что прошли после развода. Они снова играли в те же извечные игры: она лгала ему напропалую, и ей было плевать, что он знает правду.

— Я знаю, ты думаешь, у меня начинаются старые заморочки. — Он был уверен, что она именно так и подумала. В конце концов, он же лечился в психушке. От пиромании. И сегодня он снова почувствовал прежнюю тягу к огню — ту самую неодолимую тягу, которая граничит с чуть ли не чувственным вожделением. — Но нет. Я звоню не поэтому. Что касается прежних дел… я их держу под контролем.

— Тогда почему ты звонишь?

— Я увидел одного человека. Мальчика. Мертвого мальчика, Карла. По телевизору. Сегодня вечером. Прямо сейчас. Тишина. А потом:

— По какому каналу?

— Здесь по ZQR, но у вас…

— Подожди, я сейчас посмотрю… да это же Тимми Валентайн, новая рок-звезда, кумир подростков и молодежи. И ты мне звонишь в два часа ночи, чтобы…

— Но это же он! Тот самый! Помнишь, то существо из моих кошмаров в дурдоме. Человек-волк, мальчик с мертвыми глазами…

— Послушай, Стивен. А если по правде, зачем ты мне позвонил?

— Да просто так позвонил! То есть… именно поэтому и позвонил. Когда я увидел…

— Пожилой рассудительный человек до смерти перепугался ребенка. Бедный мальчик, можно только представить, как его затиранили собственные родители и агенты. Эксплуатируют парня, как могут. Кстати, он мой пациент.

— Что?!

— Нет, я еще с ним не виделась. Его агент записал его на прием на завтра, пока он еще в Нью-Йорке.

— Не встречайся с ним! Я тебя умоляю! Не надо! Он выронил трубку. Его охватило отчаяние. Он обливался холодным потом, его трясло. Он судорожно надавил пальцем на кнопку телевизионного пульта. Экран мигнул и погас. Потом Стивен заснул. Но это был беспокойный сон — сон, пронизанный ужасом.

2

дитя ночи

— Как вы вошли? — спросила Карла немного нервно, потому что она не любила, когда в ее кабинете на Парк-авеню происходило что-то такое, что нарушало заведенный порядок.

— Дверь была приоткрыта.

Мягкий голос, необычный ритм речи, может быть, даже легкий европейский акцент. И вот он стоит, прислонившись к высокому подоконнику огромного, во всю стену, окна — на фоне ломаной линии небоскребов из освещенных квадратов-окон, сверкающих в темноте.

Карла уселась в свое любимое старое кресло с клетчатой обивкой. Под жутковатого вида черно-белой мандалой на полстены — увеличенной копией одной из работ ее давнего пациента, — что висела напротив окна.

— Вы настояли на том, чтобы я вас приняла поздно вечером, — говорит она. — И не отказались, когда я назвала явно безумную цену.

Он не должен ей нравиться, этот мальчик. Она смотрит на него и пока что не предлагает сесть. Да, он действительно очень красивый. В жизни он выглядит точно так же, как на телеэкране. Значит, дело не в гриме. Его волосы, разметавшиеся в беспорядке (но мы-то знаем, скольких трудов стоит такой изящный якобы беспорядок: каждая прядка лежала именно так, как это было задумано дорогим стилистом), так черны, что в приглушенном свете ламп отливают синим. Лицо утонченное, бледное. Почти болезненно белое. Огромные черные глаза — чарующие, гипнотические. Угрюмое, даже суровое выражение. И в то же время — по-детски невинное. Карла мысленно отметила про себя все это и постаралась запомнить первое впечатление. Еще раньше, слушая его песни, она сделала кое-какие пометки в блокноте. Она ни капельки не сомневалась, что тексты для песен он пишет сам. И в этих текстах явно прослеживаются следы прогрессирующего психоза… если искать их специально и если ты зарабатываешь на жизнь именно поисками психозов.

— Пожалуйста, Тимми, садитесь. Куда вам больше нравится. На диван, в кресло, прямо на пол — там есть подушки.

Он выбрал диван. Он смотрел на нее не отрываясь. Карле стало не по себе. Ее раздражал даже не сам его взгляд, а манера смотреть вот так — настойчиво, чуть ли не сладострастно.

— Ваш агент, кажется, постарался изрядно, чтобы найти вам психиатра именно школы Юнга…

— Сейчас это модно.

— Я вас внимательно слушаю.

— За сто долларов в час каждый станет внимательно слушать.

— У вас остается всего пятьдесят одна минута.

Короткая пауза. Тимми, похоже, слегка расслабился. Карла повертела в руках блокнот, машинально притронулась к скрытой в подлокотнике кресла кнопке включения диктофона на запись, намотала на палец прядь волос. Звонок Стивена взволновал ее больше, чем ей бы хотелось. Ей даже пришлось напомнить себе, что она получает немалые деньги отнюдь не за то, чтобы в рабочее время размышлять о своих проблемах, и о проблемах бывшего мужа, с которым она развелась и который, если его спровоцировать, может устроить поджог.

— Я выбрал вас потому, что вы занимаетесь архетипами.

Тимми все же ответил на ее вопрос.

Начитанный мальчик. Развитый не по годам.

— Да.

— Но возможно такое, чтобы подвергнуть анализу сам архетип? Вот что мне надо выяснить, поэтому я и пришел. — Он говорил так серьезно и в то же время — так по-детски.

— Что вы имеете в виду?

Он что — смеется над ней?

— Я имею в виду, — продолжал он все так же серьезно, — что если некая сила, некий образ из коллективного бессознательного вдруг сфокусируется и обретет объективное бытие… скажем так, воплотится в жизнь?

Она не поверила своим ушам. Мальчики его возраста так вообще не говорят. В душе шевельнулся страх, но она задавила его в зародыше.

— Мне бы хотелось понять себя, — сказал мальчик. — И в первую очередь — научиться жить со своим одиночеством.

Карла слегка успокоилась. Разговор пошел о вещах, ей знакомых. Вне всяких сомнений громкая слава, которая валом обрушилась на него, вылилась в паранойю и пробудила глубинные детские комплексы. В частности — комплекс незащищенности. Она молча слушала, не желая давить на него.

— Как вы считаете, есть у человека душа?

— Эй, послушайте. Здесь я психиатр.

— Так есть или нет?

— В каком смысле, религиозном?

— У вас есть душа?

— Ну, в каком-то смысле… Карл Бег верил в существование души…

— А где доказательства, женщина? Если сейчас я вспорю тебе грудь, оттуда выйдет душа или нет?

…Все-таки интуиция не подвела. Что-то такое в нем было. Что-то очень серьезное. Карла сидела тихо, не желая прерывать ход его мыслей.

— В каком-то смысле я сам архетип, — продолжал он. — У меня нет души. Я существую и как бы живу только вашими страхами, вашими самыми сокровенными фобиями. И поэтому я одинок. И это не просто чувство отчуждения. Это именно одиночество. Страшное одиночество.

— Я не понимаю.

— Я вампир.

Спокойно, сказала она себе. Не выдавай себя.

— То есть песня «Вампирский Узел»…

— Метафора и не более того. Понимаете, я собираю модели поездов… у меня дома большая коллекция, я вам как-нибудь покажу. — Он обезоруживающе улыбнулся и тряхнул головой, чтобы отбросить волосы с лица. И на секунду Карле показалось, что она разглядела другое лицо. Глаза, сверкающие, как кристаллики льда. Холодные, страшные. По-настоящему страшные.

— Вы видите сны? Анализируя сны, многое можно понять. — Она потакала ему, чтобы он разговорился.

— Никогда.

— А все обязательные атрибуты… чеснок, распятия, выходить только ночью, родная земля, текущая вода?

Он рассмеялся высоким и чистым, совсем детским смехом.

— Кто я, по-вашему? Лугоши, Ли, Лангелла [5]?

— Я не знаю. Вы мне скажите.

— Сейчас век безверия. Символы без веры теряют силу, и их влияние на меня убывает.

Снаружи, в приемной, зазвонил телефон. Черт, подумала Карла. Не буду брать трубку.

— Эти фильмы, которые так увлекают вас, смертных, — продолжая Тимми, — основаны только на мифологии. А я никакой не миф, миссис Рубенс. Я — квинтэссенция всех самых глубинных человеческих страхов, конечное воплощение их представлений о предельном отчуждении. Вот почему я теперь стал реальнее, чем когда бы то ни было. Вот почему меня мучает голод, какого я никогда не испытывал прежде…

Карла невольно поежилась.

— …потому что впервые за все это время меня увидели миллионы. Дети мне поклоняются, как божеству. Взрослые вожделеют меня.

Этот чертов телефон!

— Женщина, посмотри на меня! — Такой повелительный голос. Неодолимый. — Ты мне веришь. Должна мне верить, потому что твое подсознание — тоже часть этой силы, которая вызвала меня в мир…

…телефон все звонит и звонит…

— Простите, я на минуту. — Карла срывается с кресла, бежит в приемную, захлопывает за собой дверь и хватает трубку. — Алло, алло. — Она никак не может отдышаться. Этот ребенок… тяжелый случай. За таких пациентов она не берется. Депрессивный психоз — это одно. Но здесь уже явная шизофрения. — Алло.

Она уже взяла себя в руки. Она очень умело скрывает свое беспокойство.

наплыв

На репетиции он несколько раз бегал к себе в гримерную — где был телефон и где никто не стоял над душой — и пытался звонить своей бывшей жене. Он начинал набирать номер, но всякий раз леденящий страх сковывал его пальцы, и он отгонял его, проигрывая в уме ритмические удары молотов по наковальням из третьей сцены «Золота Рейна»: дум-ди-дум да-да-да дум-ди-дум дум-ди-дум да-да-да дум-ди-дум…

Уже потом — в другом гостиничном номере и совсем в другом городе — он выложил на стол свою записную книжку и старые газетные вырезки и принялся их разбирать. Он давно уже перестал собирать вырезки из газет и программки концертов. Но именно эти уже пожелтевшие вырезки — из времен первых его выступлений — он постоянно возил с собой. Как талисман на счастье.

Он нашел, что искал, и долго и мрачно разглядывал эти кусочки бумаги. Потом заказал в номер полбутылки водки. Он даже задумался, а не сжечь ли весь этот хлам. Можно выключить свет и смотреть на пламя… но он лишь поднял телефонную трубку и набрал номер.

— Карла?

— Иди ты к черту, у меня пациент!

— Он.

Он едва не выронил трубку — так у него тряслись руки. Пришлось прижать ее к уху плечом.

— …послушай, он действительно полоумный… или просто хороший актер… но случай действительно интересный, и мне бы хотелось скорее…

— Карла, мне нужно его увидеть. Ты можешь устроить нам встречу?

— Что?! Ты мне звонишь и просишь устроить тебе встречу с моим пациентом — с человеком, с которым ты даже не знаком?!

— У тебя странный голос. Похоже, ты чем-то встревожена. Это нервирует, правда? Когда тебе кажется, будто он тебя гипнотизирует… взглядом, голосом.

— Откуда ты знаешь? — выдыхает она с тревогой.

— Устрой нам встречу.

— Позвони его агенту. Я тебе не раба. Я избавилась от тебя еще раньше.

Он кладет трубку на рычаг и выключает свет.

Он думает.

В комнате темно. В телевизоре Питер Кашинг сосредоточенно протыкает колом сердце Кристофера Ли под зловещую музыку, но звук приглушен почти до шепота [6].

В дверь стучат. Он испуганно приподнимается на подушках. — Обслуживание номеров. Он встает и включает свет.

Когда официант ушел, Майлс налил себе водки и разложил на кровати старые газеты.

Вот они — все программы его выступлений в первом турне по оперным театрам провинциальной Германии. Это было спустя пару лет после войны, 0н впервые вернулся в Европу, откуда уехал еще ребенком, когда его родители погибли в пожаре и его отправили к родственникам в Америку. Ах эта Германия с ее маленькими городочками, где в каждом буквально есть собственный крошечный opernhaus, оперный театр. Ага, вот оно.

Оперный театр, Тауберг, Вольфгассе, 13. Три недели гастролей. Очень достойный репертуар. «Волшебная флейта», «Фиделио», «Тоска» (на немецком, естественно) и другие. Программы спектаклей. Теперь имена исполнителей не говорят ни о чем, за исключением некоторых: Ротштейн, Делла Страда, которая, собственно, и тянула на себе весь спектакль… и в самом низу в роли мальчика-пастуха из «Тоски» и одного из трех гениев храма в «Волшебной флейте» Конрад Штольц.

В газетах были и снимки. И в том числе — трое мальчиков-гениев, ведущих принца Тамино к Зарастро, чернокнижнику и жрецу. Все трое обряжены в длинные балахоны. Все трое в припудренных париках. В руках у них — короткие жезлы со звездами на концах. Выдающийся китч. Предел безвкусия.

Он подносит газету со снимком поближе к лампе. Да, все правильно. Он не ошибся. Ему вспомнился голос этого мальчика — высокий, волшебный, до жути красивый голос, берущий высокие ноты без всякого напряжения. Этот мальчик, казалось, вообще никогда не дышал. Потому что он выпевал даже самые длинные фразы, не набирая воздуха. Майлс был в этом уверен. Музыкант никогда не забудет такой необычный голос.

Мальчик, который идет впереди… с ясными черными глазами и восторженным взглядом. Мальчик, которого взяли в спектакль в самый последний момент, потому что певец, исполнявший эту роль раньше, как-то странно погиб при невыясненных обстоятельствах. И еще потому, что его лицо смутно напомнило Майлсу о каком-то забытом событии из детства. И разумеется, из-за голоса. И теперь этот мальчик вернулся.

В образе Тимми Валентайна.

Майлс выключает свет и пытается заснуть. Когда он закрывает глаза, на телеэкране восходит солнце, и Дракула рассыпается пылью…

дитя ночи

Черт бы его побрал, этого Стивена! Карла бросила трубку и вернулась к себе в кабинет.

Пока ее не было, мальчик даже не пошевелился. Она была в этом уверена. Так не бывает, и тем не менее.

Ей опять стало жутко.

С чего бы Стивену вдруг понадобилось встречаться с Тимми Валентайном? Стараясь унять дрожь, она опустилась в кресло.

— Вы мне не верите, — говорит Тимми.

— Я верю.

— Нет. Вы только так говорите, что верите. Вы меня поощряете, чтобы я продолжал говорить, и вы бы составили более полное представление о моих психозах. Может быть, у меня действительно есть психозы, миссис Рубенс, но это не те психозы, которые можно как-то классифицировать. А сейчас вы, наверное, думаете, что я… нагло вру, чтобы над вами поиздеваться.

— Да, мне приходила такая мысль.

В соседней комнате большие напольные часы, свадебный подарок Стивена, начали отбивать полночь. Тимми молчал, дожидаясь, пока бой часов не утихнет совсем.

— Ведьминский час, — сказал он. — Что мне сделать, чтобы вы мне поверили? Может быть, превратиться в летучую мышь?

Он исчезает. Кожистые крылья хлопают в воздухе, чуть ли не задевая ее лицо. Она испуганно вскрикнула, в приглушенном свете влажно блеснули клыки…

Он снова сидит на. диване, сцепив ладони.

— Ничего этого не было, — медленно говорит Карла. — Я ничего не видела.

— У вас есть зеркало?

Она встает, не сводя с него глаз, нащупывает на столе косметичку, достает пудреницу, открывает. В зеркальце отражается ее лицо. Обвислые щеки — не сильно, но все же… Морщинки вокруг глаз. Ладно, думает Карла. Зато у меня до сих пор очень красивые волосы. Она знает свои недостатки и свои достоинства. Глянув в зеркальце еще раз, она поворачивает его к Тимми.

Зеркало рассыпается у нее в руках. Осколки падают на ковер.

— Это мое сознание его разбило, — говорит она. — Или твое. Мы видим лишь то, что хотим увидеть.

— И трогаем то, что хотим потрогать, — говорит этот странный ребенок. Он встает, и подходит к ней, и гладит ее по щеке. Медленно, очень медленно… его тонкие пальцы холодны, как сосульки.

— Если ты вправду вампир… — она запинается, потому что он смотрит ей прямо в глаза, и от этого взгляда никак не укрыться, — …порождение коллективного бессознательного, воплощение нашей тоски, нашей ненависти и отчаяния… тогда зачем ты пришел сюда? Что тебе нужно от меня?

— Вы читали Петрония? Странный вопрос, неожиданный.

— Нет, не читала.

— В «Сатириконе» он пишет о посещении пещеры Сивиллы Куманской, высохшей древней старухи, заключенной в стеклянный сосуд. Ей прислуживают юные мальчики. И они говорят ей на греческом: «с Sibyla, ti thеleis?» Чего ты хочешь, Сивилла? И она отвечает: «Ароthaпеin thelo. Я хочу умереть».

— Стало быть, ты бессмертный? И тебе хочется умереть?

— Я не знаю! — Он едва не кричит. Ну вот, думает Карла, все-таки что-то его задевает. И задевает, похоже, больно. — Я помню только ее лицо, искаженное яростью. Яростью вечности.

— Ты помнишь?

— Раньше, еще до того, как я стал вампиром, я прислуживал Сивилле Куманской.

Она не знает, верить ему или нет. Но вот что странно: ей хочется, чтобы все, что он говорит, было правдой. В душе поселяется странное ощущение. Как будто все это время она спала и вот теперь в первый раз проснулась. Все эти годы бесконечных бесед с богатыми неврастениками, которые изливают ей свою душу, недолгий и скучный брак со Стивеном, томление, тягостные раздумья, бегство в мир невозможных фантазий… теперь это кажется дурным сном. Щемящая нежность, от которой становится страшно. Она влюбляется в этого мальчика. Дитя ночи.

голод

Руди, смотри. Таймс-сквер [7]. Притормози. Сколько же здесь людей, и каждый живет своей крошечной жизнью. Я голоден, Руди. Мне надо насытиться. Может быть, прямо сейчас? Вон там яркий свет. Наверняка я кого-нибудь там найду. Но сейчас надо быть осторожным. Сейчас у многих в крови наркота, ядовитые химикаты, от которых мне плохо. Давай поедем еще помедленнее…

Как ты думаешь, Руди, я правильно сделал, что пошел к этой женщине? Может быть, то, что я есть, — это болезнь и ее можно вылечить? Видишь тех двух старух. Интересно, что у них в пакетах? А вон там идет фильм про вампиров. Вон те мужики явно ищут себе подруг на ночь. Они похожи на хищников в поисках жертвы. В нашем звуконепроницаемом лимузине ты, Руди, не слышишь, как шумит улица. А я слышу все. Я всегда слышу звуки из внешнего мира. Никогда не умел закрываться.

Вам уже нужно пить?

Да. Уже нужно.

Здесь вы точно найдете кого-нибудь подходящего.

Да. Да. Давай подъедем поближе к тротуару. Вон там, где секс-шопы и порнотеатры. Знаешь, Руди, еще до того, как мы с тобой познакомились, я пил одну женщину в Кембридже. Я ее выпил всю, до последней капли. Ее хотели убить, принести в жертву. Она была очень похожа на ту, которую я выпил тогда, в ночь концерта. Она меня разозлила. Слишком самоуверенная. Думала, она знает меня как облупленного. Думала, меня можно использовать… Я бы не стал ее пить, если бы не разозлился. Правда. Но потом мне стало ее жалко. Вот почему я вырвал ей сердце и свернул шею. Чтобы она не проснулась к этому вечному холоду. Но та, из Кембриджа… я просто оставил ее лежать. Представляю, как это было ужасно, когда она проснулась к нежизни, совсем одна… даже не зная, что она умерла… не понимая той жажды. Которая гложет ее изнутри и сводит с ума… Но я был зол и растерян, меня снова взбесило, что эти люди так бессмысленно убивают друг друга… ведь они не пьют кровь! Они убивают друг друга, потому что не знают ни жалости, ни сочувствия!

Погоди, Руди. Остановись. Это она, я ее узнал! Видишь, рядом с пожарной колонкой…

Да полно вам, мастер Тимоти, мало ли на свете похожих девушек…

Это она… я не мог ошибиться. Теперь нас так мало, мы так одиноки… она заворачивает за угол. Смотри, как она растворяется в сумраке. Она тоже соткана из темноты и теней, как и я…

Хорошо, Руди. Заберешь меня здесь, на углу, за час до рассвета. И не волнуйся: со мной все будет в порядке. Они меня не увидят. Они увидят собаку, которая потерялась и ищет дорогу домой.

кошмар

Черный череп на бумажной тиаре… нож падает на каменные ступени, кровь хлещет из ран… запах курящихся благовоний… волк выходит из сумрака за алтарем… волк с лицом ребенка…

— Нет! — кричит Стивен, и дирижерская палочка падает на пол. Оркестр смолкает, запутавшись в какофонии нот, высокое чистое «ля» сопрано обращается сдавленным бульканьем…

Возьми себя в руки, выговаривает он себе.

— Джон, ты давай сам отсчитывай, когда вступать. — Это он обращается к первому фаготу. — Я просто физически не в состоянии дать тебе знак на вступление, мне и так рук не хватает. У меня арфы, полухорие за сценой… в общем, сам понимаешь.

Он боится закрыть глаза. Если закрыть глаза, он снова увидит череп и почувствует запах ладана…

— Вы хорошо себя чувствуете, мистер Майлс? — спросил кто-то из вторых скрипок.

— Замечательно, — рявкнул он. — Ладно, делаем перерыв. Пять минут. — Он направился за кулисы, по дороге споткнулся и с раздражением отбросил руку молодого скрипача, который хотел его поддержать. — Мне, знаете ли, далековато еще до пациента гериатрической клиники [8].

Спустя шестьдесят лет…

Она все же вернулась к нему в виде навязчивого кошмара — та сцена из детства. Это случилось на самом деле. Это был никакой не сон и не фантазия воспаленного разума из тех, которые Карла раскладывает по полочкам и перебирает в поисках, архетипических ситуаций.

Телефон-автомат обнаружился за боковым занавесом из тяжелого синего бархата. Как его звали, того человека? Как звали их всех? Боги Хаоса… Боги Хаоса…

Карла не хочет иметь со мной дела, размышлял он. Ей больше не хочется разбираться с моими безумными, с ее точки зрения, идеями. Но есть один человек, который мне поверит. Потому что он знает, что это не бред. Вот только… как же его зовут? Предводитель Богов Хаоса, который тогда — шестьдесят лет назад — шантажом и угрозами втянул Майлса в их нечестивые игры… тогда Майлс был совсем ребенком, хористом в школе церковного пения при часовне Святой Сесилии, в Кембридже…

— Алло, справочная? Мне нужен номер. Англия. Нет, не Нoвая Англия. Просто Англия. Сэр Фрэнсис Локк. Уолдроп, графство Чешир.

И пару минут спустя:

— Мне нужно сделать международный звонок по кредитной карточке. Код страны — 44, код города…

Долгая пауза, трески на линии. Потом трубку подняли.

— Говорит Джереми Локк. Какого черта вы тут трезвоните?! Ночь на дворе, люди спят! — Сухой старческий голос, раздраженный донельзя. Безупречный итонский акцент [9].

— Простите, пожалуйста. Я звоню из Америки. Мне нужно срочно переговорить с вашим… отцом.

— Боже правый. — На том конце провода возникла заминка. — Он здесь не живет уже сорок лет. У него квартира в Лондоне. Но сейчас его нет. Он в Таиланде, у принца Пратны. — Да, теперь Майлс вспомнил: среди Богов Хаоса был какой-то азиатский принц. — У них там встреча старых друзей. Вспоминают былые деньки в Кембридже… в общем, вы понимаете.

— Туда можно как-нибудь позвонить? У меня очень срочное дело.

— Да, я сейчас посмотрю…

За спиной у Майлса возник тот самый молодой скрипач, который пытался его поддержать.

— Вы точно хорошо себя чувствуете, мистер Майлс? Может быть, Ермакова пока вас подменит?

— Да, пусть подменяет. И оставьте меня хоть на десять минут в покое. Ольга прекрасно справится с этой сценой. — Ольга Ермакова была концертмейстером. — А теперь я вас очень прошу… мне бы хотелось побыть одному.

Репетиция возобновилась с мстительного трио Брунгильды, Гунтера и Хагена. Через пару минут на сцену выйдут хористы и вынесут на плечах Зигфрида и Гутруну. Это была совершенно дурацкая постановка «Гибели богов», в духе нелепого авангарда с претензией на модерн — вместо коня Брунгильды они приспособили мотоцикл, а над Рейном зачем-то поставили Бруклинский мост из папье-маше. Ладно, летом он едет в Байрёт [10]. В один вечер он заменяет Карела Грунера, в другой — Ханса Оккервальда. Это почти так же почетно, как если б тебя пригласили специально.

Он тупо уставился на телефонный номер, который только что нацарапал на обрывке листочка. Неужели он правда отважится позвонить человеку, которого видел в последний раз шестьдесят лет назад, — человеку, который запомнился ему как беспринципный злодей, терзавший испуганного ребенка, как жестокий и хладнокровный убийца… как существо, обезумевшее от страха?

Но только Локк сможет понять про мальчика.

Он робко снял трубку и попросил оператора международной связи соединить его с Таиландом.

Ждать пришлось долго.

Наконец трубку подняли:

— Sawaddi, krai phud krab?

Слабый далекий голос. Чужой мелодичный язык.

— Мне хотелось бы поговорить с сэром Фрэнсисом Локком. В трубке раздался щелчок. Видимо, линию переключили.

— Слушаю.

— Локк? Это Майлс…

Шипение и треск как-то разом прекратились. Теперь голос в трубке был чистым и четким, как будто звучал в той же комнате. Скрипучий, надтреснутый голос. Стивен испуганно вздрогнул — как и в тот день, когда он услышал его в первый раз, когда стоял и смотрел на пламя, пожиравшее старый дом. Шестьдесят лет назад…

— Стивен Майлс, — проскрежетал Локк и вдруг рассмеялся, как киношный злодей. — А мы с Пратной все думали; когда же ты нам позвонишь.

3

охотница

Его тело мерцает, клубится туманным вихрем и сливается с тенью афишной тумбы. Секунду спустя он выходит из тени и несется за ней по пятам, врезаясь в море человеческих ног. Загорелые, бледные, мускулистые, дряблые… и ноги в узорах, как шкурки ящериц… ноги под развевающимися шелками и затянутые в нейлон… ноги, пахнущие мылом, потом, дезодорирующими кремами и высохшей мочой. Ноги в туфлях и босые, кривые и стройные — устало шаркают по тротуару, бодро вышагивают в рваных пятнах из темноты и неонового свечения.

Люди, толпы людей…

Если они смотрят не слишком пристально, они видят маленькую черную собачонку. Если они начинают вглядываться повнимательнее, они ощущают смутную тревогу и тут же отводят взгляд, топя страх в потоке бессвязных мыслей.

Она оборачивается и смотрит на него в упор. Смотрит долго, тоскливо. Да, это она. Он бы ее не забыл. Ее лицо застывает на стыке радости и ужаса. Тугой узел противоречивых чувств. Она отводит глаза и несется по улице. Прочь от него.

Он бежит следом.

Он зовет ее на языке ночи — вой пронзает насквозь вязкий гул толпы.

На 43-й улице людей поменьше. Когда они смотрят, им почему-то становится страшно. Две собаки несутся по тротуару. Лапы стучат по асфальту. Одна убегает, вторая ее догоняет. Обе рычат, обнажая мелкие острые клыки. Они проскальзывают между ног какого-то старого сутенера, на долю секунды их обдает запахом одеколона, смешанным с характерным запахом промежности. Старик шугает их и матерится на весь квартал.

— Погоди! — кричит Тимми.

— Но почему? Зачем? — отвечает она, но людям на улице слышится только скулеж суки в течке. — Почему ты пришел сейчас, через шестьдесят лет?

Он рычит — просит о примирении. Они сворачивают за угол, бегут по зеленым островкам травы, что разделяют Парк-авеню, снова сворачивают за угол, несутся по Лексингтону, как будто вымершему после полуночи, — мимо закрытых витрин магазинов и горок мусора, вверх по потертым ступенькам захудалой гостиницы.

Тесная маленькая комнатушка, грязная, тусклая. Пропахшая гнилью.

Он смотрит. Он видит ее. Сквозь кричащий безвкусный макияж проступает зыбкое сияние их рода. Впалые щеки. Светлые волосы — когда-то блестящие и золотистые, но теперь тусклые, сальные и свалявшиеся — свисают сосульками, закрывая лицо. Лицо очень бледное. Губы яркие, кроваво-алые. Такими губы вампиров бывают после удачной охоты Но у нее это просто помада — дешевенькая помада, которая сразу наводит на мысли об обольщении без соблазна. Духи тоже дешевые, вызывающе едкие. Тугие джинсы в обтяжку. Ярко-красная майка с маленьким беленьким крокодильчиком на крошечной грудке

— Забудь свою горечь, забудь все обиды, — говорит он. — Нас так мало осталось. Я был один слишком долго. Он ждет, что она улыбнется. Но она говорит только.

— Значит, ты тоже в Америке. Все едут в Америку. В страну благоприятных возможностей.

Она смеется. У нее горький смех, безысходный.

— Да, я приехал в начале шестидесятых. Блаженное время детей цветов. — Он смотрит на грязные занавески. Левая — в цветочек, правая — в узорчиках для детской. Космические корабли и симпатявые пушистенькие пришельцы.

— Я неплохо устроилась, правда, — говорит она. — Когда меня убили, когда ты меня превратил… в то, что я есть сейчас, мне было всего семнадцать. У меня было красивое крепкое тело. Так что мне даже не надо думать, как зарабатывать деньги. И пить я могу совершенно спокойно, когда захочу. Потому что меня невозможно вычислить. Кто станет бдеть за клиентами уличных шлюх? Знаешь, мы можем работать вместе. Парни ведь тоже работают на панели. Ты был в Плейленде? Это такой большой зал игровых автоматов, где унитазы прикручены к потолку вверх ногами… типа такая приколка. Вот там очень доходное место. И денежек подзаработаешь, и всегда есть, кого пить.

— Я… хорошо зарабатываю. До того как измениться, я пел. Говорят, мое пение было способно затронуть сердца даже самых суровых правителей. Я пою до сих пор.

Она усмехается. ЕГО взгляд скользит по комнате. По ручке желтого холодильника ползет таракан. Под кроватью валяется чья-то рука. Одна кисть. Вялая, высосанная до капли.

Она приседает и поднимает руку. Рука явно несвежая, трех-четырехдневной давности. Серая, заплесневевшая. Она рассеянно давит ее в руках в надежде выжать каплю-другую крови. Потом, разозлившись, швыряет руку в мусорное ведро, где среди прочего хлама виднеется заскорузлая грязная ступня в рваном черном носке.

— Слушай, — говорит Тимми, — у меня есть деньги. И мне нужен… друг. Пойдем со мной. Так, как ты… так жить нельзя.

— Жить?

— Ты понимаешь, что я имею в виду, — раздражается он.

— Ты пришел слишком поздно. — От нее исходит печаль. Он ее чувствует, эту печаль. Он ее чувствует даже в живых проститутках. — Неужели ты тоже пытаешься меня купить? Ты… который со мной одной крови?!

Он молчит.

— Ты, может быть, голоден.

Он слышит стоны вороватой и торопливой любви — спаривания без чувства и без души. Это отель, где встречаются наспех, украдкой. Здесь любовь продается за пару монет, как банка содовой — в автомате. Она тянет руку и открывает холодильник — в таком тесном пространстве почти не надо ходить. Достаточно протянуть руку. Она вытаскивает пластиковый поддон со свежей человеческой головой и отрезанными пальцами, плавающими в крови.

Его мутит. Но голод уже подступает, безжалостный, неумолимый.

Это был пожилой лысеющий человек. Черная краска стекает в кровь. Остекленевшие глаза за стеклами роговых очков. Охотница подается вперед и жадно лакает кровь из поддона. Тимми не может бороться с собой, он пьет ледяную кровь, впивается в обрубок шеи, где ее больше — крови, — остервенело высасывает кровь из пальцев…

Они утолили жажду. Они пристально смотрят друг другу в глаза. В ее запавших глазах плещется алое удовольствие. Насыщение.

Она говорит:

— Кажется, нам пора познакомиться. Меня зовут Китти Бернс.

— А меня… ты все равно не сможешь произнести мое настоящее имя, но сейчас меня называют Тимми Валентайном. И я до сих пор пою.

Ему отвратительно это жалкое существо.

Почему я позволил ей быть?! Почему?!

Он кричит:

— Как ты дошла до такого? Разве так можно? Ты живешь как гиена, питаешься падалью…

— И ты еще смеешь меня обвинять?! Ты, который выпил мою жизнь?!

Он молчит. Он не знает, что можно на это сказать.

— И потом, — продолжает она, — надо пользоваться достижениями современной техники. Очень трудно найти любовника, которого можно пить по чуть-чуть, пока он не умрет. Разве что силой его держать… А так я убиваю их быстро, режу на порции, и они сохраняются свежими пять — семь дней…

— Ты чудовище! Ты убиваешь без страсти, без чувств!

— Ты говоришь как человек. Мне не нужны никакие чувства… мне нужна только пища!

Он думает: я тоже мог стать таким, как она. Ему ее жалко.

— Теперь этот кошмар закончился, — говорит он. — Пойдем со мной, Китти. В конце концов, мы с тобой одной крови. Когда-нибудь, когда ты пробудешь наедине со своим одиночеством столько же, сколько я, ты, может быть, тоже научишься жалости и сочувствию.

Они летят в облике черных летучих мышей, обгоняя рассвет. Свет солнца больше не причиняет ему ощутимой боли, но он видит, что ей еще страшно. Для нее еще гибельны суеверия, которые она унесла в могилу и с которыми возродилась к нежизни. На углу 42-й и Бродвея их уже ждет лимузин. Они делают круг над машиной, и вот они уже там — на черном кожаном заднем сиденье. Плотные шторы задернуты: день остается снаружи.

лабиринт

Двое глубоких стариков сидят в чайном павильоне постройки восемнадцатого века. Изящное строение из сандалового дерева, украшенное фигурками тепаномов — посланцев небес, погруженных в молитву. Павильон стоит на берегу озера миндалевидной формы, заросшего цветами лотоса и подернутого тонкой пленкой зеленых водорослей. В воздухе пахнет жасмином. Этот павильон привезли сюда из одного древнего города высоко в горах — разобрали по планочкам и аккуратно собрали опять. Двое стариков пьют чай и любуются на восходящее солнце. Они наслаждаются предрассветной прохладой, которая через час-другой сменится душной и жаркой прохладой бангкокского лета.

— О, — говорит принц нараспев, — замечательное было время. Мы были тогда молодыми и полными сил. Тебе нравится этот фарфор, да, Фрэнсис, нравится? Я распоряжусь: тебе подберут сервиз. Да, все мы, старые аристократы, выродились в гончаров и бизнесменов… мой племянник ведет дела с американцами. У него представительство в Лос-Анджелесе или где там, не помню.

Локк помнит, что Пратна всегда говорил по-английски как настоящий кембриджец, без малейшего акцента.

— Зачем ты меня пригласил сюда, Пратна? Я тебя знаю, хитрого лиса. Ты никогда ничего не сделаешь просто так. Тем более что ты объявился после шестидесяти лет молчания.

Он отпил чаю. Яркая рубашка из тайского шелка, которую он обнаружил у себя на покрывале — деликатный подарок хозяина дома, — сидела на нем как влитая. Но он все равно себя чувствовал неуютно. Без галстука ты все равно что голый.

Принц как будто не слышал вопроса. Он продолжал свою хвалебную песнь старому доброму времени.

— Во времена абсолютной монархии мы были хозяевами у себя в имении… можно было любого заковать в цепи и высечь… а теперь страна явно пришла в упадок. Профсоюзы, подумать только! Свобода печати и слова! Что они, интересно, еще придумают?! — Он передернул плечами.

Локк так и не смог понять, шутит принц или нет. Ему было странно смотреть на старого приятеля: Пратна практически не изменился с годами и выглядел чуть ли не так же, как в Кембридже или даже в Итоне, когда они по ночам убегали на кладбище при школьной часовне и там рассказывали друг другу страшные истории или мучали кошек… из глубин памяти всплыли воспоминания детства.

…они сидят, прислонившись спиной к могильному камню. Глаза мальчика-принца сверкают безумием в ярком свете луны. Только что они размазали кровь у себя по лицам и, нервно посмеиваясь, поклялись друг другу в вечной и преданной дружбе. Принцу, который был слишком маленьким и низкорослым для форменных школьных фраков, приходилось ходить в унизительных куцых итонских пиджачках, отделанных плетеной тесьмой — то ли лакейского, то ли вообще циркового вида, — с огромными белыми накрахмаленными воротниками. На фоне этих высоких воротников его маленькая круглая голова казалась желтушным стеклянным шаром. Он что, начал лысеть еще в школе? Нет, тогда он точно не был настолько похож на Будду… воспоминания были смутными… но теперь принц был лысым как колено.

Зато у него на лице почти не появилось морщин. Локк уныло провел рукой по своей сморщенной щеке. Он знал, что время обошлось с ним жестоко. Старость бывает по-своему красивой, а бывает совсем безобразной. Вот его старость обезобразила. Он весь как будто усох и сморщился, у него выпали зубы, лицо стало рябым — в старческих пятнах — и руки тоже покрылись пятнышками, как сухие листья.

— Так о чем я? — продолжал Пратна. — Ах да. Почему я тебя пригласил сюда и даже пошел на расходы, оплатил тебе билет и все прочее… кстати, с билетом не было вообще никаких проблем. Мой кузен — председатель Тайских международных авиалиний. Но ты, наверное, уже догадался. Боги Хаоса, Фрэнсис. Боги Хаоса.

Локк испуганно вздрогнул.

— Боюсь, я не помню.

— Ты все помнишь прекрасно.

Воспоминания нахлынули и смутили. Какие-то жуткие ритуалы и посвящения, часто — жестокие и извращенные. А потом — эта девушка из «Медного котла». Невзрачная официантка, которую обольстил лживый студент-красавец. Затащил в часовню, убил. Потом — эта страшная тварь. Волк, сотканный из тьмы…

— Я не хочу даже думать о Богах Хаоса. Я вообще не понимаю, зачем ты завел разговор о наших юношеских… безумствах. Я прожил благопристойную жизнь, у меня взрослые дети…

— Которые вышвырнули тебя из поместья, неблагодарные, как и все вы, на западе. — Принц сжал руку Локка. — Благопристойную жизнь, говоришь… но признайся: жизнь-то была пустая. Скажи мне правду. Пустая. В твоей жизни не было ничего, что даже близко могло бы сравниться с возбуждением тех дней. Разгул страстей, игра с огнем тьмы… мы были вместе. Мы были едины. Мы, Боги Хаоса. Это была настоящая близость. Что мы творили, ты вспомни! И в ту последнюю ночь, когда нам явился этот ужасный дух… ведь ты ничего не забыл. И идея была твоя, Фрэнсис. Тебе хотелось кого-то убить.

— Да! Да! Но это было шестьдесят лет назад, а теперь я уже старый.

— Опустошенный. Холодный. Твоя душа выгорела дотла.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я сам такой же! — Лицо принца Пратны оставалось невозмутимым. Он хлопнул в ладоши. Слуги в белых рубахах и синих шароварах вползли в комнату на четвереньках и принялись молча убирать со стола. Поначалу Локк поражался всем этим церемониальным поклонам и ползанию на четвереньках по полу, но ему быстро объяснили, что это — обычная дань уважения персонам ранга и положения Пратны и не считается чем-то унизительным. Самого Пратну иногда призывали ко двору (хотя теперешние правители старались по возможности игнорировать своего своенравного и капризного родича, которого даже немного стыдились), и там было много таких людей, перед которыми ползал он сам. Он вечно брюзжал, что когда-нибудь точно надорвет спину или схлопочет грыжу, но традиции есть традиции.

Локк понимал, что принц еще не сказал ему самого главного, и ждал, когда тот отбросит всякие экивоки и перейдет к делу. Он приехал сюда две недели назад. В аэропорту его ждал золоченый «мерседес» с личным гербовым щитом принца Пратны. Его повезли мимо дворцов и пагод, по забитым машинами улочкам, которые почему-то вызывали ассоциации с густым сиропом, растекшимся вокруг муравейника. Мимо грязных каналов с черной водой. Мимо храмов, сияющих и как будто бесцветных, роскошных и на удивление скромных, величественных и совершенно убогих. В этот дворец — остров спокойствия и безмятежности в городе зрелищ и суеты.

— Что было, то было, — говорит Локк. — Но по прошествии стольких лет… можно считать, что их вообще не было, Богов Хаоса. Мы прожили благопристойную жизнь, мы с тобой.

— На поверхности — да.

Принц Пратна встает. Локк идет следом за ним. Они выходят в сад. Кусты подстрижены в виде русалок, которые нежатся в море из роз. Искусственные земляные насыпи скрывают большую часть высокой бетонной стены, утыканной сверху битым стеклом. Солнце уже взошло. Жара становится нестерпимой.

— Но я, увы, человек развращенный и до сих пор провожу свою жизнь в погоне за всевозможными удовольствиями. Сейчас я тебе покажу.

Они подошли к филигранной изгороди из плетеных прутьев с воротами на висячем замке.

— Сад внутри сада…

Хотя Пратна не отдавал никаких приказов, старый привратник с ключом вышел из густых зарослей роз. Он шел согнув спину, чтобы его голова не была выше головы принца.

Ворота открылись. Локк и Пратна вошли.

Там было прохладнее, чем снаружи. Эта часть сада была сильно затенена переплетенными кронами низких корявых деревьев, привезенных сюда из Японии. Зеленый кустарник высотой в человеческий рост рос по обеим сторонам тропинок, образуя зеленые коридоры. На кустах висели плетеные корзины с роскошными орхидеями: лиловыми и пурпурными, бледно-сиреневыми и ослепительно белыми. На развилках тропинок стояли высокие вазы из блестящего черного камня с рельефными изображениями драконов в яростном совокуплении. Пратна шел, лишь слегка отдуваясь. Локк слегка подотстал.

— Ну вот, — сказал Пратна. — Добро пожаловать в мой лабиринт чувственных наслаждений.

Они прошли дальше в глубь лабиринта. Теперь слева и справа открывались проходы в зеленые комнаты со стенами и потолком из листьев. Полы были устланы отполированным тиковым деревом, или тигриными шкурами, или мягкими персидскими коврами. В каждой комнате были красивые женщины. По одной или по две. Одна из них — миниатюрная, с золотыми волосами — улыбнулась Локку и быстро отвела взгляд.

— Я уже потерял всякую ориентацию, — сказал Локк. — Где мы и что здесь вообще происходит?

Мимо пробежал голый карлик, спеша по каким-то своим делам. В одной из комнат две лесбиянки нежно любили друг друга на ложе из шкур; в следующей комнате четверо или пятеро мужчин и женщин сплетали изменчивые узоры из слитых в экстазе тел. Принц постоял пару минут, глядя на это действо и улыбаясь краешком рта. Но улыбка была печальной. Дальше в глубь лабиринта — в царство темных и извращенных фантазий. Позолоченный саркофаг на каменном постаменте. Кнуты и плети в корзине для орхидей. И наконец — похоже, что в самом центре этого сада эротических грез, творения Пратны, — круглая комната с полом из низкой густой травы. В центре комнаты — фигура, обозначенная фигурно выстриженным кустарником. Фигура, которую они рисовали углем на полу тогда, в Кембридже. Пентаграмма.

— Ха! — усмехнулся принц. — Ты тоже чувствуешь ее силу, правда? Страшную и притягательную, ну признайся. Ну вот, мы пришли. Давай встанем туда. — Он легко перешагнул через низенькие кусты и встал точно в центре пентаграммы. — А теперь я скажу, зачем пригласил тебя сюда.

— Хорошо, — сказал Локк с сомнением.

— Ты веришь в… кармические узлы? Поворотные точки, перекрестки в пространстве и времени, где жизни людей должны неминуемо пересечься?

— Нет.

— Наглый лжец. Иди сюда, встань в запретный круг. Локку было не по себе. Но любопытство все-таки пересилило страх. Он шагнул внутрь пентаграммы.

— Ну вот, — сказал Пратна. — Я знал, что ты не испугаешься. В конце концов, именно ты, единственный из всех нас, не побоялся убить беззащитную женщину, связанную.

— Никогда больше не напоминай мне об этом! — взбесился Локк.

Принц рассмеялся этаким демоническим смехом.

— Как говорит мой астролог… — начал он, и Локк вспомнил, что именно так всегда и начинались их игры. Тогда, шестьдесят лет назад. — …пришло время воссоединения. Они все собираются тут: Терренс, Стрейтон, даже Мьюриел Хайкс-Бейли. Все, кто еще не умер. Впрочем, мы все очень скоро умрем. Я собираюсь позвать даже тех двух прислужников, Майлса и Оулсвика.

— Насколько я знаю, Майлс теперь достаточно известный дирижер, — сказал сэр Фрэнсис. — Не знаменитый, но все же известный, что тоже неплохо. А вот Оулсвика уже нет в живых. — Он никогда не признался бы в этом Пратне, но он много лет собирал досье на всех Богов Хаоса. Как будто всегда знал, что им суждено встретиться вновь. — Но я все равно не понимаю, зачем…

— Оглянись вокруг. Ты не заметил, что в этом саду наслаждений все такое… слегка безучастное, неживое?

— Ну, атмосфера изысканного декаданса… что-то в этом определенно есть, но тебя это, похоже, не радует.

— Я просто пресыщен. На самом деле у меня уже десять лет не стоит.

— Силы небесные! — Сэра Фрэнсиса слегка покоробила эта вульгарная фраза.

— Нет. Небеса тут ни при чем. Теперь меня если что и возбуждает, то только те вещи, которые будят все темное в человеке. Уродство. Увечья. Болезни. Я пресытился красотой. Она мне надоела. Она мне скучна. Может быть, это только закономерно, что я последнее время чувствую неодолимую тягу… познать плотские наслаждения с…

— Боже правый, дружище!

— Только не говори мне, что тебя никогда не тянуло к чему-то такому. А теперь мы уже старые, старые, старые. Мы скоро умрем. До каких пор мы должны себя сдерживать?! Сколько можно стесняться своей природы?! Я хочу, чтобы все было как раньше… когда мы были детьми!

Через круглую комнату прошла статная женщина-альбиноска с ярко выраженными африканскими чертами. Она бегло взглянула на двух стариков своими розовыми глазами и скрылась в тенистом проходе в зеленой стене.

— Это Лола, — сказал Пратна. — Моя последняя. Я перепробовал всех и вся. Девушек, мальчиков, собак и кошек, карликов и великанов, кошмарных уродцев… цепи, кнуты… всё! Иногда я возбуждаюсь на секунду-другую, а потом — ничего. Ничего. Такое впечатление, что меня нет вообще. А ведь когда-то мы кое-что собой представляли? Когда мы были Богами Хаоса, мы были и вправду почти как боги!

Да. Именно так. Локк знал, о чем говорит его старый приятель. У него в душе — где когда-то были какие-то устремления, любови и страхи — теперь поселилась, гнетущая пустота, ноющий холод. Он превратился в опустошенного и уродливого старика, для которого все давно кончилось и который так и не испытал всего, что хотел испытать. Сейчас он себя ненавидел, пусть даже и понимал, что Пратна умело использует эту ненависть, чтобы манипулировать им и заставлять подчиняться… прошло столько лет, но ничего не изменилось. Вообще ничего.

Он молча ждал продолжения.

— Но как бы там ни было… мой астролог говорит, что время пришло. И вот еще что. Моя внучка Премкхитра учится в Америке. На прошлой неделе я подучил от нее письмо. Все девочки в пансионе сходят с ума па этому новому рок-певцу, совсем молодому мальчишке по имени Тимми Валентайн. Они все влюблены в него до безумия. Ну, детишкам нужны кумиры. В этом нет ничего плохого. Но внучка прислала мне текст его новой песни… как это у них называется… хит. Так вот, там поется, что люди — как поезда. Жизнь каждого — это рельсы, протянутые сквозь время, но иногда пути нескольких пересекаются в одной точке в самый глухой час ночи, и этот узел, где сходятся все пути, как вампир, выпивает людские души. Красиво, правда?

— В твоем изложении это действительно интригующий образ. И особенно, — Локк с отвращением сморщился, — для новомодного поп-музыканта. Но я не вижу, при чем тут…

— Ты просто не слушаешь, что я тебе говорю, старик. Ты что, постепенно впадаешь в маразм? Я тут перед тобой распинаюсь. Говорю о кармических узлах… мы скоро умрем, мы все… и я хочу свести наши пути к одной точке, к последнему пересечению, прежде чем наши души будут допиты до дна… нет никакой жизни за гробом! Смерть — это конец. Придет день, и мое бездыханное тело положат на погребальный костер, и скучающая персона королевских кровей поднесет факел к сухому дереву, и сотни льстецов-подхалимов в последний раз падут ниц, хотя в этот самый момент уже будут делить в уме мое имение, мои коллекции, даже этот крошечный дворец. Я не хочу просто сидеть и ждать, когда это случится. Я хочу грандиозный спектакль! Причем сейчас, пока я еще жив!

— А разве тебе недостаточно этого сада?

— О Фрэнсис, ты такой скучный… куда подевалось твое сумасбродство?! Вспомни, каким ты был… необузданным, диким. Вспомни нашу последнюю мессу в часовне. Между прочим, твоя идея. Если ты вдруг забыл.

Нож, вонзившийся в дрожащую плоть… тонкие струйки мочи и крови… одуряющий запах ладана и горящей плоти… обряд, составленный из фрагментов древних манускриптов из университетской библиотеки… и волк… или некая тварь в виде волка, сотканного из темноты.

— Дух, которого мы призвали. — Принц словно прочел мысли Локка.

— Не было никакого духа! — прошептал Фрэнсис. — У нас просто воображение разыгралось! Я не помню каких-то духов! Я вообще ничего не помню.

— Ты все помнишь, Фрэнсис. И тебе снятся кошмары о том, что было. Ты просыпаешься посреди ночи в холодном поту. Ты просыпаешься от своих криков.

— Нет!

— Послушай, Фрэнсис. Ты помнить ту клятву, которую мы с тобой дали друг другу на кладбище за школьной часовней в Итоне, когда луна было полной, а нам с тобой было четырнадцать лет? Я помню. Это было в день летнего солнцестояния. Казалось, что солнце вообще никогда не зайдет. Я тогда жил совсем рядом с часовней, в большом доме с садом, где были дорожки, вымощенные булыжником, а фасад был украшен гипсовыми фигурами каких-то греческих героев. Так что я лишь перешел через улицу и ждал тебя там. А ты был стипендиатом и жил в пансионе при школе, и тебе надо было уйти незаметно. По галерее, через внутренний дворик, по ступенькам, где мы играли в «пятерки» [11]. Ты достал старенький перочинный ножик, весь в пятнах ржавчины, и разрезал себе палец до крови, и мы поклялись…

Воспоминания нахлынули неудержимо. Локк как-то разом сник и разрыдался, пряча лицо в ладонях. Да, это правда. На протяжении шестидесяти лет ему снятся кошмары про волка-оборотня. И кто они с Пратной теперь? Два дряхлых, отживших свое старика, которые плачут друг у друга в объятиях Один плачет навзрыд, беспомощно, как дитя. Второй — безмолвно, как будто даже излитие слез — это действо, требующее филигранных расчетов

— Дух… или какое-то существо, которого мы призвали своим ритуалом, — говорит принц, и теперь глаза у него сухие. — Я хочу его разыскать. Где-то он должен быть. Должен. Потому что иначе как объяснить его страшную власть над нами?! Ведь он до сих пор нас преследует, до сих пор… Может быть, я его уничтожу. Может быть, буду его любить, стану его преданным учеником или рабом — что угодно, только не эта жизнь в призрачных грезах, в неуловимых тенях…

Где-то очень далеко зазвонил телефон.

— Вот так всегда, — сказал Пратна. — Жизнь продолжается, несмотря ни на что. Ладно, вернемся в дом.

Локк вытер глаза подолом шелковой рубахи. Такого прелестного ужаса — сочного и пленительного — он не испытывал шесть десятков лет. Может быть, в нем еще есть вкус к жизни. Все-таки есть.

— Кстати, мой сад наслаждений — к твоим услугам, — как бы между прочим заметил Пратна. — В любое время. Или, если тебе так удобней, к тебе в спальню пришлют кого скажешь.

— Да, пусть лучше пришлют. Возбуждающая обстановка — это, конечно, весьма изысканно, но в моем возрасте люди предпочитают комфорт. — Локк никогда бы не признался, что в последние годы все его романтические приключения сводятся лишь к умеренно буйным фантазиям с редкими обращениями в одно респектабельное и дорогое лондонское агентство. Он помолчал и добавил, как будто эта мысль пришла ему в голову только что и совершенно случайно. — А можно мне… альбиноску…

— Ну разумеется, старина. — Принц насмешливо скривил губы. — А теперь… о небеса, этот проклятый телефон!

Принц повел Локка из лабиринта другой дорогой. Телефон все звонил и звонил. Интересно, подумал сэр Фрэнсис, кто из Богов Хаоса проявился на этот раз.

4

дитя ночи

Лунный свет… тихий стук в витрину маленького магазинчика в помещении когда-то роскошного, но давно уже обнищавшего особняка в тесном переулке — почти незаметного а окружении процветающих конкурентов.

Фил Прейс дремал у себя за стойкой. Но он сразу проснулся, так что успел заметить черный лимузин, отъезжающий от дверей магазина. И бледного мальчика с черными глазами. Где-то дальше по улице мигала алая неоновая вывеска, заливая его лицо кровавым румянцем. Красное — белое, красное — белое. Рябит в глазах. Фил прищурился, повнимательнее присматриваясь к позднему посетителю. Потом узнал его и расплылся в улыбке.

— Ой, да это же Тимми. — Он поспешил к двери и отодвинул полдюжины задвижек. — Заходи, заходи. Я только что видел тебя по ящику, парень. Мой постоянный и самый любимый клиент. С тобой сегодня подруга?

Он покосился на некрасивую, совершенно невыразительную девочку-подростка, которая вошла вместе с Тимми. Она угрюмо молчала. Филу она не понравилась. Было в ней что-то такое… мерзкое и неприятное. Если бы она не пришла вместе с юным Валентайном, он бы подумал, что это просто дешевая проститутка. Или воровка. Или торгует наркотиками на улице… Ладно, проехали и забыли…

Фил вернулся обратно к стойке, где у него стоял электронный пульт с рядами кнопок и рычажков.

— Ты готов? — прошептал он. — Раз, два, три…

Его пальцы прошлись по рядам выключателей, и магазинчик ожил. Вспыхнул и замигал свет, игрушечные поезда — точные копии настоящих — загрохотали по рельсам, которые расходились и пересекались, изгибались замысловатыми поворотами и выписывали восьмерки. Вдоль стен узкого тесного помещения магазинчика тянулись стеклянные стеллажи с локомотивами и вагонами всех времен, крошечными деревцами и фигурками людей в замысловатых парадах. Миниатюрные семафоры мигали на коробках с фрагментами рельсов и прочими аксессуарами — мостами, разъездами, тоннелями и запасными путями. На отдельной полке лежали каталоги: Bаchman, TYCO, Marklin…

Фил произнес, имитируя интонации ярмарочного зазывалы:

— Добро пожаловать на магический узловой пункт Гринвич-Виллидж. На перекресток, где сходятся все времена и встречаются все поезда!

Мальчик рассмеялся.

Девушка по-прежнему угрюмо молчала. Когда Фил взглянул на нее, она уставилась на него в упор. Такой странный взгляд… как будто она собиралась сожрать его заживо. Фил невольно поежился, тряхнул головой и продолжил свое представление.

— Мой заказ! Мой заказ готов?! — Тимми Валентайн нетерпеливо подался вперед.

— Успех тебя не испортил, мой мальчик, — улыбнулся Фил и нагнулся, чтобы достать из-под стойки большую коробку.

— Паровозики? Замок? Лес?

Фил выставил на стойку еще пару коробок.

— Наличными или по карточке?

— О Фил… — Глаза у мальчика загорелись.

Когда он пришел ко мне в первый раз? — задумался Фил. Года три назад? Странно. За эти годы он совершенно не вырос. Как Питер Пэн, он как будто застыл во времени между детством и возрастом, который определяется как достижение половой зрелости. Неудивительно, что все молоденькие девчонки сходят по нему с ума. Он был на обложке «Идола». Фил видел журнал в киоске, но не хотел, чтобы кто-то увидел, что он покупает такую муть.

— American Express. — Он достал карточку из кармана своих черных брюк и протянул ее Филу.

— Тебя уже подписали на ту рекламу? — спросил Фил, принимая карточку. Он мимоходом задумался о превратностях жизни. Вот сам он дожил до старости и до сих пор не обзавелся кредиткой.

— Кстати, условия предложили роскошные… — Мальчик опять рассмеялся. — Да нет, конечно. Я просто шучу.

Пока они говорили, девушка мрачно таращилась на обоих. Глаза горят злобой, губы поджаты. На мгновение Филу показалось, что вместо девочки он видит зверя: черную пантеру, волчицу… игра света и тени. Пора прекращать эти ночные сидения в магазине. Было уже далеко за полночь.

— Не хочешь открыть посмотреть?

— Я лучше дома открою. А то сейчас я слишком возбужден, — сказал Тимми очень серьезно.

— Тоже верно. Я тебя провожу до дверей.

— Ага. Пойдем, Китти.

Тимми сгреб коробки в охапку — они были, наверное, слишком тяжелыми для такого изящного хрупкого мальчика — и направился к выходу. Фил, прихрамывая, обогнал его и распахнул перед ним дверь. Потом он снял с полки еще одну небольшую коробочку и протянул ее Тимми.

— Вот. Подарок от фирмы.

— Фил!

— Бери-бери. Счастливого Рождества.

— Но сейчас же апрель!

— Ну и что? Я вообще еврей.

Девушка стояла у него за спиной. Совсем рядом. Но он не слышал ее дыхания. На улице было пустынно и тихо. Только где-то вдалеке — наверное, в каком-нибудь баре — играла музыка.

— Что-то не так?

Панический страх, наплыв леденящего ужаса и Мать честная, она не дышит, она мертвая мертвая мертвая…

Он весь покрылся холодным потом. Даже волосы — и те промокли. Он обернулся и…

Клыки блестят алым в неоновых отсветах, глаза зловеще сощурены, напряженное тело готово к броску..

Мать моя женщина, она мертвая, она не дышит, это просто ходячий труп…

Она издает хриплый отрывистый выкрик, вой голодного зверя — резкий, режущий слух контрапункт к легкой музычке из бара..

И буквально за миг до того, как пронзительный вопль вырывается у него из горла…

— Китти, Китти, — говорит Тимми тихо и властно. Перед глазами у Фила силуэт зверя в брызгах лунного света рябит, расплывается… и она обретает тот облик, в котором вошла в магазин.

Она стоит, хватая ртом воздух, и смотрит Тимми в глаза. Глаза как черные, отполированные до зеркального блеска сапфиры, в которых искрятся взвихренные звезды…

— Ничего не было, — шепчет Тимми. — Ничего. Тебе померещилось.

Такой, мягкий умиротворяющий голос…

— Не забудь… свой подарок… счастливого Рождества. — Фил произносит слова как будто помимо воли. Как будто они произносятся сами. Он протягивает мальчику коробку. В двух кварталах впереди черный лимузин уже выруливает из-за угла Бликера и Салливана. Фил бессмысленно улыбается. Их уже нет — Тимми и девушки.

Два зверя с лоснящейся шерстью — наверное, кошки — крадутся по улице, перебираясь по пятнышкам темноты.

У него в голове вновь и вновь вертится несколько фраз, как будто обрывок случайно подслушанного разговора. Вновь и вновь, словно пластинку заело.

(Он же стоял, ничего не видел! Легкая добыча! А ты его предупредил!)

(Он мой друг…)

(Как ты можешь?! Мы с ними разные существа. Мы — охотники, они — жертвы. Как можно с ними дружить?!)

(Он мой друг…)

Где я мог это слышать? — думает Фил. Пора прекращать эти ночные сидения в магазине. Нельзя так много работать. Иначе точно рехнешься. Или, может быть, это все из-за новой песенки Тимми. Застряла в мозгах как заноза: Вампирский Узел, Вампирский Узел. Жизнь — не кино.

Совсем одуревший, он еще пару минут постоял в дверях.

Тимми — мой самый любимый клиент. Славный мальчик. Любимец публики, знаменитость, и ничего — не испортился, не заважничал. Но эти его бесноватые поклонницы… черт, эта девица меня напугала до полусмерти. Кому сказать — не поверят: испугаться девчонки-школьницы! Уже поздно. Ты так и остался ребенком. В том смысле, что ты до сих пор боишься кошмарных тварей, которые бросаются на людей по ночам. Ты до сих пор боишься темноты. Мать твою.

Фил от души рассмеялся, чтобы отпугнуть страх. Дискомузыка стихла. Весь город стал тишиной, пронзаемой редкими и случайными звуками: вой сирены, визг тормозов, вопли любовников в исступленном оргазме, одинокий крик. Насвистывая незамысловатый мотивчик привязчивой песенки, Фил вошел внутрь и закрыл дверь, отрезав все шумы ночи.

Подошел к пульту и принялся отключать все тумблеры. Поезда остановились. Разводной мост застыл разведенным наполовину. На горе из папье-маше, что возвышалась над сложным сплетением рельсов на узловом пункте, в окнах волшебного замка погасли огни.

огонь

Стивен положил трубку. Ему очень хотелось отменить репетицию и немедленно мчаться в отель. Но работа превыше всего.

Он прогнал все фрагменты сопрано от начала и до конца, совсем затиранил певицу, заставил ее петь в полный голос, хотя — по-хорошему — ей бы не стоило перенапрягаться. Но ничего, пусть попотеет. Он провел сцену жертвоприношения в совершенно безумном темпе и чуть замедлился только тогда, когда режиссер-постановщик деликатно заметил, что актеры не успевают вовремя вывести коня-мотоцикл и поджечь костер, что при такой гонке просто невозможно синхронизировать запись со звуковыми спецэффектами, что за три с половиной минуты Вадьгада просто не сможет погибнуть достойно…

На этом он передал дирижерскую палочку Ольге Ермаковой, вышел из театра, поймал такси и вернулся к себе — в стандартный номер стандартного «Шератона».

Лег на кровать прямо в одежде. В затылке билась тупая боль. Кажется, у него разыгралась мигрень — из тех кошмарных мигреней, которые раньше всегда начинались прямо перед позывом. Позывом что-нибудь сжечь.

Когда это случилось впервые…

Был теплый погожий июньский день. До летних каникул оставалось всего ничего, и после утренней распевки в хоре у него был свободен весь день. Родители встретили его в нефе, и они сразу пошли на реку и сели в ялик. Отец взялся за весла. Стив пытался ему периодически помогать, но больше мешал. Потом мать отослала его на корму, и он там разлегся, нежась на солнышке, и, кажется, задремал. Он не то чтобы спал, он слышал, как мама с папой лениво переговариваются на носу… но в то же время как будто не слышал. Он видел — и в то же время как будто не видел — ряды домов, проплывающих справа. Острые шпили на крышах и неровные стены, фигурные ворота, густо заросшие плющом и диким виноградом… а потом дома кончились и начались луга и плакучие ивы. Луга и плакучие ивы — всю дорогу, до самого Гранчестера. Там они выпили чаю в кафе — а к чаю взяли клубнику со взбитыми сливками; много-много клубники со сливками, сколько поместится в воображении десятилетнего мальчика и еще чуть-чуть — и уже под вечер пошли домой. Стив почти месяц мечтал поспать дома, в теплой постели, а не в общей интернатской спальне, где воняет грязными носками, где никто не стесняется пукать при всех и где невозможно нормально выспаться, потому что мальчишки шепчутся всю ночь напролет, поверяя друг другу свои секреты.

На ужин была картофельная запеканка с мясным фаршем и луком. Отец растопил камин. Стив очень любил маму с папой, но его обижало, что они никогда его не замечают. Даже если они обращались к нему, впечатление было такое, что они говорят не с ним, а как бы сквозь него. Он так и не добрался до своей теплой уютной постельки — он уснул прямо в столовой, свернувшись калачиком в большом кожаном кресле, завороженный пляской огня за каминной решеткой

Когда он проснулся, в доме было очень тихо. А потом он услышал, как папа с мамой ругаются у себя наверху.

— Нам давно уже следовало отослать его к бабке, твоего маленького ублюдка. Пусть твоя матушка с ним и возится. Я хоть и старший привратник при университетской часовне, но получаю сущие гроши. И тратить все это на сопляка, который даже не мой ребенок…

— Тише, Джим, ты его разбудишь. И потом, ты на него вообще ни гроша не тратишь. Его школа содержит полностью.

— Отошли его к бабке.

— Ну уж присмотреть за ребенком с тебя не убудет. Большего от тебя и не требуется. Он у нас тихий, послушный мальчик. Он хоть раз сделал что-то такое, что тебя рассердило? Он получает стипендию в школе, и у него очень красивый голос. Ему надо учиться.

— Голос, говоришь, красивый? Такой же красивый, как и у Билла Торнтона?! Он тебя в свое время этим голосом и соблазнил, что ты сразу юбку-то и задрала?!

— Уже одиннадцать лет прошло, а ты мне все поминаешь. Кстати, если бы не я, еще неизвестно, что бы с тобой сейчас было. Ты просто трус. И эта твоя хромота… ты же специально себя искалечил, чтобы с немцами не воевать, когда все честные англичане…

— Замолчи, дура…

— А ну слезь с меня, а то я так заору, что соседи полицию вызовут…

Боженька милый, пожалуйста, — думает Стив, стиснув ладошки в жесте мольбы, — пусть они перестанут, пусть они перестанут.

Он смотрит на пламя. Блики огня пляшут в его глазах.

Пусть они перестанут, пусть они перестанут, я никакой не ублюдок, не надо, пусть они перестанут…

Он встает и подходит к камину. Он пинает огонь ногой. Уголек падает на ковер. Дымок поднимается медленным завитком, а потом…

Обида сменяется злостью и яростью. Стивен берет кочергу и колотит по горящим углям… искры летят по комнате, уже загорелась тахта, а они все ругаются у себя наверху…

Пусть они перестанут…

Диван и ковер полыхают огнем. Он завороженно смотрит на пламя. Оно такое красивое. Он хочет быть как огонь — поглотить целый мир, излить свою ярость в безумной пляске, с ревом и грохотом прокатиться по миру теней. Он смотрит на пламя, пока у него не начинают слезиться глаза, а потом…

— Что происходит? — Испуганный голос сверху.

Огонь уже поднимается вверх по лестнице.

Они умрут, думает он. Они умрут…

Он задыхается в дыму. Надсадный кашель проходит судорогой по телу. Нельзя, чтобы меня тут поймали. Надо бежать. Он бросается к двери, отпирает засов и выбегает на улицу. У него за спиной ревет пламя и трещат деревянные перекрытия. Он рывком оборачивается и видит, как его папа с мамой — черные силуэты на фоне оранжевых отсветов — пытаются открыть окно. А потом он кричит, и кричит, и бежит дальше…

С размаху врезается в жесткие руки какого-то человека. Лицом — прямо в щекочущий твид, от которого пахнет кожей.

— Я не хотел, я не хотел, отпустите меня, пожалуйста…

— Так это твоих рук дело, маленький джентльмен?

Стивен не видит, кто его держит. Он пытается вырваться. Мужчина бьет его по лицу, хватает за плечи и разворачивает лицом к полыхающему дому. Он кричит. Щеку жжет как огнем. Боль пронзает всю руку.

— Давай смотреть вместе, — говорит незнакомец тихим тягучим голосом.

— А вы разве не будете их спасать? Звать на помощь?

На лице незнакомца пляшут отсветы пламени. Это совсем молодой человек с крупным орлиным носом и сощуренными глазами. Вид у него жестокий.

— Знаешь, пока подоспеют пожарные, они там погибнут.

Окно на втором этаже с треском распахивается, и мужчина, охваченный пламенем, падает вниз…

Стив хочет кричать и не может. Ибо в это мгновение — как будто выпавшее из времени — он постигает невообразимую красоту этого огненного падения, этого полыхающего прыжка от смерти к смерти. Его сердце взмывает к запредельным высотам, объятое радостью с ужасом пополам.

— Я вот думаю, стоит мне обращаться в полицию или нет, — говорит молодой человек очень тихо. — Если я им расскажу, что знаю, тебя повесят. Или ты думаешь, что таких маленьких мальчиков не приговаривают к смертной казни? — Он смеется.

— Пожалуйста, сэр, не надо…

— Тогда ты сделаешь все, что я тебе велю? Всё?

— Д-да.

— Или я им расскажу.

— Или вы им расскажете.

— Завтра придешь ко мне. Я живу при университете, в студенческом городке, в корпусе Эндрю. Спросишь там Локка.

Мальчик кивает.

Тело отца разбивается о мостовую. Мать падает рядом — шипящей радугой пламени. Стивен смотрит. Как завороженный. Он уже ничего не чувствует. Ни печали, ни сожаления. Сейчас существует только этот чарующий танец огня в ночи.

А потом подоспели пожарные — слишком поздно — и потушили огонь, и констебль, отвез Стивена в школу на своем сверкающем новеньком автомобиле. И директор школы уложил его спать у себя на казенной квартире.

Утром мальчишки поглядывали на него с благоговением, которое граничила с восторженным обожанием. Как будто он был героем, а они — его верными почитателями. Лето он провел в Кембридже и жил в доме директора. Он оставался в школе до конца осеннего семестра, а потом — в середине зимы, когда война только-только закончилась — его, совсем одного, посадили на пароход и отправили к родственникам в Америку.

Но за это время Локк и его приятели успели втянуть его в свой круг кошмаров и страха — они вцепились в него и держали угрозами рассказать полиции о том, как он убил родителей.

И вот теперь, шестьдесят лет спустя, он снова услышал Локка. И снова подпал под чары его тягучего тихого голоса. Он рассказал Локку про мальчика.

Потом была долгая пауза. Сквозь помехи и трески на линии Стивен слышал, как они совещаются шепотом между собой. Локк и Пратна.

А потом Пратна взял трубку и этак запросто пригласил его в Таиланд.

— Просто встреча старых друзей.

Но Майлс понимал, что его снова втягивают во что-то ужасное и грандиозное.

И ему не хотелось сопротивляться.

Ему снова хотелось огня!

Брось трубку — стучало у него в голове. Беги, прячься… но когда он услышал их голоса, он снова стал маленьким мальчиком, полностью в их власти, он снова нежился в их презрительном пренебрежении, потому что пусть даже вот так, но на него все-таки обращают внимание…

— В конце лета, — вырвалось у него, прежде чем он успел лишний раз подумать. — После Байрёт. Я не хочу отменять Байрёт.

И едва он повесил трубку, боль вломилась в голову — яростная, полыхающая, испепеляющая мозги.

5

дитя ночи

Карла зашевелилась.

— Стиви? Стив? — прошептала она в полусне, прижавшись к теплому мужскому телу.

— Я не Стив. Ты что, забыла? Я Питер. Питер Дюпетрис. С вечеринки у Мойеров.

— А-а-а. — Легкий укол непонятной тоски. Смутное разочарование. Ей снилась их первая встреча со Стивеном. В кофейном баре радом с Карнеги-Холл. Она была студенткой и подрабатывала капельдинершей, а он тогда уже был перспективным и многообещающим дирижером. В тот день она только смотрела на него во все глаза, а он вежливо улыбался, вгрызаясь в пончик с шоколадом… он даже не вспомнил ее десять лет спустя, когда поступил пациентом в санаторий для людей с расшатанной психикой… весь какой-то усохший, сморщенный, жалкий…

— Нет, — сонно проговорила она. — Ты не Стивен.

Было жарко, и они лежали полураскрывшись. В открытые окна ворвался ночной ветерок — прошелестел занавесками и затих. Все-таки хорошо, что она переехала сюда в Лэрчмаунт, подумала Карла. Пусть даже теперь на дорогу до работы уходило значительно больше времени и ей приходилось вставать пораньше; и пусть иногда этот дом кажется ей пустым. Он рассчитан на большое семейство, а она живет здесь совсем одна — со своими обидами, воспоминаниями и безотчетной тоской.

Она притянула его к себе и подумала: я не хочу стареть, не хочу. Пожалуйста, пусть я не буду стареть… Он небрежно засунул свой причиндал куда нужно. Она застонала, пытаясь убедить самое себя. Потом он дернулся словно в судороге. Замер и слез с нее.

— Извини. У меня что-то не то настроение.

— Ладно, не страшно. — Она не обиделась. На самом деле ей было все равно. Она бы вообще не пошла на эту идиотскую вечеринку, если бы не Валентайн. Странный мальчик. Она и раньше имела дело с патентованными психопатами; и при общении с ними ей частенько бывало не по себе. По крайней мере первые пару минут. Все-таки Карла была неплохим психиатром и прошла необходимую подготовку… но эта летучая мышь. И разбитое зеркало. Может быть, климакс на некоторых действует точно так же, как период юношеского созревания: спонтанные полтергейсты, галлюцинации, все такое… Интересно, есть ли специальная литература по этой теме. Надо будет спросить в библиотеке. И еще. Надо бы заглянуть к своему аналитику, угрюмому дядьке-фрейдисту. Так сказать, оживить в памяти элементарные методы. Самый действенный способ прийти в себя. Но в последние пару дней она не могла спать одна.

Я свободная женщина и живу как хочу. Она ужасно злилась на себя за то, что ищет оправдания своим поступкам. Она села, откинувшись на подушки. Протянула руку, чтобы включить свет, но потом передумала. Я не хочу, чтобы он меня видел. Она подтянула простыню повыше и вытерла взмокшую шею.

— Сходи выпей чего-нибудь. Бар на кухне, внизу.

— Ага.

Снаружи, во тьме, заунывный вой.

— Питер, что это было?

Тишина.

— Ничего. Схожу, действительно выпью чего-нибудь.

Снова тоскливый вой вспарывает тишину, словно там — во тьме — плачет ребенок, которому больно. Карла рывком выпрямляется. Несмотря на жару, ее пробирает озноб.

— Ты слышал?

Тишина. Ветер прошелестел в листве. Ветка упала…

И опять раздается вой. Пронзительный, одинокий.

Занавески колышутся. Лунный свет рябит на бледном ковре. Тени листьев ползут по обоям.

— Слушай, Карла, может, это соседи так извращаются?

— Нет, только не Лечнеры. Исключено. — Она закрывает глаза. Но не может забыть этой вой. Страшный, жуткий. Как будто какой-то огромный зверь…

Но откуда здесь звери?

— Все, кажется, прекратилось.

Шум проезжающей мимо машины.

— Кто-то явно припозднился…

Машина притормозила, остановилась.

— Они едут сюда! — Карле вдруг стало страшно. — Но сейчас три часа ночи… Питер, будь другом, сходи посмотри, что там…

Питер одним прыжком поднимается с постели. Этакий мачо весь из себя. Вот только обвисшее брюшка изрядно портит впечатление. Он подходит к окну и рывкам раздвигает шторы. Луч лунного света в подтеках густой темноты ложится на стену.

— Ничего, — говорит он. — Просто черный лимузин. Уже отъезжает. Водитель, наверное, пьян в сосиску — не к тому дому подъехал. Ага, точно. Развернулся к дальше поехал.

мягкий ритмичный стук

— Что это? — Карла судорожно стискивает простыню.

— Пойду гляну.

— Нет, не надо…

Он задергивает шторы. Темнота смыкается на светлом пятне на стене. Карла дрожит, хотя в комнате жарко.

— Да что ты так разволновалась, подруга?! Господи, это я должен нервничать, я же женат, между прочим. Сейчас я спущусь и проверю, что там

Она хочет крикнуть: «Не надо». Но его уже нет.

— Где ты? — Она сама вздрагивает от своего слишком громкого крика.

опять этот вкрадчивый стук

— Кошку твою запускаю в дом. Она там мяучит как полоумная.

там-там-там

Кошку? Какую кошку?!

там-там

— У меня нету кошки!

О Господи?

Объятая ужасом, она вскакивает с постели и как есть — голышом — бежит к двери. Пытается нашарить дверную ручку. Слишком темно. Надо бы включить свет. Блин, да где же он?! Ладно… Она все-таки открывает дверь и выходит в темный коридор. Вообще ни черта не видно. Она вслепую находит перила и спускается вниз. Это не сложно. Одна ступенька, другая, третья… главное, не оступиться… почему так темно?!

Внизу истошно орет Питер.

Она тоже кричит и бежит в панике вниз. Бьет рукой по стене. Где-то здесь должен быть выключатель…

Яркий свет бьет по глазам и на миг ослепляет. Промельк движения, взвихренный силуэт… черт, это всего лишь кресло.

— Питер?

Она быстро оглядывает гостиную: вроде бы все на месте. Журнальный столик, раскладной диван, еще диванчик, поменьше. Ее бумаги лежат на кресле — там, где она их оставила. Там же лежит и газета из разряда «происшествия и сенсации» с большущей статьей о какой-то журналистке из «Идола», которую зверски убили, когда она ехала к Тимми Валентайну, чтобы взять у него интервью.

— Питер, что происходит?

Она спускается еще на пару ступенек. Нога соскальзывает… Карла падает вниз лицом и утыкается носом во что-то вязкое и хлюпающее…

О Господи!

Она снова кричит, когда кровь и слизь бьют струёй ей в лицо.

Мертвый остекленевший глаз глядит на нее в упор.

У него сломана шея. Его тело лежит у подножия лестницы головой на ступеньках, ногами — на площадочке перед кухней. Голова вывернута под немыслимым углом. Цепляясь за перила, Карла поднимается на ноги и смотрит на своего любовника. Кошмарное зрелище, но и завораживающее тоже… кровь струится из ран — глубоких укусов у него на груди, на лице, на шее. Карла сама вся в крови: грудь, живот. Она плюет на ладони и пытается стереть кровь хотя бы с волос на лобке. Бесполезно.

В голову лезут дикие мысли. Может быть, это я?! Может быть, я отключилась и убила его, как в тех хрестоматийных случаях, не раз описанных в психиатрической литературе. Каждый психиатр мечтает поработать с такими вот бессознательными убийцами, но вот в чем проблема — они не могут позволить себе нанимать аналитиков, которые стоят сто баксов в час. Она истерически расхохоталась, а потом ее вырвало. Прямо на труп любовника. Содержимое ее желудка смешалось с подтеками крови.

Ладно. Уже пора взять себя в руки. Хватит воплей и визгов.

— Тимми. Я знаю, что ты где-то здесь. Не знаю, как ты сюда вошел, но ты здесь. Тимми, я тебя выслушаю. Я тебе ничего не сделаю… Тимми…

Тени клубятся… кружатся… сначала из сумрака проступают глаза, они как будто сгущаются из теней позади кресла. Потом он появляется уже весь. Хрупкий, изящный мальчик с красными глазами, как будто он сильно не выспался или вообще не спал больше суток. В черных брезентовых брюках и черной футболке. Тонкие губы в подтеках крови кривятся в улыбке.

Спокойно, говорит себе Карла. Спокойно.

— Тимми…

Профессионал всегда остается профессионалом, так-растак!

Ярость рвется наружу и все-таки прорывается.

— Ты убил его, мать твою, ты его убил, псих ненормальный. Насмотрелся всей этой дряни по ящику, фильмы ужасов, триллеры, кровь, насилие… сидишь тут теперь, улыбаешься. Думаешь, тебе все сойдет с рук, потому что ты долбаный миллионер?! Мальчишка…

— Карла.

Истерика разом иссякла. Только теперь до нее дошло, как смешно и нелепо она сейчас выглядит: голая старая тетка, вся измазанная в крови.

— Карла. — Такой властный голос. Такой спокойный.

— Уходи, — прошептала она.

— Меня пригласили.

— Стало быть, без приглашения ты не войдешь? А ты вроде бы говорил, что все эти старые суеверия давно утратили свою силу.

— Но меня пригласили. Я всего лишь порождение ваших желаний, тайных и темных стремлений, неприемлемых для сознательного ума. Без ваших желаний меня бы не было. — Он говорит очень правдоподобно, этот немыслимый мальчик. Он умеет играть словами и подгонять их под свою извращенную логику. Кстати, тоже особенность неустойчивой психики.

— А кошка? Ты выпустил кошку у задней двери? Последний штрих к имиджу, так сказать?

Его фигура мерцает зыбкими бликами, и на долю секунды он предстает перед Карлой в виде лоснящейся черной кошки… или ей это только кажется…

— Ты схитрил… притворился котом…

— Меня не он пригласил. Ты меня пригласила. — Он смотрит ей прямо в глаза — Ты же хотела, чтобы он умер, правда? Ты его ненавидела. И себя ненавидела. За то, что хотела его. Я почувствовал твою ненависть. Почуял ее, как запах. Она была как аромат жасмина душным тропическим вечером, как далекая музыка.

— Но это же бред. Абсурд.

— Скорее глубинная ревность. С сексуальной окраской. Или даже эдипов комплекс.

Теперь он отводит взгляд.

— Да. — Она нервно проводит рукой по горлу, стараясь сдержать истеричный крик, который опять вызревает внутри. — Пациенты часто влюбляются в аналитиков. В школе Юнга считается, что это вообще обязательное условие успешного контакта. Утверждение, конечно, спорное…

Снаружи донесся шум подъезжающего автомобиля.

— Ага, хорошо, — сказал мальчик, прислушавшись. — Руди поможет мне тут убраться. — Он вытер рот тыльной стороной ладони, как будто только что смолотил миску попкорна.

— Руди?

— Мой шофер. И по совместительству телохранитель.

Карла осторожно переступила через окровавленный труп, заставляя себя не смотреть и прикрывая рукой низ живота.

Мальчик сказал:

— На самом деле я пришел сюда не насыщаться. Как видишь, тебя я не трогаю, потому что мне хочется, чтобы мы стали друзьями. У меня есть к тебе предложение.

Надо протянуть время, думает Карла, а потом позвонить в полицию…

— Слушай, давай я хотя бы надену халат. И выпью чего-нибудь крепкого. У меня есть немного вина. Я его прихватила у Мойеров с вечеринки… тебе принести?

— Нет, спасибо. Я не пью…

— Вина. Да, все правильно.

— Я потому что несовершеннолетний. — Его глаза сверкнули, но он даже не улыбнулся. — Не смешно, понимаю. Но за долгие годы эти дурацкие шуточки так въедаются, что вырываются на автомате.

— По-моему, ты переигрываешь.

Почему она так сказала? Потому что он все же ребенок, пусть даже его настоящий возраст исчисляется десятилетиями и веками. Как это ужасно, как одиноко.. — и почему она верит в такой откровенный бред? Он ей симпатичен, этот необыкновенный мальчик. Она пытается подавить в себе всякие нежные чувства. А потом снова нахлынула паника. Карла бегом поднялась по лестнице, накинула кимоно и вернулась в гостиную. Ей показалось, что краем глаза она увидела у лестницы пушистого черного котенка, который жадно вылизывал раны трупа, лакая кровь. Какой же он некрасивый, Питер. Страшный как черт. Жалко, что я не видела его при свете, думает Карла холодно и отстранение, вспоминая дымную пьяную вечеринку, потную ночь. Она быстро отводит взгляд, не желая задумываться о том, что между ними не было никаких чувств. Никаких даже намеков на чувства. Тимми уже пересел на диван. Он читает статью о той девушке из «Идола».

— Я этого не хотел, — шепчет он наедине с собой.

— Сядь, — говорит он Карле.

Она медленно опускается в кресло напротив.

— Кажется, мне действительно нужен психиатр.

— Ну… тогда ты пришел по адресу.

Нет, выпить бы все-таки стоило. И с собой прихватить. А то что-то ей не по себе. Но в голове бьется мысль: надо установить и держать контакт с пациентом… надо держать контакт… это просто нелепо, и тем не менее Карла приходит в себя. Как будто ее взяли за шкирку и сильно встряхнули.

— Послушай, — говорит Тимми. — Мое прошлое… оно горит у меня внутри. Мне нужен кто-то, кто меня выслушает, кто-то, кто знает, что нужно сделать, чтобы я вспомнил… у меня в памяти столько провалов. Однажды, сто лет назад или двести, я просто не помню… я утратил способность к речи. Как дикий зверь, я бродил по лесам, питался кровью зайцев и белок. Меня нашли, привели обратно в город и заново научили говорить.

— Я видела этот фильм. — Карла внезапно насторожилась. Он заворожил ее, да. Но все-таки не до конца. Она еще сомневалась. — «Дикий ребенок» Трюффо.

— Да, что-то вроде того. Может быть, это был я… не знаю. А все, что было до этого, я помню только урывками. Помню, кресты и распятия причиняли мне боль, а теперь уже не причиняют… почти. Помню лицо Сивиллы… и все. Больше я ничего не помню из своей жизни до обращения. Но это было тысячу лет назад. Да, и еще огонь.

— Огонь?

— Да, огонь. Испарения серы. Какая-то страшная катастрофа. И мне кажется, это связано с тем… почему я такой, какой есть.

Огонь. Получается, у них со Стивеном есть что-то общее. Жизнь Стивена тоже оформилась в пламени. Жизнь под знаком огня. Интересное совпадение. У Тимми, кстати, есть песня о том, что жизни людей пересекаются неспроста. На Вампирском дорожном Узле, на перекрестке, что пьет наши души…

Она взяла себя в руки. Она умела притворяться спокойной, когда это было действительно нужно. Профессиональная беспристрастность возобладала.

— Вот что мне нужно, — заключил Тимми. — На той неделе я возвращаюсь на запад. У меня там дом. Замок, можно сказать. Хочу отдохнуть от людей. Напишу еще парочку глупых песенок. Может быть, запишу новый альбом. Ты поедешь со мной?

Она ждала продолжения.

— Это будет замечательное приключение. Для нас обоих. — Теперь голос Тимми звучал как чистейшая музыка, гипнотическая и чарующая. — Ты узнаешь такое, чего не знал ни один смертный. Может быть, ты поймешь меня — существо совершенно иное, пусть даже надерганное по кусочкам из ваших душ. И я, может быть, тоже пойму. Раньше я боялся крестов и света, а теперь не боюсь. Я уже ничего не боюсь. Хотя Китти, моя подруга по одиночеству, сильно страдает, если не спрячется в темноте до рассвета. Тебе же наверняка интересно узнать почему. Подумай, какая возможность: пообщаться с воплотившимся архетипом? Карл Юнг бы полжизни отдал за такую возможность. Ты будешь гостьей в моем доме, и я покажу тебе все. Без каких-либо ограничений.

— А как же мои клиенты? Я не могу просто бросить все и уехать.

— Придумаешь что-нибудь.

И действительно, она уже прикидывала в уме, как «раскидать» своих пациентов. Часть отдать Дентону, часть — Тротманну, а самой якобы уйти в отпуск. Тимми смотрел ей в глаза, и она не могла отвести взгляд.

— По-моему, ты как-то уж слишком самоуверен.

Чисто символическое сопротивление.

— Ты поедешь со мной. — Теперь он улыбался. — Потому что ты меня любишь. Как себя самое. Потому что в каком-то глубинном смысле я — это ты, Карла Рубенс… часть твоего сокровенного "я"… твоей подсознательной тяги к смерти.

6

наплыв

Притормози, Руди.

Да, мастер Тимоти. Но вам действительно надо пить прямо сейчас? Мы уже через пару минут будем дома. Мисс Рубенс уже поехала вперед.

Ты разве не видишь? Вон там, на обочине. В тени под мостом на развязке у съезда на Северный Голливуд. Девочка. Плачет. В руках чемодан.

Нет.

Руди, притормози! Твои глаза затуманены старостью, но мои глаза чистые, как сама вечность. Вон она, там. Ты не видишь ее, потому что пролеты моста перекрещиваются вверху и получается тень. Как глубокий разрез в теле света. Ты что, правда ее не видишь? Лицо в грязи. Дорожки от слез на щеках. Волосы спутаны, на зубах пластинка. Сейчас от нее отразился свет, и она вспыхнула как звезда…

Но вы же не пьете средь бела дня, мастер Тимоти. Это противоестественно. Да и вообще неудобно. А вдруг кто-то увидит, как Мария носится со старыми тряпками и промокает кровь?! Мы будем дома уже через десять минут. Эта дама, которая психиатр, наверное, уже на месте. И там будут люди. Чтобы перетащить Киттин гроб.

Гроб?

Она сказала, что не поедет без гроба… и еще у нее с собой горсть английской земли.

Полный бред. Ей еще предстоит многому разучиться.

Как так? Разве солнечный свет вас не ранит, мастер Тимоти? Неужели вам даже не больно?

Нет, мне не больно. Не зарывайся, Руди. Останови машину.

Конечно.

Смотри, она голосует. Посади ее к нам. Тебе куда ехать? И почему ты плачешь?

Я потерялась я потерялась я потерялась…

Успокойся. Не плачь. Мы можем тебя провезти еще миль на десять вперед по автостраде. Вот, возьми меня за руку.

Кто ты? У тебя такие холодные руки… Я потерялась. Уже две недели езжу автостопом. От самого… Феникса. Я потерялась. Я убежала из дома. Кто ты? Кто ты? Я потерялась. Помоги мне. Не надо, чтобы он меня нашел.

Кто?

Дядя Брайен. Он отправит меня домой. А я не хочу домой. Я хочу потеряться. Потеряться. Сбежать. В Голливуд. Он идет за мной, как… акула! В холодной воде… Кстати, меня зовут Лайза. Я потерялась. Лайза Дзоттоли.

Почему ты убежала из дома?

Я не знаю. Я видела фильм. Там девушка убежала из дома. В Голливуд. Но… акула! Машина убийства. В холодной… Кстати, меня зовут Лайза. Я потерялась.

Ты что, полоумная? Ты повторяешься. Как будто ходишь по кругу. Можешь ты успокоиться, Лайза? Посмотри на меня.

Позвонила домой… а потом… акула! В холодной… Я потерялась. Меня зовут Лайза.

Бедная девочка. Я тоже давно потерялся. Ты понимаешь? Тебе нужно как-то прорвать этот Круг. Ты это можешь. А я не могу. Потому что я потерялся уже давно. Так давно… Ты можешь сказать что-нибудь не из фильмов, Лайза? Все нормально. Можешь сжимать мою руку сильнее. Мне больно не будет, правда. Посмотри на меня.

Ты… ты…

Посмотри на меня.

Ты… машина убийства позвонить домой в холодной воде потерялась, я потерялась… Лайза… ты… ой, ты же Тимми. Тимми Валентайн, ты звезда видела фильм девушка убежала из дома в Голливуд в холодной воде позвонить домой…

Да. Я Тимми. И я настоящий. Почему ты сбежала из дома? Как позвонить твоему дяде? Ты знаешь номер? Мы разыщем его…

Нет! Нет! Видела фильм девушка убежала…

Успокойся. Ты что, наглоталась каких-то таблеток? Похоже на то. Подожди, давай разберемся. Почему ты сбежала из дома? Почему? Здесь не кино. Лайза. Здесь настоящая жизнь.

Если не хочешь, не говори.

Ты Тимми Валентайн! Девочка убежала из дома и встретила рок-звезду, богатого и знаменитого…

Нет, все не так. Я не возьму тебя с собой. Я не сделаю тебя богатой и знаменитой. Тебе надо позвонить дяде и вернуться домой.

Я хочу остаться с тобой, пожалуйста, разреши мне остаться, я потерялась, потерялась…

Нет! Ты с ума сошла?! Ты хочешь умереть? Тебе не понять этот свирепый город… что-то я разговорился. Руди, вон видишь съезд? Высади ее там. И постарайся, чтобы она не увидала поворот к моему дому… поздно… вот ведь вцепилась, не отдерешь. Девочка, отпусти мою руку. Неужели ты не понимаешь, что ты со мной делаешь?! Неужели ты не понимаешь?! Не смотри на меня, отвернись.

Ну вот, мы тебя высадим здесь. Я рад, что сумел помочь.

Ты Тимми Валентайн…

Напиши мне письмо. Я пошлю тебе фотку с автографом.

Нет погоди, ты разве не понимаешь я потерялась, в холодной воде мне страшно мне страшно… акула… машина убийства… позвонить домой…

Ну вроде бы все, отвязались. Дома на склоне холма, как грибы. Ты был прав, Руди. Не стоило мне подбирать эту девочку. Но в одном ты ошибаешься. Ты думаешь, я просто играю с этими смертными, но это не так. Я с ними связан. Потому что они меня создали — их всеобщая тень. Коллективное бессознательное, как это теперь называется. Надеюсь, мы с ней больше не встретимся. У нее, наверное, плохая кровь. Испорченная наркотическими химикатами. Невкусная, порождающая кошмары. Я бы не стал ее трогать, Руди. Я просто хотел проявить… сочувствие.

Но зачем?

Зачем? Ты никогда раньше не спрашивал у меня зачем. Что на тебя нашло, Руди?

Не знаю, мастер Тимоти.

Надеюсь, мы с ней больше не встретимся, с этой девочкой.

Я тоже очень надеюсь.

Она верит в меня лишь потому, что она меня видела по телевизору. Она боится акул, потому что смотрела «Челюсти». Она окружает себе иллюзиями, чтобы бежать… от чего? Но я тоже иллюзия. Иллюзия, которая обрела реальность из-за таких вот девчонок…

Не надо, мастер Тимоти. Не надо об этом думать.

Сколько еще до заката?

Где-то час.

А еще так светло. Когда стемнеет, Китти захочет пойти погулять. Поохотиться. Я не знаю, как с ней бороться, Руди. Может быть, надо было оставить ее в Нью-Йорке. Пусть бы и дальше себе расставляла ноги перед мужиками, которые даже не знают, что они занимаются некрофилией.

Вы тоже такой же, мастер Тимоти. Дело только в подходе.

Я ее боюсь.

Да полно вам, мастер! Вы не знаете страха. И не понимаете страха. Вы только питаетесь страхами смертных. Да, мастер Тимоти, вы тоже мертвый.

дитя ночи

По настоянию агента Тимми она летела в Лос-Анджелес в салоне первого класса: широкое мягкое кресло, полное роскошество… казалось бы — расслабься и наслаждайся жизнью. Но ей было страшно. И еще она себя чувствовала виноватой. Когда ей предложили взять наушники, чтобы посмотреть кино со звуком, она по привычке отказалась, хотя знала, что это бесплатно и входит в сервис. Показывали «Дракулу» с Лангеллой, и беззвучные кадры с барочными особняками, густо затянутыми паутиной, летучими мышами и волками, разумеется, не способствовали поднятию настроения. В общем, на место она прилетела в полном замешательстве и в расстроенных чувствах.

В аэропорту ее встретила угрюмая, строгая и чопорная женщина во всем черном. Говорила она мало, а когда говорила, то с совершенно неопределимым европейским акцентом — таким стилизованно-обобщенным, как будто его состряпали в Голливуде. На вид ей было лет сто, не меньше. Карла не смогла удержаться от смеха. Они вышли из здания аэропорта под ясное синее небо, и Мария, женщина в черном, пошла за машиной. Она подогнала к подъезду «кадиллак»-кабриолет ядовито-зеленого цвета. Карла опять рассмеялась над таким вопиющим несоответствием.

Она хотела сесть впереди, но Мария величественно указала назад.

— Гостям хозяина Тимоти не подобает сидеть рядом с домашней прислугой, — объявила она.

— Ага. — Карла уселась на заднем сиденье и расслабилась. Мария выехала на дорогу и поехала на удивление быстро. — Куда мы едем?

— В особняк Валентайна, мадам. Там вам уже приготовлены комнаты.

— А Тимми?

— Он будет позже. Прилетит другим рейсом. Он предпочитает летать в одиночестве и снимает на рейс весь салон. Вы с ним встретитесь уже в доме. — Мария лихо заложила вираж в крутом повороте. Шины скрипнули по асфальту. Старая женщина оставалась совершенно невозмутимой. — Вы к нам надолго?

— Пока я буду ему нужна и пока он согласен платить за свои дурачества. Я психиатр, психоаналитик.

— Ба! Ему никакой аналитик не нужен.

Интересно, подумала Карла.

— А что ему нужно? — спросила она. — Вы, наверное, хорошо его знаете. Лучше, чем большинство. — Она сделала паузу, когда Мария выруливала на шоссе. Теплый ветерок шумел в ушах. Мария молчала и отвечать явно не собиралась. Карла решила попробовать обходную тактику. — А какой у него особняк?

— А вы чего ожидаете? Средневековый баварский замок (Мария сказала не «замок»" а «schloss», по-немецки) на неприступной скале в окружении громов и молний? Повсюду гробы, паутина и пыль, и по связанной голой девственнице в каждой комнате? Я бы не допустила ни пыли, ни паутины. Я хорошая домоправительница, мадам.

— Да. — Карла невольно задержала дыхание, когда Мария выехала на крайнюю скоростную полосу чуть ли не поперек движения. — А шофер вы хороший?

— Вы мертвая?

— Нет.

— А мастер Тимоти мертвый. Так что мне незачем хорошо водить.

Минут через двадцать Мария круто взяла вправо и, снова проехав чуть ли не поперек движения через все четыре полосы, вы— рулила на съезд с шоссе. Дальше дорога пошла в гору. А вскоре они уже были на месте. Мария затормозила так резко, что Карла едва не свалилась с сиденья. За ее багажом подошел какой-то мужчина. Она вышла из машины и пару секунд постояла, теребя пальцами лацканы пиджака своего строгого делового костюма. Теперь она уже пожалела, что не надела чего-нибудь поскромнее.

Потом она обернулась.

У нее за спиной — кованые железные ворота и невысокая кирпичная стена. Впереди — совершенно невообразимый дом, который так будто сливался се склоном холма. Сюрреалистическая мешанина архитектурных стилей. Оранжево-розовая испанская галерея, стилизованное крыло в стиле эпохи Тюдоров, увитое плющом и диким виноградом, прозрачный пластмассовый купол над огромным бассейном. И что самое странное: в нишах крытой испанской галереи и на лужайке перед домом стояли статуи. Одну-две Карла даже узнала — например Венеру Милосскую — и поэтому поняла, что это были копии.

Она не сразу пошла к дому. Она была ошарашена этой монументальней эклектикой. Меньше всего это было похоже на особняк вампира.

Карла решила немного пройтись по лужайке. Там была гравиевая дорожка в обрамлении цветочных клумб. По этой дорожке она и пошла. Она вдруг поняла, что на улице стало прохладнее. Из-за всех этих дорожных волнений она только теперь заметила, что солнце уже садилось. Тропинка привела ее в рощицу. Истинная горожанка, Карла не знала, что это за деревья. Заходящее солнце светило прямо сквозь пышные кроны, и рваные тени от листьев — как бы очерченные по контуру алым свечением — рассыпались по гравию. В роще был небольшой фонтан, а за ним — каменное надгробие.

Мраморный мальчик-хорист в сутане и саккосе держит в руках нотный лист. Его губы слегка приоткрыты в песне. На камне надпись: «Конрад Штольц, 1935-1947». Сначала Карла подумала, что это надгробие тоже входит в коллекцию копий-скульптур, разбросанных по лужайке. Но имя, высеченное на плите, показалось ей смутно знакомым… кажется, именно это имя — среди многих других имен — Стивен шептал в бреду. Еще тогда, в санатории. Да, похоже на то. Совпадение, разумеется. Но лицо мраморного хориста… Сумерки уже сгущались. Карла протянула руку и прикоснулась к статуе. И в этот миг луч заходящего солнца упал на каменное лицо, на долю секунды окрасив его закатным румянцем. Карла отдернула руку. На мгновение статуя как будто ожила. И она сразу узнала этого мальчика.

Тимми.

— Карла?

Она испуганно вздрогнула. Спокойно, сказала она себе, не паникуй. И медленно обернулась.

— Ой, Тимми. Ты меня напугал. А я тут хожу — смотрю.

— Ну конечно. — Мальчик стоял на гравиевой дорожке, и мягкий свет заходящего солнца придавал живой цвет его мертвенно-бледной коже. — Смотри все что хочешь. Я уже говори:. от тебя я не буду скрывать ничего, раз ты мне помогаешь вспомнить о прошлом, которое от меня прячется.

— На миг мне действительно стало страшно

— Тебе я не сделаю ничего плохого, — сказал он, и Карла подумала, странно, что маленький мальчик говорит мне такие слова. — Тебе понравился дом?

— Он — странный.

— Забавный, правда? Я купил его у одного араба, которому надо было вернуться к себе в страну, чтобы взойти там на трон или что-то такое. А внутри он еще страньше.

Она пошла следом за ним по направлению к дому. Рядом с кабриолетом на площадке перед крыльцом теперь стоял еще и черный лимузин. Рядом дежурил высокий мужнина в черной одежде, похожей на форму, и кепке.

— Спасибо, Руди, — сказал ему Тимми.

Они вошли в галерею, а оттуда уже — непосредственно в дом. В просторной передней не было почти никакой мебели, кроме огромной софы, обтянутой бархатом. На софе, в уголке, сидела

Мария. Когда Тимми с Карлой вошли, она разразилась хриплым надтреснутым смехом, как злая мультяшная ведьма.

И что самое удивительное: Тимми тоже рассмеялся. Это было уже слишком. Карла даже разозлилась. Сначала долгий перелет, потом незабываемые впечатления от поездки по шоссе, потом этот нелепый дом, а теперь еще эти безумные люди… совершенно безумные, просто психи…

— Я иду домой!

И неожиданно все прекратилось. Они разом перестали смеяться, и Тимми очень серьезно сказал Марии:

— Ну как ты, справилась?

— И очень даже неплохо справилась, — отозвалась она без всякого акцента.

— Что происходит? — нахмурилась Карла.

— Небольшая домашняя шутка, — сказал Тимми. — Карла, это Мария… на самом деле Мэри Керни, моя домоправительница, мой менеджер, так сказать, по связям с общественностью, отвечает на письма фанатов и вообще всячески мне помогает.

— Мы говорили по телефону, — сказала Мария.

— Правда?

— Да. Я у него еще и секретарь.

— Но зачем тогда… этот спектакль, акцент, мрачное черное платье?!

— Ха. Мистер Тимоти хотел, чтобы все было обставлено подобающе… архетипично.

— Она вообще любит играть, — сказал Тимми. — Она раньше была актрисой. Немого кино. Потом, когда появился звук, ей пришлось уйти. Потому что ее стоны и визги были недостаточно сексуальны.

— Уже можно ужинать, — объявила Мария, опять со своим непонятным акцентом. Только теперь Карла явственно уловила в нем характерные интонации Лугоши. — Пойдемте.

— Ты будешь есть? — спросила Карла у Тимми. Может быть, если она увидит, как он ест, она сумеет убедить себя в том, что все остальное было игрой не в меру разыгравшегося воображения.

Он улыбнулся:

— Я ем только людей, да и то избирательно. Но я не пойду с вами на ужин. Я пойду распаковывать коробки.

— Коробки?

— Мои новые поезда. И замок. Мне уже скорей хочется все расставить. — Глаза у Тимми блестели совсем по-детски.

— Мой славный Тимми. — Мария ласково погладила его по голове. Он нетерпеливо дернулся и убежал в другую комнату. Карла слышала его шаги вверх по лестнице, укрытой толстым и мягким ковром. — Пойдемте, мисс Рубенс. Мы будем ужинать с вами вдвоем. Вы, наверное, проголодались после долгой дороги. А потом я вам покажу вашу комнату.

— Да, конечно. — Карле опять стало не по себе.

— Только знаете что, мисс Рубенс. Вы, конечно же, модный психоаналитик из Нью-Йорка, и Тимми верит, что вы сможете что-нибудь для него сделать. Но я сомневаюсь, что что-то получится. Мы с Руди прекрасно о нем заботимся. Пусть даже он пьет…

Карла внимательно изучала лицо собеседницы. Похоже, Мария была готова расплакаться.

— Вы его любите, — тихо проговорила она, вдруг осознав эту простую правду.

— Если бы я его не любила, — яростно прошептала Мария, — я бы, наверное, не вытирала кровь с заднего сиденья его лимузина. И я бы, наверное, не помогала ему избавляться от тел.

— То есть вы знаете, что он такое. — Или это был очередной спектакль? — Но ведь он убивает людей!

— Нет, если без этого можно обойтись, — сказала старая женщина. — Но когда его одолевает голод, он не может противиться.

— Имя Конрад Штольц вам что-нибудь говорит?

— Это одно из его прошлых имен.

— То есть?

— А как вы думаете, мисс Рубенс, легко оставаться двенадцатилетним мальчиком на протяжении двух тысяч лет?

— Зовите меня Карла.

— Лучше не надо.

— За что вы меня ненавидите?

— Вовсе нет. Мне просто не нравится эта новая мания Тимми. Я все делала так, как надо. Ни разу не было так, чтобы кто-то хоть что-нибудь заподозрил, вы понимаете?! А теперь вы приехали, чтобы копаться в его прошлом. А кто будет следующим? Какие-нибудь колдуны-шаманы? Или крестьяне с факелами? Или, может, ван хельсинги с распятиями и колами?

— Он мне говорил, что на него это уже не действует.

— Может быть. Но даже он не свободен от всех суеверий, мисс Рубенс.

Карла невольно поежилась. Ей опять захотелось уехать отсюда немедленно. Бежать. В Нью-Йорке ей будет спокойно и безопасно, среди шумных толп и. высоких зданий. В Лэрчмаунте ей будет спокойно и безопасно… вот только у нее в доме убит человек. И труп обескровлен. Воспоминания вернулись…

— Теперь, я вам тоже скажу, Мария. Мне бы тоже хотелось вернуться домой. Пожалуйста, попытайтесь меня понять. Когда-то я себя чувствовала в безопасности. Но теперь я уже никогда не смогу сказать: да, мне ничто не грозит.

— Здесь вам ничто не грозит, — угрюмо проговорила Мария. — От него не грозит. А вот от вас самой…

Карлу это совсем не утешило.

образ матери

Мария тихонечко постучала в дверь — но панели из тяжелой тиковой древесины, отделанной резным восточным узором. Стемнело уже давно. Он слишком долго сидит там один. Я нужна ему. Надо пойти к нему. Она провела рукой по лицу, покрытому толстым слоем белой пудры, чтобы скрыть морщины. Рассеянно потеребила блестки на черном платье. Аккуратно, кончиком длинного ногтя, подправила помаду на контурах губ. Потом постучала еще раз — по расправленному крылу резного феникса. Ответа не было. Она легонько толкнула дверь, и дверь поддалась. Она вошла в комнату Тимми.

Огромная кровать с балдахином на четырех стойках. Большое окно во всю стену открывается на балкон. На полу — куча журналов «Модели железных дорог».

— Тимми? Тимми, хороший мой?

Он не ответил. Он только поднял глаза и молча взглянул на неe. Он сидел на полу и распаковывал свои последние приобретения. Гора коробок у стены была выше его. Сейчас он как раз открывал коробку с локомотивом, сидя в круге из собранных наспех игрушечных рельсов. Она легко переступила через пути, рощицу из миниатюрных деревьев и разводной мост и подошла к нему.

— Мама, — произнес он почти неслышно и тем исполнил ее маленькую мечту. Она знала, что именно так и будет.

— Какой у тебя беспорядок! — Она притворилась рассерженной. — Мне придется теперь целый день убираться.

— Извини, я не нарочно.

Ах дети, дети! — думает женщина, которая никогда не рожала детей. Но теперь у нее есть ребенок, который появился без боли и родовых мук. И еще — он бессмертный. И она тоже когда-нибудь станет бессмертной.

— Смотри, что у меня есть! — Тимми достает из коробки игрушечный замок, который в точности как настоящий. — Тут шпили, и башенки, и… знаешь, что это за замок?

— Нет, Тимми. — Детишки любят похвастаться, сколько они всего знают.

— Это точная копия замка Людвига Безумного, в Баварии.

— Эта бедняжка, которая психиатр, — она все-таки не смогла удержаться от маленькой шпильки, — она ведь и вправду считала, что ты должен жить вот в таком вот замке.

Тимми поставил замок на пол рядом с рощицей и разводным мостом.

— Когда-нибудь я соберу все вместе. Все, что есть у меня в запасе. И все, что есть в этом доме и во всех других домах. Я сделаю целую магистраль, на всю комнату. — Он напевает себе под нос какую-то старую песенку своим нечеловечески прекрасным голосом.

Она подходит к окну. Она думает: сегодня великая ночь. Сегодня я ему скажу… сегодня исполнится его мечта.

— Иди посмотри. — Из окна комнаты Тимми видны кованые железные ворота на подъезде к особняку. И там кто-то стоит. С той стороны. — Видишь? Какая-то девочка.

Тимми уже стоит рядом с ней. Он прикасается к ее руке. Холодно. Так восхитительно холодно.

Молоденькая девчонка в футболке и джинсах, омытая лунным светом, пристально вглядывается сквозь прутья железной решетки. Даже на таком расстоянии Мария видит, что на зубах у нее пластинка; она сверкает при свете луны, как вампирские клыки. Девочка отбрасывает назад свои длинные пепельно-серые волосы и обнимает прутья решетки.

— О нет, — говорит Тимми. — Это та самая девочка, которую мы подсадили в машину. С чего бы она вдруг решила осадить мой особняк?

— Очередная поклонница? Я скажу Руди, пусть гонит ее в три шеи. — Мария настроена очень решительно. Ничто не должно помешать ее откровению. — Хотя… может, оно и без надобности.

Потому что по краю поляны крадется большой хищный зверь — быть может, волчица. Его шерсть серебрится при свете луны, в размытых пятнах теней от листьев. В тишину ночи вгрызается вой, сотканный из красоты и боли.

— Нет! — говорит Тимми. — Надо с ней что-то делать. Я пригласил Китти сюда вовсе не для того, чтобы она охотилась прямо у меня под дверью…

— Как ей противиться своей природе? Тимми, мой маленький, не обращай на нее внимания. Если вдруг что, мы с Руди уберем все следы.

— Я мог бы найти ей кого-то, кому она была бы нужна… кого-то, кто, может быть, полюбил бы ее…

— Не забивай себе голову. Давай лучше посмотрим на твои новые игрушки.

— Надо ее предупредить. — Он закрывает глаза. И вот его уже нет. Она ждет. Через пару секунд он вновь обретает зримую форму на пересечении теней от кровати и туалетного столика.

— Будешь драться с себе подобным? А стоит ли? — спрашивает Мария.

— Я знаю ту девочку… потерялась в фантазиях… убежала из дома… и меня она приняла за настоящего лишь потому, что она меня видела по телевизору.

— Если она так и будет ходить вокруг дома, Китти ее найдет. Мне очень не нравится эта Китти. То, что она вампир, еще не дает ей права распоряжаться здесь в доме. Здесь я устанавливаю порядки. Я живу для тебя, мой хороший. Только для тебя, — Она играет с его волосами. Такие холодные… ее скрюченные артритом пальцы буквально ломит от холода.

— Делай, что тебе говорят. — Он резко ломает игру.

— Да, Тимми, да. Прости меня, мой хороший, мой мальчик…

— Ты слишком ревнивая. — Но теперь он говорит уже мягче. — Но ты хорошо обо мне заботишься, лучше всех.

— Да. И вот поэтому нам сейчас нужно поиграть в игру с картой. На то есть причина, и очень серьезная.

— В игру с картой? — Он достает из-под кровати громадный атлас в кожаном переплете и открывает его на полу, предварительно отодвинув в сторону игрушечные поезда.

Она садится на корточки рядом с ним и открывает алфавитный указатель.

— Узел, — говорит он отрешенно. — Узел.

Она перелистывает страницы, находит нужную букву и читает названия.

— Узел, штат Канзас. — Они находят страницу в атласе. — В17. Вот, я его нашла.

— Нет, слишком плоская местность. Моим поездам не понравится.

— Узел, штат Массачусетс.

— Слишком манерно.

— Есть целых два Узла в…

— Ага. И один из них расположен у моря. Это где точно?

— В Айдахо.

— Да, именно то, что нужно. В Айдахо. — Неожиданно он улыбается.

— Пока ты был в Нью-Йорке, Тимми, я купила его тебе.

— Ты ведь не шутишь, правда?

Они сидят слишком близко друг к другу. Мучительно близко… У меня мог быть ребенок, еще тогда, вдруг подумалось ей.

Но я делала карьеру. У меня был контракт на пять лет. Пятьдесят долларов в неделю. Потом аборт. В 1925-м. Грязный аборт. И теперь я бесплодна. Вычищена и пуста. Из меня выдрали женское естество. Мой ребенок — мертвый. Вот мой мертвый ребенок… Тимми… Тимми, мертвый и не мертвый, мой мертвый ребенок…

— Я не шучу, — отвечает она. — Пока тебя не было, твой агент все разузнал. Это сонный маленький городок, стоит на отшибе. Там есть железнодорожная станция и разъезд, которыми давно никто не пользуется. И еще там есть дом, большой и заброшенный. Я не стала тебя дожидаться и купила дом. На свой страх и риск.

— Ой, Мария, ты самая-самая лучшая! — Он целует ее в щеку. Обжигающий холод жалит. Но это было так чувственно, так сладострастно. А как еще целует тебя мертвый ребенок, как не замерзшими насмерть губами? — Я очень долго мечтал вот о таком тихом месте. Никаких шумных толп, никаких восторженных поклонниц. Я буду петь и играть со своими поездами, а Карла вытащит из меня правду и я опять стану целым.

— Тебе не нужен никакой психиатр. Ты сверхъестественное существо, Тимми! — Мария была раздосадована и обижена. Как он может вспоминать о Карле в такой момент?!

— Да, я существую. — Он отвел взгляд и принялся водить пальцем вокруг Айдахо на карте, постепенно сужая круги, пока палец не остановился на маленьком городке с забавным названием Узел. — Ой, у меня же еще коробка осталась нераспакованная… то, что мне Фил подарил.

Он открыл коробку.

— О Фил… если бы я мог плакать. — Это была модель квартала старых особняков. На углу, слева, был магазинчик моделей железных дорог. Магазинчик Фила Прейса. Вывеска в крошечной витрине была аккуратно прописана тоненькой кистью. — Посмотри, что он сделал! Он хочет быть у меня в пейзаже, в моей самой любимей фантазии. — Он вертел модельку в руках. Марии это было совершенно неинтересно. Но она испуганно вздрогнула, когда Тимми нажал на дверь одного из особняков и заиграла музыка. «Вампирский Узел». У Тимми загорелись глаза. Ах дети, дети! — подумала Мария. Мое разоренное гнездо. Но мой ребенок умер. Он мертвый. А этот мертвый ребенок нашел меня буквально в канаве… шестидесятилетнюю старуху и пьяную вдребадан… и сказал, что он помнит меня в «Горниле страсти», 1926 года, а я смеялась над ним, но потом я узнала, что он мертвый, и что он ребенок, и что мне теперь есть о ком заботиться, и за пятнадцать лет он не стал старше…

— Ты не голоден? Ты же сегодня еще не пил? — говорит она. — Наверняка тебе нужно, мой сладкий.

— Да, мама, — говорит он, питая ее фантазии, как она сейчас напитает его жизненной силой.

Он проводит рукой ей по горлу, задерживаясь на каждой морщинке. Она расстегивает ворот платья и приспускает платье с плеч. Сдвигает бюстгальтер, обнажая морщинистую грудь.

— Пей меня, — хрипло шепчет она.

Она чувствует прикосновение ледяных губ. Стальной укол звериных клыков. Она чувствует, как течет теплая кровь, мягко покалывает кожу. Она чувствует дрожь их извращенной близости. Она пьянеет от этого ощущения. Она думает: я кормлю моего ребенка, моего дорогого ребенка. Она закрывает глаза и упивается тем единственным экстазом, который еще может чувствовать ее постаревшее тело.

лабиринт

Что это было? Такой жуткий вой…

Карла села на постели. Пальмы раскачивались на ветру за окном. Полная луна светила сквозь ветви. Рваные тени от листьев ложились на красное шелковое покрывало, как острые черные зубы. Снова раздался вой — страшный, зловещий. Дети ночи.

Идиотское совершенно клише из вампирских фильмов, но Карле действительно было не по себе. Она встала с постели и потянулась за своим синим халатом, который висел на спинке плетеного кресла.

Она подошла к окну.

Кто там бежит по лужайке? Волк? Или молоденькая девчонка, в зыбком свете луны, в тени от кирпичной стены, что окружает владения Тимми?

Карла быстро отвернулась. От Тимми мне ничего не грозит, подумала она, вспомнив слова Марии. Мария! Вот женщина, которая воспринимает реальность явно неадекватно. Живет в призрачном мире грез. Они здесь все сумасшедшие, все как один. Официанты за ужином кружили над столом, как грифы-стервятники.

Она задернула шторы.

Теперь тени-челюсти пальм зарябились на шелковых шторах.

Как в детстве, когда по ночам в каждой тени ты видишь чудовищ… зажмурив глаза, не решаясь смотреть…

Мне уже хорошо за сорок, сказала она себе. Я работала с шизофрениками и психопатами. Я профессиональный психиатр. Я могу справиться со своим страхом. Тень — очень сильный архетип. Но я помогла многим людям взглянуть в лицо их теням и успешно их преодолеть. Почему же я так боюсь своей собственной тени?

Она легла и попыталась заснуть, но сон упорно не шел, хотя вой за окном прекратился. Промучившись целый час, Карла решила выйти на улицу.

— Он же сам говорил, что у него от меня нет секретов, правильно? — сказала она вслух, чтобы ободрить себя звуком хотя бы какого-то голоса. Она открыла дверь и вышла на огороженную перилами площадку, покрытую толстым ковром. Пошарила рукой по стене, но выключателя не нашла. Снизу сюда доходил бледный размытый свет — скорее всего свет луны, который сочился в высокие окна или сквозь этот пластмассовый купол.

Она осторожно пошла вперед, ведя рукой по стене. Здесь были еще какие-то двери. Откуда-то издалека доносилась музыка. И детский голос. Тимми? Может быть, это была его запись.

Осмелев, она попробовала подергать первую дверь. Дверь была заперта. Вторая тоже, и третья. Похоже, пение доносилось откуда-то сверху. Тут есть еще один этаж? Да. В конце площадки, за приоткрытой дверью, виднелась лестница. Карла пошла туда. Толстый мягкий ковер поглощал все звуки, как будто впитывая их в себя. Впечатление было такое, как будто ты не идешь, а паришь в нескольких сантиметрах от пола.

Может быть, мне это снится.

Снова послышалось пение; а откуда-то издалека — опять вой. Карла поставила ногу на первую ступеньку и испуганно вздрогнула, когда ступенька скрипнула под ногой. Но она все же пошла вперед, морщась от пронзительного скрипа старой рассохшейся древесины. Здесь было еще темнее. Наверное, эта лестница, ведет на чердак, решила Карла.

Теперь — запах сырости. Промозглый холод в затхлом заплесневелом воздухе. Когда глаза Карлы привыкли к темноте, она разглядела, что вышла к пересечению нескольких коридоров. Странно. Даже в таком большом доме не могло поместиться столько проходов и коридоров. Это просто нереально. Она споткнулась обо что-то…

Сломанная кукла с лицом цвета слоновой кости. Один глаз, наверное, закрыт. Карла подняла куклу с пола и едва ли не с почтительным благоговением усадила ее у стены с растрескавшейся штукатуркой.

Теперь громче — музыка… один коридор был заметно светлее, чем все остальные. На стенах горели электрические светильники в виде старинных канделябров. Грязные, как будто закопченные обои: желтые цветы, грубо прорисованные колибри. Музыка: фортепьяно, то умолкает, то вступает по новой, звонкие переливчатые арпеджио; и божественный голос Тимми парит над мелодией. Карла дошла до конца коридора, где был широкий дверной проем, занавешенный тяжелой портьерой, отвернула плотную ткань и заглянула туда.

Просторная комната, вся уставленная электронной аппаратурой. На стене — огромный плакат. Тимми в вампирском плаще а lа Дракула. Снимок с обложки альбома. Деревянный пол, покрытый темным лаком. Белый концертный рояль возвышается над электронными синтезаторами и колонками. Яркий свет от флуоресцентных ламп под потолком…

Тимми сидит за роялем. Карлу он не видит. Его глаза налиты кровью, с уголка губ стекает тонкая, алая струйка. Кровь капает на отвороты куртки его голубой пижамы. Он музицирует и время от времени напевает. Левой рукой он выстраивает достаточно простенький ритм, правой выводит приторно-сладкие гармонии. Его песня — как греза, сонная, отрешенная. Но что он поет? Карла уловила лишь несколько слов, но совершенно бессмысленных.

А потом — почти незаметно — он начал менять гармонии, смешивая арпеджио, пока они не превратились в серию мощных пульсирующих аккордов. Ритм рок-музыки под его левой рукой резко сбился и перешел в отчетливый мелодический ряд, и Тимми запел песню, которую Карла знала, которую часто слышала, когда была замужем за Стивеном… Шуберт. An die Musik.

— Du holde Kunst, — пел Тимми. — О прекрасное искусство…

У нее перехватило дыхание. Он это услышал наверняка, но продолжал петь. Насколько Карла могла судить, его немецкий был безупречен. И сверхъестественная — неестественная — чистота его голоса, который не просто звучит, а; как будто сияет неземным светом…

Что происходит? Она, Карла Рубенс, плачет?! Наверное, потому что ей вспомнился Стивен: как он приходил домой с репетиций, весь — огонь и порыв, весь охваченный вихрем своей музыки, завороженный ее пламенем, так что Карле казалось, что он видит ее насквозь… видит сквозь нее что-то такое, чего не видит она…

Песня кончилась, и Тимми поднял глаза. Наверняка он заметил Карлу. Но сейчас она не могла с ним разговаривать. Она развернулась и побежала обратно по коридору. Свет электрических свечей странно подрагивал и расплывался перед глазами, затуманенными слезами. Она почти ничего не видела. Где она? Похоже, она потерялась. Пересечение семи коридоров… оно должно быть где-то здесь. Налево. Нет, направо. Куда-то туда… она ворвалась в почти непроглядную тьму. И сами коридоры… они сдвигались, меняли форму… они были не наяву, а внутри сознания… у Тимми в голове…

Еще одна лестница. Крутая спиральная лестница, уводящая вверх, вверх… но здесь же нет башни. Это же не какой-нибудь средневековый замок… думает Карла на бегу. Грубые доски пола царапают босые ноги…

Еще одна комната. Каменные стены. Комната в башне. Как у Златовласки или кто там был в сказке. Окно нараспашку. Обжигающий холод. Ветер. Снаружи: угрюмые горы, и зазубренные крепостные стены, и дыхание дракона в небе, и…

Летучая мышь. Кружит во тьме. Хищная птица… или все-таки летучая мышь? Пятно черноты на фоне яркой и полной луны — то птица, то мышь. Постоянно меняется, не поймешь. Карла отворачивается от окна и задевает рукой деревянную стенку открытого гроба…

Стоп. Подожди, говорит она себе. Дыши глубже. Это все не настоящее. Это лишь воссоздание архетипической ситуации. Индивидуализация. Преодоление тени, противостояние со своим истинным "я"… термины из работ Юнга кружились в сознании, кружились… стоп. Подожди. Дыши глубже.

Она наклоняется над гробом.

Он пустой. На дно кто-то насыпал немного земли. Крышка снята и стоит у стены. Полированный дуб. Карла проводит рукой по стенке гроба: такая гладкая и такая холодная. Снаружи надрывается ветер.

Потом пронзительный крик, и существо — то ли летучая мышь, то ли хищная птица — падает камнем с черного неба и…

У окна. Девочка-подросток. На лице — явный избыток косметики. Белая пудра. Глаза горят. Пухлые губы под толстым слоем помады приоткрыты в зловещей улыбке. Клыки сверкают. Карла не может пошевелиться. Она стоит, пригвожденная к месту, и судорожно скрипит пальцами по гладкой, как шелк, полировке гроба, а девочка-вампирка подходит все ближе и ближе, и это не

Тимми, она не знает, кто это, может быть, это сон, может быть, это она сама, какой-то аспект ее личности, вывернутый наружу, и она не может закрыть глаза и прогнать этот образ, все ближе и ближе, и теперь с губ видения срывается хриплый надтреснутый смех, и свежая кровь блестит у нее на зубах, и тогда Карла кричит диким криком, до боли в горле, и…

— Как ты смеешь?! — Разъяренный женский голос, скрипучий, старый. На миг девочка-вампирка замирает в нерешительности. С окровавленных губ срывается недовольный всхрип.

— А-а-а-а-ай-й-йа-а-а-а… — Крик боли, невыносимой и вечной боли… чары рассеялись. Карла резко оборачивается и видит старую женщину во всем черном, которая решительным шагом идет на вампирку, выставив перед собой серебряное распятие.

— Это же гостья мастера Тимоти! — кричит старуха. — Как ты смеешь злоупотреблять его гостеприимством?! Как ты смеешь идти на того, кто находится под его защитой?! А ну ложись в гроб, ты, шлюха, пока я тебе не прожгла лоб крестом!

Вампирка хнычет и пытается жалобно протестовать:

— Всего лишь пища… низшие существа… как может Тимми… относиться к ним, будто… они что-то значат… они просто животные… пища… так хочется пить, так хочется… он не дал мне выпить девчонку… которая там у ворот ошивалась, она хотела умереть, хотела… я это чуяла, запах желания смерти… нет, не делай мне больно, Мария, не делай мне больно, нет…

— Мария! — кричит Карла. — Слава Богу, слава Богу…

— Пока еще рано, мисс Рубенс. Ты, Китти, быстро обратно в гроб. Рассвет уже близко! Если я не успею тебя накрыть, ты ссохнешься и сгоришь, понимаешь?

Девушка стонет и забирается в гроб.

— Мне нужна ваша помощь, — обращается Мария к Карле. — Я уже старая женщина и не подниму эту крышку одна.

Совершенно ошеломленная, Карла не сразу соображает, что от нее требуется. Потом они с Марией приподнимают тяжелую крышку и накрывают гроб с Китти. Карла рыдает в голос.

— Что это за башня? Почему ее не видно снаружи?

— Так и должно быть. Наше сознание создает миллионы пространств и пейзажей. Вы же психолог, вы должны это знать. В какой-то момент в бронированной стене между сознательным и бессознательным появляется трещинка… и разве не может часть личного ада прорваться наружу? В каждом из нас есть тьма. И самый страшный кошмар — это мы сами, мисс Рубенс. Мы сами. Прочувствуйте это, примите. И это вас освободит.

Карла долго смотрела на старую женщину. Потом истерически разрыдалась и бросилась ей на грудь. И провалилась в вязкую тьму.

7

записки психиатра

Май. Я здесь уже три дня. Я в полном смятении.

Дом вроде бы настоящий и в то же время ненастоящий.

Он здесь и не здесь.

Вопрос: если Тимми действительно (ну допустим) овеществленная иллюзия, то какие иллюзии у него? Может ли иллюзия, в свою очередь, создавать свою собственную реальность?

Части этого дома: запретные тропы в моем сознании. Никогда не любила вампиров в детстве. Кого здесь вообще подвергают анализу? Спросить у него на сеансе. Говорить только о нем, а не обо мне.

Присмотреться к Марии. Она очень странная.

Стивен, может быть, что-то знает про Конрада Штольца. А это значит, что здесь все гораздо сложней, чем я думала. Совпадения, пересечения, узлы. Узел — есть такой город в Айдахо, как говорит Тимми. Говорит, что видит его во сне.

Мир снов — территория архетипов. Но может ли сам архетип видеть сны? И что ему снится? Может быть, наша явь? Может быть, наша явь — его сон? Миры меняются местами? Я — конкретизация его сна, как он — моего? А если так, то кто тогда Руди с Марией… может быть, тоже иллюзии (т.е. реализации иллюзий иллюзии), которые существуют лишь как проекции его желаний-страхов-травм? Вероятное предположение: дуализм. Миры как зеркальные отражения друг друга…

Подумать: «Алиса в Зазеркалье»; сон Черного Короля…

Я имею в виду вот что: если вампиры и другие реализованные — в данном случае реализованные как воплотившиеся в реальность — архетипы есть «существа из наших снов», можно ли исключить, что мы есть всего лишь конкретизация его сна? А вдруг единственная цель нашего существования — это физическая проекция мистической натуры Тимми? Допустим: его потребность в существах, за счет которых можно кормиться и которые будут ему помогать справляться с трагизмом его одинокого существования, была настолько могучей и сильной, что породила всю нашу вселенную?

Сон Черного Короля…

(Черное, красное, кровь.)

Кто из нас Черный Король?

искатель

Маленький городок, бар, телефон-автомат Брайен Дзоттоли пошарил в кармане в поисках десятицентовика и грязно выругался, обнаружив, что в этом чертовом автомате позвонить стоит двадцать. Ага, четвертак нашелся. Вот зараза, подумал он, я тут уже с ног сбился в поисках, ношусь как бешеный заяц, я у меня даже нет мелочи поиграть в «Пэкман» [12].

— Перевод оплаты на получателя. Феникс. Номер…

Четвертак вывалился обратно. Спасибо, Господи! Сегодня он все же получит свой десятиминутный сеанс видеотерапии.

— Алло. Марк?

Резкий и неприветливый голос.

— Брайен. Есть новости?

— Есть зацепка. Здесь вроде бы ее видели. На запад вроде бы едет, автостопом.

— Черт возьми, Брайен, надо ее найти. Ты не поедешь тоже на запад? Ну, ради меня?

— Ищи ее сам.

— Она скорее всего в Лос-Анджелесе. Может быть, прямо сейчас она подвизается где-нибудь в нечестивом и грязном публичном доме и отвращает лицо от Господа.

— А ты что же, Марк? — Дольше пяти минут Брайен Дзоттоли не выдерживает своего брата. Потом его, натурально, начинает тошнить. Религиозные психопаты всегда вызывали у него гадливое отвращение. Если б не Хедер с ее бесноватой толпой детей Иисуса, или как там они называются, эти придурки… вот угораздило же ему познакомиться именно с ней. Брайен слушал пространные излияния брата о том, как они с Хедер любили и холили свою дорогую малышку Лайзу.

Ага, любили и холили. Девчонка целыми днями сидела в четырех стенах и за неимением компании пялилась в телевизор, пока ее не достали их словеса о суровом, но добром Боженьке. Надо было забрать ее к себе уже давно. Он всерьез думал о том, как увести ее от родителей. Еще пара месяцев, и он бы придумал что-нибудь убедительное, но теперь все пошло к чертям.

Он больше не мог выносить ханжеские тирады своего дорогого братца.

— Послушай, святоша, — рявкнул он в трубку. — Вы обращались с ней, как с животным. Укормили ее этими идиотскими фильмами, пока она не поверила в то, что они реальны. И ты ее изнасиловал, черт побери!

— Я… она меня дразнила! Она меня искушала? это все для ее же блага, я хотел преподать ей урок…

Брайен повесил трубку и медленно отошел от телефона. В углу бара стояла парочка игровых автоматов. Он направился к тому, который был свободен. Женщина в ярко-рыжем парике и туго обтягивающей футболке оторвалась от своей игры и улыбнулась Брайену:

— Привет, незнакомец.

— Мне надо ехать отсюда.

— Да ладно, поговори со мной. Обожаю брюнетов. И нос у тебя сексуальный, знаешь. И рот, кстати, тоже. Такой большой, чувственный. Ты, наверное, классно целуешься.

— Мне надо ехать.

— А ты кто, по жизни? Репортер или что-то такое? Ты как-то слишком уж напряженно трепался там по телефону.

— Я безработный писатель, и отстань от меня, пожалуйста.

— Что, правда писатель? Ни фига себя. Не подбросишь меня до следующего городка?

— Я… — Какого черта, вообще?! Ему одиноко. Он уже две недели колесит по стране. Он поехал искать Лайзу только потому, что ему не хотелось, чтобы этим занялся его брат. — Ладно, поехали.

Она пошла следом за ним к выходу. Они вышли из сумрачного бара на яркий слепящий свет. Тень от высоких гор накрывала чуть ли не половину этого мерзкого городишки, как будто сложенного из дешевых пластмассовых кубиков.

Брайен открыл перед женщиной пассажирскую дверцу своего старенького фургончика и попутно спросил, как ее зовут.

— Рита.

При ярком солнечном свете она оказалась еще более непривлекательной, чем тогда — в баре. На вид она была чуть старше Брайена, которому было тридцать пять. Ее неряшливый макияж сразу бросался в глаза. Но все равно хорошо, что рядом будет хоть кто-нибудь, с кем можно было поговорить. Кто-нибудь. Все равно — кто.

Я ее высажу в следующем городе, подумал он, а вслух сказал:

— Там на заднем сиденье холодильник, а в холодильнике пиво.

дитя ночи

В последний раз Карла была в студии звукозаписи пятнадцать лет назад, в Лондоне, когда Стивен делал свою серию Малера с Кембриджским симфоническим оркестром для Diadem Records. В записи принимали участие более ста человек, а режиссер сидел у себя в стеклянной будке как король запросто останавливал весь оркестр, если скрипки шли хоть чуточку вразнобой, прямо по ходу менял расположение микрофонов и углы наклона микрофонных стоек, что-то записывал у себя в блокноте и орал, что сверхурочные в бюджет не записаны.

Когда Руди поехал за Тимми в «Стапендос саунд системс», он предложил Карле съездить с ним за компанию. Сам он чинно сидел-ждал в машине, а Карла решила зайти в здание. Это было совсем не похоже на лондонскую студию. Вестибюль напоминал широкую крытую аллею, декорированную под дорогой магазин, а за ним начинался настоящий лабиринт коридоров, где на каждом пересечении висели запутанные и непонятные схемы из разноцветных стрелочек-указателей. Наконец она нашла аппаратную, куда ее впустил бледный и страшный как смерть мужчина в черном костюме, в экстравагантных темных очках и с серьгой в виде бритвы в ухе — этакая ехидно-неохотная уступка богемной панк-эстетике.

— Вы кто?

— Я Карла Рубенс, — робко проговорила она, глядя на долговязого мужика снизу вверх.

— Меня все зовут Бритва. — Он элегантно тряхнул серьгой. — Опасная бритва. Ладно, присядьте где-нибудь в уголке и не мешайте нам, хорошо?

Она обвела взглядом комнату. Микшерные пульты, устройства для понижения шумов, аппаратура для спецэффектов и записывающие катушечные магнитофоны были ей более или менее знакомы. Двое звукорежиссеров сидели за пультами, третий резал и монтировал пленку. Стена из толстого звуконепроницаемого стекла отделяла аппаратную от студии.

Студия представляла собой просторное помещение со стенами и потолком, полностью затянутыми плюшевой тканью совершенно безвкусного пурпурного цвета. Там мог бы разместиться целый оркестр. Но сейчас никакого оркестра не было: никаких длинных рядов пюпитров, никаких черных футляров для инструментов. Тимми был там один. Самый обыкновенный мальчишка, каких миллионы: в старых потертых джинсах, кожаных кроссовках и явно не новой футболке с рекламой какого-то непонятного сорта пива

Самый обыкновенный…

А потом он поднял глаза и взглянул на Карлу. Он улыбнулся краешком губ, и она вспомнила, кто он. Как она вообще могла забыть?!

Из динамика в аппаратной раздался его голос — далекий, приглушенный:

— Мы припозднились. Меня уже ждет мой психиатр.

— Давай еще один дубль, — отозвался Бритва через микрофон. — Хочу попробовать одну штуку.

— Опять? А может, не надо?

— Надо.

— Опять, наверное, будешь мудрить с отраженными звуками?

— Нет. Вот послушай, мы только что смикшевали.

Из высоких динамиков в аппаратной грянула музыка. Карла поняла, что аккомпанемент для Тимми был склеен из партий разных инструментов, наложенных друг на друга. Карла подошла вплотную к стеклянной стене и прижалась к ней лицом. Тимми сосредоточенно слушал.

— Вполне, — сказал он наконец. Потом поднял с пола наушники и надел их. Теперь он стал похож на маленького инопланетянина в шлеме с антенной. Он повернулся и посмотрел на Карлу. Прямо в глаза. На миг между ними возникло какое-то странное напряжение. Карла так и не поняла, что это было.

— Включение первое, дубль пять, — сказал Блейд у нее за спиной. Включился смешанный звук: ритм-гитара, фортепьяно, челеста [13], электронные эффекты, тяжелая перкуссия.

Карла вдруг поняла, что это — та самая песня, которую Тимми пел тогда, ночью, на чердаке вне пространства, который разворачивался бесконечно и проникал даже в сознание… а потом Тимми запел, вычленяя ноты из пустоты. Он пел в полный голос. Слова совершенно банальные: пустые фразы о любви и насилии. Теперь Тимми смотрел на нее в упор. Глаза в глаза. Как будто он пел для нее одной. Хриплое надрывное придыхание очень портило его чистый голос. К тому же оно придавало ему трагический налет потерянной невинности, что совсем не вязалось с бессодержательным текстом песни. Но за приторно-сладенькими гармониями и нервными клавишами Карла различала другой ритм… мощный пульс шубертовской «An die Musik»… как ему удалось так органично вплести его в композицию? Слова были избитыми и банальными до тошноты; но мелодический подтекст выявлял затаенную экзальтацию, темный эротизм… сама песня была как непроницаемая поверхность, которая скрывала свою горькую сердцевину… и сейчас, когда Карла смотрит Тимми в глаза, ей кажется, что в его зрачках она опять видит сплетение пересекающихся коридоров, они расширяются и ветвятся, пульсируют и дрожат… двери, за которыми открываются новые двери, врата в вечность… неужели он так влияет и на незнакомых людей? Даже на миллионы обезумевших девочек, которые вырезают из «Идола» его фотографии и изнывают по нему: кто втайне, а кто и в открытую? А вдруг все они созданы лишь для того, чтобы мельком взглянуть на кошмарный лабиринт его души?

Музыка резко умолкла. Песня еще не закончилась, но дубль был успешно записан. Карла стояла совершенно ошеломленная. Ее била дрожь. Она ничего вокруг не замечала, пока не подошел Тимми и не сказал, что на сегодня он все закончил и они могут ехать.

Снаружи уже стемнело.

Всю дорогу до дома они молчали. Дома Мария выдала Карле ключ от комнаты, расположенной на той же площадке, где и ее спальня. Собственно, это была соседняя дверь. Тимми вошел первым, Карла — следом за ним. В комнате почти не было мебели — только удобный диванчик по центру и кресло с клетчатой обивкой, очень похожее на то, которое стояло у Карлы в нью-йоркском офисе. Приглушенный свет. Окна распахнуты в сад, навстречу ночному ветру.

Тимми сразу прошел к диванчику и улегся.

— Ну что, приступим?

— Кто она? — Карла едва не сорвалась на крик. Этот вопрос она удерживала в себе с той самой ночи в бесконечных коридорах, и наконец он прорвался наружу. — Когда я согласилась сюда приехать, Тимми, я не подряжалась играть в какие-то вампирские психоигры. Ты обещал быть со мной откровенным и честным!

— Ты спрашиваешь про женщину в гробу?

— Что все это значит? Ты что, пытаешься меня напугать обращением к моей теневой стороне, ты пытаешься и меня затянуть в темное бессознательное? К чему эти игры?

— Тише, тише. Я с тобой не играю. Руди с Марией считают, что я играю. Но я не играю. Здесь есть еще один вампир. Ее зовут Китти Бернс. Но она стала вампиром всего шестьдесят лет назад. Она боится распятий, и чеснока, и всей этой белиберды. Повесь у себя в спальне чеснок. Носи крестик на шее. Что я могу сказать? Она тебе ничего не сделает — я ей не позволю.

— Я не договаривалась на двоих пациентов!

— Она не будет твоим пациентом. Но понимаешь, это я сделал ее такой. И я себя чувствую… виноватым. Я не могу просто прогнать ее и забыть. Ты даже не представляешь, откуда я ее вытащил. С какого дна. Ей неслабо досталось, поверь.

— А ее жертвам?

— Мы снова ходим по кругу, Карла. Это вообще беспредметный спор. Да не стой ты, садись. Помоги мне. Ты ведь за этим сюда и приехала, правильно?

— Да. — Она села в кресло и сразу же успокоилась. Наверное, потому что это кресло было на удивление похоже на то, любимое, нью-йоркское. — Но с чего мы начнем? Со снов, может быть? Расскажи мне про свои сны.

— Вот один сон. Я в белой комнате, играю на белом рояле. Я там скрываюсь от большой обезьяны, которая гонится за женщиной в красном. Я всегда играю в тональности фа-диез. И дом такой странный, изогнутый в форме буквы L. Стоит на сваях. Там есть длинная спиральная лестница, деревянная. Дом очень высокий… выше неба, выше реального мира… И там эта белая комната с белым роялем. И еще туалет. Обезьяна загнала туда женщину в красном, и она там закрылась. Обезьяна колотит в дверь кулаками, злится. Я играю, чтобы заглушить эти звуки. Я играю в тональности фа-диез. Эту тональность играют почти целиком на черных клавишах. Но там, во сне, даже черные клавиши — белые.

Карла вздохнула:

— Напоминает мне текст твоей песни. Есть у тебя одна песня, по настроению очень похоже. Что для тебя фа-диез? — Стивен многое ей объяснял, но она не была музыкантом.

Мальчик продолжал мечтательным, отрешенным голосом:

— До-мажор — это базовая тональность. Когда дети учатся музыке, эту тональность они учат первой. Фа-диез отстает от нее дальше всех. Это другой полюс музыки. Это тональность отчуждения и помешательства, понимаешь?

Карла насторожилась. Уж слишком легко этот сон укладывался в схему классических мыслеобразов из коллективного подсознательного. Женщина в красном — это душа в том смысле, который вкладывает в это слово современная психология: внутренняя сущность человека, его истинное "я". Мятущийся дух, который всегда воплощается в образе противоположного пола. А обезьяна — это тень, темная сторона человека. А в целом сон представляет собой типичную картину расщепленного "я", каждый из аспектов которого не желает или не может признать существование других аспектов. Тимми спасался от тьмы и нашел убежище в белой комнате, в отстраненной тональности фа-диез. Идеальный пример. И поэтому подозрительный.

— А что этот сон означает? — спросил Тимми, сама невинность.

— Мне кажется, это не твой сон. Ты его украл.

— Ну конечно! Я не вижу снов. Я сам сон.

— А как же сны внутри снов?

Он продолжает, теперь уже медленнее:

— А вот еще сон. Я еду в поезде. Сквозь темный тоннель. На той стороне тоннеля — дорожный узел. Света в поезде нет. Я вижу других пассажиров, потому что я вижу в темните. Но они меня видеть не могут. Я вижу девушку в клетке. Она совсем голая и очень красивая. Я хочу ее освободить. Я ломаю прутья клетки. Мы с ней вместе бежим по поезду-лабиринту. Но потом она куда-то пропадает. Вокруг — темнота. Тоннель никак не кончается. Я кричу: «Да будет свет!» И в поезде зажигается свет. А поезд такой, без вагонов… как будто один коридор. Но девушки нигде нет. И там, во сне, я понимаю, что я никогда ее не найду и что этот тоннель может вообще никогда не кончиться.

— Кто она?

— Я не знаю.

— Расскажи мне про темный лес. — Она лихорадочно соображала, какую именно методологию выбрать с Тимми, но ни одна из методик не казалась ей правильной. — Ты говорил про какой-то лес, где ты утратил способность к речи.

— Я плохо помню на самом деле. Животные. У белок кровь темная и как будто прогорклая. Совсем не похожая на человеческую. Кровь плотоядных зловонная и тягучая. У кроликов кровь приторно-сладкая; у птиц — горячая, как жидкая кашица. И всегда — тьма. Постоянно. Как раз тогда-то я и перестал бояться света. Днем, если мне приходилось идти по поляне — по пятну света, вырванному из темноты, — мне становилось по-настоящему плохо. Но я обнаружил, что сам по себе дневной свет меня не убивает. Постепенно я стал привыкать к свету и выдерживал на солнце все дольше и дольше. Хотя, наверное, поначалу оно сильно меня обожгло, притупило разум, замутило память… я превратился в животное, в зверя. Я уже не был разумным существом.

Карла молчала, ошеломленная этим накалом. Только сейчас она в полной мере прочувствовала его первозданную жестокость — бездумную жестокость необузданной дикой природы. Ей показалось, она вспоминает, как они охотились, вместе, бок о бок — скользили тенями в мягкой и вкрадчивой тьме… припадая к земле, напряженно вынюхивая запах крови… Этого не было! Не было! Карла злилась на себя за то, что позволила себе погрузиться в бредовую вселенную своего пациента.

— И давно это было? — спросила она.

— Сто лет назад, двести…

Пусть он говорит, решила она. Пусть говорит больше. Надо его поддержать; снять чувство вины. Принять абсолютную реальность его фантазий.

— А потом?

— Потом меня нашли. Я плохо помню, как это было. Серое время, сумрачное: я вообще не различал цвета и почти не понимал слов. Я полагался лишь на обоняние и слух. Других чувств у меня просто не было. Я прошел через всю Европу. Постепенно я вспомнил, как петь. Потом вспомнились и другие вещи. Огонь, например.

— Огонь?

— Я родился в огне.

Может быть, мне не стоило углубляться в такие дебри так быстро, подумала Карла. Может быть, нужно было идти последовательно — от настоящего постепенно назад к прошлому. Может быть, мы попробуем гипноз. Но сейчас она просто импровизировала. Образ темного леса напугал ее больше, чем ей хотелось бы думать. В символике коллективного бессознательного темный лес — очень сильный образ; но для Тимми — это не просто символ. Для него это реальное переживание. Она уже начинала верить словам, которые записала к себе в блокнот тогда утром: в мироздании Тимми мы — существа из снов, а артефакты из наших снов — это его реальность.

И вот теперь появился еще один символ: рождение в огне.

Почему я не хочу углубляться в его реальность? Что мне мешает? Карла заметила, что у нее дрожат руки. Наверное, мне нужно побольше времени, решила она. Потому что сейчас эти глубины ее пугают. Лучше начать с настоящего и потихонечку продвигаться назад. Так будет лучше для Тимми, и ей самой будет гораздо спокойнее.

— Так, про сны пока хватит, — сказала Карла. У нее и так было достаточно материалов для размышления. Целых два сна. — Теперь мне нужны твои воспоминания, Тимми. Например, о приемных родителях. Наверняка их у тебя было немало. Расскажи мне о последних. — Усилием воли она поборола свою тревогу и заговорила ободряющим голосом доброй и понимающей мамы, благодаря которому ей обычно удавалось пробудить во всех пациентах ребенка. Но даже когда Тимми заговорил, она продолжала терзаться сомнениями. У нее было стойкое ощущение, что за те несколько часов, которые они провели вместе, на поверхность всплыли ее травмы и комплексы, ее детские страхи, в то время как Тимми это, казалось, вообще не затронуло. Она уже не понимала, кто из них аналитик, а кто пациент. Но в этой комнате, где они были вдвоем, это уже не имело значения.

память: 1967

В темноте, в бледных подтеках лунного света, шуршат простыни. Кто-то тянет его за плечо: отдергивает на мгновение руку, обжегшись холодом, и тянет опять. Он все слышит и чувствует. Разумеется, он не спал.

— Эй, просыпайся, дубина! — раздается мальчишеский шепот. — Давай, просыпайся!

Он садится на постели, на нижней полке двухэтажной кровати, и парень, слезающий сверху, задевает его ногой по голове.

— Что случилось? — Голос у него звонкий, совсем не сонный.

Внутри свербит голод, обостряя все чувства. Он есть всегда, этот голод. От него не избавиться никогда. — У нас пожар или что?

— Да нет же, придурок. — Грубый голос из темноты. Но темнота для него не помеха. Он видит, кто это говорит. Джейк Филлипс, высокий двенадцатилетний мальчишка, у которого уже поломался голос. — Ты что, не помнишь? Сегодня мы собирались смотаться на речку, где девчоночий лагерь. За девками будем подглядывать, как они плещутся. Так что давай, вставай!

Теперь он слышит и другие голоса. На улице — удушающая жара. Даже посреди ночи. Он до сих пор не может понять, почему согласился поехать в лагерь. Надо было просто исчезнуть, раствориться в ночи, найти другой город, другую личину. Других приемных родителей. Зачем он сюда потащился? Здесь ничего интересного нет. В темной палате повисла гнетущая тишина. Он чувствует запах молодого мальчишеского пота, слабый запашок мочи, и за всем этим — едкий аромат молодой крови, разгоряченной лихорадочным детским метаболизмом. Запах крови — искушение, которое сводит с ума. Но пить он не будет, не может. Он давно уже научился, что жертв нельзя выбирать вслепую, презрев страх быть раскрытым. Только слепящая ярость может выпустить это безумие жажды наружу.

Он должен идти вместе с ними, иначе его засмеют.

— И молчи вообще, — говорит Джейк. Еще один парень, толстяк Морти Рустер, громко пердит, втискиваясь в шорты. — Альварес, кому говорю, вставай.

Кто такой Альварес? Здесь нет никакого Альвареса. На мгновение он теряется. Потом вспоминает, что это он и есть. У него была сотня имен. Но по ночам, когда голод гложет тебя изнутри, имена не имеют значения. Они стираются и ускользают. Альварес. Уолли Альварес — это я. Теперь он вспомнил: дом в пригороде Вашингтона, улыбчивые родители, как будто сошедшие с телеэкрана. Имя, приемные мать и отец — на самом деле это вообще ничто. Это как будто меняешь одежду. Тебе все равно, что надеть, лишь бы не ходить голым.

Он бесшумно соскальзывает с кровати, так что даже Джейк на мгновение замирает с отвисшей челюстью. Одеваться ему не надо: он «спал» прямо в обрезанных джинсах и футболке с эмблемой летнего лагеря.

— А эта Хэрриет Липшиц, она ничего себе девочка. Такие сиськи… — мечтательно говорит Рустер. — Я бы ей отдался.

— Пошляк ты, толстый, — заметил кто-то.

— Ага. Нужен ты ей, жиртрест, — фыркнул Джейк.

— Я с толстой жопой в сортир не пройду, — подхватил кто-то еще из глубины палаты.

— Ну и фиг с ним, навалю на полу, — заключили все хором.

— Ладно, пошли, — сказал Джейк.

Вампир — Уолли, не забывать откликаться на Уолли — идет вместе со всеми. Окно в палате открыто. Друг за другом они вылезают в окно и соскальзывают на мокрую от росы траву. Их домик стоит в окружении сосен; вдали виднеются горы. На улице душно и сыро. В воздухе носятся светлячки. Ему не нужно карабкаться или прыгать вниз. Кое-кто из ребят видел, как из окна выскочил черный кот и, пролетев немеренное расстояние, мягко приземлился в траву; в лунном свете его шерсть лоснилась и отливала серебром. Один из мальчишек тихонько вскрикнул, но постеснялся признаться, что ему страшно. Только мальчик-кот чует прогорклый пот — запах страха — и знает правду.

Джейк хочет, чтобы все было обставлено очень таинственно. Поэтому они крадутся, пригнувшись, вдоль живой изгороди, что разделяет домики, и входят в лес.

Там, в темноте, они все охвачены нутряным первобытным страхом. Но они ни за что не покажут друг другу, что им страшно. Они радостно вопят, носятся по лесным тропинкам и взахлеб врут о том, как славно они развлекались с девчонками. Но Уолли вспоминает другой лес… бесконечный лес, темная сердцевина которого напрямую соприкасалась с темным лесом души… он вспоминает, и воспоминания разливаются по этому детскому лесу дрожью древнего ужаса. Он знает, что остальные тоже это почувствовали; теперь они говорят громче, но огромная темнота глотает их крики, заглушает их и безболезненно убивает, превращая в черную тишину.

Где-то вдали слышится плеск текучей воды.

— А если их там не будет? — спрашивает кто-то.

— Они всегда ходят купаться по четвергам, — отвечает Джейк.

— Вот посмотришь на сиськи Хэрриет и поймешь, что ты еще ничего в жизни не видел, — говорит Морти Рустер надменно.

— Тише ты! — шикает на него Дэви. — Вы слышите?

Морти опять пердит. Это его отличительная особенность и единственное достоинство. Все остальное — сплошной недостаток.

— Заткнись, жирдяй, — огрызается кто-то из мальчиков. — Я пытаюсь хоть что-то услышать.

— Вон там, — говорит Джейк. — Слева.

Разумеется, мальчик-вампир слышит это уже давно. Он это слышал, еще когда они были в доме. Смех молоденьких девочек и всплески воды.

Через пару минут они добрались до ручья и спрятались в кустах: пять-шесть озабоченных мальчиков на ранней стадии полового созревания и вампир. Все как одни в шортах и одинаковых футболках с эмблемой их летнего лагеря.

— Bay, — У Джейка аж челюсть отвисла. Он сразу забыл о том, что ему надо играть роль крутого циничного мужика, уже испытавшего все на своем веку, и вытаращился на девчонок во все глаза. Уолли тоже взглянул в ту сторону и увидел трех самых обыкновенных девочек, которые купаются в ручье, беззаботно смеются и брызгаются друг на друга водой. Они были голые, без купальников. — Вон на ту посмотрите!

— Я же вам говорил, что у Хэрриет знатные сиськи, — гордо напыжился Морти. — Размер, наверное, 38D, я так думаю. А ей всего лишь пятнадцать.

— Bay, — сказал Джейк. — У меня встал.

— А давайте сопрем их одежду, — предложил Дэви. Уолли взглянул на него. Его светлые волосы стильно подстрижены под «Битлов», а на шее он носит бусы из мелких ракушек. Должно быть, родители у него прогрессивные.

Джейк говорит:

— У меня есть идея покруче. Давайте подберемся поближе. Вон к тем камням…

Девочки резвятся в ручье, не подозревая о том, что за ними следят. Мальчишки медленно выбираются из кустов и устремляются к ближайшему валуну. Уолли вплел свою тень в тени деревьев и уже поджидает их там.

— Как ты так быстро сюда добрался? — шепчет Джейк.

Уолли лишь улыбается. Голод настойчиво требует своего. Кровь детей — самая сладкая. Он старается не поддаваться. Он напоминает себе, что ему нужно быть осторожным, чтобы не раскрыть себя. Если получится уединиться минут на десять, может быть, он поймает кролика или лягушку. Может быть, их темной и вязкой крови хватит, чтобы утолить жажду. Но запах такого количества крови, пронизанной детским горячечным вожделением, сводит его с ума. Держись, держись! — твердит он себе неистово. Но неужели на какую-то долю секунды он все же утратил контроль над собой? Неужели его образ распался и он на мгновение обратился в чудовище, воплощение их затаенных страхов? Это продлилось всего лишь миг, но они все смотрели на него с какой-то странной настороженностью… может, в предчувствии непонятной беды? Он не знает. Миг откровения прошел. Мальчик-вампир смотрит на голых девчонок, смеется вместе со всеми — сливается с ними. Умение маскироваться — это его отличительная черта.

— Я хочу ее, я ее хочу. — Морти издает стон, который, по его мнению, выражает предел эротической страсти. — Я бы ее отымел прямо сейчас. О, о…

— Ну так давай, вперед, — говорит кто-то из мальчиков.

— Действительно, классные сиськи, — восхищенно шепчет Дэви, пожирая глазами роскошные формы Хэрриет. — Большие такие и вон как торчат.

— Есть на что посмотреть. — заключает Джейк.

Морти спускает шорты и мастурбирует. Запах крови становится невыносимым. Сердца бьются чаше; вампир чувствует их пульсацию, токи свежего адреналина. Голод завладевает им безраздельно. Его бьет дрожь.

— Ты, толстый, просто больной маньяк, — говорит Джейк, не отрывая глаз от нимф в ручье. Одна из девочек вышла из воды и улеглась на камнях; она дышит сбивчиво и неровно, она ласкает себя… — Совершенно больной, придурочный. — Но и он тоже уже не владеет собой. Уж слишком его возбуждает это пикантное зрелище. Он приспускает шорты, достает член и сжимает его в кулаке. — Ладно, я начинаю дрочить, — объявляет он, словно это и так не понятно. — И вы все тоже давайте. Давайте-давайте, все вместе.

Мальчики нервно посмеиваются, но все-таки подчиняются. Вампир не знает, что делать. Он не может, не станет… Он не человек. Теперь они все собрались в кружок: глаза жадно глядят на девчонок сквозь просветы в ветвях кустов, руки яростно наяривают на возбужденных членах… а потом Джейк замечает, что мальчик-вампир сидит один чуть в сторонке и не участвует в общей забаве. Его трясет от напряжения — он из последних сил подавляет жажду…

— Эй ты, придурок, — говорит Джейк. — Я сказал, чтобы все.

— Мне что-то не хочется.

— Хочешь утром проснуться с липкой дрянью в трусах?

— Мне не хочется!

Морти уже кончил и теперь вытирает руки о футболку.

— У тебя, наверное, и члена-то нет, — говорит он. — Ты, наверное, девчонка!

— Девчонка, девчонка, девчонка, — вступают и остальные.

Угрожающе, злобно.

Девочка на камнях вдруг поворачивается в их сторону. Она видит Джейка со спущенными шортами, но не кричит и не пытается спрятаться. Наоборот. Она насмешливо улыбается и кричит:

— Эй, мальчик. Снимай их вообще. Хочешь как следует повеселиться, красавчик?

Джейк ужасно смутился и растерялся. На миг он даже умолк, но потом опять повернулся к вампиру и заорал вместе со всеми:

— Девчонка, девчонка, девчонка.

Голод становится неуправляемым. Голод рвется наружу, выплескивается алой яростью. Мальчик-вампир срывается с места. Крик, исполненный боли и жажды крови, пронзает ночь насквозь. То ли крик, то ли звериный вой… Морти даже не успевает крикнуть; кровь из его яремной вены хлещет в лицо остальным мальчишкам. Он громко пердит — в последний раз в жизни. Ребята настолько испуганы и ошарашены, что начинают смеяться. Машинальная реакция на «выступления» Морти. А потом Дэви кричит:

— Он убийца, убийца, уби…

Слюнявая волчья пасть в бледном свете луны. Голая девочка истошно вопит. Звериные когти рвут плоть. Кровавая рана у девочки на щеке. Зверь рычит, объятый яростью и вожделением. Две другие девочки с криками убегают. Одна из них цепляется за Дэви, чьи белые шорты так и висят на ветке, как флаг перемирия, заляпанный кровью. И вновь — желтые прорези глаз, сверкающие клыки. Джейк вжался спиной в ствол ближайшего дерева, парализованный страхом. Пару мгновений вампир забавляется с кишками толстого мальчика, возит их лапами по земле, швыряет тяжелую скользкую печень в ручей. Он не спускает глаз с Джейка, ходит кругами… он понимает этих мальчишек, понимает их бездумную жестокость, их мелкую похоть… теперь он опять может пить, сейчас он готов разорвать в клочки этого мальчика, который, сам об этом не зная, посмеялся над тем, кто он есть… голод и ярость разом прошли. Остались только отчаяние и безысходность.

Джейк так и стоит, пригвожденный к месту. Нарочито медленно мальчик, который называл себя Уолли Альваресом, наклоняется над толстым мальчиком и обеими руками берется ему за голову. Одним движением он сворачивает ему шею, ломая позвонки. Это единственный милосердный поступок, который он может сейчас совершить по отношению к этому несчастному ребенку, — уберечь его от гнетущей вечности.

Он смотрит на Джейка. Их взгляды встречаются. Все остальные давно убежали. Он больше не может быть Уолли Альваресом; пришло время менять личину. Он говорит Джейку:

— Ты никогда не узнаешь и не поймешь, что случилось сегодня ночью. Я знаю: на самом деле ты ни в чем не виноват. Ты не мог знать, что твои слова разбудят во мне эту ярость…

— Ты убьешь меня? — жалобно шепчет Джейк.

— Нет. Я уже насытился.

Не мигая, он смотрит на Джейка. Глаза — в глаза. Слезы дрожат в глазах Джейка и медленно текут по щекам.

Вампир говорит:

— На вас напал… высокий крупный мужчина. Маньяк. Ты меня слышишь? Ты не знаешь, что случилось с Альваресом. Может быть, его похитили. Ты даже думать не хочешь о том, что с ним могло случиться.

Без всякого выражения Джейк повторяет за ним слово в слово.

— Сейчас ты меня забудешь, уже забыл. Ты забыл, кто я на самом деле, — говорит вампир и прикасается к щеке мальчика рукой, измазанной кровью. Холод обжигает, и Джейк хрипло вскрикивает. — Ты забыл. — А про себя он думает: я никогда больше не допущу, чтобы меня отправили куда-то наподобие этого идиотского лагеря. У меня никогда больше не будет родителей. Я найду способ, как стать независимым, как выжить совсем одному в мире взрослых…

Он отрывает кусок лесной тьмы и накрывается им, как плащом… Джейк поднимает голову и видит какую-то хищную птицу, парящую в небе. Черный силуэт на фоне луны.

— Это был маньяк, — шепчет он, словно робот с заданной программой. — Как я уже говорил, это был маньяк. Остальные ребята — они впали в истерику. Но я самый старший. Они не видели никакого волка, сэр. Это был маньяк. Как я уже говорил.

8

записки психиатра

Мне снилось: запах крови бьет в ноздри, лапы пружинят на влажной земле, след моей жертвы цепляется к мокрым опавшим листьям…

Я просыпаюсь. Пьянящие запахи леса забываются и ускользают. Но я знаю, что это был не просто сон. Это было воспоминание. Это лес Тимми. И мой лес тоже.

Почему я записываю свои сны? Я аналитик. Не пациент. Но мне почему-то кажется, что это важно. Надо бы позвонить моему аналитику. Ничто так хорошо не прочищает мозги, как беседа с упертым фрейдистом.

Но я это помню! Я зверь. Я не терзаюсь поисками смысла жизни. Не озадачиваюсь тем, что будет. Я просто есть. Я злорадствую и торжествую во тьме, которая прячет меня от моей добычи. Я упиваюсь предсмертными судорогами своих жертв, я пьянею от вкуса их крови…

Это не я! Не я! Я не должна забивать себе голову непонятно чем. Я аналитик. Психиатр!

Я не тьма.

На этом я переворачиваю страницу, перечеркиваю все предыдущее и продолжаю.

Какой-то прорыв все-таки намечается. Здесь явно присутствует патологическое состояние тревоги, завязанное на сексе. Может быть, потому что на протяжении двух тысяч лет (по утверждению Марии) Тимми физически остается на стадии созревающего подростка? Случай в летнем лагере, о котором он мне рассказал. Страшный случай, ужасный… но если отвлечься от всех последствий, что явилось причиной? Другие мальчишки выделывались друг перед другом своей безудержной эрекцией и смеялись над ним… почему? За что? Они так сильно его задели, что он среагировал на наиболее примитивном — т.е. глубинном — уровне инфантильной ярости… почему?

Может ли быть у Тимми — у архетипического существа, у мальчика-вампира — столь прозаичная вещь, как зависть к пенису, при том, что он даже не женщина и вообще не человек?! Или, может быть, комплекс кастрации?

Поработать над этим вопросом.

Принять во внимание: легенды о вампирах — сублимированная некрофилия.

И все же я чувствую запах крови намеченной жертвы. Я чувствую, как ее страх разливается по лесу и прикасается к непроницаемой темноте…

Кого я преследую?

Принять во внимание: похоже, Тимми обладает достаточно сильной способностью заражать меня миром своих фантазий. Осторожнее с ним. Осторожнее.

Мне кажется, этот лес где-то здесь — в доме.

огонь

— Так что ты сам понимаешь, Стивен, — сказала Тереза Бензино, усадив Майлса на заднее сиденье ее вместительного «роллс-ройса» и плюхнувшись рядом, — нет никакого смысла продолжать серию Малера.

Стивен Майлс не хотел ничего говорить. Сейчас он был слишком растерян и разозлен. Во-первых, рейс задержался на несколько часов. А во-вторых, голос мальчика… он так и звучал у него в голове, мешая сосредоточиться и собраться с мыслями. Водитель вырулил на скоростное шоссе, и вскоре аэропорт Хитроу скрылся из виду.

— Ты долго пробудешь в Лондоне? — спросила Тереза, вполне еще интересная женщина средних лет, исполнительный продюсер Diadem Records, крупной компании звукозаписи. Она нервно курила одну за одной, и было понятно, что ей не слишком приятно сообщать Стивену, что компания не собирается возобновлять серию Малера.

— Дня три-четыре, — ответил Стивен. — Хочу отдохнуть перед репетициями в Германии.

— Ага. В Мюнхене?

— И в Байрёте. Я там заменяю… впрочем, тебе это все без разницы. Ты у нас процветающий коммерсант, а остальное тебя не волнует.

Тереза Бензино отвернулась и уставилась в окно. Разумеется, шел дождь.

— Надеюсь, тебе повезет и дождя не будет, — сказала она как ни в чем не бывало. — Будет обидно, если мы испортим тебе отпуск.

— Вы мне уже его испортили.

— Да ладно тебе, не расстраивайся. Что-нибудь мы для тебя придумаем. Например, у нас пока нет дирижера на проект оперы Шимановского [14]. Мы вели переговоры со Слаттервортом, но старик слег с сердечным приступом.

— Шимановского? Ушам не верю! Что вы хотите сказать, мисс Бензино: что других дураков не нашлось выучить целую оперу в спешном порядке, месяцев так за шесть, за те деньги, которые вы предлагаете?

— Просто ты очень ответственный человек.

— Мне почти семьдесят лет, — сказал Стивен. — И я хочу записать Восьмую симфонию Малера.

— Ну, честно оказать, у нас есть Солти, Моррис, Хейтинк, Левин, э… и продажи твоих записей Второй и Пятой симфоний были… ну, скажем так: мы рассчитывали на большее… а Восьмая, она самая дорогая с точки зрения производства, и…

— Все ясно. Прибыль прежде всего, — мрачно заключил Стивен. Они уже свернули с шоссе я въехали в Лондон — серый город, который казался еще серее из-за бесконечной унылой мороси.

— Мне бы не хотелось, чтобы ты воспринимал все это именно так, но знаешь, Стивен, что я тебе скажу. Тебе еще повезло, что у тебя был пятилетний контракт с Diadem.

Он отключился и перестал ее слушать. Закрыл глаза и принялся насвистывать мотив «Вампирского Узла».

— О Господи, Стивен! Я и не знала, что ты слушаешь такую дрянь.

— Но ты сама же узнала мотив, стерва ты лицемерная. — Теперь, когда Стивен понял, что его самая дорогая мечта ускользает, утекает меж пальцами, он отбросил всяческое притворство и позволил себе говорить, что он думает.

— Ну, на самом деле моя дочь постоянно крутит эту песню. Все молоденькие девчонки обожают такой вот идиотизм.

Машина остановилась.

Стивен увидел, что это был не Палас-Отель на Оксфорд-стрит, рядом с музыкальным магазином EMI, куда его обычно селила Diadem Records. Швейцар в элегантной ливрее уже открывал дверцу машины. На его головном уборе было написано «Савой».

— Как это понимать? — спросил он у Терезы, которая по-прежнему избегала смотреть ему в глаза. — С чего бы вдруг мне такие почести? Раньше меня не селили в «Савой».

Она упорно молчала.

И тут Стивена наконец осенило:

— Вы и вправду со мной расстаетесь.

Он повернулся к Терезе спиной и прошел мимо швейцара в холл.

Взял у портье ключ и несколько писем, которые уже успели прийти на адрес отеля, потом поднялся к себе в номер. Его багаж был уже там. Он сбросил плащ, уселся на кровать и принялся перебирать письма.

Письмо из Diadem, где черным по белому изложены все дурные новости, которые он только что узнал. Он нашел пепельницу, достал свою золоченую зажигалку Данхилл, скомкал письмо и поджег его. На секунду его охватило радостное возбуждение, как всегда, когда он смотрел на огонь. Но пламя быстро угасло.

Он сжег все письма одно за другим.

Последним шел бледно-лиловый конверт. Когда Стивен его надорвал, оттуда пахнуло сладким ароматом сухих цветов и горечью пряных трав. Это был запах прошлого. И прошлое захватило его — то самое прошлое, от которого он бежал всю жизнь.

Стивен достал сложенный пополам листок. Почерк был заостренным, колючим и нервным, как будто писали рукой, сведенной артритом.

Письмо оказалось предельно кратким. Мьюриел Хайкс-Бейли. Придешь на чай? Сегодня? Дальше шел адрес в Мэйфэре.

Хватит ли ему духу пойти? Он говорил с Локком и Пратной, а теперь… теперь oн вспомнил ее, Мьюриел. Рыжая из Гертона [15], одна из немногих девушек-студенток в Кембридже и единственная женщина в братстве Богов Хаоса. Уже тогда она называла себя ведьмой. И она тоже была там, со всеми — в ту ночь, в часовне Святой Сесилии.

Я сожгу это письмо, решил он, как все остальные. Я сожгу его и забуду, что оно вообще было. И я не поеду в Таиланд. Я поеду в Байрёт и заменю там нескольких дирижеров, еще более древних, чем я, и может быть, кто-то из критиков даже заметит…

Через час он уже был одет к выходу. Достал из портфеля пачку старых программок из таубергской оперы — тех спектаклей, где играл давно уже мертвый мальчик, Конрад Штольц — и свежие вырезки из «ТВ-Гид» с фотографиями Тимми Валентайна. Потом он спустился вниз, вышел на улицу и поймал такси.

потерянная девчонка

У кованых железных ворот сегодня вечером настоящее столпотворение. Звоны, бряцание, лязг петель. А ведь солнце еще только-только зашло.

Лайза крадется вдоль кирпичной стены. Ей нужно как-то пробраться туда, внутрь. Там ее ждут богатство и слава. Она думает про себя: сейчас у меня ясная голова. Я колес не глотаю уже неделю. Ни единой таблеточки. И я хочу есть.

От голода кружится голова. У нее нет денег купить поесть. Один раз какой-то мужик накормил ее обедом, и ей пришлось сделать с ним «что-то, что нравится папочке». Все мужики одинаковые, размышляет она. Мне нужно попасть туда, внутрь. И я стану богатой и знаменитой.

Подъезжает очередная машина. Лайза смотрит через решетку. На подъездной дорожке к дому уже нет места — все забито машинами. Высокий мужик в форменной куртке, совершенно отвратительный с виду, показал жестами, чтобы шофер ставил машину снаружи. Машина новенькая, сияющая. Лайза видит свое отражение на отполированной дверце. Красивая машина. Как в телевизоре — для богатых и знаменитых. Она скучает без телевизора. Больше всего она любит фильмы про акул. Однажды их крутили по кабельному целую неделю — по фильму в день. Она любит смотреть, когда акула кого-то жрет.

Вот было бы здорово, если бы акула пришла к ним домой, размышляет она. Акула в Аризоне! Но если бы она меня сожрала, мне бы не пришлось делать «что-то, что нравится папочке».

Из машины вышли двое. Мужчина в смокинге, как на вручении «Оскара», и женщина, вся в мехах, таких легких и мягких… таких легких и мягких… ей так хочется их потрогать… и духи… как в телевизоре… духи были как в телевизоре… прием у них очень плохой, картинка постоянно срывается… и ее все равно накажут за то, что ей не хочется делать то самое с папочкой… но это так больно, знаешь… может быть, с кем-то богатым и знаменитым… с кем-то, как Тимми Валентайн, это будет не больно… ничто в телевизоре не бывает по-настоящему больно… акула пожирает людей, но потом они снова — живые, правильно?.. по кабельному постоянно показывают одни и те же фильмы, где они снова живые…

Она выхватывает обрывки разговоров этих роскошных людей, словно вышедших из фантазий. Они идут к дому, они беспечно болтают.

— Интересно, а что он сейчас будет делать, когда он закончил писать альбом?.. Я слышал, он собирается делать концертный тур по стране… пригласили на телеток-шоу и… такой популярный, девочки от него просто плачут, моя дочь исходит секрециями всякий раз, когда он…

Так говорят только богатые и знаменитые.

Дядя Брайен. Он уже ни во что не верит; он не верит в жизнь из телевизора, и он не верит в то самое «что-то, что нравится папочке», но он все равно ее любит даже без «что-то, что»… сейчас, может быть, он ее ищет, потому что отец не станет ее искать, потому что ему будет стыдно… что скажут соседи… да и с работы его не отпустят… и он скажет так: Брайен — никчемный писатель и атеист, вот пусть он и ищет ее… пусть он ищет…

Она долго смотрела на свое отражение в дверце машины. Потом подъехал еще один автомобиль, и оттуда высыпала целая куча народу. У них были какие-то ящики на тележке. Они подкатили ее к воротам, и ворота открылись, и она была рядом, и просто вошла, и подумала: они меня не видят, и весь дом сияет огнями, как рождественская елка, и мне нужно только найти Тимми Валентайна, и я тоже буду богатой и знаменитой… а когда она перебегала через темную лужайку, она думала про отца, который вечно молился и рассуждал о грехе, и прощении, и искуплении грехов.

Она думала про то самое «что-то, что нравится палочке», и вспоминала его слова, которые он никогда не произнес бы на людях: отдеру тебя шлюха сучка засажу тебе чтобы впредь неповадно было искушать папочку своей дыркой я богобоязненный человек это все ты виновата сучка ты меня искушаешь маленькая проблядушка… но теперь это все позади, потому что я стану богатой и знаменитой, и я не дам тебе делать со мной вот это, ни тебе, ни вообще никому, только Тимми, вот так-то, и я напущу на тебе акулу, большую хищную акулу, она выйдет прямо из телевизора, так что лучше тебе его не включать…

ведьма

Он входит в прихожую и снова чувствует этот запах — легкий сухой аромат горьких трав. Он вешает плащ на вешалку, ставит зонтик и ждет, что кто-нибудь выйдет к нему и проводит в комнату. Но никто не выходит. Только откуда-то из глубины квартиры слышится голос:

— Майлс, Майлс.

Он раздвигает синие бархатные портьеры и входит в комнату. Китайский ковер на полу со стилизованным изображением дракона, который глотает свой собственный хвост. В дальнем углу — ширма из слоновой кости с рельефными резными картинками: пагоды, реки, горы и бамбуковые рощи, оттененные мягкой пастелью, давно облупившейся и поблекшей. По стенам развешаны маски: маски африканских племен, сакральные маски балийской Рангды [16] с выпученными глазами и длинными волосами, маски тайской оперы с их рядами голов в коронах, карнавальные маски из Испании и Южной Америки… все в плохом состоянии, пыльные, исцарапанные, потрескавшиеся.

За ширмой — сухой женский смех, надтреснутый, старческий.

— Мьюриел?

— Сколько лет, сколько зим, Стивен Майлс! — проскрипел голос за ширмой. — Ты, наверное, не понимаешь, чего я прячусь. Может быть, думаешь, я боюсь показаться тебе на глаза такой, какой я теперь стала? Мои когда-то роскошные рыжие волосы все повылезли, а лицо стало как старая мятая тряпка.

— Не знаю на самом деле. Я вообще ни о чем не думаю. Зачем ты меня позвала на чай? Как ты вообще узнала, что я в Лондоне?

— Я практикующая ведьма, Стивен, если ты вдруг забыл. Тебе, кстати, ничего не нужно в плане бытовой прикладной магии? Может быть, приворотное зелье? Или навести порчу на кого-нибудь из врагов… например, на Терезу Бензино?

Стивен Майлс стоял, нервно переминаясь с ноги да ногу. Он себя чувствовал маленьким мальчиком. Но почему? Сейчас она просто старуха, и похоже, что выжившая из ума. И он уже не десятилетний малыш, который всего боится и которого она шпыняла только так. Я давно уже исчерпал всю свою вину. Мьюриел, и сэр Фрэнсис Локк, и принц Пратна… теперь они надо мной не властны.

— Ладно, — сказала она. — Приподнимем мистическую вуаль и узрим верховную жрицу.

Стивен шагнул к ширме и сложил ее одним движением руки. Крошечная ссохшаяся старушка глянула на него снизу вверх из инвалидной коляски. В руках у нее была маленькая жаровня, в которой стоял медный горшок с каким-то бурлящим варевом — источник горького запаха, пропитавшего всю квартиру; запаха непонятных трав, в котором было что-то тревожное. Мьюриел колдовала над ним, засыпая в кипящую жидкость какой-то черный порошок. Рядом с коляской стояла высокая деревянная этажерка, забитая пожелтевшими свитками. На верхней полке выстроились в ряд пожелтевшие же черепа и глядели на Стивена пустыми глазницами. Но самая любопытная вещица стояла на полке на уровне глаз: половина статуэтки какого-то восточного божка. Именно половина, потому что фигурка была расколота по вертикали — от головы до ног — четким зигзагом, как бы символизирующим удар молнии. Статуэтка была в высоту дюймов шесть; единственная рука протянута в жесте благословения, а половина лица являла собой образчик ангельской красоты, ясной и безмятежной.

— Что это? — спросил он.

Мьюриел Хайкс-Бейли опять рассмеялась.

— Скоро мы это узнаем. Я собираюсь найти недостающую половину. Она из Юго-Восточной Азии. И это действительно древняя вещь. И подлинная.

— Юго-Восточная Азия? — переспросил Стивен с сомнением. — Что-то не очень похоже на Юго-Восточную Азию.

— Ее обнаружили в Юго-Восточной Азии, но не факт, что она происходит именно оттуда, — сказала Мьюриел. — Человек, который мне ее продал, говорил, что она происходит из Древней Персии и как-то связана с дуалистическим огненным культом Ахурамазды. Это верховное божество зороастрийцев. Что-нибудь слышал про эту секту?

— Только то, что они были огнепоклонниками. — В свое время Стивен очень внимательно и углубленно изучил предмет, который любил и которого боялся больше всею на свете. Но сейчас ему не хотелось в это углубляться.

— Она могла попасть в Азию вместе с армией Александра Македонского… мне кажется, если найти недостающую половину и сложить их вместе, это будет источник великой силы. Истинной силы. Если ты понимаешь, что я имею в виду. Хотя, если судить по тому, как ты дирижерствуешь…

— То есть, как я понимаю, ты приняла приглашение Пратны.

— Я ведьма, Стивен. И я умираю. Целыми днями сижу в инвалидной коляске и смешиваю травы. Ты удивишься, когда я тебе расскажу, кто ко мне ходит. Эта мадемуазель Бензино, например…

— Что?!

— Я делаю всё, мой мальчик. Я… шарлатанка, само собой. Но знаешь, пенсии покойного мужа мне не хватает. В Англии все очень дорого. Так что приходится мне профанировать древние формулы, чтобы обманывать богатеньких идиотов. Приворотные зелья варю, к примеру. Прорицаю, гадаю…

— Что ты ей сказала? — Стивен начал подозревать, что он стал жертвой какого-то заговора.

— Ничего такого, чего она не знала сама. Вот послушай.

Она нажала на кнопку в подлокотнике коляски. Комната наполнилась музыкой. Вторая симфония Малера. Запись из его серии.

— Неужели ты сам не слышишь? В этой музыке нет жизни… она бледная, Стивен. В ней нет огня. Нет огня! Огонь! Огонь! Ага, Стивен, кажется, я все-таки произнесла волшебное слово?

Да, все правильно, думает Стивен. Великого музыканта из меня не вышло. Музыка Малера вздымалась волной. Теперь он слышал, что он делал неправильно и как надо было сделать. Здесь — побольше настойчивости у струнных. Здесь — небольшое рубато [17], чтобы мелодия задышала. И без этого закостенелого напряжения. Это невыносимо, подумал он. По прошествии стольких лет. Они знают, знают… и они снова тянут меня в западню.

— Давай фотографии. — Мьюриел протянула руку, иссохшую кость, обтянутую желтой кожей.

Он показал ей Конрада Штольца и Тимми Валентайна. Похоже, она нисколечко не удивилась.

— Мне страшно снова встречаться с Богами Хаоса, — сказал он.

— Нам всем страшно. Но ты должен поехать. Вот из-за этого. А я должна разыскать недостающую половину фигурки. И все мы, Стивен, должны вновь разжечь пламя наших сердец прежде, чем мы умрем.

Потом они обнялись.

Холодные объятия, не приносящие утешения.

охотница

В доме громыхала музыка. Мария вышла на улицу, чтобы позвать Руди, который по обыкновению стоял у своего черного лимузина. На его отполированных туфлях и на козырьке фуражки вспыхивали отражения красных и синих огней светомузыки, мерцающих в окнах дома. Гости были повсюду; кое-кто вышел пройтись по лужайке и подышать свежим воздухом. Элегантные мужчины в смокингах и дамы в вечерних платьях прогуливались рука об руку со стильно оборванными неформалами — и попутно выпивали, курили и нюхали кокаин.

— Руди, — шепнула она. — Пойдем со мной. В рощу с надгробием.

— Тебе, наверное, нужно вот это. — Он достал из кармана и протянул ей распятие.

— Да, спасибо. Давай быстрее! А то кто-нибудь нас увидит.

Они поспешили к центру лужайки, где была рощица и могила Конрада Штольца со статуей поющего ангела. Луч лунного света, пробившийся сквозь густую листву, освещает…

— Я так и знала, — шепчет Мария и выставляет перед собой распятие.

На могильной плите — распростертое тело. Тучный мужчина в смокинге. Ворот рубашки расстегнут, галстук-бабочка лежит на груди. Струйка крови стекает с шеи и пачкает накрахмаленный воротничок.

— Надо его побыстрее того, — говорит Руди.

— Погоди. — Мария прикасается к лицу трупа. — Помоги мне его приподнять.

Взявшись с обеих сторон, они перекладывают бездыханное тело в более или менее удобное положение.

Вялая толстая рука внезапно вцепляется Марии в горло…

— Господи! Он живой.

— Просто пьяный в ломину, — говорит Руди.

Лицо пьяного мужика расплывается в рассеянной улыбке.

— И что нам теперь делать? Китти его пила.

— Но немного, так что она не успела его изменить. Если этого не повторится, то с ним, вероятно, все будет в порядке. Ладно, давай — помоги мне. Отнесем его в дом.

— На сегодня она успокоилась, интересно?

— Я думаю, да. Хотя… у него в крови один алкоголь. Ей мог не понравиться вкус. Может быть, он поэтому…

— Еще жив? — Как мне повезло, размышляет Мария, что мой мертвый сын такой внимательный и тактичный. За ним, конечно, приходится убирать, но он никогда не пьет там, где кто-то может наткнуться на его выпитых жертв. Какой у меня замечательный сын… А эта Китти… она вообще не умеет себя вести. Да и сама вся противная. Лучше бы Тимми не брал ее в дом, но что теперь говорить… страдание — удел матерей…

— Ладно, женщина, — говорит Руди, — давай помоги мне. Пока нас никто не увидел.

потерянная девчонка

Смотри, Лайза, смотри. Они все здесь, рядом. Как в телевизоре… и я тоже теперь в телевизоре… Она стоит в большой зале и никто ее не прогоняет и не говорит, чтобы она знала свое место, и ей никто не угрожает. Симпатичный мужчина предложил ей бокал вина, а другой симпатичный мужчина дал затянуться дурью…

Она идет как в тумане. На том конце зала — Тимми. Такой серьезный, улыбается только краешком губ. Вокруг него суетятся какие-то люди. Интересно, а он ее видит? Он знает, что она здесь и что они будут богатыми и знаменитыми вместе? Многие из гостей одеты просто шикарно, но есть и народ в драных джинсах. Как будто самые разные люди из телевизора собрались все вместе, в одном большом шоу… она замечает девушку из того фильма про акулу-убийцу. Так что все правильно. Ее сожрали не насовсем. Понарошку. Лайза подходит поближе и улыбается девушке из кино. Она совсем не стесняется пластинок на зубах. Это все ерунда — пластинки. А вдруг эта девушка ее помнит, потому что Лайза смотрела фильм тысячу раз, и эта девушка должна была видеть ее через экран. Ведь люди, которые в телевизоре, должны видеть, что происходит по ту сторону экрана, правильно?

Но девушка из кино про акулу не улыбнулась в ответ. У нее был остекленевший, рассеянный взгляд, как будто она наглоталась колес.

Все казались такими счастливыми, все смеялись… и Тимми наконец рассмеялся вместе со всеми…

Потом Лайза увидела другую девушку. Совсем молоденькую, чуть постарше ее самой. У нее было очень красивое платье, как у девушек-вампирок из фильмов про Дракулу. Но Лайза ее не узнала. Эта новая девушка подошла к ней и ласково прикоснулась к ее руке… рука у нее была очень холодной. Как телевизор, пока его не включили.

— Меня зовут Китти, — сказала девушка и улыбнулась. И Лайза увидела, что это действительно была девушка из вампирских фильмов, потому что у нее были вампирские клыки. Так что все хорошо. Лайза не помнит ее просто потому, что всех невозможно упомнить. Слишком их много, людей в телевизоре.

Вампирская девушка взяла ее за руку и потянула за собой. Но Лайзе совсем не хотелось никуда идти. Ей хотелось быть здесь и смотреть на Тимми.

— Нет, — говорит она. — Я лучше останусь здесь, где столько счастливых людей.

Но вампирская девушка не хочет, чтобы она оставалась. Она говорит:

— Но я хочу тебе кое-что показать. Тебе понравится, обещаю.

О Боже, думает Лайза. Так всегда говорит отец, когда ему хочется сделать с ней это самое. Лайза знала, что нельзя делать это с другой девчонкой. Это великий грех, за который ты будешь гореть в аду миллион лет. Я сберегу себя для Тимми, думает она. Я буду хорошей, богобоязненной девочкой.

Она понимает, что это не очень вежливо — говорить «нет» вампирской девчонке, — но она очень смелая, и она все-таки говорит.

Вампирская девочка превращается в черную кошку и убегает в сад. Замечательный фокус. Но Лайза видела это по телевизору, и ее это не впечатлило.

охотница

Эрик Кенделл по прозвищу Бритва пробирался сквозь толпу с бокалом шампанского в одной руке и макетом обложки альбома — в другой. Он нашел Тимми в одной из гостиных, на мягком удобном диване, в окружении старлеток и восторженных почитательниц.

— Хочу тебе показать обложку. — Он говорил вроде бы беззаботно и ненапряженно, хотя в окружении этих людей чувствовал себя крайне неуютно. Он протянул Тимми макет. Одна из девчонок восторженно охнула.

Тимми забрал макет, взглянул на него и вздохнул.

— Почему меня всегда изображают вампиром?

— Потому что маркетинговые эксперты считают, что надо пользоваться этим твоим хитом и выжимать из него все что можно. Они говорят, что его одного достаточно для раскрутки еще одного-двух альбомов.

— Кровопийцы! — заключил Тимми. Девчонки-поклонницы подобострастно захихикали. Бритва бесцеремонно согнал их с диванчика и уселся рядом с Тимми.

— Сдается мне, замечательное будет лето, — заявил он, рассеянно теребя пальцами серьгу-бритву, как-то даже и незаметную на фоне его великолепного одеяния, синий бархатный сюртук, широкий шелковый кушак диковатой психоделической расцветки и галстук-бабочка, как у актеров из комической оперы. — Через пару недель у тебя начинается тур, а потом выйдет альбом, на самом, так сказать, пике. И мы уже договорились с телевизионщиками. Шесть ток-шоу, на разных каналах.

— Ага. Ненавижу сниматься по телевизору. Знаешь, есть люди, которые верят, что телевизор — это реальность. — Тимми сказал это так, как будто имел в виду какого-то конкретного человека, которого сейчас не было рядом. — Но я, разумеется, не отказываюсь, — поспешно добавил он.

— Отлично. Я им передам.

Бритва ненавидел детей. И особенно — тех детей, с которыми ему приходилось работать. Таких вот красивых, как будто бесполых мальчиков с красивыми, почти женскими голосами… однако надо признать, что Тимми был не такой, как все. Бритва еще не встречал ни одного мальчишки, который бы не любил сниматься на телевидении. А Тимми действительно не любил. И еще: временами Бритве казалось, что Тимми — совсем не ребенок. Потому что он рассуждал очень по-взрослому, как уставший от жизни старик. Это нервировало и пугало. Но Блейд знал, на чем можно сделать деньги. У него было чутье на перспективных исполнителей, которые непременно «раскрутятся». Это чутье приносило ему неплохой доход, ради которого можно было и поступиться душевным комфортом.

— Слушай, Тимми, ты бы выпил чего-нибудь или нюхнул кокаинчику, — проворковала одна из девиц. — А то ты весь вечер сидишь, ничего не пьешь.

— Не могу, — сказал Тимми. — Я и так возбужден до предела.

— По какому поводу возбужден? — полюбопытствовал Бритва.

— Насчет моих поездов. Сегодня утром пришла посылка. Линия Яманота, из Японии.

— Каких еще поездов? А… игрушечных.

— Ага.

Вот тоже загадка. Бритва решил, что с него хватит Тимми Валентайна. Он поднялся с диванчика — рой шаблонных красавиц тут же сомкнулся вокруг Тимми, скрывая его из виду — и направился обратно в центральный зал.

Маленькая холодная ручка потянула его за рукав.

— Я занят. Отстань. Что такое… — И тут он увидел девчонку. Лет шестнадцать-семнадцать. Фигуристая. И что самое интересное: она явно не собиралась присоединяться к толпе восторженных почитательниц Тимми.

— Ты не из этих… поклонниц?

— Нет. Я Китти Бернс. Классная у тебя бритва, мне нравится.

— У меня есть еще кое-что классное. Хочешь глянуть? — подмигнул девушке Бритва, который был женат дважды, развелся и со второй женой тоже и ни разу не воспользовался своим правом видеться с детьми.

— А ты времени зря не тратишь, — заметила Китти. — Пойдем наверх? Там есть комната…

— Но это как бы его дом…

— Я здесь живу.

— Ага. Вот поэтому ты не поклонница. Хочешь чего-нибудь выпить?

— Потом. У меня есть задумка поинтереснее.

Она смотрела ему прямо в глаза. Ее нельзя было назвать красивой и даже хорошенькой, но у нее была неплохая фигура. И ему нравилось, как она держится — напористо и нахально. Как будто явилась сюда прямиком с Бульвара или с Таймс-сквер. Ее маленькие острые грудки вызывающе торчали под полупрозрачной белой футболкой в обтяжку. Ярко-красная помада на губах только что не светилась.

— Ну, сегодня мне есть что праздновать, — сказал он. — Благодаря нашему общему другу Тимми я заработаю хренову кучу денег.

— Ну так пойдем.

— Куда?

— Наверх. Не побоишься?

— Конечно, я не побоюсь. Я сегодня гуляю.

Она взяла его за руку и повела вверх до лестнице. Ему вдруг стало не по себе… она с такой силой вцепилась ему в руку… и что-то было такое в этом прикосновении, отчего пробивала дрожь… смутное чувство гадливости… и еще — ее рука была очень холодной. Наверное, я перебрал с наркотой, решил Бритва. Все ощущения сбились.

А потом — тесная комнатушка, больше похожая на чулан. Каменные стены. Чуть ли не средневековая атмосфера. Узкая кровать… как будто и не кровать, а гроб.

— Ты как относишься к… некоторым извращениям? — спросила Китти Бернс, потянув его за галстук.

— К каким, например?

— Например, если я буду кусаться.

— Погоди.

Она медленно сняла с себя джинсы. Белья она не носила. Сквозь туман алкоголя и наркоты Бритва почувствовал, как у него встает — буквально все разбухает. Он легонько прикоснулся к ее плечу кончиками пальцев, как будто боялся, что его тряхнет током. Такая холодная… как будто отлитая из затвердевшего лунного света.

— Дай я тебя укушу, — страстно выдохнула она.

— Я уже чувствую: нам будет жарко, — усмехнулся он, сбросил камзол и расстегнул рубашку.

Она прикоснулась к его щеке. Провела рукой по волосам и принялась играть с серьгой-бритвой.

— Ты ее лучше не трогай, — испугался он. — Она настоящая, можно порезаться.

— Или порезать тебя.

И она так и сделала. Воткнула бритву ему в шею. А потом приникла губами к ране и стала слизывать кровь. Да уж, подумал он, девочка знает толк в извращениях. Постепенно она осмелела и буквально присосалась к его шее. Это больше уже не казалось забавным. Его охватила сонливость… вязкая дрема… они опустились на кровать… свет замигал, побледнел… Господи Боже, эти клыки, клыки… так сонно, так сонно…

— Эй, послушай. Меня что-то в сон вырубает. И вообще, я не любитель этих садомазохистских штучек, — пытался он протестовать, но она продолжала пить его кровь, и теперь он почувствовал, как она водит ногтями вокруг его сосков, постепенно сужая круги. Больно, по-настоящему больно… но он не может кричать, все как будто в тумане, хочется спать, спать… как будто лежишь в гробу и тебя опускают в землю, как будто ты погружаешься в сон, глубокий сон без сновидений…

Потом, почти за гранью сознания, он слышит голоса:

— Мне кажется, он будет жить.

— А если что, Руди, все можно будет списать на сверхдозу или что-нибудь в этом роде.

— Эта тупая девчонка! Как она не понимает…

Голоса отдаляются, затихают. Еще какое-то время он слышит гул вечеринки, звон бокалов, смех юных женщин, последние такты какой-то дурацкой мелодии. А потом — четкий голос, перекрывающий все:

— Ну что ж… Если он не оклемается, газетчикам будет о чем написать. Небольшой скандал в прессе даже на руку Тимми. Скандалы подстегивают продажи…

потерянная девчонка

Вечеринка закончилась. Ему показали тело Кенделла. Он буквально взбесился. Хотел взять кол и самолично воткнуть его Китти в сердце. Он знает, что это ее убьет, потому что она еще молода и верит. Вера вампиров в колья, размышляет Тимми, сродни вере смертных детей в Санта Клауса — они цепляются за нее до последнего, как будто тем самым пытаются защититься от горького цинизма бессмертия.

Он долго мучился, что делать с Бритвой: позволить ему пробудиться к нежизни или убить навсегда. Он знал, что если не действуют никакие средства, порожденные суевериями, существо, готовое стать бессмертным, можно убить, вырвав у него сердце или свернув шею. Теперь оставалось решить: сможет ли он без Бритвы? Впрочем, в такой большой звукозаписывающей компании наверняка найдется еще не один исполнительный продюсер.

Он вышел в сад. В доме один за одним гасли огни. Но ему это без разницы — он видит даже в полной темноте.

Руди с Марией принесли ему тело. Они держат его перед ним на вытянутых руках. Я сейчас вроде как бог, размышляет он. Я могу дать этому человеку нежизнь или приговорить его к окончательной смерти.

Он качает головой.

Тело падает на гравий. Руди уходит на пару минут и возвращается с топором. Он пытается отрубить Бритве голову, но на улице очень темно, и он промахивается. Повсюду кровь — гравий уже пропитался красным. Мария сбегала в дом за губкой. Наконец голова отделилась от тела и откатилась с дорожки в траву. Тимми смотрит в мертвые глаза, которые бледно поплескивают в темноте. Он очень зол, очень. Если бы Карла сейчас не спала, он бы вывалил на нее все свои неприятности. Но она давно поднялась к себе; она не любит подобные шумные сборища.

Он возвращается в дом. Ему плохо, ему противно. В доме темно, все огни погашены. Он идет через большую гостиную: подбирает с пола окурки, собирает перевернутые бокалы. И все это — в непроглядной тьме.

Он слышит какой-то звук. Как будто плачет ребенок.

Но где?

По-кошачьи сливаясь с сумраком, он проходит через две гостиные, через просторную кухню, где готовят ему пищу, которую он не ест, через небольшую крытую галерею — к бассейну. Плач доносился отсюда. Может быть, это Китти? Ему надо очень серьезно с ней поговорить — урезонить ее, вбить ей в голову, что нельзя убивать и пить в доме.

Да. Он выходит к бассейну под прозрачным куполом. По воде идет слабая рябь, как будто кто-то шевелит ее ногой. Над головой — рваные облака. Потом выглядывает луна, и в ее бледном свете он видит молоденькую девчонку Она сидит на бортике, у самой воды. Это та самая девочка, которую он подобрал на шоссе. Которая не различает кино и реальность.

— Что ты здесь делаешь?

— Ой… — Она поднимает глаза и глядит на него. Его раздражает ее восхищенный взгляд, в котором одно неприкрытое обожание. — Я ждала тебя, Тимми, ждала, ждала. Я люблю тебя, Тимми.

— Уходи, — говорит он. — Пожалуйста.

— Но ты должен сделать меня богатой и знаменитой. Я ведь буду богатой и знаменитой, правда, когда мы сделаем то, что нравится папочке?

— То, что нравится папочке?

— Ну вот это, — говорит она сладким голосом. — Отдеру тебя шлюха сучка засажу тебе чтобы впредь неповадно было искушать папочку своей дыркой это все ты виновата сучка я богобоязненный человек но ты искушаешь меня ты меня доведешь до геенны огненной своей жаркой дыркой маленькая проблядушка сучка еб…чая… — Она выговаривает матерные слова без горечи и без злобы… такое впечатление, что она их просто не понимает. Но Тимми все понимает. Теперь он знает, что ее ввергло в это безумие.

Сочувствие и голод раздирают его изнутри.

— Тебе нужно уйти, — ласково говорит он. — Ты здесь чужая, ты разве не понимаешь?

Девочка встает и идет к нему. Тимми видит и знает, что творится у нее в голове. Она лихорадочно перебирает сцены из фильмов, пытаясь выбрать одну, наиболее подходящую к данному случаю.

— Возьми меня, — произносит она наконец. — Я твоя.

— Не надо. Пожалуйста.

Она говорит как в бреду. Ей, наверное, кажется, что ее голос звучит обольстительно, как у сексапильных красоток из фильмов:

— Смотри, вот пляж, а вот море. Мы будем купаться голыми при луне, а потом за нами придет акула. Ты понимаешь? Смотри, там вода…

— Ты о чем говоришь?

— Пойдем. Вода очень хорошая, теплая. Ты что, боишься? Не волнуйся насчет акулы, это не насовсем, я вернусь ровно в полночь, как раз к следующей серии, правильно? Ну давай же, пойдем… — Она снимает с себя все и стоит перед ним совсем голая. Такая хрупкая, худенькая… На одной груди — длинный шрам, как будто от пряжки ремня или от перочинного ножика. Ее грудки слегка подрагивают, и шрам извивается, как червяк в луче лунного света. У нее узкие, как у мальчишки, бедра; волосы на лобке жиденькие и неровные, как будто кто-то пытался соскрести их ножом. Она подходит к нему, виляя бедрами в подражание сексапильным актрисам, и шепчет:

— Тебе же хочется, Тимми. Пойдем, пойдем в воду. Только ты тоже разденься…

Он не хочет, не станет… Ему вспоминается летний лагерь, лет двенадцать назад, когда он не решился раздеться перед мальчишками, потому что боялся, что над ним будут смеяться… и все же… и все же он чувствует странное внутреннее сродство с этой безумной девочкой. Кто знает, кто знает…

В небе расходятся облака, и луна светит ярче.

Он медленно снимает рубашку и брюки. Потом поворачивается к девчонке, улыбаясь краешком губ. Она уже спускается в воду — на той стороне, где глубина. Он снимает трусы и кладет их поверх аккуратно сложенной рубашки.

Он знает, что она увидит. Худощавого мальчика с бледной кожей, который только еще формируется как мужчина, рельеф его мускулатуры едва намечен. Ее взгляд будет скользить от затравленных, неприкаянных глаз по гладкому изгибу горла, по безволосой груди, по подтянутому плоскому животу, еще ниже…

Она смеется над ним. Он понимает: она увидела…

— У тебя нет яиц! — кричит она. — У нас с тобой ничего не будет, потому что у тебя нет яиц!

И снова — боль. Боль, которую он пережил задолго до обращения. Боль, которая за две тысячи лет превратилась в смутное воспоминание… и которая вспомнилась в полной мере.

— Да. Я кастрат.

— Ты не настоящий Тимми Валентайн. У Тимми есть яйца, и Тимми все может. А ты обманщик, я знаю. Потому что Тимми сделает это со мной, чтобы я стала богатой и знаменитой. А ты не парень вообще, у тебя нет яиц, ты как девчонка, где твои яйца, их тебе оторвали?

Это невыносимо. Он бросается вперед.

Она все еще выкрикивает оскорбление, когда его тело входит в тихую воду почти без всплеска. А потом она смотрит, и видит его, и кричит.

— Ой, прости меня, это акула, акула, иди ко мне, иди ко мне…

Он несется к ней сквозь прозрачную толщу воды. Он знает, что она видит: акулу-убийцу из фильма, который смотрела раз сто, не меньше. Он чувствует, как его тело развоплощается, уступая силе ее страха. Теперь он сам — сила, над которой его воля не властна. Теперь им управляет она, эта девочка, которая обнимает его в воде, захваченная потоком любви-смерти из ее потаенных фантазий.

Он широко разевает пасть. У него мощные челюсти и две сотни ножей-зубов. Девочка бьется в прохладной воде, она дразнит его, подогревая его вожделение и жажду; а когда она начинает кричать, заходясь ужасом и желанием, он обнимает ее челюстями и сжимает объятия. Его зубы находят сотни манящих отверстий в ее мягкой податливой плоти, запах хлорки обращается запахом соли и морского ветра, она бьется в безумном неистовстве и еще сильней распаляет его жажду крови…

Все кончено. Она в последний раз вздрагивает всем телом и замирает в его руках. Вода такая холодная… она смывает с его лица кровь, смывает кровь с его губ. Я ничего у нее не взял, думает он. Она изначально принадлежала этому миру снов, она не жила настоящей жизнью. Ее место здесь. Мы с ней встретились не случайно. Все шло к тому, чтобы наши дороги пересеклись.

Он выбирается из бассейна.

Надо рассказать Карле, думает он, прежде чем она выведет из моего приключения в лагере какой-нибудь этакий комплекс.

Он опускает глаза и оглядывает себя. Шрамы после кастрации уже почти незаметны.

Он чувствует боль. Когда-то он думал, что обращение прогонит больные воспоминания, что ему больше уже никогда не придется почувствовать такую боль. Но сейчас боль вернулась, такая живая. Он говорит себе: я бессмертный. Эта боль — уже не моя. Она осталась в той, смертной жизни. Теперь я — тьма. Только тьма.

Он прикрывает рукой свое изуродованное естество. Его самого удивляет, что ему до сих пор стыдно. Может быть, Китти права, и он действительно сделался слишком похожим на смертных?

Боль снова пронзает его насквозь. Но это не боль вечного одиночества. Это та боль, которую он не хотел вспоминать никогда. Это боль и бессильная ярость смертного мальчика, привязанного к столу, — боль испуганного ребенка, над которым склонился мясник с разделочным ножом в руке.

Да. Вечность — медленная, безысходная боль. Обжигающий холод. А эта боль — как удар ножом. На мгновение она заслоняет весь мир, но тут же проходит. Ее мимолетность непостижима. Но потом он вспоминает, что смертные именно так и чувствуют свои мелкие боли.

На какую-то долю мгновения — в первый раз после своей опаляющей смерти и неумирания — Тимми Валентайн вновь ощущает себя живым.

записки психиатра

Мне снова приснился тот сон. Я бегу по лесной тропе, уткнувшись носом в землю. Я знаю, какими узорами здесь лежат палые листья, я знаю, как мягко пружинит земля под звериными лапами…

Он сказал мне, что он кастрат.

Мне снилось…

Он сказал, что его кастрировали давно — еще до того, как он пробудился во тьме бессмертия.

Я знаю этот черный лес.

Но ведь это не мой лес. Не мой.

Я — психиатр.

Я — не тьма…

потерянная девчонка

Мария и Руди стоят у бассейна. Бледное свечение рассвета ложится на воду сквозь стеклянную крышу. Мария заметила тело первой. Совсем молоденькая девчонка, голенькая и бледная, безжизненно плавает на воде лицом вверх. Вокруг ее головы подрагивают струйки крови, выбеленные хлоркой. В бледном утреннем свете они похожи на зыбкий розовый нимб.

Мертвая девушка улыбается.

— Помоги мне, — говорит Руди устало.

— Да, конечно.

Они оба одеты в черное.

— Кто полезет в бассейн? — спрашивает Мария.

— Я. — Руди направился к мелкому краю.

И тут лицо мертвой девочки спазматически дернулось.

— Нет! — выдохнула Мария.

Мертвая пошевелила рукой.

— Я всегда говорил мастеру Тимоти, что не стоит ему приезжать в этот дом и выставлять себя напоказ. Когда ты открыт, ты уязвим, — сказал Руди.

Теперь все тело дрожит. Девушка раскрывает рот, как будто хочет кричать, но вместо крика из горла рвется лишь хриплый свист. Как свист сломанной флейты.

— И что нам делать? — спрашивает Мария.

— Сказать хозяину.

— Тимми спит. Я только-только его уложила. Он напился и должен спать.

Мертвая девочка медленно открывает глаза — в холодной агонии возрождения.

лабиринт

Я — не тьма!

потерянная девчонка

…и голод, безумный и ненасытный, алый, как кровь, и холодный, как смерть…

дитя ночи

…и Тимми с напоенными кровью глазами не спит, один на огромной кровати, и игрушечные поезда разбросаны по всей комнате…

огонь

…и Стивен в гостиничном номере заснул наконец после бессчетных стаканов водки…

наплыв

…снится сон про огонь.

наплыв
Загрузка...