Тень за спиной

А Эстебан всё вглядывался в ее лицо, что-то там ища.

- Ты все еще любишь меня? - неожиданно спросил он. - А если я сейчас скажу: раздевайся - что ты сделаешь?

- Какие глупости вы говорите, Эстебан, - вздохнула женщина. - Спросили бы хотя бы - что я скажу, если против вас заговор будет или еще что. Разденусь я, что еще-то?

- Понимаешь, Элли, - задумчиво сказал супруг. - В том-то и дело, что королева из тебя отличная. И любовница великолепная. И красивая ты, никаких сомнений. Объясни, какого беса мне вообще надо?

- Я не знаю, - обхватила плечи женщина. - Знаю только одно: я всегда на вашей стороне.

- О богиня, - протяжно выдохнул король, неожиданно опускаясь на колени перед ней. - Какая же я скотина.

- Ви не скотина, - растерянно отвечала Элиссия, разволновавшись. - Эстьебан, ви прекрасный король и хороший человек. Просто ви запутался.

- Что, и это простишь? - усмехнулся он грустно. - Какая ты... благородная!

- Хотите, я вам вазу об голову разобью? - ласково спросила Элли. - Полегчает? Хотя... я вижу, ви желаете быть наказанным? Раздевайтесь!

- Что? - растерянно переспросил король.

- Раздевайтесь, - повторила женщина. - Ви желаете прощения? Тогда делайте, как я скажу.

Эстебан оглянулся на дверь гостиной - засова на ней не было, а потом вспомнил то, что его выбило из равновесия - кажется, навсегда - и спокойно принялся развязывать галстук. Супруга смотрела на него сияющими глазами, плохо скрывая восторг.

- Нет, с колен не вставайте, - с явным удовольствием одернула она мужа, когда он принялся расстегивать ремень. - И брюки снимать не надо.

- И как же мне вымолить вашу милость? - приподнял брови уже полуголый король.

- А ви придумайте, - царственно ответила королева. - В конце концов, ви мужчина, и мужчина опытный.

Он задумался на миг и хитро улыбнулся, скользнув руками под ее юбку. Ему вдруг захотелось свести эту женщину с ума, как делала она это много лет, ну или хотя бы попытаться. И он попытался.

В конце концов, что может быть естественнее, чем учиться любить собственную жену?

Часть 2. Степь

-1-

Ночь в Степи - самое гнусное время суток. Днем хорошо - можно заниматься всякими неотложными делами и ни о чем не думать. Ночью же в голову лезло всякое...

Таман давно уже не любил ночь. Прошло то время юности, когда ночи казались для него волшебными и наполненными смыслом.

В последнее время он выматывал себя так, чтобы вернуться в шатер, упасть в подушки и ненадолго умереть. Но сегодня уснуть не получалось - детский крик был столь пронзителен, что ввинчивался в голову, как лопата в землю. Пришлось даже уйти из шатра.

- Наймирэ! - рявкнул он зло. - Уйми свою дочь! Отчего она так орет?

- У нее режутся зубы, - тихо ответила жена.

- Так сделай что-нибудь! Ты мать или кукушка? Уйми ребенка... грудь дай или чего там женщины делают!

Наймирэ ничего не ответила на это. В шатре послышалась возня и тонкий голос сына - еще и этот проснулся. Сын вызывал у Тамана жгучую неприязнь на грани ненависти: если бы его не было, всё могло сложиться по-другому. Мальчишка тоже начал хныкать. Наймирэ прикрикнула на него, отчего Аяз стал еще громче орать. Не шатер, а конюшня! Не надо было вообще возвращаться. Остался бы в поле - погода позволяет. Да и вообще - мало что ли шатров, где его готовы уложить спать?

Таман тяжело поднялся, потирая лицо. Если б не было жалко уставшего коня, он бы уехал прямо сейчас. Он прошел в шатер, где в голос ревело уже трое: сын, дочь и Наймирэ, не умевшая справиться с детьми.

- Аяз, немедленно спать, - тихо скомандовал хан. - Не мешай матери.

Мальчик мгновенно замолчал и бросился к отцу, прижимаясь к его ногам. Это тоже было больно. Слепое обожание сына било по лицу, как хорошая оплеуха. Нехотя хан опустил руку и потрепал ребенка по голове. Кажется, ему только это и было нужно. Мальчик покорно отправился спать.

- Я уеду утром, - сказал хан жене. - Здесь жить невыносимо. Твоя дочь...

- Это и твоя дочь тоже! - с неожиданной ненавистью в голосе произнесла Наймирэ.

Таким тоном с Таманом разговаривать не смел никто. Он тяжело и пристально поглядел на Наймирэ, в страхе прячущую взгляд. Она и сама понимала, что сказала лишнее. Он вдруг увидел и черные круги под ее глазами, и всклокоченные волосы, которых давно не касалась расческа, и рубашку с засохшими потеками от молока. Наймирэ права. Это и его ребенок тоже. Не ее вина, что он принял неверное решение.

- Положи дочь и приведи себя в порядок, - скомандовал он. - Рубашку хоть поменяй и умойся.

- Она плачет, - сквозь зубы процедила женщина. - Разве я могу ее оставить?

Таман понимал, что должен забрать ребенка у жены, понимал - и не мог через себя переступить. Он не хотел ни Аяза, ни Рухию. Ему вообще не нужны дети... от Наймирэ. Самое гадкое, что его жена - не дура и всё прекрасно понимает.

- Если бы это была дочь Милославы, ты бы говорил по-другому, - с горечью произнесла маленькая степнячка, угадав его мысли.

- Еще раз услышу от тебя это имя - убью, - тихо сказал Таман и вышел вон.

Он шел, не понимая, куда и зачем. В груди жгло огнем. Если бы это была дочь Милославы... Если бы ребенка родила любимая женщина - он был бы самым счастливым в мире. Но Милославу держал в объятьях другой мужчина, и сделать тут было ничего нельзя.

Таман стоял, широко расставив ноги, смотрел вдаль, а видел только Милославу - такой, какой она предстала перед ним в последний раз: высокую, стройную, с маленькой девочкой на руках. Воспоминание было совсем свежим и оттого болезненным - будто корку с раны отдираешь. Сколько ее ребенку - два? Три? Он не умел определять возраст детей. Была ли она беременна в их встречу в Галлии? Зачем он тогда ее отпустил? Он всегда ее отпускал. Заглянув внутрь себя, степной хан понял: он бы взял ее и беременную, и с десятком детей. Только бы она была рядом. И детей бы ее любил и возился с ними.

Он знал, что если бы был жив дед - сейчас бы он поколотил своего глупого внука, и был бы прав. Детей от Милославы ему подавай! Займись своими, баран! Мальчишке уже три, а он к лошади не подходил ни разу! И в этом нет вины Наймирэ. Мальчиками всегда занимались отцы - разве женщина вырастит нормального мужчину? Наймирэ вообще ни в чем не виновата. Он сам выбрал в жены ее. Еще так пафосно думал, что если не может быть счастлив - то пусть она будет счастлива.

Ага, великая радость быть женой хана. И ребенок... кто-то принуждал его спать с женой? Или он, глупец, не знает способа сделать так, чтобы женщина не понесла? Сам, сам во всем виноват. И нечего срываться на девочке. Она сама еще ребенок, хоть степнячки и рано созревают. Сколько ей... семнадцать?

Чувство вины Таман не любил еще больше, чем безнадежную тоску по женщине, которая не была его. Или была... но не долго. Во всяком случае, его губы всё ещё помнили, что такое поцелуй, а ведь он не прикасался так ни к кому, кроме Милославы. Он вообще не понимал, для чего целовать женщину. Гораздо интереснее то, что происходит дальше. Но Мила... Мила была чем-то совершенно иным. Не женщиной. Шабаки.

Таман не помнил, сколько времени он простоял, всматриваясь в горизонт, но холмы на востоке уже посветлели и на небе появилась бледно-розовая полоса. Приходил новый день. Спать уже не хотелось. Он вернулся в стан. В шатре было тихо - уснула измученная Наймирэ, тихо сопела, постанывая во сне, дочь.

Всё же не такие глупые были его предки, когда приводили вторых жен и наложниц. Сам он вырос в такой семье - и почти не помнил, кто из женщин был его настоящей матерью. Все дети были общие. Никогда не было такого, чтобы на одну жену ложились все обязанности: и готовка, и присмотр за детьми, и стирка. Может быть, стоит взять вторую жену? От одной только мысли Таман содрогнулся. Сломать жизнь еще кому-то? Достаточно одной несчастной.

Ему и в голову не приходило, что некоторых женщин он бы вполне устроил как муж. В самом деле, что может быть лучше, когда ты - жена хана, всеми уважаемая и почитаемая? Таман не скупился на подарки: у Наймирэ были самые богатые украшения, самые яркие шелка. Целыми днями он был в отъезде, а значит, не ругался и не ворчал, как другие мужчины. Он ни разу не ударил жену, не настаивал на выполнении супружеского долга: она сама приходила к нему ночью. Словом, по степным меркам он был идеальным мужем.

Но Наймирэ нужно было больше. Пусть бы бил, пусть бы ругал! Только бы он видел ее, а не Милославу.

Девушка сразу проснулась, когда муж вошел в шатер: несколько ночей она не спала вовсе, да и вообще, любая мать спит очень чутко. Боялась только, что Таман услышит стук ее сердца - но нет, не услышал. Он лег рядом и уснул мгновенно. Какое-то время она просто наслаждалась его присутствием рядом - вернулся! Как бы ни хотелось поспать еще немного- надо подняться и привести себя в порядок, а потом заняться завтраком. Пока дочь спит - есть немного времени. Однако стоило ей приподняться - малышка жалобно заскулила. Наймирэ быстро сунула ей в рот грудь, боясь потревожить супруга, но на ее плечо уже легла горячая ладонь.

- Спи, еще рано, - сказал Таман. - Спи.

От ощущения его руки и звука голоса у девушки снова потекли слёзы, но она заставила себя закрыть глаза.

Наймирэ проснулась с невероятным ощущением бодрости. В шатре она была одна. Грудь переполнена молоком так, что даже больно. Дочери рядом нет. Ахнула, выскочила наружу - в белый день. У очага сидела пожилая женщина, качающая на коленях Рухию. Аяза нигде не было видно.

- Выспалась? - прищурилась женщина. - Покорми дитя.

Внутри Наймирэ шевельнулась злость: она узнала Айшу, которая приехала из Галлии вместе с той, другой. Выхватила у нее дочь, будто бы та хотела украсть ребенка.

- Не злись, - мирно сказала Айша, помешав в котле какое-то варево. - Хан приставил меня тебе в помощь. Я тридцать лет жила в чужой стране, там остались мои дети и внуки. Мне за счастье понянчить младенца, а тебе сейчас тяжело.

- А где Аяз? - встревоженно спросила Наймирэ.

- Хан забрал его с собой и уехал.

- Навсегда? - внутри у девушки всё похолодело.

- Богиня с тобой, глупая девка! - покачала головой степнячка. - Приедет твой муж. Никуда он от тебя не денется, если ты, конечно, поймешь, что ему нужна не сопливая девица, а жена, которая будет поддержкой.

-2-

У Тамана совершенно не было опыта общения с детьми, но, казалось, Аязу ничего не было нужно, кроме отца рядом. Мальчик смирно сидел на коне перед ним и весело болтал, рассказывая отцу что-то, чего он совсем не слушал. Надо же, Таман и не знал, что сын уже разговаривает, да так ловко. Прислушался - и едва не вскрикнул: сын вспоминал ту девочку, которая приезжала к ним в гости.

- Вырасту и женюсь на ней, - серьезно рассуждал малыш. - Она красивая. Она будет хорошей женой, будет меня любить, а я буду дарить ей подарки.

- Я бы на твоем месте на это не рассчитывал, - пробормотал хан. - Эти женщины не про нашу честь. Хотя у тебя еще есть все шансы.

Странно, но эта увлеченность девочкой Оберлинг внезапно сблизила его с сыном. Его плоть, его кровь. Даже страсти одни и те же. Таман горько усмехнулся. Пора жить дальше, хотя и больно. В конце концов, у него есть Степь.

Ирригационная система, его любимое детище, уже приносила первые плоды. В этом году степняки решили высеять рис, для чего построили дамбу на реке и затопили большое поле.

Еще несколько каналов и дренажных стоков помогали орошать поле с пшеницей. Привезенные маги вывели на поверхность с десяток подводных жил, и теперь почти в каждом стане был свой родник.

В идеале Таман планировал отказаться от кочевого образа жизни и переселить степь в города. Он считал, что это будет лучше как для торговли, так и для обучения воинов и ремесленников. Зимы в Степи суровые, порой бесснежные. Морозы бывают настолько сильные, что согреться в войлочном шатре, даже и с помощью очага, не всегда можно. Много детей и стариков погибает от холода. Вымерзают стада. В городе пережить зиму гораздо легче. И проблема с дровами решается куда проще.

- Дадэ, я есть хочу, - внезапно жалобно захныкал Аяз.

Таман замер. Сам он совершенно не нуждался в таких мелочах, как пища. Тело, приученное к дисциплине, не замечало голода или жажды. Хану достаточно было питаться дважды в день - на рассвете и на закате. Воду он всегда возил с собой в бурдюке и заставлял себя пить - знал, что нужно. Поил и сына. А вот еды по привычке никакой не брал. Что едят дети такого возраста? Он не помнил.

Сам хан был неприхотлив. Он мог бы съесть даже камень, если бы смог его разжевать. Ему не раз говорили, что Наймирэ готовит ужасно, но Тамана всё устраивало. А в детстве - с того времени, как он себя знал - в Степи было голодно. Ели всё: траву, коренья, мясо, но в основном молочные продукты: простоквашу, мацони, соленый сыр. Он внезапно вспомнил, как в один год весь покрылся язвами. Сначала думали, что это болезнь, но заезжий лекарь сказал, что виной всему скудное питание. Он говорил, что нужно есть мясо. А где взять мяса, если год был засушливый, стада продавали в Славию - чтобы купить хлеб и меха? Таман поморщился, вспоминая, как дед заставлял его пить буйволиную и конскую кровь: для этого не нужно было резать животное, раны мог залечить любой лошадник. Язвы действительно прошли.

Нет, он не желал своему сыну такой жизни, поэтому свернул к ближайшему стану и попросил еды. Он хан: всё, что есть у его народа, принадлежит ему.

Сын раскапризничался: он не желал жевать мясо, молоко ему было недостаточно сладким, лепешки невкусными. Таману хотелось его ударить, но он понимал, что это не выход. Бить того, кто слабже? Увольте. Да и силы можно не рассчитать.

Он опустился на корточки рядом с ревущим Аязом и заглянул ему в глаза.

- Сын, - сказал он. - Если ты ничего не будешь есть, тогда мы уезжаем. В следующий раз ты увидишь еду только дома.

- Ты плохой, - заявил Аяз, топнув ногой. - Ты меня не любишь. Меня только мама любит. Я хочу к маме!

Таман прикрыл глаза. Слова мальчика били в самое сердце, тем более, что доля истины в них имелась. Не имея сил ответить, он взял хлеб и сыр и усадил сына на коня, не обращая внимания на пронзительные крики. Аяз пытался вырываться, вертелся, словно змея, кусался и царапался, но отец держал его крепко. Когда мальчик затих, Таман страшно перепугался, но сын просто уснул.

Проснувшись через три часа (хан весь извелся - он понятия не имел, что дети могут и должны спать днем), Аяз снова потребовал еды. Сыр и хлеб в этот раз показались ему вполне съедобными.

На рисовом поле мальчишка сначала пытался сбежать, потом упал лицом вниз и почти утонул, хотя воды было по щиколотку. Еще он ухитрился разломать шалаш местного мага, отковырять кусок запруды и искупаться в дренажной канаве. К вечеру у Тамана дергался глаз и адски болели спина и руки. Он вообще не мог представить, как справлялась с парнем Наймирэ - особенно учитывая, что у нее на руках был еще пятимесячный младенец.

И только когда он вернулся домой, передал спящего сына в руки взволнованной жены и рухнул без сил на подушки, ему пришла в голову мысль, что за весь день он ни разу не вспомнил про Милославу.

Наутро Таман отказался подниматься, отказался куда-то ехать и грубо обругал младшего брата, который привез ему дурные вести со строительства города. Один из домов рухнул, двое строителей погибли. Работники были из Славии, степняки не умели строить здания, а это значит, что надо было, во-первых, искать еще людей, а во-вторых, отправить тела их семьям и выплатить виру. Хан не видел в этой нелепой смерти своей вины, но закон есть закон. Ссориться со славцами еще больше он не хотел. Нанять галлийцев слишком дорого - они едут издалека. Ему просто неоткуда взять столько денег. Скрепя сердце он отдал приказ пока приостановить строительство. Съездит, посмотрит - сам. Завтра. Он уже видел, что, приведя к жене Айшу, поступил правильно. И вообще, надо предупредить местных женщин, чтобы оказывали жене хана всяческое уважение и помощь. Ничего с ними не случится. Дело Наймирэ сейчас - заниматься детьми (мысль взять с собой Аяза на строительство города вызывала содрогание), а не переживать, что не готов ужин или не стираны вещи.

Наконец, почувствовав себя отдохнувшим и полным сил, хан вышел из шатра и едва успел подхватить сына, врезавшегося головой в его живот. Пахло горелым молоком. Наймирэ варила кашу. Таман внимательно разглядывал жену, отмечая, что выглядит она лучше, чем вчера: тяжелые черные волосы заплетены в косу, плечи расправлены, на гладких смуглых руках звенят тонкие браслеты.

Он вспомнил, что его женщина - одна из самых красивых степнячек. У нее большие карие глаза и пухлые яркие губы, а еще она когда-то любила смеяться, отчего на ее щеках появлялись ямочки. Женщина, которая смеется, всегда привлекательнее той, которая плачет. Когда он последний раз видел улыбку Наймирэ - ту самую, с ямочками? Уже не вспомнить. Аяз прижался к его груди и затих - это было странное, совершенно новое ощущение. Таких маленьких детей хан держал в руках очень редко.

Наймирэ подала ему миску серого варева, пахнущего костром. Аяз замотал головой и заорал. Он, видимо, думал, что его будут кормить. С усмешкой Таман позволил ему убежать. Наймирэ с беспокойством кусала нижнюю губу, не решаясь заговорить с мужем. Хан понимал, что был не прав, но извиняться он не умел, да и степная женщина не поняла бы извинений от мужа, поэтому он просто кивнул ей.

- Вкусно, - соврал он, поглощая кашу.

Есть ее было почти невозможно, но это не было проблемой. Он ел когда -то и сырых змей, и жареных сусликов, и просто перетертое с водой зерно. Поэтому уже то, что каша была горячей, вызывало чувство блаженства в животе.

- Подготовь банью, - приказал он жене. - Хочу нормально вымыться.

Баньей - почти баней - в Степи называли шатры для мытья. На самом деле это было очень древнее устройство. Именно славцы научились у степняков мыться в отдельных помещениях, видоизменив шатер в деревянный сруб. Устройство осталось почти прежним: в деревянную бочку с водой кидали горячие камни, нагревая ее, потом наполняли теплой водой корыто, в котором мылись. Даже название славцы стащили, лишь немного переделав.

Таману больше нравились мыльни, что устраивались в богатых домах; в своем дворце в Ур-Тааре он хотел сделать несколько помещений для принятия водных процедур. В условиях густой жары гигиена была важнейшим фактором предотвращения заболеваний, особенно в период дождей, но на самом деле Таману просто нравилась вода. В юности ему удалось совершить несколько путешествий в Франкию и Галлию, как наследник степного хана, он был принимаем во дворцах правителей. Больше всего его поразил бассейн, выложенный мозаикой - для его дикой страны это была роскошь, о которой и мечтать было не мыслимо.

Вообще Таман часто задумывался, отчего образовалась такая пропасть в развитиях стран. Неужели всё дело в магии? В Славии магом был каждый второй. В Галлии, напротив, даром обладала лишь избранная часть населения. Но в Галлии был когда-то (совсем недавно, если подумать) Иероним II, который прославился на весь мир как король-ученый. Он бросил все свои силы и финансы на развитие науки и даже сейчас,спустя полвека, это приносило плоды. Кроме того, в Галлии было множество ресурсов: и металл, и серебро, и драгоценные камни, и дерево, и известняк, да и вообще - всё. Франкия была не так богата, но славилась своим искусством и умением красиво жить. Славия была страной сельскохозяйственной. Народ там привык полагаться на свои магические способности. Да, Славия кормила и Степь, и Галлию (Франкия всё же далековато, а то и ее бы прокормила) - здесь выращивали прекрасную пшеницу и много всего другого. Неурожаев люди не знали: маги прекрасно регулировали погоду и умели справиться и с саранчой, и с какими-то заболеваниями. Оттого, пожалуй, они и не стремились к развитию, предпочитая перенимать из соседних стран скорее моду, чем знания.

Степь долгое время была обособлена, предпочитая полудикое существование. Тесно сотрудничать с соседями начал дед Тамана - премудрый Шуран. Именно благодаря ему были заключены основные торговые договоры, отогнавшие, наконец, от степняков призрак голода. Дед сделал очень многое, но самое главное - подготовил почву для своего безудержного внука, который с юности выдавал совершенно невероятные идеи и задавал неудобные вопросы. Славу упрямого безумца Таман заработал рано, когда в тринадцать сбежал из дома в Славию и там нанялся на полевые работы. Ему страсть как хотелось понять, почему в Славии можно выращивать зерновые, а в Степи нет. Оказалось, что это заблуждение. В степи прекрасные почвы. Да, воды недостаточно, но есть большая река, от которой можно отвести воду. Потом было путешествие в Галлию, где Таман узнал, что даже в северном климате растет виноград - так отчего бы не сажать его в Степи? Всё упиралось в воду - и в большой библиотеке Льенского университета он нашел то, о чем мечтал с детства: ирригационные системы. Профессора университета благоволили к нему: не так уж и часто им встречался человек, который не зная ничего, хотел постичь всё. Они позволяли Таману приходить на их лекции вольным слушателем - совершенно бесплатно. В конце концов в кодексе университета был пункт, гласивший, что нельзя препятствовать человеку, который жаждет знаний более всего на свете. С некоторыми учеными мужами Таман до сих пор состоял в переписке, не стесняясь спрашивать совета или признаваться в ошибках.

Сейчас он уже с улыбкой вспоминал, как, почти не зная языка, срисовывал непонятные закорючки с книг и по ночам пытался их переводить. Языки вообще давались ему нелегко. Он и по сей день писал по-галлийски с ошибками.

Не для того ли и нужна ему была Милослава, чтобы разделить его грандиозные планы и стать верной помощницей?

Таман признался себе, что нет. Не для того. Он ее просто любил. Разумеется, ее образование тоже играло немалую роль, и в этой девочке он видел порой свое отражение. Она была умна, разбиралась в хозяйственных вопросах, была помощницей отца во всем, тем не менее, оставаясь хрупкой и нежной. Но в ее присутствии было совершенно не важно, знает ли она про двупольное земледелие. Ее серые, будто дождевая туча, глаза и нежная кожа просто сводили его с ума. Хотелось прижать ее к себе и не отпускать. Да у него руки тряслись, как у мальчишки, который впервые прикоснулся к женщине, когда там, у реки, она отвечала на его ласки. Сомнений не было - в тот день она была вся его. Если бы только он хоть немного обладал пророческим даром!

Таман встряхнул головой, отбрасывая болезненные воспоминания. Как так получается, что любая мысль сворачивает к ней? Пожалуй, надо благодарить своего беспокойного сына за вчерашний день. Лекарство было горькое, но действенное.

Раздраженно дернулся от прикосновения чужой ладони - Наймирэ стояла перед ним в простой длинной рубахе без рукавов и шальварах, ожидая, когда он будет готов проследовать в банью. Как хорошая жена, она поможет ему вымыться. Таман прекрасно осознавал, чем всё это закончится - он все же мужчина, а Наймирэ очень красива. Главное, позаботиться о том, чтобы не было больше детей. Ей будет тяжело.

- Пойдем, - прищурился он. - За детьми присмотрит Айша.

Он провел пальцем по ее шее и ключицам, с удовольствием наблюдая, как глаза девушки расширились, а губы влажно приоткрылись.

Всё-таки есть определенное удовольствие, когда видишь, что женщине ты желаннен. Когда она неспешными движениями снимает с тебя одежду, с явным удовольствием лаская твои плечи. Когда обнаженная, она завязывает волосы на затылке, чтобы не намочить, отчего полная грудь вздрагивает и колышется. Таман прижал жену к себе, наслаждаясь прикосновением ее бархатной кожи, скользя шершавыми ладонями по тонкой талии и ягодицам.

Наймирэ всегда вспыхивала от его незамысловатых ласк. Он не был опытен в любовных делах - степняки вообще не слишком церемонятся со своими женщинами. Возможно даже, что с другой - той, которую он никак не хотел тащить третьей в шатер - он был бы робок и осторожен, но Наймирэ была своя, и Таман был абсолютно уверен, что всё, что он делает, будет принято.

Она любила его. Это ощущение вызывало смутную тоску и чувство вины, и в то же время пьянило. Таман знал, что эта девочка всегда смотрела только на него - едва ли ни с младенчества. Ни один мужчина не удостаивался ее нежного взгляда - только он. И тогда, когда ему пришлось сделать выбор, он тоже об этом подумал: как она сможет жить без него? Хотя нет, тут мужчина себе врал. Он думал об этом позже, когда она пришла к нему ночью и буквально соблазнила его - а ведь он хотел подождать с физической близостью, считая, что ей стоит немного подрасти. А в тот момент, когда он смотрел на снег, выпавший на землю в конце октября - неслыханное явление природы - его душила лишь злость и осознание проигрыша. Он указал на Наймирэ только потому, что другие женщины были ему противны, а к ней он просто давно привык. Позже Таман успокаивал свою совесть словами о том, что без него она бы пропала, что она будет счастлива стать его женой... Но всё это были лишь оправдания своего малодушия. А впрочем - не все ли равно? Она хотя бы красивая!

И как оказалось - смелая и настойчивая. И сейчас горячие губы скользили по его животу, отчего дыхание сбивалось и мысли улетали прочь, будто стая чаек-хохотуний. Он запустил руки в черные густые волосы, растрепывая узел и позволил себе забыть обо всем на свете, кроме юной женщины рядом.

3

Таман стал часто брать сына в свои поездки. До этого он ездил один или с братьями, которых он выбрал в помощники. Ближе всех ему был по духу Хариз, старший единокровный брат. Именно он оставался его заместителем, когда хан куда-то уезжал. Сейчас Хариз был в Славии. Он захотел научиться строить речные суда, резонно полагая, что по реке торговлю вести легче. Таман был с ним согласен и, хотя Хариз был нужен ему в Степи, препятствовать ему не стал. Брат был консервативен, многим новшествам противился, но если уж чем-то увлекался - к цели своей стремился неудержимо. В этом они были похожи.

Кроме Хариза, Таман выбрал в помощники двух младших, Исхана и Сафи - сообразительных, верных и легких на подъем. Один из них отвечал за посевы - буквально не вылезая с полей и дамбы, второй жил в новом городе.

Следить одновременно за делами и непоседливым сыном было сложно, но неожиданно интересно. У мальчишки была сотня вопросов: а как делают молоко? А почему рис растет в воде? А откуда течет река? А почему облака белые? Таман понятия не имел, как отвечать и пытался что-то придумать, но получалось откровенно плохо. Спустя какое-то время оказалось, что Аяза завораживает строительство. Он мог целый час сидеть и смотреть, как строители возводят стены домов, а уж когда ему позволили играть с песком и камнями - его и вовсе со стройки было не утащить. Волей неволей хану пришлось чаще приезжать в Ур-Таар.

Первый город начали строить, разумеется, у реки и по правилам больших славских городов: с широкими прямыми улицами, расходящимися от центра - ханского дворца. Сейчас уже Таману не казалось подобное расположение удачным. Он понял, что дворец надо было проектировать не таким большим и ближе к реке. Но переделывать что-то было уже поздно, да и затратно. Пусть остается всё как есть.

Пока же степняки жили как и сотню лет назад - станами. В одном стане могло быть от десятка до трех сотен шатров, и все в стане были родней. У каждого стана свой арын (глава) - не всегда самый старый или мудрый, но, безусловно, сильнейший. Все арыны подчинялись хану. Все при первом же требовании выставляли воинов и делились припасами. Все платили десятую часть прибыли. Кто чем: конями ли, шерстью, мясом. У кого ничего не было - отдавали сыновей и дочерей. Юношей хан отправлял на сельскохозяйственные работы или, если они были достаточно сообразительными, обучал. Девушки становились женами или наложницами верных людей. Это сильно смахивало на работорговлю, но хан не спешил искоренять старые традиции. Рано. И без того он запретил мужчинам брать в жены и наложницы женщин младше их больше чем на двадцать лет. Он знал, что зачастую богатые старики выкупают у родителей совсем юных девочек - порой даже тех, у кого еще не шла кровь - просто для развлечения. Хотя число жен было ограничено, наложниц мужчина обычно брал столько, сколько хотел. Раньше, когда много мужчин погибало в стычках и военных действиях, это было правильно: женщина в Степи сама себя прокормить не может, а если мужчина берет на себя заботу о ней, она расплачивалась своим телом. Больше предложить ей было нечего. Но межстановые стачки закончились еще при Шуране, подмявшем под себя все разрозненные и воюющие между собой роды, а войны с соседями не было четверть века. Можно сказать, Таман всю сознательную жизнь жил в мирной Степи и мечтал, чтобы так было и дальше. Что степняки с луками и саблями могли противопоставить тяжелой галлийской коннице или славским магам? Пожалуй, только внезапность. Разумеется, у него было войско в три сотни всадников. Но этого было не просто мало, а очень мало. А набирать больше людей значило оторвать их от ремесла и семьи. Конечно, каждый мальчик его народа умел сражаться. Каждый учился стрелять. Через год Аяз будет самостоятельно сидеть в седле, через два - получит свой первый лук. В десять - выберет оружие. Но обучением детей занимались отцы и деды - по большей части не воины. Стрелять умел каждый, верхом ездили даже женщины, а вот с холодным оружием дело обстояло гораздо хуже. Самого Тамана учил дед - один из великих воинов. Учил долго, почти всю жизнь. Но, признаться, ученик ему достался неусердный, норовящий сбежать к книгам, к лошадям, к торговцам. Поэтому хан намеревался предотвращать войну всеми силами - последний из тех, кто мог выстоять в бою против галлийского мечника, покинул этот мир почти пять лет назад.

Степь Таману сегодня напоминала старую змею со сломанными зубами. Испугать она может, но подойди ближе - и увидишь, что сил у нее нет. Если продолжать в том же духе - их соседи быстро раскусят ситуацию и всё - прощайте, пастбища, прощайте, соленые озера. Немного спасало ситуацию то, что наследник, сын славского государя, был почти ровесником и добрым другом Тамана. И, разумеется, живые еще кнесы, заставшие последнюю войну, не горели желанием снова столкнуться со степняками.

Истерика - а хан осознавал, что по-другому назвать его поведение, когда Милослава ускользнула из его рук, сложно - неожиданно сослужила добрую службу. Оскорбленный подлостью Тэлке, Таман сгоряча наговорил славскому государю много лишнего и заявил, что славцев на своей территории более не потерпит. Государь внял его негодованию. В его памяти тоже жила война. Кнес Градский по прозвищу Тэлке, некогда желанный гость в стане Шурана, а затем и Тамана, был отлучен от двора и изгнан из столичных кругов. Ни хан, ни государь к военным действиям были не готовы.

Чем дальше славцы от степи - тем меньше они знают о ее слабости. Они видят только то, что им позволяют: да, ходят слухи о городе - строители всё же из Славии. А вот про новые посадки, о том, что в Степи активно развивается земледелие - ни сном ни духом. Плуги и бороны частью куплены через цепочку подставных лиц, частью сделаны самостоятельно. Поставки древесины и камня лично согласованы с Велеславом - наследником государя. Он отпустил часть материалов в долг: хотел подарить, но Таман не желал быть кому-то должным.

Велеслав ему нравился. Удивительно спокойный и терпеливый молодой человек не стеснялся называть его другом. Они сошлись на любви к лошадям, потом выяснилось, что оба учились во Франкии. Однажды Велеслав написал Таману письмо, в котором спросил совета по разведению коней, Таман ответил... завязалась переписка. У Велеслава был сын старше Аяза на несколько лет. Теперь Таман писал Велеславу, спрашивая, как правильно воспитать мужчину. Не то, чтобы ему действительно нужен был ответ, но государев сын оказался единственным человеком, с которым он мог говорить на равных - не по всем вопросам, конечно; да и поддерживать хорошие отношения было необходимо.

Он всё ещё помнил (попробуй-ка забудь!), как Велеслав после всего... увел его в свои покои и просто слушал. Слушал бессвязные речи про безумную любовь, про сломанную жизнь, про предательство. Он ничего не говорил, но боль, поделенная на двоих, стала легче. В отличие от Тамана, Велеслав был счастлив в браке, жена подарила ему сына, которого он любил.

Да, пожалуй, стоит выслушать его советы.

И в следующий раз нужно взять Аяза с собой в дипломатическую поездку - пусть познакомится с Даромиром. Насколько помнил хан - Дар был таким же шустрым и озорным. Сын хана и внук славского государя были почти ровесниками, и неплохо было бы их подружить. Внезапно Таману пришла в голову мысль взять и Наймирэ - она ведь ничего, кроме стана, не видела. Ей будет интересно. К тому же его жену не стыдно показать людям. Кроме того, ее присутствие отпугнет придворных дам, которые отчего-то всегда старались его осчастливить своим вниманием, не вызывая ничего, кроме брезгливости.

---

Дома в Ур-Тааре начали строить из камня, а теперь Таман предложил изготавливать кирпичи. Соломы в Степи теперь было достаточно, глину добывали в Славии выше по течению. А уж построить печь для обжига можно и здесь. Для этого есть книги и Хариз.

Хан хотел, чтобы город прежде всего стал торговым и дипломатическим центром. Для этого нужно было построить там большой рынок, а возможно, даже и не один, перевезти лучших мастеров, спроектировать склады и непременно постоялые дворы. Но самое главное - убедить людей жить в домах, а не в шатрах. Он делал ставку на своих ровесников. Многие из его приближенных готовы были идти за ним в огонь и воду, что им город? В шатрах не было нужды - их делать быстро и легко. Проблема была в том, что Степь - царство стариков. Молодежь подчинялась своим отцам и дедам; именно старшее поколение решало, где юноше жить, на ком жениться, какой профессией владеть. Про девушек и говорить нечего - они вообще не имели никаких прав. Даже голос подать они не могли без позволения. А между тем женщины работали порой гораздо больше, чем мужчины. Они вели хозяйство, растили детей, помогали собирать урожай. Торговали обычно тоже женщины. И каждая из них к тому же имела какое-то ремесло: кто-то шил, кто-то вышивал, кто-то делал украшения, некоторые рисовали хной, плели хлысты из кожи... Наймирэ, к примеру, была прекрасной швеей. Она шила и рубашки, и шальвары, и короткие жилеты, называемые "елек".

Совсем уж неумелых не было: запозорят и замуж не возьмут даже те, кому родители не могут "купить" самую нищую жену.

Таких, кстати, было немало: часто старики имели четырех жен и дюжину наложниц, а юноши из небогатых станов не могли себе найти невесту. Женщин при таком раскладе на всех не хватало.

Это тоже была проблема, требующая решения, ведь похищать невест запретил еще Шуран. Таман, кстати, в свое время его запрет собирался дерзко нарушить, но он был уверен, что Милослава его не отвергнет. Она бы стала его женой, если бы не подлость кнеса Градского. Тот ухитрился договориться с галлийскими родственниками жены и позволил им украсть девушку и увезти из Славии. Вор у вора невесту украл - вот как вышло.

Но такой поступок мог позволить себе только Таман - он хан. Любого другого он бы жестко наказал. Даже, пожалуй, братьев. Имел право. А его никто не мог ничем ограничить, кроме, пожалуй, старейшин. Таман помнил их власть. Помнил и то, что ему пришлось прогнуться. Он сделает всё, чтобы больше никогда такого не испытать. Убирать совет старейшин совсем было глупо, хотя они единственные ограничивали его власть. В определенной степени ему даже необходимы были границы: если уж он мог доказать свою правоту этим мудрым, но очень неповоротливым старикам, то сможет убедить и всю степь. Так было с городом - сколько он проводил доказательств, расчетов, чертежей! Так было с ирригационной системой. Дальше уже пошло легче. После города его проекты казались старейшинам не такими уж и безумными. Таману казалось, что ценой невероятных усилий ему удалось столкнуть старую массивную телегу под названием "степь" с горы, и дальше будет легче - постепенно она разгонится так, что придется сдерживать.

Тем более, среди степняков нашлось несколько то ли хитрецов, то ли безумцев, которые сами привели своих сыновей к хану с предложением отправить их учиться - в Славию ли, в Галлию, пусть даже во Франкию. На кого? А кто нужен хану? Архитекторы? Инженеры? Виноделы? Толмачи, в конце концов?

Таману были нужны, прежде всего, грамотные помощники. Он готов был принять любого обученного (и желательно не за его счет) специалиста. Сейчас во Франкском и Льеноском университетах учились около двух дюжин степняков. С десяток толковых парней уехали с Харизом на славские верфи. Порядка сотни юношей отправились наемными рабочими на славские поля. Хан, кстати, каждому, кто вернется не один, а с женой, обещал дом в городе, но предупредил, что славских (да и любых других) женщин в обиду не даст, и каждая из них должна быть единственной.

Он прекрасно понимал, каких могут найти невест его люди: сирот или дочерей бедняков. Степняков не любили и боялись. Хороший отец не отпустит дочь в степь. Существовал, конечно, риск, что часть юношей могут вовсе не вернуться, но и это не было проблемой. В таком случае у него в Славии останутся свои люди.

4

Кайле было пятнадцать лет, когда ее отдали арыну в уплату долга. Она была не красивой девушкой: слишком высокой, слишком худой. Никто не захотел взять ее в жены. Она не была нахлебницей в своем шатре, стараясь быть первой помощницей матери: стирала, готовила, шила, смотрела за братьями и сестрами. Конечно, ее расстраивало, что она не замужем, но не так, чтобы сильно. А когда ей сказали, что она будет наложницей арына, Кайла горько плакала и умоляла родителей пощадить ее. Арыну было около шестидясети, он был морщинист и болезненно толст, но даже это было не самое страшное. Он был жесток, последняя его надожница не прожила в его шатре и трех месяцев.

- Дадэ, - рыдала Кайла, ползая в ногах у отца и отчаянно цепляясь за его грубую рубаху. - Но ведь хан запретил! Хан запретил! Он велел - не больше двадцати лет разницы! А арын Кумар старше меня больше, чем на сорок лет!

Сейчас это была ее последняя надежда.

- Хан далеко, - равнодушно ответил отец, у которого, кроме Кайлы, было еще семеро ртов. - А арын - вот он. Разве ты хочешь, чтобы нас выгнали прочь, чтобы твои братья и сестры умерли с голоду? К тому же тебе давно пора стать женщиной.

Девушка не могла его ни в чем убедить. Не помогла ей и мать - безмолвная измученная тяжелой жизнью женщина. Она вообще не могла ничем возразить своему мужу, зная, что он может избить ее до полусмерти - и кто будет смотреть за детьми? К тому же участь наложницы большого человека казалась ей легче, нежели ее собственная. Она бы с радостью поменялась с дочерью местами. Куда как проще быть одной из многих. И ночи тебя ждут не так уж и часто, и работа делится на многих.

Кайла была девушкой решительной, и она решила бежать. Как-нибудь она сможет дойти до хана и броситься ему в ноги, прося о справедливости. Хан страшен и безжалостен - говорят арыны, хан сумасшедший. Но каким бы он ни был - никто не смеет нарушать его указы. Кайла чувствовала за собой правду, кроме того, арына Кумара она боялась больше, чем того, кто должен быть отцом всей Степи. Будь у нее лошадь - она бы, пожалуй, сумела уйти. Но у ее отца было лишь три овцы, а брать коня соседей она не рискнула. Ее догнали к полудню. Сам арын послал людей на поиски своей непокорной наложницы. Рыдающую девушку приволокли в его шатер. Что было дальше, она хотела бы забыть, но увы - теперь это была ее жизнь. Ее новый хозяин был груб и жесток. Он любил избивать своих наложниц и мучить их. Кроме того, он всегда мог отдать женщину на потеху своим воинам, а они были не менее жестоки, чем их арын.

Кайле повезло: она почти сразу забеременела, и арын оставил ее в покое. Вдруг да родит еще одного сына? Сыновья - это хорошо, они будут славными воинами. У девушки теперь была достаточно спокойная жизнь. Ее не били, не насиловали, а работа не была очень уж тяжелой. Другие женщины заметили, что Кайла хорошо шьет и стали просить ее шить сорочки и шальвары.

Однако, чем ближе подходил ее срок, тем больше Кайла боялась будущего. Она знала, что будет дальше. Если она родит сына, то арын наденет на нее золотую цепь и даст немного оправиться после родов, а затем всё начнется заново. Если же родится девочка - ее отдадут какой-нибудь из старух, а Кайлу сразу же заберут в шатер. Есть немало способов попользоваться наложницей - и она, к своему ужасу, знала их все. Больше всего девушка мечтала умереть родами.

Живот был у нее широкий и будто приплюснутый - по всему внутри была девочка. Арын тоже подозревал это. Дочери ему были нужны только для того, чтобы продать их подороже, а может, и подарить кому-то из своих друзей.

Кайла не знала, что ей делать. Может быть, стоит просто перерезать себе горло - тем более, нож можно украсть у женщин, которые готовили пищу. Лучше бы, конечно, взять кинжал арына, он острый - так будет быстрее. Но оружие Кумар хранил под замком. Умирать страшно, но жить так - еще страшнее. А ребенок - да лучше дочери не рождаться в этот мир. Всё, что ее тут ждет - тяжелый труд и насилие.

Кайла выволокла из баньи лохань и потихоньку натаскала воды: сегодня нужно было стирать одежду. Теперь шить она не могла, спину ломило, если долго сидишь, поэтому она делала ту работу, которую могла. Стирку она даже любила. В жаркий день по локоть в прохладной воде - почти отдых. В стане было тихо, мужчины днем отдыхали. Только старшие жены арына лениво переругивались возле очага, да где-то скулила собака. Девушка, низко склонив голову, чтобы солнце не резало глаза, опустила руки в воду и застыла, наслаждаясь покоем. Внезапно на плечо ей опустилась тяжелая ладонь. Она дернулась и испуганно обернулась.

- Сегодня придешь ночью, - сказал ей мужчина, стоящий за ее спиной.

- Но господин мой, - испуганно сказала Кайла. - У меня близко срок... нельзя мне...

Тяжелая оплеуха едва не опрокинула ее наземь.

- Наложница открыла рот? - прищурился арын. - Наложница ночью узнает, для чего он ей нужен.

Он ушел, а Кайлу затрясло так, что руки ходуном заходили. Она бросилась было к очагу за ножом - лучше умереть сейчас - но вовремя одумалась. Увидит кто, нажалуется арыну - и будет только хуже. Всегда может быть хуже.

Когда на стан опустилась ночь, черная как отчаяние, охватившее ее, она пришла в шатер арына. Здесь нестерпимо пахло мужским потом и похотью - арын редко менял подушки.

- Подождешь здесь, - приказал мужчина. - Мне нужно еще раздать указания. Может быть, через пару дней всё изменится.

Он был явно чем-то встревожен, его круглое лицо было хмуро, а пухлые щеки нервно вздрагивали.

Кайла осталась одна. Судьба благоволила к ней - на подушке она увидела письмо (наверное, это было письмо - читать-то она не умела) и лежащий поверх письма кривой кинжал. Если бы девушка знала, что там написано, она бы вытерпела всё, лишь бы дожить до завтрашнего дня. Но ее интересовал лишь кинжал.

Кайла схватила его и приставила острым кончиком к горлу. Ребенок в животе толкнулся, рука дрогнула в страхе.

- Ах ты сука! - раздался рев за ее спиной. - А ну положи!

Кайла в отчаянии обернулась, дернулась. На нее навалилось огромное, как ей показалось, мужское тело. Инстинктивно она закрыла живот, забывая про кинжал в руке. Отчего вдруг взвыл арын, она в первый момент даже не поняла. Он откатился прочь, вдруг замолчав. Кайла замерла. Она умела убивать. Не людей - куриц и овец. Надо просто перерезать ему горло. Она ненавидела своего мучителя и понимала, что ее теперь все равно убьют, и ее, и ребенка, только перед этим будут долго мучить и насиловать. Никакого трепета у нее не было. Она взмахнула рукой. Это было даже проще, чем с овцой. Черная кровь широкой струей хлынула на подушки. Кайла знала, что кровь красная, но в темноте - черная.

Девушка вдруг ощутила злобную радость, почти ликование. В голове было на удивление ясно. Она, мягко ступая по подушкам, выглянула наружу. Стражей в стане на ночь не выставляли - здесь на много переходов вокруг никого нет. Кайла неслышно прошла по стану к загону для лошадей, выбрала самую резвую, оседлала ее, отвела подальше и помчалась прочь. Куда она скачет - девушка не знала, но ей казалось, что если двигаться в ту сторону, где заходит солнце, день наступит позже. Интуитивно она выбрала правильное направление. Уже рассветало, когда ее поясницу вдруг пронзила острая боль, а по ногам потекло горячее. Кайла не смогла удержать поводья и полетела с лошади вниз. Ей удалось извернуться так, чтобы упасть спиной, а не животом. От сильного удара словно что-то оборвалось внутри. Она изогнулась и закричала от боли, но на помощь ей никто не мог прийти.

---

Аяз опять умчался вперед - этот мальчишка совершенно не мог усидеть на месте. Таман только головой качал: коня утомит, а сам свеженький, будто они и не выехали на рассвете в стан арына Кумара. Впрочем, ехать было не так уж и далеко, и поэтому хан сына останавливать не стал. Пусть.

Отчаянный крик сына заставил Тамана вскинуть голову и ударить коня пятками. Он помчался туда, где виднелась черная фигурка мальчишки.

- Дадэ! - кричал, надрываясь, Аяз. - Дадэ! Скорей!

Не понимая, что произошло, хан спрыгнул с коня и подбежал к стоящему на коленях сыну. На земле лежала женщина, нет, девушка, а, пожалуй, даже и девочка. Ее остекленевшие глаза были полны боли и безумия, изо рта вырывались уже не крики, а хрипы.

- Она рожает, - испуганно сказал мальчик.

- Она умирает, - поправил его хан, видевший немало смертей.

Девушка осознанно поглядела на Тамана. Она не знала этого человека, но, схватив его за руку, из последних сил зашептала:

- Арын Кумар... Я его убила.

- За что? - хладнокровно спросил хан, приподнимая голову девочки.

- Он хотел... хотел... а ведь нельзя, я жду ребенка...

- Сколько тебе лет? - сжал зубы Таман, вспоминая, что арын уже в преклонных летах.

- Пятнадцать...

- Ребенок его?

- Да, его... Но это девочка, она ему совсем не нужна...

- И много у него наложниц, таких как ты?

- Много... Но они умирают, а мне повезло, я крепкая... и сразу понесла. Я хотела... убежать к хану... Но они поймали меня.

Сказав всё, что хотела, Кайла провалилась в темноту. Таман осторожно приложил руку к ее лбу. Он был холодным, очень холодным.

- Она умерла? - широко раскрыл глаза Аяз.

- Пока нет. Но умрет. Посмотри, сколько крови.

Земля вокруг действительно была пропитана кровью.

- А ребенок? - дернул его за руку сын. - Вдруг он еще жив?

- Что ты предлагаешь? - хан пристально поглядел на восьмилетнего мальчишку, не веря, что он может говорить то, что он слышит.

- Надо разрезать живот и достать ребенка.

- Так нельзя, сын.

- Почему? Ее же всё равно не спасти.

- Откуда я знаю, как надо резать? Я убью и ее, и ребенка.

- Они и так умрут, - закусил губу сын. - Дай мне кинжал. Помнишь, я резал курицу и нашел внутри у нее яйцо? Вот и здесь так же. Держи ее. Крепко держи. Я попробую.

- Не смей, - зарычал Таман, побелев. - Я сам.

- У тебя руки трясутся. Ты не сможешь. А я смогу. Дадэ, дай мне кинжал.

Таман молча протянул сыну нож. Его охватил суеверный ужас. Сейчас ему показалось, что с ним говорит не сын, а кто-то другой его устами. Мальчик хладнокровно задрал на лежащей неподвижно девушке рубаху и провел ножом по выпуклому животу, и хан, который не раз смотрел смерти в лицо, отвернулся и закрыл глаза.

- Это девочка, - неожиданно раздался голос Аяза.

Его сын держал в руках слабо мяукающее живое существо, измазанное в крови. По белому лицу Аяза катились крупные капли пота. Хан забрал у него из рук младенца, а у мальчика закатились глаза, и он потерял сознание.

Этот момент Таман всегда будет вспоминать, как самый страшный в своей жизни. Младенец в руках. Мертвая женщина. Сын, лежащий без дыхания. Подъехавшие воины, которые здорово отстали, подняли Аяза на руки. Ребенка Таман не смел выпустить из рук, поэтому молча смотрел, как мужчины копают могилу и осторожно опускают туда тело пятнадцитилетней девочки. В этот момент хан остро ненавидел свою страну.

Мальчик очнулся только к закату и совершенно ничего не помнил. Таман был рад и этому, и тому, что он не видел гнева отца. Стана арына Кумара больше не существовала. Все мужчины, знавшие о нарушении закона, были казнены на месте. Шатры сожгли. Женщин, детей и скотину хан распорядился отвести в Ур-Таар. Он позже решит, что с ними делать.

Среди женщин стана нашлись и кормящие матери. Девочку вымыли, запеленали и накормили. Он принес ее в свой шатер и отдал жене - а кому еще нужен этот проклятый ребенок? Хан - отец своему народу. Таман понимал, что Наймирэ будет думать, что это его дочь, но рассказать ей правду откровенно боялся. Если она узнает, что Аяз во всем этом участвовал, она просто сойдет с ума.

5

- Может, всё-таки сабля? – с надеждой спросил Таман, не веря, что сын решил выбрать для себя оружие пастухов.

Аяз покачал головой. Кнут идеально ложился в его ладонь. Мальчик размахнулся и щелкнул кнутом в воздухе. К его удивлению, красивого удара не получилось, плеть безвольно упала на землю.

- Аяз, я могу тебя учить только сабле или кинжалу, – продолжал уговаривать хан. – Кнут – это совсем не моё.

- Я выбрал, дадэ, – иногда сын бывал на редкость упрям. – Я хочу кнут.

- Что ж, – кивнул отец. – Лучший из известных мне мастеров уже очень стар, но еще жив. Я отвезу тебя. Если он возьмется тебя учить – я согласен. Если нет – будем думать.

Наймирэ, узнав, что Таман собрался увезти сына на другой конец Степи и, возможно, оставить там с чужим человеком на долгое время, пыталась возражать.

- Таман, он же еще маленький, – говорила она. – Ему и девяти нет. Обычно мальчиков учат с десяти.

- Твой сын – настоящий мужчина, – сумрачно отвечал хан. – И рука у него твердая. Он хочет учиться – пусть учится.

Женщина опустила глаза, пряча ненависть за густыми чёрными ресницами. Муж просто выводил ее из себя. Сначала этот младенец, эта девочка! Он сказал, чтобы жена полюбила ее, как дочь, но разве можно полюбить живое доказательство того, что он спал с другой женщиной? Нет, Наймирэ не наивная девочка. Мужчины не хранят верность своим женам. Они заводят наложниц, да и просто могут взять понравившуюся женщину. С чего она решила, что ее муж другой?

Отчего-то муж к "своей" дочери относился куда трепетнее, чем к остальным детям, даже имя ей дал в честь своей матери – Эмирэ. Он любил брать ее на руки и вглядываться в сморщенное личико. Чьи черты он там ищет? И кто та женщина, которая родила ее? Отчего он забрал ребенка? Отчего просто не привел вторую жену? Отчего каждый раз так плотно сжимает губы и отводит глаза?

Сразу по возвращении из своей поездки, Таман собрал отряд своих верных слуг, тех, кого он действительно считал достойными доверия, коротко рассказал, отчего он сжег стан арына Кумара и разослал их поведать всей Степи, какое наказание ждет тех, кто нарушает его указы. Сколько таких девочек в дальних станах? Если бы он мог, он бы поехал везде и лично перерезал глотку каждому насильнику. Как можно так относиться к своим женщинам, Таман понять не мог. Он жил и в Галлии, и в Славии и ясно видел всю отвратительную дикость подобных обычаев. Но хан понимал, что пройдет много лет, прежде чем что-то изменится. Пока не сменится поколение, пока арынами не станут те, кто сейчас учится в университетах и торгует в больших городах, контролировать столь большие территории очень сложно. Но отнюдь не невозможно. И начинать нужно уже сейчас. Вот решит вопрос с обучением сына и сам лично проедется по дальним станам.

Этого Наймирэ тоже не понимала. Испокон веков в Степи девочек выдавали замуж родители. Что в этом дурного-то? Предназначение женщины – быть женой и матерью. Но потом она вспоминала, как с детства хотела только одного мужа. А если бы родители тогда отдали ее кому-то другому? Как бы она жила без Тамана? Она представила – и по-настоящему испугалась.

Он хороший муж. Лучший. И обиду на него таить за то, что он мужчина – глупее не придумаешь. Он всегда возвращался к ней, даже из Галлии, где сейчас живет его шабаки. И ребенок – это всего лишь ребенок. И если это ребенок Тамана, его кровь и плоть – то она научится его любить.

---

Гийдо выглядел дряхлой развалиной. Из него едва ли не сыпался песок. Совершенно лысый, с коричневым морщинистым лицом, тонкими руками и кривыми от постоянной езды ногами, старик, моргая и щурясь, внимательно разглядывая Аяза. Да чему он может научить? Это же и не человек уже, а наполовину мертвец!

- Гийдо-тан, – низко поклонился старцу степной хан. – Мой сын хочет учиться воевать кнутом.

- А не слишком ли он хорошенький для этого оружия? – неожиданно спросил старичок. – Кнут – он не для девчонок! Хотя при правильном подходе даже девочку можно обучить драться. Но рука нужна твердая.

- У него твердая рука, – мрачно сказал хан и добавил что-то на древнем степном наречии, которого Аяз не понимал.

Старик задал несколько вопросов. Хан ответил.

- Ладно, – кивнул Гийдо. – Встань здесь, девочка. Возьми свой кнут и попробуй сбить эту ветку.

Он воткнул в землю сухой прут, которым только что чесал нос, примерно в метре от мальчика. Аяз нахмурился: задание показалось ему слишком простым. Обиженный на то, что его назвали девчонкой, он сшиб ветку с первого удара.

- Хорошо, – кивнул старик. – А теперь сдвинь с места этот камень.

Он положил на то же место довольно большой округлый булыжник. Аяз тотчас сообразил, что нужно бить так, чтобы обвить камень, потому что просто ударом ему сил не хватит его сдвинуть. Мальчик втайне от отца давно уже пробовал играть с кнутом самостоятельно, а потому не сомневался в своих силах. Задуманное удалось ему со второй попытки. Кончик плети обвился вокруг камня, Аяз дернул – камень откатился в сторону.

- А расколоть его сможешь? – с любопытством спросил Гийдо.

- Камень? Кнутом? Это невозможно!

Старик улыбнулся и, взяв у мальчика кнут, казалось, лишь едва пошевелил запястьем. Только камень от щелчка плети раскололся пополам. Аяз раскрыл рот.

- В общем так. Девочка перспективная. Захват правильный, глазомер неплохой, соображает быстро, – Гийдо насмешливо смотрел на Аяза, ожидая возмущений, но тот, понимая, что второго такого учителя ему не найти, угрюмо молчал. – На полгода оставляй. По весне заберешь.

- Не мало? – усомнился Таман.

- В самый раз.

Хан перевел глаза на сына. Тот кивнул. Таман похлопал его по плечу и ушел. Брату своего деда он доверял безоговорочно.

- Ну что, красотка, – усмехнулся старик. – Готова учиться?

Аяз молча кивнул.

- А ты молодец, – неожиданно сказал Гийдо. – И первый урок – ты не будешь разговаривать, пока я не позволю. Может, неделю, а может – до самого конца обучения. А пока – пойдем к ручью.

У ручья старик выдал мальчику большой ком овечьей шерсти и велел мять ее руками до тех пор, пока не получится войлок. Мальчик раскрыл было рот, чтобы рассказать старику, что войлок делают совсем по-другому: закатывают шерсть в сырую буйволиную шкуру, привязывают к лошади и много времени таскают по полю, но, вспомнив про приказ своего нынешнего учителя, промолчал. Он даже понимал, для чего старик дал такое задание: чтобы тренировать кисти рук. Вот только войлока у него не получилось даже к вечеру, а руки покраснели, опухли и болели так, что он не мог ими пошевелить.

- Хорошо, – сказал старик, взглянув на Аяза. – Завтра будешь отдыхать и читать книгу. Ты умеешь читать?

Мальчик кивнул. Тогда Гийдо дал ему, как ни странно – медицинский рукописный трактат, где очень тщательно были прорисованы части человеческого тела.

- Смотри, – сказал старик. – Слабые места у человека: сухожилие под коленкой, запястье, локоть, шея. Это то, что ты должна научиться поражать с первой попытки. Это – уровень бойца. Ты должна очень внимательно читать, красавица моя.

Аяз оскалился, но даже в мыслях не посмел выругаться на старика. Понятно, что он смеется над ним – волосы у мальчика были до плеч, он завязывал их в хвост на затылке. Это не возбранялось – многие юноши ходили с такими прическами. Сам Гийдо был лыс как коленка, и поэтому Аяз только усмехался злорадно на его подначки.

Вполне приличный войлок получился у мальчика к концу первой недели, а после ему пришлось часами монотонно сбивать кнутом одну и ту же ветку. К концу второго месяца, когда ночи стали уже холодные, старик начал называть его по имени и принялся учить расщеплять кнутом поленья для очага – просто ради развлечения, как говорил он. Дрова, к слову, привез Таман – сам Гийдо топил очаг сушеным овечьим навозом, который горел плохо и ужасно дымил.

К середине зимы мальчик и его учитель были уже лучшими друзьями, Аязу даже позволялось подшучивать над стариком. Мальчик с кнутом не расставался, даже спал с ним в обнимку. Гийдо считал, что кнут должен быть не оружием, а продолжением тела, словно пальцы или даже язык. Про язык Аяз понял – не зря же он первый месяц молчал. А с пальцами было сложнее. Ведь человеческая рука может не только бить и ломать, но и что-то строить.

- А сегодня будешь учиться тонкой работе, – заявил мальчику дед в один безветренный день. – Я повешу на шатер три куска шелка. Тебе надо научиться бить так, чтобы разрезать один из них, а остальные должны остаться целыми.

- Это невозможно! – воскликнул Аяз.

Старик прищурился, взмахнул своим кнутом и ударил. Мальчик подбежал к шелку и с изумлением понял, что на верхнем куске есть прорезь размером с руку, а нижние будто не тронуты.

- Но зачем это нужно? – растерянно спросил он. – Кнут – это оружие. Кому нужно в бою, чтобы я разрезал только ткань?

- А ты представь, что перед тобой красивая девушка в одной рубашке, – начал было старик, но, взглянув на наивное лицо мальчика, раскашлялся и сказал по-другому. – Иногда не нужно убивать или калечить противника, чтобы выиграть бой. Достаточно спустить с него штаны.

Эта идея Аязу чрезвычайно понравилась. В самом деле – спустить при всех штаны с Тахира! Он, крупный парень, уже неплохо владеющий кривой саблей, много раз задирал Аяза, обзывая его девчонкой и предлагая стать его первой женой. Аяз и сам знал, что он красивый – с тонким лицом, ровным носом и выразительными глазами, да еще волосы длинные, но не считал себя похожим на девчонку. Знал он и то, что Тахир цепляется только к тем, кто слабже. Теперь у него появился шанс красиво отомстить своему обидчику – а ради этого он готов тренироваться часами!

К исходу зимы Аяз уже мог одним, двумя или тремя ударами зарезать овцу – зависело от того, каким способом старик приказывал это сделать: переломить ли хребет, смертельно покалечить, но так, чтобы животное протянуло в мучениях еще несколько дней, или же достать кнутом до самого сердца. Овец было жалко, но кушать хотелось, да и не на людях же отрабатывать удары! Хотя ткань мальчик уже не боялся разрезать даже и на учителе, а потом и на приехавшем за ним отце.

- Ты мой лучший ученик, – грустно сказал ему на прощанье Гийдо. – Теперь мне и умереть не страшно. Когда-нибудь ты передашь свои умения сыну или дочери… Да-да, не спорь, девочки ничем не хуже мальчиков, поверь старику. Да, Таман?

Хан мрачно кивнул, темнея лицом. Последние полгода он пытался донести эту мысль до самого краешка Степи. Получалось плохо. Он приезжал, находил у очередного арына наложниц, годящихся ему во внучки, буйствовал, предлагал девочкам выбор… и обычно уезжал ни с чем. Некоторые, впрочем, вцеплялись в его сапоги, умоляя забрать их с собой… лучше в свой шатер, конечно, но можно и просто – подальше от мучителей. В каждой из таких женщин Таман видел остекленевшие глаза Кайлы, матери своей дочки, и оттого без слов выкупал их и увозил в город. Мужья для них найдутся. Он понимал, что кто-то просто пользуется случаем, но радовался и этому: если у женщины достаточно мозгов, чтобы понимать, что для нее лучше – такая женщина сможет принять новые правила и потом родить детей, которые уже будут строить свою жизнь совершенно по-другому.

Медленно, очень медленно Степь менялась.

6

Он и сам не понял, что в ней было такого, что сердце скакнуло. Вроде бы женщина как женщина, разве что худая и довольно высокая. Взгляд черных глаз затравленный, голову опускает, сутулится. А только видно, что это притворство. Когда ее мужчины нет рядом, она вскидывает свою гордую голову, отбрасывает назад длинные черные косы, поводит плечами... словно она сама королева, а не наложница.

Она ведь даже женой не была. Много чести. Да и порченная - как сказал Назир.

Шади, говорили, любила какого-то славца, с ним и сбежала, да только славец этот ее бросил, и она вернулась в отцовский шатер. Родители ее любили, не прогнали, не укоряли. Да только все вокруг знали о ее позоре. Женой Шади не взял никто. А наложницей она сама идти не хотела. Но после смерти отца - пришлось. Мать забрал к себе один из старших братьев, а ей места не нашлось. Кому такая непутевая нужна?

У Назира первая жена - красавица, каких поискать. Маленькая, кругленькая, с широкими бедрами, и детей рожала исправно. Характер, правда, премерзкий - крикунья и сплетница, но Назира она боялась - он и поколотить мог, а остальное ему было неважно. Шади он взял, чтобы жене помогала, да согревала постель, пока Виара носила очередного отпрыска.

Получала Шади от обоих, пожалуй, от жены даже больше, да оно и понятно. Нахлебница, распустеха, да еще и муж ей внимание уделяет - какой жене это понравится? Оттого все свои промахи Виара на наложницу сваливала. Ребенок ли поранился, ужин ли сгорел - Шади виновата. Назир не разбирался, кто прав, кто нет. За волосы схватит, на землю швырнет и пару пинков добавит. Бил несильно, жалел. Хрупкая она все же, да и болезненная.

Таман приехал в стан арына Гаяруна то ли за данью, то ли еще за чем - а забрал женщину. Очень уж жаль ее стало: видно было, что больная - кашляет так, что пополам складывается, да еще синяк на лице. Зима, а она в в рваном тулупе и одной только шали на голове. Помрет ведь. Детей у нее не было, поэтому Назир только плечами пожал. С ханом ссориться не с руки, пусть забирает, коли хочет.

Таман не думал, что он вообще посмотрит на Шади, как на женщину, разве она вообще женщина? Она - дочь его Степи, вот и всё. Дочь несчастная, забитая, измученная, такая же, как та, что он хоронил когда-то в поле. Хан до сих пор в кошмарах видел и окровавленную землю, и пустые глаза сына с кинжалом в руках. А сколько таких девочек умирают каждый день? Всех не спасти. А это значит, что кому-то из его воинов придется привозить жену из Славии, а еще не родятся новые люди, которые смогли бы знать уже другую жизнь.

- Шади, что ты умеешь делать? - спросил хан, привезя свою подопечную в Ур-Таар.

- То же, что и все женщины, - спокойно ответила женщина, как-то знакомо вскидывая подбородок. - Готовить, шить, смотреть за детьми.

- Если хочешь, можешь пока жить во дворце, - предложил Таман. - Моей жене нужна молодая и шустрая помощница, всё-таки она сейчас ждет ребенка. Старший сын уже совсем взрослый, а за малышами нужен присмотр.

На лице Шади было ясно написано, что эта ситуация ее пугает. Она боялась снова попасть фактически в рабство, но как можно отказать хану? Женщина в очередной раз закашлялась, пытаясь скрыть замешательство.

- Впрочем, сначала тебе нужно вылечиться, а потом решим.

Это ее вполне устроило, она радостно закивала головой и замахала руками, пытаясь не кашлять. Ей постелили на кухне, где было тепло и спокойно, и будто забыли про нее.

Шади быстро пошла на поправку, потом взялась помогать служанкам, а потом как-то незаметно оказалось, что она стала в кухне главной. Женщина умела быстро принимать решения и умела ладить со всеми. Несмотря на свою нелегкую жизнь, она оставалась спокойной во всяких ситуациях. Она быстро заметила, что Наймирэ ее не любит, хотя к прочим служанкам относится довольно спокойно, и, хотя не понимала, в чем дело, старалась не попадаться жене хана на глаза.

Таман же, напротив, ей очень нравился. Он был всегда приветлив, действительно интересовался, всё ли у нее в порядке, никогда не повышал голос на женщин, хотя с мужчинами бывал и язвителен, и груб. Шади часто замечала его внимательные взгляды, и сердце ее начинало биться - к такому мужчине она была готова пойти и наложницей. Тем более, Наймирэ ждала очередного ребенка, у нее уже был большой живот и даже походка стала утиной.

В один день Шади сама подошла к хану и сказала:

- Мой господин, я хочу служить вам.

- Ты и так служишь мне, - рассеянно ответил Таман.

Шади потянула его за собой в одну из пустующих комнат и принялась раздеваться - совершенно непосредственно и ничего не стыдясь. Хан молча наблюдал за ней, приподняв брови. Шади была умна и чувствовала, что если заговорит - то всё испортит, хотя сказать бы ей хотелось многое.

Но она только откинула за спину длинные косы, вплотную подошла к мужчине и расстегнула его елек и стащила с плеч. Таман не сопротивлялся, но и не помогал ей, только женщина уже понимала, что победила. И когда она опустилась на колени, чтобы снять с его ног сандалии, мужская рука опустилась на ее волосы, скользнула к косам, намотала их на руку и потянула вверх. Мужчина развернул ее и толкнул грудью в стену, не отпуская ее волосы.

---

Таман и Исхан - братья, сыновья одного отца. Исхан младший, привык брату во всем повиноваться. Хан ценил его и за верность, и за сообразительность, и за легкость на подъем. Прикажешь - и Исхан вскочит на коня и помчится хоть в Славию, хоть в Галлию. А Хариз, тот другой. Харизу нужно все по полочкам разложить, но он все равно придумает сто причин, почему план никак не сможет быть выполнен. И это тоже хорошо. Хариз обычно подготовлен по всем неприятностям. У Тамана много братьев, но именно эти двое стали ему самыми близкими людьми.

Сегодня Исхан ужинал во дворце. Шади принесла хану и его брату овощи и мясо и неслышно удалилась. Младший степняк проводил ее глазами.

- Эта девочка, Шади... - сказал Исхан старшему брату. - Она на твою Милославу похожа. Хочешь взять ее второй женой?

- Что? - изумился Таман. - Нет! Вторая мне ни к чему. Да и не похожа она ни сколько.

- Да похожа, - отмахнулся Исхан. - Хорошая она. Хозяйственная. Не то, что Наймирэ, которая только и умеет детей рожать. Хотя дети - тоже хорошо. Сам понимаешь...

Исхан помрачнел. Его жена год уже как умерла родами. Другую он не брал, некогда ему было присматриваться к женщинам. А Шади ему глянулась. Сразу видно, и домом управлять умеет, и неприхотливая, и не девчонка уже, знает, что к чему. Одевается скромно, всегда спокойна. Он бы и забрал ее в свой дом, да только вряд ли Таман отпустит. Дураку понятно, что он в ней нашел.

А хан сидел оглушенный. Ему и в голову не приходило, что он видел в Шади совсем не степнячку. Сейчас вдруг сходство действительно бросилось в глаза: и косы эти, и рост, и тонкие кисти рук, и особенно то спокойствие и горделивая стать в каждом движении.

- Так что, отдашь?

- Что? - переспросил он брата, тряся головой. - Что ты спросил?

- Говорю, отдай мне Шади. Я ее в жены возьму. Пусть моих детей растит. Если она тебе не нужна...

- Не нужна, - подтвердил Таман.

Женщина вмиг стала ему ненавистна. И ласки ее, и покорность - лишь самообман, глупая замена того, что могло бы быть, но увы, никогда не случится.

- Забирай, - отрывисто сказал он Исхану. - Видеть ее не хочу. Ребенка только отдашь.

- Какого ребенка? - моргнул Исхан.

- Моего. Беременная она. Как родит, так отдашь. Или не хочешь теперь?

- Хочу, - пожал плечами брат. - Она же уже была чьей-то наложницей. Да и я не первую жену беру. А теперь еще и знать буду, что она не бесплодная.

Шади стояла за дверью ни жива ни мертва. Сердце ее билось где-то в горле. Она понять не могла, отчего слезы струятся по лицу. Ведь для нее, нищей девчонки из дальнего стана стать женой брата хана было невероятной удачей. Да не второй женой - единственной! Таман ее даже наложницей не назвал, а Исхан хозяйкой в дом берет! Наверное, за такое счастье отдать своего первенца другой женщине - невелика цена. Она молода еще, будут другие дети, да даже если и не будет - у Исхана уже есть сыновья, он не будет ее попрекать. Только отчего же в груди огнем жжет, отчего она задыхается, словно снова заболела? Ведь любить своего хана не стыдно.

Исхан действительно подошел к ней после ужина и спросил ее согласия - и Шади безмерно была ему благодарна за такое уважительное отношение. Он даже обещал не трогать ее до рождения ребенка, прося лишь быть послушной женой ему и доброй матерью его детям. Разумеется, женщина согласилась и ни разу, ни словом, ни взглядом не показала, что чем-то недовольна. Сына у нее забрали сразу после рождения, даже не дав взглянуть на него. Наверное, это было правильно. У нее были еще дети, Исхан был ей и вправду хорошим мужем, заботливым и терпеливым. Он и голос-то на нее не поднимал, не то, что руку. А когда он пострадал на пожаре и потом долго лежал, она преданно ухаживала за ним. Во многом благодаря ее заботе он поднялся на ноги. Ходил Исхан с трудом, ездить верхом и вовсе не мог, и Таман тогда поставил брата главой всего Ур-Таара.

Кто бы мог подумать, что Шади, та самая Шади, которая в своем стане была самым ничтожным существом, хуже собаки, будет одной из самых уважаемых женщин Степи?

И только иногда, видя издалека красавицу Наймирэ с выводком детей, женщина пыталась угадать, кто из этих мальчишек мог быть ее сыном.

7

Постепенно Таман научился жить без нее и даже почти не вспоминал, что она где-то там, в горах Галлии, живет, совершенно не думая о нем. Только когда его люди исправно привозили вести – он не мог не следить за ее жизнью, он должен был знать, что с ней всё хорошо – он молчал, и иногда уезжал в поля один, чтобы вспомнить, почему он выбрал Степь. Таман и в самом деле был доволен плодами своего труда.

Кто бы пятнадцать лет назад мог сказать, что возле Кимры встанет большой город, где будет процветать торговля, где на окраине будут сажать виноградники, где на улице будут расти фруктовые деревья, а на берегу вырастет настоящая верфь? И не только виноградники, а хлопок, пшеница, рис – Степь уже почти не нуждалась в продуктах из Славии, она могла прокормить себя сама. Это было огромным достижением, его люди больше не голодали, и хан не жалел ни об одном дне, проведенном вдали от своей Шабаки.

Иногда ему казалось, что он всё это делает ради нее, чтобы, когда она приедет, он мог похвалиться и своей властью, и своим статусом. Он был уже не диким полуголым мальчишкой, который сходил с ума от одного прикосновения ее руки, а настоящий вождь, почти что король или государь – человек, который вершил судьбу своего народа, который менял мир вокруг. Оракул обещала, что Милослава вернется, она вообще обещала что-то настолько дикое и невероятное, что он даже думать себе об этом запретил, но всё же, когда руки опускались, когда не было больше сил, когда он в очередной раз падал лицом в подушки, проклиная тупоголовых арынов и свой народ в целом – тогда он вспоминал слова Айши:

- Детям вашим, твоим и ее, оставишь в наследство свой город.

Разумеется, он прекрасно осознавал, что никаких детей у них с Милославой не будет. Оберлинг (и хотелось бы его ненавидеть, но не получалось) был здоров, умирать не собирался и его Шабаки вдовой оставить не мог. Но ведь человеку надо на что-то надеяться, надо иметь твердыню под ногами, надо о чем-то мечтать перед сном. Даже хану.

Но он привык, и вспоминал ее всё реже, находя определенное утешение в вечно прекрасной и молодой Наймирэ. Он любил ее как сестру, как мать, она была той, которая клала его голову к себе на колени и прикосновениями забирала страшную головную боль, часто терзавшую Тамана. Он не испытывал к ней ни страсти, ни трепетной нежности, она была просто женщина… Обычная, хотя и очень красивая. Разве могла она оценить его планы? Разве хоть раз пожелала сесть на коня и поехать с ним на рисовое поле? Нет, Наймирэ даже читать не умела, а хан, хоть и мог ее заставить учиться, не требовал от нее ничего сверх ее желаний. К чему? Пусть будет счастлива, а счастье ее простое: ждать мужа, растить детей, чувствовать себя самой главной и влиятельной женщиной Степи.

Такая жена, как она – просто украшение. Он даже гордился ей. Приятно, когда твоя жена – самая красивая женщина в Степи. И дети, которых она ему родила, тоже были его гордостью, хоть это и не его заслуга.

Особенно он любил старшего сына, не потому, что он был первенцем, а просто сын действительно был мужчиной с раннего детства. Таману казалось, что у него растет вождь, который сможет повести за собой людей, когда его не станет. В мальчике удивительным образом сочетались ослиное упрямство и любовь к людям. Если он что-то хотел – он не успокаивался, пока не добьется своего. В этом явно превзошел своего глупого отца. Но были у Аяза и недостатки. Он был очень красив для мальчишки и не стеснялся этим пользоваться. Все женщины млели от его блестящих глаз и обаятельной улыбки. В очередной раз застав сына, зажимающего в углу служанку (к слову, старше его на добрый десяток лет) хан рассердился и почти насильно отправил своего отпрыска учиться. Чтобы не маялся дурью.

Конечно, парню уже было шестнадцать, он совсем взрослый, даже жениться мог, но пусть лучше он направит свою неуемную энергию в безопасное русло, чем в один далеко не прекрасный день ему подсунут невинную дочь какого-нибудь арына. Конечно, жениться его не заставят, но нервы потреплют изрядно, да еще опозорят.

Раньше подобные вольности и представить было невозможно, но всё же Степь менялась, и женщин стали хоть немного уважать. С одной стороны, это было прекрасно. Но были и свои трудности – особо смелые или упрямые женщины уходили от бьющих их мужей и приходили куда? Разумеется, к своему хану, который обещал им помочь. И пришлось даже специальных людей поставить, которые этим беглянкам помогали найти жилье и работу. К счастью, в городе было немало богатых семей, где нужны были служанки или няньки. Раньше для работы по дому брали вторую жену или наложницу, но это было в стане. Поссорились бабы – поставил для них разные шатры и дело с концом. А в небольшом доме две женщины, да еще с позволением от хана уйти, если им плохо живется – это просто стихийное бедствие. Проще и дешевле нанять служанку.

Появились вдруг и мастерские, где можно было заказать вышивку или нарядную одежду, а рукоделием испокон веков занимались женщины. Старая Айша и вовсе стала первой женщиной, которая открыла свою лавку, где гадала за деньги, и дела у нее шли довольно хорошо. Появились в городе и таверны, которыми заправляли не только степняки, но и славцы. Там тоже готовы были взять на работу женщин. Таман прекрасно знал, что даже его дед не понял бы подобной политики, но ему было плевать. Милославе бы понравилось, а остальные пусть идут полем.

Аяз учился во Франкии. Просто Таман не желал, чтобы его сын когда-нибудь столкнулся с той, которая выпила его душу и особенно с ее дочерью. Мальчик, конечно, совершенно забыл ту маленькую красотку, которая его когда-то пленила, но нечего лишний раз рисковать. Судьба – штука сложная, против нее не выстоишь.

И, казалось, что всё в жизни, наконец-то наладилось, Аязу уже и невесту присмотрели – Ильхана с него глаз не сводила, и возраст у нее был самый подходящий, и мальчик, когда приезжал домой, очень даже благоволил ей. Вот приедет сын – уже дипломированный архитектор, займется расширением Ур-Таара, а может, уедет с молодой женой в Лигар или Галаад – и будет там сначала строителем, а потом и наместником. Вот только вернулся Аяз – уже вполне взрослый мужчина – мрачнее тучи. На все вопросы только головой мотал так, что волосы из хвоста выбивались, и хмурился. На Ильхану не взглянул даже, и другие девушки его не интересовали. Таман пару раз попытался поговорить, а потом плюнул. С сыном они особо близки не были, он еще с того времени, как хан настоял на обучении во Франкии (проще сказать, переупрямил) на отца таил обиды. Глупо, конечно, но Таман всегда себя вспоминал в его годы и отступал, хотя хотелось отобрать у дерзкого мальчишки кнут и надрать ему задницу, чтобы даже сесть не мог.

Но этот не простит. Этот просто развернется и уедет прочь, и не вернется больше. Аяз вообще не терпел, когда что-то было не по нему. Таман тоже таким был в юности, но жизнь его здорово обломала. Наверное, заполучив Шабаки, он бы так и остался упрямцем и гордецом, уверовавшим в свою избранность, но теперь-то он знал, что невозможно получить всё, что хочешь, а, значит, нужно уметь принимать от жизни и поражения, находя в них свою силу.

Не то, чтобы он желал и сыну подобных переживаний, совсем нет. Но и оградить его от несчастной любви Таман не мог, а по сыну было все ясно: женщина. Неужто во Франкии кого оставил? А потом мальчишка вдруг со злостью на лице куда-то сорвался, и Таман даже переживать начал – а ну как натворит чего?

---

Кто хоть раз видел пожар в Степи – тот любого огня боится… как огня. А уж если шатер пылает – тушить его бежит каждый, не важно, хан ты или обычный мальчишка, или старуха, еле ковыляющая. Таман и побежал – а поймал вдруг женщину, да такую, что сердце зашлось и в глазах потемнело. Косы эти он везде мог узнать – цвета красного дерева, почти до колен. И косы, и кожа белая, и руки тонкие. Выдохнул с ужасом и надеждой: «Милослава!», уже зная, что ошибся в очередной раз. Не Милослава, но девочка, в которой знакомые черты любимо женщины и ярко-голубые глаза Оберлинга.

Гнев, боль, острая зависть. Убить бы этого наглеца, который посмел сделать то, что сам Таман не смог. Не потому, что не хотел – судьба не дала.

- Аяз! – заорал хан так яростно, что горло перехватило. Пришлось успокаиваться.

Сын испуганным не выглядел, скорее, веселился.

- Ты кого притащил, кусок барана? – резко спросил хан. – Немедленно вези обратно!

- А почему кусок? – заинтересовался Аяз, нисколько не убоявшись.

- На целого ты не тянешь. Давай, садись на лошадь и вези Викторию к деду.

Да что же это за проклятье на его роду – в таких женщин влюбляться? И ведь нашел, куда притащить – в Степь, в шатер. К его услугам целый дворец – ну пусть недостроенный, пусть там как раз работы идут, на время которых все обитатели взяли шатры и разбили обычный стан неподалеку от реки, но не дикари же они! Что сейчас чувствует эта девочка, взирающая на них с откровенным ужасом, хан и думать не хотел. И какова будет реакция леди Милославы – тоже. Да и сам он хорош – так не доехал до Ур-Таара, где, наверняка, доклады о семье Оберлингов его давно ждут.

- Никуда я ее не повезу, - спокойно ответил сын. – Я на ней женюсь.

- Твоя мать родила мне идиота! – зарычал Таман. – Ты хочешь, чтобы кнес Градский сюда пригнал несколько сотен дружинников?

- Я хочу эту женщину. И я ее получу, - вскинул голову юноша. – И ты не посмеешь мне помешать. Она – моя шабаки.

- Не смеши меня, какая шабаки? Шабаки только у вождей бывает, а ты… ты жеребенок!

- Ты не вечный. Придет и моё время быть вождём.

Хан вдруг расхохотался так весело, что сложился пополам. Он понимал, что у него уже просто истерика от невероятности всего происходящего. Всё это было похоже на кошмар, но почему-то происходило наяву.

- Смейся-смейся, - скучающим тоном сказал Аяз, смотря куда-то вверх. – Упустил свою шабаки и всю жизнь мучаешься, так хоть надо мной посмейся.

Воцарилось тяжелое молчание. Отец и сын с неприкрытой ненавистью смотрели друг на друга.

- Что ты собираешься делать? – наконец, спросил Таман, понимая, что сын сейчас ничего не услышит.

- Женюсь на ней. Немедленно. Проведи обряд.

Таман вдруг неуловимым движением выхватил большой нож и протянул его сыну рукояткой вперед.

- Режь ей волосы, - со страшным присвистом прошипел он.

- Зачем? – растерянно произнес Аяз.

- В Славии такой обычай – жених срезает невесте волосы. Осмелишься?

- Не вижу ничего сложного, - степняк взял нож у отца. – Но не здесь. В шатре.

Дались ему эти косы! Всё потому, что он сейчас видел в Аязе себя. Он мечтал у Милославы косы обрезать, показывая, что именно он – ее муж и властелин. Он бы обрезал их до пояса – чтобы потом наматывать их на руку и целовать ее губы. Мелкий осленок срезал до затылка – какое кощунство!

А ведь это не Милослава. И характер у девочки совсем другой. Хан вдруг осознал, что Виктория далеко не кроткая голубка, и его сыну придется несладко – тем лучше для него. Его мальчику никто ни в чем не отказывал, но теперь он сам себе создал проблемы. Сдерживая улыбку, он уступил, мысленно уже просчитывая последствия. Пожалуй, с Тэлке нужно мириться. Куда теперь деваться? И ждать… Милославу с супругом ждать. Это даже пострашнее пожара будет.

8

Леди Милослава Оберлинг, нервно сжимая руки, не отрывала глаз от горизонта. Там не было ни гор, ни лесов, ни болот - там была Степь. Ей с огромным трудом удалось найти возницу, который за весьма внушительную сумму доставил ее к границе с владениями степного хана. Раньше она никак не была обозначена. Сейчас здесь были врыты в землю каменные столбики. "Расточительство, огромный труд и невероятная гордыня - вот что такое ваша граница", - раздраженно подумала женщина.

Возница наотрез отказывался ехать дальше, несмотря на то, что расстояние между столбиками было внушительное. Там повозка проедет с легкостью. Он выгрузил Милославин сундук на землю, развернул лошадь и помчался прочь, явно радуясь, что его не заметил никто из страшных степняков. Женщина уныло попинала сундук, а затем уселась на него. Бросить вещи было жалко. Сил едва хватало, чтобы сдвинуть его с места. Немного подумав, Милослава все же ухватилась за ручку сундука и, упираясь каблуками в сухую землю, затащила свое имущество на территорию Степи. Теперь ей было спокойнее. Женщина потрогала затылок - солнце палило нещадно, того и гляди заработаешь солнечный удар. А платки в сундуке только шерстяные; ни к чему в Галлии шелковые. Голову бы прикрыть, а нечем.

Не прошло и четверти часа, как вдалеке взметнулась пыль и послышался топот копыт. К ней приближались два всадника, и их лица нельзя было назвать приветливыми. Напротив, они казались страшно недовольными, поняв, что леди Оберлинг сидит на их стороне.

- Женщина, - заговорил один из них, приблизившись. - Это не твоя территория. Это степь. Ты нарушила границу.

- Я знаю, - спокойно ответила Милослава.

- Мы сейчас вытащим твой сундук, ты уйдешь прочь и мы забудем, что видели тебя.

Леди Оберлинг заметила, что говорит с ней тот степняк, который младше. Ему, наверное, чуть больше двадцати. А второй, уже с сединой в коротких черных волосах и морщинами на лице, молчит и внимательно смотрит на нее своими узкими глазами.

- Я приехала за своей дочерью и не уеду, пока не поговорю с ней, - равнодушно пожала плечами женщина. - Так что можете брать мой сундук и поедем к хану.

- Никуда ты не поедешь, - горячо воскликнул юноша. - Разве что домой!

- Хорошо, - покладисто кивнула Милослава. - Тогда я подожду Тамана здесь. Выгнать вы меня не сможете - силенок не хватит. Рано или поздно хан приедет - он всегда решает все проблемы лично.

- Да что вам тут, медом намазано! Едут и едут! - завелся молодой, но вдруг замолчал, увидев, что старший поднял руку.

- Кнесса Милослава, я полагаю? - вполголоса спросил седой степняк. - Таман ждет вас. Меня зовут Хариз. Вы, наверное, меня не помните.

Милослава покачала головой, но Хариз интересовал ее мало:

- Ждет? И давно?

- Всегда, - коротко ответил степняк.

Милослава вдруг побелела и закусила губу:

- Разве он еще помнит обо мне?

- Всегда, - повторил мужчина.

Он ловко спрыгнул с коня, протягивая к ней руку:

- Вы ведь ездите верхом? Камиль, останешься с сундуком. Кнесса поедет на твоей лошади. Я пришлю телегу.

- Да кто она такая? - не утерпел юноша.

- Шабаки хана, - веско ответил Хариз.

Он помог Милославе взобраться на лошадь - в мужское седло, для чего ей пришлось задрать юбку едва ли не до колен, опустил стремя и жестом велел следовать за ним.

Женщина и сама не понимала, отчего вдруг так заколотилось сердце от этого "всегда". Она ехала сюда в полной уверенности, что прошлое забыто и похоронено. Ей не нужен степной хан, у нее муж, дети, замок Нефф. Милослава только хотела увидеть дочь и убедиться, что она живая. Много лет она даже не вспоминала про Тамана. В дороге Милослава пыталась представить, как он выглядит, и обнаружила, что образ степного хана почти стерся из памяти. А теперь вдруг женщина увидела перед собой узкие злые глаза - будто и не было этих двадцати лет.

Всегда!

Она тронула коленкой лошадь - как они выучены здесь, в Степи, тело тоже вдруг вспомнило. По шее и спине стекали капли пота, лоб и волосы тоже были мокрые. Богиня, как хорошо дома, в замке Нефф! Нет там ни жары, ни палящего солнца, ни пыльных дорог.

- Мы можем ехать быстрей? - нервно спросила леди Оберлинг своего сопровождающего. - Свариться можно, как жарко!

- Как пожелаете.

Хариз стукнул бока коня пятками, издал гортанный крик и пустился в галоп. Милослава не отставала. А вот за это ощущение ветра в лицо и скорости можно и простить жару и безжалостное солнце. В горах такая езда просто невозможна. Вот по этому ощущению она скучала! Словно в прошлое вернулась! Никаких ограничений, никаких преград! Это Степь, где можно сбросить с себя шелуху глупых запретов и унылых правил! Оказывается, она никогда по-настоящему не знала, не понимала этого края. Здесь не только птицы свободны.

Нервное напряжение последних дней вырвалось вдруг изнутри в воинственном крике. Милослава ударила пятками лошадь, вырвалась вперед, жадно глотнула ветер, растрепавший волосы.

Мужчина, который стоял на ее пути, широко расставив ноги и скрестив сильные смуглые руки на груди, был ей незнаком, но странным образом, это всё ещё был ее мужчина. Через столько лет. Всегда. Леди Оберлинг натянула поводья, останавливая свой полет, и замерла будто ледяная статуя. Таман вскинул на нее узкие черные глаза, совершенно серьезно оглядел ее с ног до головы, а затем, хитро усмехнувшись, провел шершавой бугристой ладонью по нежной коже коленки. Милослава дернулась.

В такую жару в Славии и уж тем более в Степи никто не носит чулок. На женщине было самое тонкое ее платье и небольшие батистовые панталоны, наспех купленные в приграничной лавке. Под муслиновым подолом, задранным для удобства, были не только голые коленки, но и обнаженные бедра, куда, не отрываясь от шелковистой женской кожи, скользила сейчас мужская ладонь.

Милослава уже давно забыла, что она женщина. Что ни говори, а разница с супругом в двадцать лет давала о себе знать. Шестидясетилетний Максимилиан, хоть и оставался по-прежнему породисто-красив, давно уже приходил в ее комнату вечером просто поболтать. Милослава любила мужа, обожала, боготворила, не представляла своей жизни без него. Она сидела у его ног, склоняла голову на его колени, целовала руки - по-другому любить она просто не умела. В их паре она всегда была меньшей, хотя порой ей говорили, что лорд Оберлинг порабощен своей красавицей-женой. Она безмерно уважала супруга, восхищалась его силой, острым умом и справедливостью, была благодарна за доброту и заботу. Ей казалось, лучше жизни и представить нельзя.

Но сейчас весь ее мир разбивался вдребезги об этот горящий взгляд черных глаз и дрожащую мужскую ладонь на бедре. Максимилиан любил ее. Но вот так не смотрел ни разу.

Ей пришлось встряхнуться, чтобы вспомнить, зачем она действительно приехала сюда. Могла бы - надавала бы себе пощечин.

- Я приехала за Викторией, - твердо сказала она.

Говорить надменным холодным тоном и ставить на место наглецов одним лишь взглядом она умела всегда.

- Ты приехала ко мне, - глухо сказал Таман. - Одна. В мой дом.

И она не могла не ответить, ведь это было правдой. Она вообще никогда не могла ему врать.

- Да.

Хан протянул руки, сдергивая ее с седла, поставил на ноги (которые отчего-то подкосились) и сделал длинный шаг назад.

- Добро пожаловать в мой стан, леди Оберлинг, - сухо сказал он.

И Милослава поняла, что всё она придумала. Никто не закинет ее на плечо и не поволочет в шатер. Никто не прервет ее возмущенные крики поцелуем. Это было хорошо, хоть и несколько разочаровывало. Зато она вдруг разом успокоилась и даже смогла улыбнуться.

- Моя дочь... - начала она.

- Теперь и моя дочь тоже, - продолжил степняк. - Я поженил их с Аязом. Не кричи, он ничего ей не сделал, не принудил, не обидел. Я бы с радостью вернул ее Тэлке, но как можно поступить так со своим ребенком? Я видел в нем себя. Он жить без нее не смог бы.

- Ты же смог, - возразила уязвленная женщина.

- Смог? Жить? - в голосе Тамана слышалась горечь. - Ну если это жизнь - каждый день вспоминать тебя... то да, пожалуй, смог. Аяз не такой как я. Он не голодал в детстве. Он не знал холода, от которого трескаютсякамни. Он не дрался за последнюю корку хлеба с псами и с собственными братьями. Я могу жить без еды, без воды, без шатра и даже без сердца. Не хотелось бы, чтобы мои дети научились этому.

- Не заговаривай мне зубы, - резко прервала поток откровений Милослава. - Где моя дочь?

- Ты никогда не щадила меня, - ухмыльнулся Таман. - И это правильно. Я не хочу жалости. Нет здесь Виктории. Она в Ур-Тааре.

- Твою мать! - остановилась леди Оберлинг. - Тогда мне нужно в Ур-Таар.

- Непременно, - кивнул мужчина. - Завтра поедешь. Сегодня ты моя гостья.

- Я хочу сегодня, - упрямо ответила женщина.

- Сегодня хотеть буду я, - неожиданно и твердо ответил степной хан. - Я хозяин, ты гостья. Вот о чем ты сейчас подумала?

Щеки у Милославы залила краска. О чем она подумала - было совершенно ясно. А Таман вдруг расхохотался как мальчишка. Он вообще будто помолодел лет на десять.

- А где все? - внезапно заметила она. - Женщин нет.

- Нет, - согласился хан. - Забой скота. Здесь только мужчины. Мы теперь живем в шатрах с весны до середины лета. Затем женщины моего рода возвращаются в город. А мужчины готовятся к большой ярмарке. На Хумар-дане я договорился о продажах мяса и шкур. Скот проверяют, сортируют. Часть погонят в Славию, часть оставят на зиму, но в основном - под нож. Будем солить, вялить, коптить. Потом уборка зерна. Хлопок уже собрали. Потом виноград. Да ты и сама знаешь, как много работы на исходе лета.

- Сколько раз сеете зерно? - полюбопытствовала Милослава.

- Один. Я пробовал два - не успевает вызревать.

- А если озимые?

- Что значит "озимые"? - не понял хан.

- Зерно можно сеять осенью за три-четыре седмицы до первого снега. Так делают в Пригорьях. У нас холодно, мало солнца и короткое лето. Пшеница зимует под снегом и уже весной начинает расти. Такая успевает у нас вызревать, правда, не колосится, остается низкой. Но урожайность хорошая. У тебя здесь вообще к маю можно убирать будет. Можно спокойно посеять яровое зерно - вот и второй урожай.

- Это какой-то особый сорт? - заинтересовался хан. - Морозостойкий?

- Да, - кивнула женщина. - И рожь еще так сеют, и овес можно, но он более нежный. А рожь даже лучше стоит, чем пшеница. Но, конечно, нужен снег. - На то у меня есть маги, - кивнул Таман. - Мне нужно такое зерно. Где его купить? Я успею засеять в этом году, времени полно. Дай мне рекомендации торговцев.

- Я напишу тебе письмо и сама куплю зерно и рожь. Я ведь только на Викторию взгляну и домой. Меня сыновья ждут.

- И муж, - остро взглянул на нее Таман.

- И муж, - согласилась Милослава.

- Не жалеешь? - неожиданно спросил степняк.

- У меня не было выбора.

- Ты могла бы вернуться. Он бы отпустил.

- Куда? Второй женой в твой шатер? - с горечью спросила женщина. - Или потребовать выгнать Наймирэ - которая жила одним тобой?

- Да. Я бы выбрал тебя. Я всегда выбираю тебя.

- А я выбрала Макса, - твердо сказала леди Оберлинг. - Он прекрасный супруг. Ты бы никогда не стал таким.

Таман только неопределенно пожал плечами. Стал бы. Он бы кем угодно стал ради нее. У него и сейчас голова кружилась от ее запаха, от ее присутствия, от одной только мысли, что она тут, рядом - живая, настоящая. И не нужно даже прикасаться к ней, чтобы ощутить острое счастье, раздирающее грудь на части.

Рядом с ней он больше не был ханом - невозмутимым и твердым отцом этих земель и полудикого народа. Он снова ощущал себя двадцатилетним и оттого неожиданно завидовал сыну, который оказался хитрее, наглее и удачливее.

---

Таман и сам не знал, что настолько любит его - этого избалованного гордого мальчишку, в котором он узнавал свое продолжение. И если Аязу была нужна Виктория - хан сделает всё, чтобы ему помочь. Даже пойдет против своей шабаки. Особенно сейчас, когда мальчик едва живой от терзающего его чувства вины.

Когда сын пришел к нему с мертвыми глазами и спросил, как отец сумел выжить без своей женщины, Таман не на шутку перепугался. Что такого натворил Аяз, чтобы задавать подобные вопросы?

- Вики беременна, - опустил голову мальчик. - Дадэ, что мне делать?

- Радоваться? - неуверенно предположил Таман.

- Она не хочет ребенка. Она еще совсем дитя. Я должен был уберечь ее.

- Должен был, - согласился Таман. - Но уже поздно. Ребенок - это чудо.

Он едва удержал язык, чтобы не сказать, что ребенок от любимой - это самое большое счастье в мире. Не Аязу он может это сказать. Не тому, кого он сам не ждал и не хотел когда-то. Внезапно хан осознал, ЧТО ощущала Наймирэ, когда носила его детей. Это больно.

- Что я наделал, дадэ? - опустился на подушку Аяз, пряча лицо в руках. - Я украл ее, напугал, обманул... Я лишил ее выбора. Я забрал у нее свободу. А сейчас забираю и тело. Лучше бы я никогда ее не встретил. Без меня Вики могла бы быть счастлива.

Таман сел рядом с ним так близко, что касался его плечом. Он никогда не умел быть нежным с взрослыми детьми, а особенно с Аязом. Девочек он еще мог обнять или поцеловать. Маленького Шурана хан щекотал и подбрасывал в воздух. Средних можно было хлопнуть по плечу или погладить по голове. А как поддержать уже взрослого парня, как показать ему свою любовь?

- Никогда не думай, что могло быть, - наконец, сказал он. - Прошлого не изменить. Думать о том, что могло бы быть - это путь в никуда. Попробуй с ней поговорить. Вики - умная и добрая девочка. И ты, кажется, ей нравишься.

- Она меня ненавидит, - глухо сказал сын. - Понимаешь, если я услышу это еще раз, я просто умру. Мне так страшно, дадэ! Как я буду жить без нее?

- Просто жить, - подумав, сказал Таман. - Дышать, есть, пить. Когда-нибудь ты вдруг поймешь, что ничего не изменилось вокруг и мир не рухнул оттого, что у тебя внутри что-то сломалось. И ты научишься находить утешение в том, что она есть где-то в мире, дышит тем же воздухом, что и ты, ходит по той же земле... И даже счастлива, пусть и без тебя.

- Знаешь, я раньше ненавидел тебя, - признался Аяз. - Думал, что ты дурак, что не видишь, какая хорошая у тебя жена. Что ты пользуешься ей и ничего не даешь взамен. Но сейчас понимаю, что вовсе не смог бы жить ни с кем, кроме Вики. Зачем ты женился, дадэ?

- У меня не было выбора, - прошептал Таман. - Ханом мог быть только женатый мужчина. Я не знал, где она. Я потерял свою шабаки, а потом у меня сквозь пальцы начала ускользать и Степь. Я чувствовал, что смогу дать своей родине гораздо больше, чем Хариз. Я ведь с детства знал, что стану ханом. Я готовился. Я учился. У меня было столько планов! Я и не мог позволить себе потерять всё из-за глупых традиций! Две любви у меня было - Степь и Милослава. Степь я полюбил первой, и она никогда мне не изменяла. Поэтому я взял жену. Именно Наймирэ, потому что эта девочка всегда смотрела только на меня.

- Ты жалел об этом?

- Только однажды, когда смог отыскать Милославу. Я стоял, держал ее в руках и ненавидел себя за то, что не могу всё бросить и уехать с ней на край света.

- Я бы бросил, - тихо сказал Аяз.

- Потому тебе и не быть ханом. Ты свободен. Знаешь, она всё поняла. Она так и сказала: выбора нет. Твоя жена - Степь. А мой муж - замок Нефф. И я отпустил ее. Потому что хотел, чтобы она была счастлива, пусть и без меня.

- Ты думаешь, надо отпустить Вики? - растерянно спросил Аяз.

- Ты баран? - не выдержал хан. - Она ждет твоего ребенка! Она твоя жена! Ты добился всего и хочешь убежать от ответственности? Сам отказаться от своей шабаки? Совсем рехнулся?

- Ты же сказал, что шабаки только у вождей бывает.

- Мало ли что я сказал! - толкнул его плечом отец. - Шабаки - это та, которая делает тебя больше, чем ты есть.

- Спасибо, - внезапно вскочил Аяз. - Спасибо, дадэ! Ты меня просто спас! Я знаю, что буду делать!

---

Ну, хоть кто-то знал, что ему делать. Таман вот не знал. Она здесь. Возле его шатра. И дыхание сбивается, и руки трясутся, и внутри жаждущая пульсирующая тьма. И какое ему дело до Оберлинга?

Милослава смотрела внимательно и строго, и хан прятал глаза, не желая ее жалости. Она всегда понимала его слишком хорошо.

- Зайдешь? - предложил он с нервной усмешкой.

Леди Оберлинг знала степные обычаи - недаром она когда-то всерьез думала стать его женой. Если женщина заходит в шатер мужчины - она соглашается на всё. Но... был ли в ее жизни мужчина, так ее любивший? И стоит ли противиться искушению, если лучшие годы уже позади, даже дочь уже вылетела из гнезда, и всё, что ждет впереди - лишь старость? Ей уже сорок. В этом возрасте южные женщины уже считаются зрелыми и мудрыми матронами. Многие из них уже бабушки. Так просто сделать шаг и взглянуть в узкие черные глаза - словно она всегда этого ждала, жила ради этого момента.

Закусив губу, Милослава жалобно поглядела на него и вдруг, шагнув вперед, прикоснулась ладонью к его лицу. Таман всё понял. Так гладят ребенка, успокаивая и мягко приводя в чувство. Было больно. Опять. Всегда. Она только и делала, что причиняла ему боль.

- Дура, - оттолкнул он ее. - Не трогай меня, чтобы я не сделал того, о чем мы оба будем всю жизнь жалеть.

Он по-прежнему любил ее сильнее, чем себя. Ну затащит он ее силой - и что дальше? Сейчас он осознавал, что и соблазнить ее не составит никакого труда. Она нуждается в утешении. В его силе. Вот только завтра она возненавидит его навсегда, и он отступал, вдруг понимая, что всё, о чем он мечтал, совершенно неправильно.

- Ты будешь жалеть? - с грустной улыбкой спросила Милослава.

- Я? - вскинул брови хан. - Думаешь, мне недостаточно сожалений? Думаешь, я вообще умею о чем-то жалеть? Глупости! Ты сделала меня сильным. Знаешь, как делают хорошую стальную саблю? Ее раскаляют на огне, а потом резко окунают в воду. Она шипит, остывает и становится прочной. Это называется закалкой. Ты закалила меня, Мила. Я ни о чем не жалею.

- Я сейчас сойду с ума! - схватилась за голову женщина. - Я не понимаю тебя, не понимаю себя!

Таман криво усмехнулся и вдруг ударил ее по щеке - не сильно, но ощутимо. А ведь хотелось ударить так, чтобы вышибить ее из своих внутренностей, только тогда надо бить себя, а нее ее.

- Так легче? - зло спросил он. - Или тебя выпороть, чтобы ты вспомнила, кто ты есть?

Женщина вскинула голову, сверкнув глазами.

- Так гораздо лучше, - звонко сказала она. - Спасибо.

---

Они сидели у очага на одном бревне: рядом, но не касаясь друг друга. На плечи Милославы было накинуто одеяло: ночи уже прохладные.

- Я люблю тебя, - говорил Таман, грея руки об чашку с непонятным напитком, по недоразумению называемым степняками чаем. - Я всегда любил одну тебя и всегда буду любить.

- Ты глупец, - отвечала Милослава. - Почему не Наймирэ? Ты ее губишь.

- Мне плевать.

- Она мать твоих детей. Она двадцать лет за твоей спиной, - завелась Милослава, а потом вдруг выдохнула. - Да ну тебя. Ничего тебе не плевать. Ты хороший.

Она потянулась к огню, поправила сползшее одеяло, но вдруг замерла и поглядела на мужчину, не спускавшего с нее глаз.

- Ничего не изменилось, Таман, - тихо сказала она. - Я не люблю тебя.

- Я знаю, - спокойно ответил он. - Это уже не важно.

Действительно, внутри больше ничего не болело. Он осознавал, что всегда мог получить ее и всегда отпускал, а, значит, она просто не его судьба. Не так уж и хотел, получается. Вот Степь он хотел. Ради Степи он был готов на всё.

Он всё ещё любил Милославу, но теперь она не была недостижимой мечтой. Сегодня он мысленно уже овладел ей, даже оставил ее себе, даже прожил внутри себя другую жизнь. Теперь она была просто женщиной, не богиней, не звездной кобылицей, не идеалом. Сейчас он разглядел морщинки вокруг глаз, седую прядь в волосах, которые были темнее, чем он помнил. Страшная усталость навалилась на его плечи.

- Я пошлю за Аязом, - поднялся Таман. - Он отвезет тебя к Виктории. Пожалуйста, будь с ним помягче. Ему и так сейчас тяжело. Не надо вот этого твоего "я леди Оберлинг, а ты ничтожество, вставшее у меня на пути".

Милослава недоуменно посмотрела на Тамана и вдруг расхохоталась. Хан прикрыл глаза и проклял всё на свете: и ее, и звездное небо над головой, и свое тело, мгновенно отреагировавшее на эту женщину. А потом она спала на улице, так и не зайдя в шатер, даже когда он поклялся, что не тронет ее; спала, вздрагивая и ежась во сне. Таман чуть слышно трогал ее волосы и сжимал зубы, осознавая, что это самая большая близость, которую он может себе позволить.

Среди ночи он не выдержал, разбудил Хариза, велев охранять ее, а сам вскочил на коня и сломя голову помчался в Ур-Таар к Наймирэ. Жена как всегда спала в одной комнате с детьми: он всегда ругал ее за это. Хан прокрался к ней, стараясь никого больше не разбудить, положил руку на теплое женское плечо и, едва она открыла глаза, прошептал:

- Ты мне нужна.

Наймирэ никогда с ним не спорила. Она тут же поднялась, прикрыла одеялом Шурана и последовала за ним в его покои.

- Подожди, - коснулась она его руки. - Я приду через минуту.

У Эмирэ, ее главной помощницы, была своя комната. Она разбудила ее и велела лечь с малышами, чтобы они не испугались, когда проснутся.

Когда женщина зашла в спальню мужа, тот стоял у окна, ссутулившись. Наймирэ подошла к нему, обвила его талию руками, положила голову ему на плечо.

- Что случилось, любимый?

- Милослава приехала, - глухо сказал Таман.

Наймирэ стало очень страшно: она ждала приезда Милославы не меньше, чем он.

- Почему ты здесь, а не с ней? - дрожащим голосом спросила она.

- Ты нужна мне, - ответил муж, сжимая ее в объятиях. - Ты меня не бросишь?

- Я останусь рядом, даже если ты приведешь ее в свой дом, - просто сказала Наймирэ. - Я без тебя умру.

- Не приведу. У меня только одна жена, и это ты.

Женщина в его объятьях вздрогнула всем телом и прижалась к нему еще плотнее. Она не знала и не хотела знать, что произошло между ее мужем и Милославой, но была сейчас ей искренне благодарна.

- Тебе надо поспать, - прошептала Наймирэ. - Опять как загнанная лошадь. Ложись.

- Мне надо вернуться. Там овцы...

- Справятся и без тебя. Хариз прекрасно тебя заменит. Спать.

- Ты ляжешь рядом? - отчего-то она была ему сейчас нужна как воздух.

- Если ты пожелаешь.

- Пожалуйста, - прошептал Таман, ловя ее руку и переплетая их пальцы. - Будь со мной.

Она легла рядом с ним, уткнувшись в его плечо. Таман уснул мгновенно, а Наймирэ еще долго утирала слёзы и улыбалась в темноту, про себя благодаря степного бога за приезд Милославы.

Конец