Степные ястребы

Глава 14

Главная площадь столицы гудела, как растревоженный улей. Тысячи горожан, разбуженные сначала грохотом взрывов, а потом победными криками, высыпали на улицу, пытаясь понять, что происходит. Они в молчании смотрели, как мои бойцы, в пропитанной кровью и пороховой гарью броне, выстраивают вдоль стены замка пленных аристократов. Орки, мрачные и огромные, сбивали их в тесную кучу, не стесняясь тычков рукоятями топоров. Мои «Ястребы», наоборот, действовали отстранённо, почти лениво, но в каждом их движении сквозила смертельная эффективность.

Граф Райхенбах и епископ Теобальд стояли отдельно, окружённые личной гвардией Грома, которая смотрела на них с откровенным предвкушением. Спесь с них слетела, как позолота со старой монеты, уступив место животному, первобытному страху. В толпе шёл шёпот, никто не мог поверить в происходящее. Люди переглядывались, пытаясь найти ответ в глазах друг друга. Что это? Одна банда сменила другую? Железный Барон, герой Каменного Щита, захватил столицу и теперь сам провозгласит себя новым правителем? Страх и надежда смешались в тугой, удушливый коктейль.

Я стоял на ступенях ратуши, опершись на свой карабин, и молча наблюдал за этой сценой. Чувствовал себя не триумфатором, а скорее, уставшим санитаром леса. Я видел, как Элизабет, в своём сверкающем доспехе, подошла к отцу, который так и сидел в карете, слишком слабый, чтобы стоять. Всё же возраст брал своё, а событий за последние месяцы было столько, что не каждый молодой осмыслит и переживёт. Она что-то тихо сказала ему, и старый герцог медленно, с трудом, кивнул.

Элизабет подошла ко мне, лицо было бледным, но на нём не было ни страха, ни растерянности. Только холодная, как сталь её меча, решимость.

— Это было… громко, — сказала она, кивнув в сторону пролома в стене замка. — Брунгильда превзошла себя.

— Это были не гномы, — ответил я. — ратлинги, они неплохо поднаторели в таких делам.

Она на мгновение удивлённо вскинула брови, но не стала задавать лишних вопросов.

— Потери?

— Минимальные, — я пожал плечами. — Гарнизон был не готов к такому. Они ждали нас у ворот, а мы пришли из-под земли.

Она кивнула и посмотрела на пленных аристократов. В её глазах не было ни жалости, ни сочувствия, лишь холодное презрение.

— Что с ними будет?

— То, что бывает с предателями, — ответил я. — Быстрое и поучительное правосудие.

Наши взгляды встретились. Это был странный момент, между нами не было нежности, не было даже намёка на наши сложные, запутанные отношения. Был только взгляд двух командиров, которые только что выиграли важнейшую битву и теперь должны были решать, что делать с плодами этой победы. В этот момент мы понимали друг друга без слов, ведь оба знали, что романтические иллюзии закончились. Началась политика, грязная, кровавая и беспощадная.

— Отец хочет обратиться к народу, — сказала она, нарушив тишину.

— Пусть обратится, — я кивнул в сторону балкона ратуши. — Это будет в тему, всё чётко увидят, кто теперь правит.

Старый герцог, поддерживаемый под руки двумя гвардейцами, медленно поднялся на балкон. Он выглядел хрупким и уставшим, тенью того могущественного правителя, каким был когда-то. Он попытался что-то сказать, но его голос был слишком слаб, буквально начал тонуть в гуле толпы. Народ смотрел на него с жалостью, но не с восторгом. Они видели перед собой не лидера, а старика.

Элизабет, видя это, решительно шагнула вперёд. Она встала рядом с отцом, положила ему руку на плечо и заговорила. И её голос, сильный, чистый, звонкий, как звук трубы, разнёсся над площадью, заставив толпу замолчать.

— Жители Вольфенбурга! — крикнула она. — Сегодня ночью измена подошла к концу! Предатели, которые захватили власть, пока армия проливала кровь на границах, повержены! Ваш законный правитель, герцог Ульрих, вернулся!

Площадь взорвалась нестройными, неуверенными криками. Люди всё ещё не до конца понимали, что происходит. Они смотрели на меня, на моих орков, на мои знамёна, которые мои «Ястребы» уже устанавливали по периметру площади.

— Я же говорил! — вдруг раздался хриплый, торжествующий смех епископа Теобальда. Он указывал на самую высокую башню замка. — Он узурпатор! Он пришёл за властью! Смотрите!

Все, как по команде, подняли головы. И я увидел, как по шпилю замка медленно пополз вверх мой флаг.

Толпа ахнула, единый, сдавленный вздох тысяч людей пронёсся над площадью. Они смотрели, как моё знамя, символ чужой, непонятной и пугающей силы, поднимается над их столицей. В наступившей тишине торжествующий, почти истерический смех епископа Теобальда звучал особенно громко и жутко.

— Я же говорил! — визжал он, брызгая слюной. Его страх сменился злорадством. Он, видимо, решил, что я, в своём варварском невежестве, совершил роковую ошибку, показал свои истинные намерения и теперь народ отвернётся от меня. — Он узурпатор! Он пришёл не спасать, а порабощать! Он сменил одного тирана на другого!

Вожди орков, стоявшие неподалёку, недоумённо переглядывались. Даже Гром нахмурился, пытаясь понять, что происходит. Он не разбирался в тонкостях человеческой геральдики, но интуитивно чувствовал, что происходит что-то важное. Мои «Ястребы» и легионеры стояли с каменными лицами, они знали, что будет дальше, этот ход мы репетировали.

Моё знамя почти достигло вершины шпиля и затрепетало на ветру. Чёрное полотнище на фоне серого, предрассветного неба выглядело как разрыв в мироздании. Толпа молчала, и это молчание было хуже любого крика. В нём была растерянность, страх, разочарование. Они поверили в легенду о Железном Бароне, а он оказался обычным захватчиком.

Но смех епископа оборвался на полуслове. Потому что следом за моим знаменем, на том же флагштоке, начало подниматься второе. Серебряный волк дома Вальдемар на синем поле. Оно поднималось медленно, величественно, и, когда достигло вершины, то оказалось не рядом, а выше моего флага…

Символизм этого жеста был настолько очевиден, настолько прост и понятен каждому в этом феодальном мире, что даже самый тупой крестьянин понял всё без слов. Это было подтверждением вассальной присяги. Демонстрация того, что я, барон Михаил фон Штольценбург, со всей своей армией, со всеми своими орками, гномами и технологиями, признаю над собой власть герцога Ульриха, и точка.

Тишина, до этого давящая, взорвалась. Сначала это был робкий, неуверенный крик, потом его подхватили десятки, сотни, а затем и тысячи голосов. «Да здравствует герцог!», «Слава дому Вальдемар!», «Слава Железному Барону!». Крики слились в единый, оглушительный восторженный гул, который, казалось, мог обрушить стены. Люди плакали, смеялись, обнимали друг друга. Их мир, который только что пошатнулся, снова обрёл устойчивость. Законный правитель вернулся, и его поддерживала сила, какой это герцогство не видело никогда.

Я стоял, не меняя выражения лица, и слушал этот гомон. Я не чувствовал ни гордости, ни радости, только холодное удовлетворение, как после удачно проведённого эксперимента. Политический театр сработал идеально, один простой жест, один кусок раскрашенной ткани с картинкой, и я из захватчика превратился в спасителя. Из угрозы, в гаранта стабильности. Я ненавидел политику, но, чёрт возьми, я начинал понимать её правила. И эти правила были куда проще и логичнее, чем казалось на первый взгляд. Главное, это не то, что ты делаешь, а то, как ты это преподносишь.

Элизабет, стоявшая на балконе рядом с отцом, поймала мой взгляд. Сначала просто коротко, почти незаметно кивнула. Это был кивок не женщины мужчине, а союзника союзнику. Она тоже понимала правила этой игры, и мы только что блестяще разыграли эту партию. А затем появилась улыбка, которая была адресована уже как близкому человеку.

А епископ Теобальд… он стоял, как громом поражённый. Его лицо из злорадного стало сначала растерянным, а потом на нём отразился чистый, незамутнённый ужас. Он понял, что его последняя надежда, последняя соломинка, за которую он цеплялся, сломалась, и теперь его не спасёт уже ничто.

Игра была окончена, шах и мат…

Эйфория толпы быстро сменилась жадным, нетерпеливым ожиданием. Хлеб им дали, теперь они хотели зрелищ. И я собирался им это зрелище предоставить. Не потому, что мне это нравилось, нет, публичные казни, это средневековое варварство, от которого меня откровенно подташнивало. Но я был не в двадцать первом веке, а здесь, где кровь и страх были самыми понятными и убедительными аргументами. Правосудие должно быть не только неотвратимым, но и наглядным. Это был урок для всех, кто в будущем захочет попробовать сыграть в свои игры за моей спиной.

На площади, прямо напротив герцогского замка, уже стояла виселица. Мои бойцы из легионеров, бывшие плотники и столяры, сколотили её на скорую руку, но добротно, со всем знанием дела. Никаких украшений, никаких гербов, простой и функциональный финал для преступников.

Первым к ней потащили епископа Теобальда. Два моих «Ястреба», каждый из которых был в полтора раза шире его в плечах, тащили его под руки. Епископ не шёл, он упирался, визжал, пытался вырваться. Его белоснежная сутана, символ его власти и чистоты, была измазана грязью и кровью.

— Пустите, псы! — хрипел он, и его голос срывался на бабьи ноты. — Я слуга Божий! Вы не имеете права! Прокляну! Всех прокляну до седьмого колена! Наложу интердикт на всё герцогство! Ваши дети будут рождаться уродами, ваша земля перестанет родить!

Толпа, до этого шумевшая, притихла. Проклятие церкви, это было страшно, даже для тех, кто не отличался особой набожностью. Я видел, как некоторые женщины начали креститься.

Но Теобальд не унимался. Когда его подтащили к ступеням эшафота, он упал на колени, цепляясь за сапоги своих конвоиров.

— Граф Райхенбах! Помоги! — завопил он, обращаясь к своему бывшему союзнику, который стоял бледный, как смерть, и дрожал, как осиновый лист. — Мы же договаривались! У тебя же есть план!

Райхенбах отшатнулся от него, как от прокажённого.

Поняв, что от союзников помощи не будет, Теобальд сменил тактику. Он вскочил и, оттолкнув конвоиров, взобрался на эшафот. Он повернулся к толпе, и на его лице появилось выражение безумного, пророческого вдохновения.

— Народ Вольфенбурга! — закричал он, и его голос, усиленный отчаянием, разнёсся над площадью. — Опомнитесь! Вы видите, что происходит⁈ Варвар-чужеземец и его орда дикарей захватили нашу столицу! Он поднял своё знамя над нашим замком! Он хочет отнять у вас веру, ваши традиции, вашу свободу! А эта девка, — он ткнул пальцем в сторону Элизабет, — продала ему своё тело и вашу землю за власть! Восстаньте! Не дайте свершиться этому кощунству! Церковь с вами! Бог с вами!

Он говорил хорошо, умело бил по самым больным точкам: ксенофобия, религия, страх перед чужаками. Я позволил ему говорить ещё несколько минут. Позволил ему выплеснуть весь свой яд, всю свою ложь. Позволил толпе увидеть его не как мученика, а как отчаявшегося, загнанного в угол интригана, который пытается спасти свою шкуру, прикрываясь именем Бога и интересами народа.

А потом я медленно, не спеша, подошёл к эшафоту. Столичный палач, здоровенный детина, поклонился мне.

Я проигнорировал его и посмотрел на Теобальда, который, увидев меня, на мгновение запнулся, но потом продолжил изрыгать проклятия.

— У преподобного отца, — сказал я, не повышая голоса, но так, чтобы меня услышали в первых рядах, где стояли самые влиятельные горожане и мои офицеры, — кажется, очень хорошо подвешен язык.

Я сделал паузу, обводя взглядом затихшую толпу.

— Может, за него и повесим?

Шутка была циничной, жестокой, на грани фола. Но она сработала, по рядам прокатился нервный смешок. Кто-то из моих легионеров громко хохотнул. Напряжение спало, образ святого мученика, который так старательно лепил Теобальд, рассыпался в прах. Остался только болтливый, напуганный мужик, которого сейчас вздернут. Я кивнул палачу, тот лишь пожал плечами и откинул петлю с шеи епископа. Затем радостно достал из ящика приличных размеров крюк и ловко затянул на кольце узел, после чего перекинул верёвку через стойку.

Теобальд, как только увидел финал приготовлений завизжал ещё громче, снова пытаясь сбежать. К палачу тут же подбежали два помощника, заломив епископа. После чего палач сноровисто закончил наживлять смертника на сталь, затем медленно потянул верёвку и Теобальд повис на своём языке.

Правосудие, даже такое жестокое, свершилось. Толпа молчала, такого никто не ожидал, в этой тишине не было ни одобрения, ни осуждения. Только страх и осознание того, что старый мир только что умер. И новый мир рождается в крови и насилии, всё как любит толпа.

Все взгляды на площади, до этого прикованные к болтающемуся на виселице телу епископа, теперь обратились к последнему главному герою этого кровавого спектакля. Граф Райхенбах стоял, белый как мел, его трясло так, что было слышно, как стучат его зубы. Его дорогие, сшитые на заказ сапоги были испачканы в грязи, а на бархатном камзоле виднелось тёмное пятно, кажется, бывший регент не выдержал напряжения и обмочился. Он смотрел на меня огромными, полными ужаса глазами, как кролик смотрит на удава, уже чувствуя, что петля очень даже неплохой вариант.

Я медленно подошёл к нему. Мои тяжёлые, подбитые гвоздями сапоги гулко стучали по брусчатке. Каждый мой шаг отдавался в его сознании, как удар похоронного колокола. Я остановился в метре от него, глядя ему прямо в глаза.

— Не стоило угрожать моей семье, граф, — сказал я тихо, так, чтобы слышал только он — Элизабет, это мой щит. А тот, кто бьёт по моему щиту, рискует нарваться на мой меч.

Он что-то промычал, пытаясь выдавить из себя слова мольбы, но из горла вырвался лишь жалкий, булькающий звук.

— Но, — сделал паузу, и на моём лице, я уверен, была не самая приятная улыбка, — я человек слова. Я обещал Элизабет, что не трону твою семью. И я сдержу своё слово. А вот тебе лёгкой смерти не обещаю.

Я развернулся и громко, чтобы слышала вся площадь, крикнул в сторону моих орков:

— Гром! Питомцев своих привёл⁈

Старый орк, который до этого стоял с мрачным и сосредоточенным видом, осклабился в широкой, хищной улыбке, обнажив свои желтоватые клыки. Он поднёс к губам два пальца, издав пронзительный, режущий уши свист.

Из рядов его воинов, которые до этого стояли плотной, неподвижной стеной, выскочили пять огромных, как телята, чёрных тварей. Это были варги, степные волки, боевые звери орков. Их шерсть была цвета ночи, глаза горели адским, жёлтым огнём, а из оскаленных пастей капала слюна. Они двигались с ленивой, пружинистой грацией хищников, и от одного их вида по толпе прокатился испуганный шёпот. Горожане, привыкшие к собакам и кошкам, никогда не видели ничего подобного. Даже гвардейцы герцога нервно сглотнули, инстинктивно делая шаг назад. Варги, не обращая внимания на людей, подбежали к Грому и сели у его ног.

Я посмотрел на герцогский штандарт, который развевался над замком, на серебряного волка, символ дома Вальдемар. А потом многозначительно кивнул Грому. Старый орк всё понял.

— Великая честь для нас, Железный Вождь, — зычно сказал орк, чтобы слышали все. — Правосудие Волка будет исполнено волками Степи!

Его рука медленно поднялась, указывая на графа. Он выкрикнул короткую команду на орочьем языке, прозвучавшая как треск ломаемых костей.

Пять чёрных молний сорвались с места. Райхенбах даже не успел закричать. Первый варг сбил его с ног, второй вцепился в горло, разрывая артерию, и на брусчатку хлынул фонтан алой крови. Остальные три начали рвать тело на части. Крик ужаса, который было вырвался из глотки графа, тут же потонул в рычании и отвратительных, влажных звуках рвущейся плоти.

Одновременно с этим грянул сухой, как щелчок хлыста, винтовочный залп. Это мои «Ястребы», по заранее отданному приказу, привели в исполнение приговор для остальных заговорщиков. Десяток аристократов, стоявших возле расстрельной стены, как подкошенные, мешками повалились на землю. Чисто, эффективно, без лишнего шума и жестокости. Контраст между диким, первобытным правосудием орков и холодной, механической эффективностью моих стрелков был разительным. И этот контраст был лучшей демонстрацией моей новой власти. Я мог быть и цивилизованным, и варваром в зависимости от обстоятельств.

Когда всё было кончено, на площади повисла мёртвая, оглушающая тишина. Толпа молчала, потрясённая до глубины души. Они смотрели на растерзанное тело графа, на аккуратный ряд трупов аристократов, на варгов, которые, вымазав морды в крови, снова сидели у ног Грома, и на моих стрелков, которые уже перезаряжали свои винтовки с деловитым и скучающим видом.

Я повернулся к балкону, герцог Ульрих был бледен, как полотно, его рука судорожно сжимала подлокотник кресла. Элизабет, стоявшая рядом, тоже была бледна, но смотрела прямо, не отводя взгляда. Она понимала, что это было необходимо.

Я слегка склонил голову в вежливом, но не подобострастном поклоне.

— Ваша светлость, — мой голос в наступившей тишине прозвучал неожиданно громко и отчётливо. — Замок ваш, мятеж подавлен.

Я сделал паузу, обводя взглядом площадь, растерзанные тела, своих суровых воинов.

— А теперь, если позволите, у нас очень много работы…