Сказка для Несмеяны

Часть 1

В дом Настасья входила в полной уверенности, что никого там уже не застанет. Но за столом над нетронутой кашей, понуро опустив голову, сидел Светозар.

– Не захворал, сынок? – забеспокоилась Настя.

Попутно смела крошки со стола в ладонь, отложила в сторону – курам, поставила крынку, достала из печи теплый хлеб, отрезала ломоть.

– Здоров я, – буркнул сын, не поднимая глаз.

– А что хмурый такой?

Открыла дверь в кладовую, нашла на полке вяленое мясо, положила его и хлебный ломоть на чистое полотенце, завернула и завязала на узелок.

– Несмеяна опять отказала, – с горечью поведал Светозар, и Настя приостановилась на мгновение.

– Второй раз? – удивилась она и тут же прикусила язык.

Надо же было такое ляпнуть.

– Второй! – с силой ударил кулаком по столу сын.

От удара качнулась крынка и едва не выплеснулось молоко. Светозар взглянул на свой кулак и поник.

– В прошлый раз хоть пару слов сказала, в этот промолчала – и все. Что я не так делаю? Матушка, как тебя отец замуж звал?

– Да как все, – пожала плечами Настя. – Словами.

– А почему ты согласилась?

– Потому что любила.

– А почему ты его любила?

– А почему люди друг друга любят, то одним богам ведомо.

– Матушка! – вскинул голову Светозар: глаза его горели тусклым, болезненным, но решительным пламенем. – А пусть отец к дядьке Трофиму сходит. Сосватает меня за Несмеяну. Он отца уважает и ему не откажет!

Настя, как раз ссыпавшая пшено и крошки в передник, чтобы идти кормить кур, резко остановилась перед дверью. Вернулась к столу.

– Любишь ее, значит?

– Люблю!

– Так любишь, что и против ее воли сделать своей готов?

Светозар открыл было рот, чтобы ответить, но слов так и не произнес, и взгляд из решительного стал испуганным. Понял, значит, успокоилась Настя. А то уж и правда едва не решила, что совсем сына не знает.

– Иди в кузню, – вздохнула она и кивнула на полотенце, – обед не забудь и крынку захвати для Трофима. В работе лучше думается.

Сын встал из-за стола, послушно взял кувшин и сверток. И снова просяще взглянул на мать.

– Ей со мной хорошо будет! – горячо прошептал он, явно ища поддержки, но Настя лишь покачала головой.

– Насильно хорошо не сделаешь.

– Я не насильник!

– Я знаю, – кивнула Настя, – вот и не становись им.

Светозар ушел молча.

День за работой пролетел, словно и не было. Светозар вышел из кузни, подставил горящее от жара печи лицо вечернему ветерку, вдохнул упоительно прохладный воздух. Смеркалось. Но в сумерках все еще отчетливо был виден дом кузнеца, стоящий неподалеку. И в огороде рядом с этим домом Светозар разглядел Несмеяну, половшую грядку. Подумал мгновение и решительно направился в ее сторону.

– Несмеяна, – позвал он. – Подай воды.

Она распрямилась, мельком взглянула на него, отерла пот со лба, выпростала подоткнутые юбки из-за пояса и поспешила к колодцу. Молча наполнила из уже приготовленного для отца ведра лежащую на бревне деревянную чарку, вернулась обратно и передала ее через плетень. Вода была ледяной. Светозар половину выпил, половину на лицо выплеснул. Выдохнул облегченно. На мгновение прикрыл глаза, собираясь с духом, и снова посмотрел на нее.

– Что, совсем ничего не скажешь? – спросил он.

– А что сказать? – прошептала Несмеяна, глядя куда-то ниже его плеча.

– Да что захочется.

Она опустила голову еще ниже. Светозар недовольно поджал губы.

– А раньше ты смеялась и улыбалась мне… Что изменилось?

– Раньше ты меня замуж не звал…

Светозар вспыхнул, повесил чарку на торчащую из плетня ветку, развернулся резко и пошел прочь от дома и от дочки кузнеца.

Из-за угла вышел Трофим, задумчиво посмотрел ему вслед.

– А что же, – спросил он, – правда, что он тебя замуж звал?

Несмеяна обернулась, растерянно помяла в кулаке передник.

– Звал, батюшка.

– И отказала ему? – недоверчиво нахмурился он.

– Отказала…

– Зачем же? Видно ж, что в душу ты ему запала. Чем он тебе не люб, чем не гож? Хороший муж выйдет, не обидит, отец его хозяин крепкий и живет по совести, да и Настасья баба добрая, в черном теле держать не станет. Семья большая, случись что – помогут, не оставят. Мне бы спокойнее было.

– Как же ты без меня, батюшка? – укорила Несмеяна.

– А что я? – усмехнулся кузнец. – Вдовицу себе найду. Вон Прасковья как на меня глядит. Да что ты краснеешь, словно маков цвет? Ох, Несмеяна, душа моя… Пойдем…

В доме было натоплено, пахло гречневой кашей с маслом и грибами, пареной репой и лепешками. Кузнец долго и обстоятельно умывался над чаном с подогретой водой, пока Несмеяна накрывала на стол.

– И все же, дочь, – серьезно сказал Трофим, садясь на лавку и пододвигая к себе миску. – Что ты нос воротишь? Али кто другой люб?

– Никто мне не люб, батюшка.

– Так что же ты тогда?

– Не знаю, – честно ответила Несмеяна. – Да только сердце при виде него молчит.

– Сердце! – недовольно воскликнул кузнец. – Нашла о чем думать! Эх дочка, дочка… Замуж тебе пора, вот мое слово. Ешь давай и спать ложись, поздно уже.

После трапезы Несмеяна прибралась на столе, поставила кашу обратно в печь, чтобы не остыла до утра, а сметану, наоборот, вынесла на улицу. На крыльце напоследок вдохнула быстро холодеющий воздух. В доме окончательно затушила огонь в горниле, оставив тлеть угли, и взобралась на полати над печью. В свои годы она все еще оставалась легкой и невысокой и до сих пор спала там, где обычно спали малые дети. Тишину в избе нарушали шуршание мышей под полом да храп отца, доносившийся с лавки, – после жара кузни он предпочитал отдыхать в прохладе. Где-то в полях кричала ночная птица. Но остальной мир уже крепко спал. Тогда Несмеяна осторожно, стараясь не шуршать соломой, отодвинула от стены тюфяк и в темноте на ощупь пересчитала свои главные сокровища – соломенных куколок, завернутых в лоскутки. Все пять были на месте. Да и куда бы делись? Но Несмеяна выдохнула облегченно, погладила их по головкам.

– Спите, мои крошечки, я рядом, – прошептала она.

Коли выйдет замуж, с собой не заберет и беречь уже не сможет. А отец, судя по всему, серьезно о том задумался. Отдаст ее Светозару. Светозара Несмеяна знала много лет и знала, что сердце у него доброе. Так что муж он, может, и хороший будет. Да только горько становилось от мысли, что придется покинуть отчий дом и жить в другом месте, с чужими людьми. В их маленькой избушке каждая вещь была знакома с детства. А кто знал, чем встретит ее терем на холме? И кто тогда позаботится о батюшке? Его же кормить надо. И за огородом вон следить…

Но пока что она еще здесь, в тепле и безопасности родного дома, и сейчас в узком пространстве между полатями и потолком можно представить, что так останется навсегда.

Несмеяна выбрала одну из кукол, прижала к себе, поджала ноги к груди, да так и уснула.

Настасья пряла при свете свечи и что-то тихо напевала – Светозар не разобрал слов, но мотив напомнил ему колыбельные, что она пела им с братьями в детстве. Он помучился за дверью, но все же вошел, подсел ближе к матери.

– Я подумала над твоим вопросом, – сказала она, не отрывая взгляда от веретена и вьющейся между пальцев нити.

– Над каким, матушка? – нахмурился Светозар.

– Почему я за вашего отца вышла. Потому что доверяла ему. И притом страшно становилось от мысли, что можно доверить себя кому-то другому. Скрепить себя узами значило больше не расставаться. Я этого хотела.

– И как же этого желания добиться?

Настя улыбнулась мягко. Притворенная дверь снова распахнулась, и через порог шагнул Финист.

– Батюшка! – поприветствовал Светозар, подскакивая.

Отец кивнул ему, перевел взгляд на жену.

– Пойдем, Настен, спать надо. Опять глаза натрудишь.

– Налетался, – проворчала мать, но послушно отложила веретено, прибрала кудель, встала из-за прялки. – И ты иди спать, – она повернулась к Светозару, ладонью притянула его за затылок, склоняя к себе, поцеловала в лоб. – Утро вечера мудренее.

Светозар проводил отца и мать задумчивым взглядом, вышел из дома, лег на лавку во дворе, сорвал и сунул в рот травинку и еще долго всматривался в звездное небо.

– Я тут подумал… – сказал утром Трофим, и Несмеяна ощутила, как сердце ушло в пятки. И оно не обмануло. – Коли тебя Светозар еще раз замуж позовет, соглашайся.

– Батюшка…

– Несмеяна! – прикрикнул, нахмурившись, кузнец. – Не глупи. Ты сама знаешь, что о тебе в деревне говорят. Я не вечен. А второго такого мужа ты не только у нас в селе – и в окрестных не найдешь. И в доме его тебе всегда будет тепло и сыто. Я о тебе забочусь, дочка, ты мне еще спасибо скажешь. Поняла меня?

Она кивнула. Будто у нее был выбор.

– А что, Светозар, – спросил Трофим позже в кузне. – Люба тебе моя дочь?

– Люба, – уверенно ответил Светозар, прямо взглянув на него.

– Ну так и забирай в жены, чего издали смотреть.

– Не хочет она за меня идти.

– А ты еще раз спроси, – улыбнулся в бороду кузнец. – Девки – они такие: сегодня одно на уме, завтра другое.

Несмеяна нашлась на крыльце. Перебирала ягоду. Светозар оперся о столб, поддерживающий козырек, а она лишь опустила голову ниже. Вспомнился ночной разговор с матерью. Что-то непохоже было, чтобы Несмеяна не желала с ним расставаться. И это злило. Он никак не мог понять, чем стал ей не люб. Ведь пока дружили, все ей было так и встречала она его всегда радостно. Неужто потому что знала: после разговора он уйдет? Но нет, нет… А может, думает, что недостойна его? Только что ж до этого не думала?.. Или, быть может, боится? Ведь знает… Но и раньше знала и не боялась… Или семьи его опасается, ведь одно дело у плетня разговоры вести, а другое – в чужой дом прийти. Но разве кто хоть раз сказал худое слово про его отца?

– Несмеяна, – позвал Светозар. – Ты ведь не боишься меня?

Она качнула головой, так и не подняв лица.

– Коли пойдешь за меня, все у тебя будет, – продолжил он. – Обижать не стану. Работой не уморю. И в доме нашем тебе будут рады.

Несмеяна продолжала молчать, только вот ягоду оставила в покое, замерла. И Светозар разозлился: что Трофиму вздумалось его дураком выставлять? Хватит с него.

– Последний раз тебя спрошу и, коли откажешь, больше не потревожу, – обрубил он. – Пойдешь за меня?

– Да.

Ну, нет так… Что?

– Пойдешь? – свистящим шепотом переспросил Светозар, не смея поверить услышанному.

– П-пойду, – слегка запнувшись, подтвердила Несмеяна.

Он не заметил запинки. Рассмеялся, подлетел к ней, подхватил за талию, поднял над землей и закружил. Лежавшие в переднике ягоды посыпались во все стороны.

– Что ж ты так долго меня мучила? – закричал Светозар, не помня себя от счастья, и, не дожидаясь ответа, поставил на землю, обхватил ее лицо ладонями и звонко поцеловал, а потом воскликнул, отстраняясь: – Ничего, ничего, я тебе все прощу! Домой побегу, скажу отцу, пусть сватов засылает, коли мы сговорились!

Захохотал пуще прежнего, снова прижал к себе, еще раз поцеловал и правда бросился бежать.

Несмеяна осталась стоять перед крыльцом как вкопанная. Растоптанные ягоды, упавшие с ее передника, алели на земле красными пятнами.

Несмеяна знала, что про нее говорили в селе. Что малахольная. Что едва ли не юродивая. Что умом тронулась после смерти матери. Что все выросли, а она так дитем и осталась. «И кому такая нужна будет? – причитали бабки. – Отец умрет, одна век куковать станет».

А все за ее молчаливость и за любовь сидеть с малыми детьми вместо того, чтобы ходить на девичьи посиделки да на всякие игры и забавы. Но с малышами было легко и весело, а со сверстниками – неловко и скучно. И тревожно становилось всякий раз от их взглядов и тихих шепотков. Так что если и мечтала когда Несмеяна о замужестве, то лишь затем, чтобы родить себе деток и любить их, растить, холить и лелеять. Ей всегда было в радость приглядывать даже за самыми крошечными, самыми плаксивыми, которые всех злили и раздражали. В ее руках они успокаивались и начинали улыбаться. В радость было и то, от чего остальные лишь охали и вздыхали: вытирать носы, стирать испачканные рубахи, укачивать подолгу. И так хотелось своего маленького, чтобы стал ей самым родным человеком на земле, чтобы больше не было одиноко. Уж она бы его любила, она бы за ним ходила, ночей бы не спала – ни разу не пожаловалась. Да только кто ей даст? Несмеяна знала, как это бывает. Родишь ребеночка, и уже надо и в поле, и к печи, и все что угодно; малыш заходится криком в зыбке, а все только и ждут, чтобы вырос поскорее. А как подрастет, выпустят его, и он ползает невесть где, а чего только не случается с детьми по недогляду. Ладно еще, заберется куда и сам вылезти не сможет. Заплачет, найдут. А если к свиньям пролезет? И такое бывало… Или наестся всякого, или к лошади сунется, или в сарай проползет, где вилы да косы… Или хворь какая настигнет…

Несмеяна твердо знала: коли что с ее малышом случится, жить дальше уже не сможет. И тогда один ей будет путь.

Эти свои думки она держала при себе. В селе не было бабы, что не потеряла хотя бы одного ребенка, и ничего, жили. Порой Несмеяне казалось, что с ней и правда что-то не так, что правы те, кто шептал за ее спиной – блаженная. Но имело ли это хоть какое-то значение? Ей от того не было обидно. И не хотелось ничего менять.

Только вот неясно: зачем она такая понадобилась Светозару? Они знали друг друга давно. Когда ему было восемь, а ей шесть, он повадился бегать в кузню к ее отцу, подсматривать и проситься помогать. Финист несколько раз за шиворот уволакивал его домой, но в конце концов махнул рукой, пришел к Трофиму и попросил взять сына в ученики. Трофим не был против. Работа в кузне сложная, лишние руки всегда нужны, а Светозар уже тогда был смышленым и ответственным, учился быстро, слушался во всем. Тогда-то они и познакомились.

По вечерам, когда работа заканчивалась, Светозар всегда проходил рядом с их домом. Если было лето и Несмеяна играла во дворе, подходил к ней, зимой стучал в окно и махал рукой. Он таскал ей яблоки, пряники и сладости, которых она прежде никогда не видела и не пробовала, но которые откуда-то привозил его отец. Однажды принес тканый поясок с затейливым узором и кисточками на концах. Мать поохала и поахала, но надеть разрешила. И целый день Несмеяна любовалась обновкой, пока вечером не напали соседские девчонки, не сдернули пояс и не изорвали в клочья…

Так Несмеяна узнала, что подарок может быть не к добру.

А потом матушка ее умерла.

Но об этом Несмеяна старалась думать поменьше, а лучше не думать вовсе.

Что ж, станет и она теперь женой, а если повезет, то и матерью. Войдет в большую крепкую семью.

Финиста в деревне, с одной стороны, уважали, а с другой – побаивались. И передавалась из уст в уста легенда, как в одиночку управился он с ратью из нежити, обосновавшейся в здешних лесах. Правда это или нет, никто наверняка сказать не мог, но с тех пор, как Финист поселился в их селе, в лесу перестали пропадать люди. Он никогда не отказывал деревенским в помощи, но дом свой построил поодаль от всех остальных. И какой это был дом! С виду так царский терем. В два этажа, с резными ставнями и наличниками, с коньками на крыше и с красивым балкончиком, выходящим на лес. Деревенские говорили, что с этого балкончика то и дело вылетает сокол.

Но деревенские просто болтали, а Несмеяна знала большой секрет, что скрывали надежные толстые стены терема на холме. Средний сын Финиста не был простым человеком. Ему давалась волшба. И мнилось ей, что не один Светозар был таким в том доме. И быть может, стоило кому рассказать. Но не могла Несмеяна отплатить злом за добро…

Но одно дело – хранить секрет, и совсем иное – стать женой ведуна. Каково оно будет?

– Молодец, дочка! – похвалил ее вечером отец. – Не упустила своего счастья. Готовь приданое.

Что ж, судя по всему, ей предстояло это вскоре выяснить.

Славным вышел свадебный пир! Ничего не пожалел ради сына Финист. Гуляли всей деревней: громко и весело. Светозар светился радостью, глядел ликующе, без капли хмельного пьяный от счастья, а Несмеяна цепенела от внимания, то и дело кидала взгляды на батюшку, переживая, что он переберет и пойдет буянить, радовалась, что есть нельзя, – кусок в горло не лез, не могла дождаться конца и выдохнула, лишь когда пришло время молодым отправляться в опочивальню.

Что ждет ее за плотно закрывшейся дверью, Несмеяна знала. После смерти матери какое-то время помогала ей по хозяйству бабка Марфа. Женщиной та была доброй и ласковой, и Несмеяна, еще полная детской простоты, рассудила, что раз у бабки Марфы своих детей восемь, она точно должна знать, как ребеночек в животе заводится, и спросила ее о том. Марфа повздыхала-повздыхала и все ей рассказала. Спокойно рассказала и обстоятельно. Восьмилетняя Несмеяна не смутилась и не испугалась. Поняла наконец, чем скотина занимается. И теперь была бабке Марфе благодарна. Кто бы ей еще обо всем поведал? Не батюшка же.

И теперь Несмеяна не видела причин тревожиться. Отныне стала она Светозару законной женой, так чего зря бояться и волноваться, реку вспять все равно не повернешь. Она выполнила все, что должна была, легла в постель, приготовилась…

А Светозар был нежен и аккуратен. И радовался ей, словно ребенок новой игрушке. Целовал, гладил и много говорил до поры до времени. Рассказывал, как ей с ним хорошо будет, убеждал, что станет заботиться. Обнимал и улыбался.

– Хорошая моя, – шептал он, заглядывал в глаза.

Но его слова только мучили. Лучше бы он уж без слов, побыстрее.

А когда все закончилось, Светозар уснул, крепко прижимая ее к груди, как еще вчера прижимала она к себе своих кукол. Несмеяна подождала, пока его дыхание выровняется, осторожно убрала с себя тяжелую руку, отодвинулась на край постели. Все на новом месте было незнакомым, чужим, неуютным. И куколок ее здесь не было, и Несмеяна подумала, что им, наверное, тоже страшно и холодно сейчас одним на полатях. Она, конечно, все им объяснила, да только разве легче ее ребятушкам от того, что мамка их не по своей воле оставила? На глаза навернулись слезы. Несмеяна вытерла их об подушку, но тут же появились новые. Конечно, она понимала, что куклы ее не живые, но за много лет тихих ночных разговоров привязалась к ним, да и остались они последней памятью о матери. Страшно было, что отец найдет ее сокровище. Несмеяна не сомневалась, что тогда он поступит с куклами так же, как уже однажды поступил. Надо было их куда-нибудь спрятать, но она, совсем растерявшись от мыслей о близком замужестве, так и не придумала куда.

Несмеяна сжалась в комочек, положила ладонь на живот. И ощутила, как среди всего, что творилось, разгорелся слабый огонек надежды: быть может, появится этой ночью и внутри нее ребеночек. Надо было подождать, чтобы узнать. Она закрыла глаза, стиснула пальцами край постели, но еще долго не могла заснуть.

Утро первого дня замужней жизни ознаменовалось криками. Несмеяна резко села в постели, пытаясь понять, где она и что случилось. Неужто что натворила и батюшка сердится? Но голос был чужим.

– Я же просил не трогать мои книги! – кричал Тихомир.

– Борислав, ну что опять! – взмолилась Настасья.

– Матушка, да ты знаешь, что он сотворил с моим поясом? Пошел я вчера после свадьбы за девками…

– Молчи! Постыдился бы при матери!

– Борислав! Тихомир! – перекрыл всех звучный рык Финиста.

Он начал говорить дальше, но рядом спросонья как-то по-особому махнул рукой Светозар. Дрогнул воздух, и все стихло. Светозар приоткрыл глаза, увидел Несмеяну и улыбнулся, окончательно просыпаясь.

– Братья мои, – зевнул он. – Один мнит себя веселым, другой – умным, а на деле оба дураки, так что с них взять?

– Как же?.. – выдохнула Несмеяна.

Светозар перестал улыбаться. Посмотрел серьезно.

– Я заслон сотворил, – ответил он. – Чтобы не слышно было. Но ты ведь знаешь, кто я. Так чего испугалась?

Несмеяна покачала головой. Она не волшбы испугалась. Чего бояться тишины? Более того, волшба Светозара все еще была такой, какой ей запомнилась, – она несла с собой покой. Десять зим миновало, а Несмеяна не забыла теплый свет из-под его ладони и исчезнувшую с коленки ссадину. Не зря она не верила, что тот, кто вылечил ее однажды, может использовать данную ему чудесную силу во вред.

– Ты к ним привыкнешь, – продолжил Светозар, потягиваясь. – Тихомиру кроме знаний ничто не интересно, а Борислав к тебе не сунется, ты ж моя жена. А коли сунется, скажи мне или отцу, тот с него живо шкуру сдерет.

И повторил с восторгом:

– Жена!

Взял за руку, потянул на себя, уронил на кровать, принялся целовать, и Несмеяна ощутила, как его ладони нетерпеливо стали собирать вверх ее сорочку. Вот стыд-то! При свете дня! И ведь только вчера все было, зачем же опять…

Однако Светозар воспринял ее слабую попытку его остановить по-своему.

– Не переживай, – широко улыбнулся он. – Они нас не услышат. Заслон на обе стороны действует. Как же я счастлив, что ты согласилась пойти за меня! Как же я тебя люблю! А ты мне этого так и не сказала, – с укором добавил Светозар и замер, видимо ожидая, что она исправится.

Наверное, следовало соврать. Но врать Несмеяна не привыкла и не умела. И ведь он же еще попросит. Да и звал он ее стать его женой, а не любить его.

– Ты чего молчишь? – нахмурился Светозар. – Стесняешься, что ли? Или…

Несмеяна съежилась. Что теперь будет?

Руки Светозара, застывшие до того на ее бедрах, исчезли с них.

– Не любишь, значит, – прошептал он. – Зачем тогда замуж пошла?

– Батюшка велел… – выдохнула Несмеяна.

Лицо у Светозара стало страшно. Побелело, рот перекосило, и дико сверкнули серые глаза. Несмеяна зажмурилась в ожидании гнева. Но скрипнула кровать, раздался шорох, хлопнула дверь, и вместе со Светозаром пропала и его волшба, комната вновь наполнилась звуками проснувшегося дома.

Несмеяна выдохнула. Не тронул. Не закричал даже и не сломал ничего. Обошлось. Полежала немного, успокаиваясь, а потом осознала, что наконец-то осталась одна. Открыла глаза, поправила сорочку, села на постели и впервые как следует оглядела комнату, где ей теперь предстояло жить. Просторная, светлая. Потолок непривычно высокий, и посреди стены – оконце, прикрытое расшитыми занавесками. Под оконцем массивный сундук, стянутый железными оковами. А рядом с ним еще один, смотрящийся на фоне первого совсем крошечкой, – с ее приданым. У соседней стены небольшой столик. На столике – таз для умывания, кувшин с водой да вышитое полотенце из беленого льна. А еще круглый металлический диск, начищенный до зеркального блеска, какого она не видала даже в кузне у отца. Несмеяна робко подобралась ближе и осторожно заглянула в него. И впервые увидела свое отражение не в водной глади, искаженное бликами и рябью, а как есть. Курносая и с веснушками. Глаза светлые-светлые, как небо вдалеке ранним утром. А волосы едва ли не белые, будто ковыль в пасмурный день. Подбородок острый. Попробовала себе улыбнуться. На щеках проступили ямочки, на левой аж целых две. И все это вместе показалось Несмеяне некрасивым. Ее дразнили с детства, а людям, наверное, виднее, красива она или нет. Неужели не было неприятно Светозару с ней этой ночью?

Снова обвела взглядом комнату и повнимательнее присмотрелась к занавескам. У нее в сундуке лежали кружевные, те, что она ткала порадовать батюшку, а он велел сохранить для дома будущего мужа. Муж теперь был, но могла ли она считать его дом своим и менять здесь что-то? А вдруг Светозар осерчает, что без его ведома хозяйничать принялась, или свекровка с проверкой придет… И достать занавески из сундука и повесить вместо тех, что уже были, Несмеяна не решилась.

Выходить из опочивальни не хотелось, но и засиживаться было нельзя. Дом большой, и хозяйство немалое, и наверняка Настасье одной управляться с ним нелегко, так что работа точно найдется, а работа ждать не любит.

Несмеяна помяла в пальцах ткань сорочки. По утрам она всегда приветствовала своих куколок, гладила по маленьким головкам, желала им разного доброго и хорошего. Что там с ними и как начинать день, не исполнив обычая?

Но разве был выбор?

Помотала головой: как-нибудь после поплачет. Умылась, переплела косы со сна – теперь уже по-новому, как жене положено, – переоделась и бросилась вниз. Прошло не так уж и много времени, но Светозара в горнице уже не было. И вообще никого из мужчин не было. Настасья прибиралась после трапезы и ругать за промедление не стала. Что-то в ней было не так, но Несмеяна не смогла сообразить, что именно. А на столе стояли кружка с молоком и тарелка с кашей.

– Поешь, – улыбнулась ей свекровь. – А я пока за водой схожу.

– Я сама могу, – откликнулась Несмеяна, цепляясь за возможность не только быть полезной, но и хоть ненадолго уйти из этого дома.

Настасья посмотрела на нее задумчиво, покачала головой.

– Ешь, и вместе пойдем, – решила она.

А потом взяла с печи платок и накинула на голову поверх первого. А вместе с ним словно накинула на себя годы. И Несмеяна наконец поняла, что ей показалось странным: Настасья до этого момента выглядела куда моложе, чем должна была.

До колодца шли в тишине. А когда уже подошли к последнему повороту, Настасья сказала:

– Что ни скажу – молчи и делай. Иди-ка вперед.

И остановилась. Несмеяна неуверенно пошла, силясь понять, чем вызвана такая перемена.

Странное дело, у колодца толпились девки. Чуть ли не все с деревни собрались. Что за сходка? Впрочем, Несмеяну оно волновало мало – возьмет воды и уйдет, ее-то никто не звал.

Однако при ее приближении разговоры смолкли, а злые взгляды вцепились в нее, будто собачьи клыки. И Несмеяна поняла, что уйти будет не так просто: девки пришли сюда по ее душу. Вперед выступила Матрена – пшеничную косу с кулак через плечо перекинула, руки на высокой груди сложила. Красивая, ничего не скажешь. Несмеяна потупила глаза, все равно попыталась пройти, но остальные сомкнулись в цепь, не пуская.

– Ну что? – шипя, поинтересовалась Матрена. – Получила Светозара? Как же ты его приворожила? Тихоней притворялась! Ведьма!

– Ведьма, ведьма, ведьма… – пробежал в толпе ветерком шепоток.

Несмеяна сделала шаг назад. Оглянулась. Свекровка из-за угла так и не показалась.

– Думала, никто не поймет, не узнает? – продолжала Матрена, наступая. – Думала, все тебе с рук сойдет? А коли мы тебя сейчас в воду? Вот пусть вода и покажет твое истинное лицо.

Девушки нехорошо заулыбались, закивали.

Несмеяне стало страшно. А ведь с них и правда станется…

– И чего встала, рот разинула? – внезапно раздался сзади звонкий Настасьин голос. – С подругами треплешься, будто других дел нет? А вода сама себя натаскает? Давай-давай, поторапливайся!

Обомлевшие девки расступились. Вконец оробевшая Несмеяна послушно кинулась к колодцу.

– А-а-а, Матрена! – протянула Настасья. – Значит, зря говорят, что ты с печи слезаешь, только когда солнце макушку припекать начнет. А иди-ка тоже ко мне в невестки. Я Бориславу скажу, он живо сватов пришлет.

Матрена побледнела. Борислав был главный повеса и кутила на селе, и никто не верил, что он остепенится.

– Набрала? – снова прикрикнула на Несмеяну Настасья. – Ну так чего встала как придорожный столб? А ну пошли.

Несмеяна послушно пошла, кожей ощущая колючие взгляды. А когда они со свекровкой свернули за угол и прошли еще немного, та забрала у нее одно ведро и вздохнула.

– Не обижайся, – уже спокойно попросила она. – Я когда замуж за Финиста вышла, тоже хлебнула людской зависти. Так пусть уж лучше радуются, что тебе со свекровью не повезло, нежели злятся, что повезло с мужем.

Отца Светозар нашел в поле. Вместе с Бориславом и Тихомиром он косил на пробу пшеницу. Борислав кинул какую-то скабрезность о минувшей ночи, но Светозар лишь скривился. Подошел ближе к отцу, склонил голову.

– Ты чего? – недоуменно нахмурился Финист.

– Я ошибся, – выдохнул он. – Наша свадьба – ошибка…

Слова обожгли. И еще сильнее заболело сердце.

Отец помрачнел.

– Когда ты пришел ко мне, я спросил, хорошо ли ты подумал, – строго сказал он. – И ты ответил, что только об этом и думал последние десять лет. Что изменилось за одну ночь?

– Она меня не любит.

– И как же ты это понял?

– Сама сказала.

– А что ж она раньше по-другому говорила?

– А я не спрашивал раньше… – выдавил из пересохшего горла Светозар.

А ведь и правда, ни разу не спросил… Думал, если согласится, значит, все остальное само собой разумеется. А оно вон как: брак отдельно, любовь отдельно. А еще смеялся, что это Тихомир с Бориславом дураки. Главный дурак-то оказался он.

– Вы женаты, – весомо произнес Финист. – Этого уже не изменить. Ты получил, что хотел. Так подумай о жене. Что с ней будет, если ты решишь все переиграть?

Светозар ничего не ответил, вцепился в волосы. Земля уходила из-под ног, и рушилось все, что он успел вообразить себе за почти десять лет.

– Ладно, не горюй, – вздохнул отец. – Ты поторопился, но сделанного не вернешь. Любит – не любит, а вам теперь вместе быть и жить дальше как-то надо. Нос она от тебя вроде не воротит, и то хорошо. Твоя мать полюбила меня до свадьбы, но не с первого взгляда.

– Так что же делать? – прошептал Светозар.

Финист пожал плечами.

– Женщина что дикий зверь. Ее приручить надобно. Где-то лаской, где-то разговором. Я когда твою мать впервые увидел, попытался поцеловать. А она мне знаешь что сказала? Что воображаю про себя много лишнего. Ты ей дай себя узнать. Авось узнает – полюбит. Спроси, может, хочет чего. Все-таки в чужой дом пришла. И не злись на нее. Сам виноват. Такие вещи до свадьбы спрашивать нужно.

Отец махнул было косой, но замер и снова повернулся к нему, посмотрел внимательно.

– Свет, ты говорил, что она знает про нас. Ты же не обманул? Она ведь знает, кто ты?

– О чем там знать…

– Светозар!

Борислав с Тихомиром подняли на них головы, оторвавшись от своего занятия. Светозар сделал шаг назад.

– Знает. До свадьбы знала. И не боится.

– А про меня и братьев?

– Нет. Но если узнает, никому не скажет.

Отец хмурился и молчал. И это было худшим наказанием.

– Ладно, – наконец отозвался он. – Но если что случится, то ты ответ держать будешь перед всей семьей и перед своей совестью.

Светозар кивнул.

Что же он натворил?

Дом у семьи Светозара был большой и теплый, но чужой. И люди в нем были чужие. Несмеяна привыкла, что отец весь день проводит в кузне и приходит лишь под вечер, и теперь, постоянно пересекаясь то с Настей, то с Бориславом, то с Тихомиром, чувствовала себя словно животное в клетке, выставленное на всеобщее обозрение на балагане. И вроде комнат было столько, сколько, наверное, не во всяком дворце сыщешь: внизу горница, кладовая, чулан и клеть, а сверху четыре опочивальни, но особо не спрячешься, ведь нужно работать. Больше всего пугали встречи с Финистом. В присутствии свекра Несмеяна старалась стать как можно меньше и незаметнее. А вот с кем Несмеяна теперь виделась совсем редко, так это с собственным мужем. Вниманием он ей нынче не докучал и с разговорами больше не лез, ходил понурый и выглядел болезненно: осунулся, посерел. В опочивальню приходил поздно и по ночам к ней не прикасался.

– Ты не захворал? – обеспокоенно спросила она как-то раз.

Светозар глянул на нее едва ли не испуганно.

– Нет, – буркнул он и поспешно ушел.

Так Несмеяна осталась в своем новом большом доме совсем одна. И никто ее не обижал, но чувствовала она себя гостьей, которой позабыли указать угол, куда можно приткнуться. Это был не ее дом. И этот дом уже имел хозяйку. У отца Несмеяна всю работу давно привыкла выполнять по ею заведенному порядку. Тут же соблюдался другой, установленный Настасьей. И пусть свекровь не требовала от нее ничего особенного, не ругала за оплошности, ходить под надзором да жить по чужим правилам было непривычно и тяжко.

Испросив разрешения, Несмеяна исправно ходила к отцу, помогала с уборкой и огородом, готовила немудреную еду на скорую руку. И каждый раз отдыхала там, где все было родное и с детства знакомое. И разговаривала со своими куклами, раз за разом забывая дышать, пока лезла на полати: а вдруг батюшка нашел и как тогда… собакам… или сразу в печь… Но куклы лежали там, где она их оставляла. Надо было перепрятать, и Несмеяна даже пару раз попыталась, но все места казались или ненадежными, или больно уж пугающими. Не под пол же. И не в лес. Они же были для нее живыми…

Спустя две недели после свадьбы отец поймал ее в огороде.

– Настасья-то не сердится, что ты здесь все вертишься? – спросил он.

– Она разрешает.

– Ну смотри. Хорошо тебе там? Не обижают?

– Хорошо, батюшка.

– Тогда я спокоен. А я, дочка, уже с Прасковьей сговорился. Так что скоро не нужно тебе будет сюда ходить.

Несмеяна сама не знала, как в тот момент не лишилась чувств. Но, закончив работу у отца, впервые за все время без всякого спроса пошла не к терему мужа, а в другую сторону, в поле.

Отец сбыл ее с рук, лишив единственного дома, который она знала и хотела знать, а теперь и вовсе отрезал в него путь. Несмеяна не держала на него обиды. Он любил ее и хотел ей добра. Хотел, чтобы она была хорошей женой при хорошем муже, боялся, что дочь рассердит кого в новой семье, и не желал этого.

Живот сводило. Несмеяна прошла вглубь, улеглась на колосья и оказалась словно в гнезде; видеть ее теперь могло лишь небо. Она лежала так долго, до самого заката. Тогда-то ее и нашел Светозар.

Снова нашел.

Однажды она уже сбегала. Когда умерла ее мать, Несмеяне едва минуло восемь зим, а батюшка запил с горя и с перепоя становился зол и несдержан. Как-то раз Несмеяна заигралась и забыла приготовить ужин. За игрой ее отец и застал. Кричал, кидал вещи, бил посуду. И пока отец громил избу, что-то приключилось с Несмеяной, она будто в столб обратилась, не могла пошевелиться и лишь прижимала к груди кукол, пытаясь защитить от бури, в которую они попали вместе и, как ей казалось, по ее вине. Но это лишь сильнее разозлило батюшку. Он отобрал кукол и кинул собакам. Собаки были голодны и злы и, не сразу разобравшись, что именно досталось им на ужин, принялись рвать соломенные тельца…

Когда отец уснул, Несмеяна убежала в лес. И заблудилась. Упала, разбила колено. Рана вышла неглубокой, но сильно кровоточила. И тогда девочка забилась в щель между корнями вековой сосны и стать ждать, когда ее найдет какой зверь. А в это время чудом протрезвевший батюшка уже просил помощи у Финиста, который знал лес лучше всех в округе, и разговор их услышал Светозар. Он нашел ее вперед своего отца. Исцелил колено и вывел из леса. Он не спросил, почему она убежала, наверное решив, что из-за смерти матери, а Несмеяна никогда никому не рассказывала, что друг сделал, и только спустя много лет поняла, как сильно он рискнул ради нее. Ведь могла и выдать.

А отец плакал и обнимал, и зарекся пить. Так Несмеяна узнала, что была любима не только покойной матушкой, но и живым батюшкой. Ему не всегда удавалось держать свое обещание, но она научилась правильно вести себя, не доводя его до гнева. На следующий день, когда отец ушел в кузню, она скормила собакам, которых страшно боялась, свою кашу и, не дыша от ужаса, собрала пять кукол, что псы не тронули, видимо догадавшись, что и там их ждет лишь солома. А тех двух, что они разорвали, похоронила под яблонькой. И вместе с ними похоронила свое детство.

Она была единственной, кто остался у отца. И о нем нужно было позаботиться. А заботиться Несмеяна любила и умела, пусть никто ее этому и не учил.

Если бы кому вздумалось спросить Светозара, как узнает он, где те, кого он хочет найти, он бы не смог ответить. Как объяснить, что достаточно протянуть мысленно нить от себя к жене, чтобы увидеть ее воочию и пойти следом? И порой Светозару казалось, что он умел делать так всегда, а иначе и быть не могло, ведь никто его тому не учил. Наверное, это была совсем простая волшба, на сложную сил бы ему не хватило, но он никогда не спрашивал о том отца и воспринимал свое умение как нечто обыкновенное. Впрочем, так Светозар мог найти только тех, кто был ему дорог.

Несмеяна лежала среди колосьев, устремив взгляд в темнеющее небо. Светозар сел рядом и взглянул на горизонт. И спустя две недели молчания, в течение которых его раздирали на куски вина и осознание непоправимости содеянного для них обоих, нашел в себе силы заговорить с женой.

– Прости меня, если сможешь, – попросил он. – Я совершил ошибку. А жить теперь с нею тебе.

Несмеяна перевела на него вопросительный взгляд, в котором вовсе не было злости. Она на него не сердилась. Более того, Светозару показалось, что мелькнуло в нем удивление, словно она не поняла, о чем он говорит.

– Я должен был понять, что что-то не так. Что отец тебя заставил… – А потом не утерпел, взмахнул руками и закричал: – Почему ты не сказала мне? Нужно было просто сказать! Я бы соврал Трофиму, что просто так тебя замуж звал, ради шутки! Я бы…

Он повернулся и наткнулся на огромные застывшие голубые глаза. Несмеяна замерла, вцепившись пальцами в пучок колосьев.

– Ты чего? – нахмурился Светозар, разом растеряв весь пыл. Никто и никогда не смотрел на него так, будто он перекинулся в какое-то чудовище. – Несмеяна…

Вспомнилось, как в их первое и единственное общее утро она подлетела от крика братьев. И как потом застыла в его руках, зажмуривившись.

Озарение пришло внезапно, разом.

– Ты что, боишься меня? Думаешь, ударю? Он что…

Она мелко затрясла головой, отрицая.

– Несмеяна…

Присел на корточки и аккуратно приблизился. Побоялся дотронуться.

– Он тебя бил? – повторил Светозар, глядя ей в глаза.

Она отклонилась и снова покачала головой. И прошептала:

– Нет, нет, никогда…

И вроде бы не врала. Светозару порой казалось, что она вообще не умеет врать. Но что-то все же было сокрыто за ее судорожно натянутым телом и огромными испуганными глазами. Что-то, чего он, выросший среди любви и ласки, и пусть в жестких, но справедливых отцовских руках, о жизни не знал.

Ладно, решил Светозар. Позже разберется. Теперь она живет в его доме и никто ее не тронет. Да и не хотелось верить, что Трофим мог ударить дочь. Они же столько лет и зим работали вместе бок о бок. Неужели может быть такое, что вроде как знаешь человека, а на деле не знаешь вовсе? Но ведь ему раньше казалось, что он разобрался в Несмеяне, а вышло, что самого главного-то и не понял.

– Несмеяна, я тебя бить не буду, слышишь? И это я не на тебя кричал. Но кричать я больше тоже не буду. Совсем. Ладно? Иди ко мне.

Ее хотелось пожалеть. Как маленькую. На колени взять, обнять, сказать, что все нормально будет. Но Несмеяна не тронулась с места. И это уже разозлило. Он же к ней со всей душой, а она… Светозар ощутил в себе страшное: желание встряхнуть за плечи, да посильнее, чтобы пришла в себя, одумалась, пошла к нему… И испугался этого в себе. Сжал кулаки, пытаясь успокоиться. Только же обещал, только же про Трофима не верил, а выходит – и в нем такое есть?! Нет, нельзя давать этому волю. Отец прав: Несмеяна ни в чем не виновата. А даже если виновата… Сколько раз они с братьями чудили, и ни разу отец на них и пальца не поднял…

Но нет. Нет тут ее вины.

Он знал, знал, кого берет в жены! Знал, что про нее говорят. И знал, что не всё, что говорят, – ложь. Так чего ждал? Неужто и правда думал, что облагодетельствует, а Несмеяна его от благодарности только сильнее любить начнет? Дурак! Как есть дурак! Ведь думал же!

Права была мама, когда говорила, что насильно хорошо не сделаешь.

Светозар скрипнул зубами и зажмурился. Раньше казалось – получит Несмеяну, и дело решенное. А вышло вон как. И он снова сел на колосья и взглянул на огромный диск солнца, плавящийся на горизонте. Отец сказал подумать о Несмеяне. Не возьми он, Светозар, ее в жены, Трофим отдал бы дочь за кого-то другого. За кого-то, кто, вполне возможно, не стал бы жалеть ее и сдерживать себя. Принялся бы учить уму-разуму… Нет. Нет! Даже подумать о таком страшно. Он обещал о ней позаботиться, а отец всю жизнь учил их с братьями, что данное слово нужно держать. И он сдержит.

– Ладно, дело сделано, мы женаты, – повторил Светозар слова отца то ли для Несмеяны, то ли для себя. – Повернуть время вспять никому не дано. Будем учиться жить так. – И, вспомнив последнее наставление Финиста, добавил: – Скажи мне, чего бы тебе хотелось?

Губы у Несмеяны шевельнулись, но так и не произнесли ни слова. Светозар подождал, не дождался ничего, с досадой отвернулся, лег на спину, сорвал колосок, сунул в рот, пожевал, глядя в темную небесную синь, окрашенную рваными красно-фиолетовыми полосами.

– Я хочу, чтобы тебе было хорошо в нашем доме, – вздохнул он. – Насильно мил не будешь, но хоть что-то я ведь для тебя сделать могу.

Они молчали, пока самая верхушка багряного круга в последний раз дрогнула в мареве небесного огня. Миг – и он скрылся за краем земли.

– Пойдем домой, – позвал тогда Светозар и поднялся на ноги. – Сейчас быстро холодно станет, замерзнешь. Да и спать пора.

Несмеяна прошептала что-то, но совсем тихо, и вдруг заплакала.

– Ты чего? – всполошился Светозар. – Ну я ж не о том! Несмеяна, прекрати! Я обещаю, что больше не трону тебя. Будем жить как брат с сестрой.

Забегал вокруг, не зная, можно ли обнять, и в конце концов все-таки опустился рядом, прижал к себе.

– Куколок своих хочу, – еле слышно всхлипнула Несмеяна.

– Каких куколок? – не понял Светозар.

– Мама мне делала, – шмыгнула она носом и крупно вздрогнула всем телом.

– И где же они?

Несмеяна отстранилась, продолжая всхлипывать, утерлась рукавом рубахи. Заглянула ему в глаза, словно проверяя, сердится или нет.

– У отца дома, на полатях, – наконец решилась она.

– Нашла из-за чего реветь! – сердито воскликнул, забыв об обещании не кричать, Светозар: напугала его почем зря! – Чего сразу с собой не забрала? А ну вставай, пошли к Трофиму, заберем твоих куколок.

Несмеяна, все еще всхлипывая, посмотрела на него недоверчиво.

– Батюшка осерчает…

– Я теперь твой муж, я главнее.

– Но разве можно? Матушка твоя увидит, скажет, дитя малое, позорю вас…

– Да хватит вести себя так, будто мой дом – поруб какой! – обиженно перебил Светозар. – Все тебе можно. Хоть раз на тебя кто прикрикнул? Хоть раз что запретил? То-то же. Все, пошли.

Он взял ее ладонь, рванул вверх, поднимая, отпустил и широким шагом зашагал с поля, но уже через несколько сажень не утерпел, бросил взгляд назад, чтобы убедиться, что жена пошла за ним. Несмеяна быстро-быстро семенила следом, прижимая руки к груди.

Трофим, открывший им дверь, выглядел донельзя удивленным.

– Что случилось? – испуганно спросил он.

Наверное, решил, что дочь в чем-то провинилась и разъяренный зять пришел требовать ответ с него. И если зятя кузнец не боялся, то свата не без оснований опасался.

– Ничего. Мы быстро, – ответил Светозар, стараясь не смотреть ему в глаза: одно дело было кричать в поле и совсем другое – требовать что-то на пороге чужого дома, и повернулся к Несмеяне: – Иди забирай.

Несмеяна виновато и напуганно взглянула на отца, мышкой юркнула в двери, забралась на полати и почти тут же слезла оттуда, прижимая к груди куколок.

– Это что за детские игры? – нахмурился кузнец. – Несмеяна, я же их… ты же теперь…

– Пусть забирает, я разрешил, – перебил его Светозар. – Все или еще что-то?

Несмеяна замотала головой.

– Пошли тогда.

До дома шли молча. Собаки лениво приподняли головы, когда они проходили через двор. Мать оторвалась от шитья, стоило открыть дверь в избу. Ничего не сказала, но выдохнула с явным облегчением.

– Ужин в печи, поешьте, – предложила она, ставя для них свечу на стол. – А я к отцу пойду.

Светозар сжевал пару оладий, почти не ощущая вкуса, Несмеяна съела самый маленький, не спуская куколок с колен.

В опочивальне неуверенно обвела пространство взглядом.

– Ну, клади где хочешь, – предложил Светозар.

Он чувствовал себя вымотанным и уставшим и так хотел услышать от нее хотя бы «спасибо», но уже понял, что слов благодарности не дождется. Несмеяна помялась еще немного, потом открыла сундук со своим приданым и сложила кукол в него.

– Тут никто, кроме нас, не бывает, – вздохнул Светозар. – Тебе не обязательно их прятать.

Несмеяна закрыла крышку сундука.

– Пусть здесь лежат, – тихо ответила она, не поднимая глаз.

Светозар сел на кровать и посмотрел на жену.

– Что ж… Это все твои желания или есть еще что-то?

– Все…

– Ну, как решишься, так и расскажешь, – пробормотал он, ложась на свою сторону и отворачиваясь.

В конце концов, в кровать лечь она могла сама, не маленькая.

Шло время. Луна успела истаять и снова нарасти. Медленно, но верно Несмеяна привыкала к новому дому и его жильцам. Светозар сдержал слово и больше ни разу ее не тронул. Сдержал слово и отец: взял в жены Прасковью. Несмеяна сходила еще пару раз в отчий дом, но отныне в нем распоряжалась новая хозяйка, и ей там места больше не было. Оставалось лишь радоваться, что Светозар разрешил забрать кукол: Прасковья уж точно бы их нашла и хорошо, если бы просто выбросила или детям отдала.

Но печалило Несмеяну теперь иное. По истечении месяца стало ясно: единственная ночь, что Светозар провел с ней как с женой, не принесла ей ребенка. И слабый огонек надежды, всколыхнувшийся в душе, – надежды на то, что родит она себе родного и любимого человека, – снова погас.

Несмеяна поплакала, поплакала, а после сама себя за слезы и отругала. Вспомнила, что сказал ей Светозар, когда нашел в поле.

«Дело сделано, мы женаты. Будем учиться жить так».

Однажды она уже научилась жить по-новому. А значит, могла сделать это снова. И Несмеяна решила, что так и поступит. И быть может, потому боги и не послали ей ребеночка, что она еще жить иначе не научилась, а как научится, так все и случится. И все у нее и ее чадушка будет хорошо.

Залетевший в оконце ветерок поиграл с занавесками. Несмеяна поглядела на них, подумала еще немного, а потом встала с кровати, открыла сундук, нашла в нем свои – кружевные. И уверенно поменяла на них те, что вешала когда-то Настасья.

Где-где, а здесь, в их со Светозаром опочивальне, хозяйкой теперь была она.

Часть 2

Тем утром Несмеяна уже привычно проснулась в опочивальне одна. Долго не разлеживалась: спорхнула с кровати, глянула в окно. Солнце только приподнялось над макушкой леса, но холодно не было. Легкая дымка тумана, окутавшая лужок перед опушкой, уже почти совсем истлела. Перекликались птицы. И день обещал быть солнечным и ясным. Осень нынче выдалась совсем теплой, старики говорили, что на их веку такой не бывало.

Несмеяна быстро умылась, переоделась и уже приготовилась сойти вниз, как вдруг вспомнила, что в сундуке у нее лежит небольшой лоскуток, всего-то около вершка, зато ткань красивая, зеленая, еще совсем яркая после недавней покраски. Свекровка кроила полотно на праздничную рубаху Бориславу и разрешила ей забрать обрезок. Несмеяна рассудила, что встала рано и от небольшого промедления ничего плохого не случится, поэтому вместо того, чтоб сразу идти вниз, пошла к сундуку.

Светозар распахнул дверь как раз в тот момент, когда Несмеяна достала из сундука одну из своих куколок, чтобы примерить на нее лоскуток в качестве платка. От неожиданности она замешкалась и замерла: муж редко поднимался сюда днем. А вдруг ошиблась со временем и ее уже заждались? И послали его глянуть, не случилось ли чего? Светозар сказал правду: кроме них двоих в их опочивальню никто не заходил. Но и им в чужие путь был заказан. Муж тем временем шагнул внутрь и прикрыл дверь. О ее занятии он ничего не сказал, только поджал слегка губы. По первости Несмеяна все боялась, что Светозар передумает и потребует про кукол забыть или и вовсе сжечь. Но этого так и не случилось, и она уже начала верить, что он и впрямь простил ей эту прихоть.

– Собирайся, – велел Светозар. – Завтра ярмарка под Выселками, отец сказал ехать – продать Огонька и кое-что из утвари. Да и прикупить разного нужно. Поедем с тобой вдвоем. Сейчас выдвинемся, завтра утром будем там, а послезавтра вечером вернемся.

Огонек был теленком от весеннего приплода. А ярмарка – это всегда весело и хорошо. Несмеяна послушно кивнула, убрала куколку и лоскуток обратно в сундук: позже закончит. Погладила каждую по голове на удачу и прошептала тихо-тихо, так, чтобы Светозар не услышал: «Скоро вернусь». Пусть муж и привык к ее причуде, но зачем злить лишний раз?

Вниз спускались вместе и уже дошли до середины лестницы, когда тишину прорезал зычный голос Борислава:

– А я почему не еду?!

И вслед за ним тут же послышался негодующий крик Тихомира:

– Отец, мне нужны книги!

– Я сказал, едет Светозар, – жестко обрубил все возражения Финист.

Несмеяна спряталась за спину мужа, но тщетно. Их уже заметили.

– Несмеяне, значит, можно, а нам нельзя? – возмутился Борислав.

– Вот женишься, тогда поговорим, – спокойно ответил глава семейства.

Борислав поджал губы, покраснел, но промолчал. Тема его женитьбы в доме стояла остро. И кажется, Финиста не устраивало даже не то, что старший его сын рискует остаться бобылем, а то, что он не проявляет по этому поводу ни малейшего беспокойства. В хорошем настроении Борислав отшучивался, в плохом бормотал что-то под нос, не смея прямо выступить против отца, но невесту искать не спешил. Но если Несмеяна заставала эти споры, то смотрела она не на старшего своего деверя, а на младшего. Тихомир, коли ему тоже случалось при них присутствовать, отводил глаза, а то и вовсе с тоской глядел через окно, из которого виднелся лес. И Несмеяне начало казаться, что он тоже не очень-то мечтает о браке. Это нежелание было ей знакомо, и порой хотелось подойти к Тихомиру и сказать, что новая семья тоже может подарить хорошее, но она, конечно, не решалась. Но чувствовала, что может скоро и осмелеет достаточно.

Два месяца минуло с тех пор, как Несмеяна переступила порог терема на холме в качестве жены Светозара, и она начала привыкать к его обитателям. Те, кто нынче назывался ее семьей, были добрыми и шумными. В этом доме то и дело смеялись, пели, разговаривали, кричали и шептались. Финист и Борислав, кажется, и вовсе не умели говорить тихо. Настя всегда работала с песней. Тихомир ежедневно выяснял отношения со старшим братом, который задирал его постоянно, но как-то без злобы, любовно. Впрочем, от Финиста доставалось обоим. Свекра Несмеяна все так же побаивалась, но постепенно привыкала и к нему. На него работали две семьи батраков, и она ни разу не слышала, чтобы он ругал их прямо или за глаза. Платил Финист своим работникам тоже исправно. Непонятно было, откуда у него деньги, но Несмеяна не решилась спросить о том мужа. Иногда Финист пропадал куда-то на несколько дней, и тогда свекровка пела громче, пряча за песней тревогу. А когда он возвращался, кидалась к нему. Кидалась без плача, как было принято, но так, что сразу становилось ясно: только ожиданием и жила. В такие моменты Несмеяна отводила глаза: было в объятиях свекров что-то, чего она прежде никогда не видела между другими мужчинами и женщинами. Что-то, что заставляло ее смущаться, словно вздумалось подглядывать за явно для чужих глаз не предназначенным.

Все в этом доме заботились друг о друге. И о ней, как ни странно, тоже. В сундуке рядом с куклами уже месяц лежала расписная свистулька, подаренная Бориславом. Тихомир, возвращаясь из леса, в котором часто бывал, всегда приносил ей орехи или ягоды. А еще братья не чурались женской работы, и пусть напоказ свою помощь не выставляли, но коли Настасья не успевала с чем справиться, всегда бросались ей помогать, если были поблизости. И однажды вечером Несмеяна легла спать с мыслью, что семья мужа ей нравится и что ей повезло быть среди них.

А еще все мужчины в этом доме оказались ведунами. Поначалу Несмеяна изумлялась и робела, но со временем и волшба перестала казаться ей чем-то особенным. Первый раз магией при ней воспользовался Тихомир. Сделал он это, не подумав: за обедом щелкнул пальцами, и лежавшая на дальнем конце стола ложка сама прыгнула ему в ладонь. Несмеяна опешила, широко раскрытыми глазами глядя на такое чудо, а отмерев, обнаружила, что все сидящие за столом пристально смотрят в ее сторону. Бросила взгляд на мужа: тот глядел волком, только не на нее, а на остальных. Будто защищать собрался.

– Ну, и что думаешь? – первым нарушил молчание Финист.

Под его прямым взглядом соврать или смолчать было невозможно.

– Я давно догадалась, – тихо ответила Несмеяна.

– И не боишься?

Покачала головой.

– Ну и правильно, – улыбнулся Финист. – Давайте-ка есть, а то остынет все.

Несмеяна снова глянула на мужа и успела заметить, как расслабленно опустились его плечи. И тогда впервые подумала: смог бы он ради нее пойти против семьи? И разве не сделал он это много лет назад в лесу, выдав свою тайну? Но тогда Светозару было всего десять зим, и они были одни, а теперь он стал взрослым мужчиной и сидел за одним столом с братьями и отцом. И Несмеяна решила, что сделает все, чтобы мужу не пришлось выбирать между ней и теми, кто был родным ему по крови. Разве это не было самым малым, чем она могла отплатить в благодарность за добрый прием? Она не должна была стать причиной раздора.

Но вот теперь она ехала на ярмарку, а Тихомир с Бориславом – нет.

– Пойдем-ка, – потянула ее за собой Настасья. – Помогу собраться.

Свекровь пошла в кладовую, там принялась снимать с полок снедь в дорогу.

– Борислав с Тихомиром расстроились, – подала голос Несмеяна, аккуратно укладывая то, что подавала свекровка, в котомку. – Отчего нам их с собой не взять?

– Мужчины что дети, им бы лишь в игрушки играть, – улыбнулась Настасья. – А супругам вдвоем бывать надобно. Так оно лучше будет. А мальчикам Светозар привезет по гостинцу, успокоятся.

«Мужчины что дети…» – повторила про себя Несмеяна.

Собрались быстро. Светозар запряг их лошадь Ежевичку в телегу, вместе с отцом погрузил все, что вез на продажу, сложил еду и воду, шкуру, чтобы укрыться, коли ночевать придется в дороге, привязал Огонька к оглобле.

Финист с Настасьей вышли их провожать. Свекр закрепил на оглобле оберег на кожаном шнурке.

– Я его напитал, – сказал он Светозару. – На дорогу до ярмарки точно хватит, а вот на обратном пути будь аккуратнее. Где в лесу заночевать, ты знаешь, но после ярмарки лучше остановись на подворье. А это тебе на крайний случай.

И протянул соколиное перо. Светозар нахмурился.

– Что я, маленький?

– Да вроде взрослый лоб, а простых вещей не понимаешь, – вздохнул Финист. – Ну все, в добрый путь.

Светозар поджал губы, но перо послушно взял, поблагодарил, попрощался с родителями, вскочил на телегу и тронулся неспешно.

Солнышко еще не успело войти в полную силу, когда они выехали со двора. Грело ласково. Ветерок реял над землей, играл с кончиком Несмеяниного платка. Светозар отдал ей вожжи, сам растянулся на соломе в телеге, сунул в рот колосок, что сорвал, когда проезжали мимо поля, принялся жевать, разглядывая небо. В вышине над ними то ли выглядывая добычу, то ли просто наслаждаясь свободным парением, кружила большая птица.

– Почему ты не обернешься и не полетаешь, как твой отец? – спросила Несмеяна, не утерпев. Ей казалось, только слепой мог не заметить, как манит ее мужа небо.

За прошедшие два месяца они со Светозаром вернулись к тому, что связывало их до свадьбы, до того, как он в первый раз позвал ее замуж. Они снова начали говорить друг с другом. В остальном Светозар вел себя с ней как с сестрой. Несмеяна не понимала до конца причины такого его решения, они ведь жили в законном браке, но, кажется, это решение было важно для него, и она не спорила. Только вот его решение никак не могло помочь ей затяжелеть, но что с этим делать и как к Светозару подступиться, она пока не придумала.

Травинка замерла у Светозара во рту, он вскинул бровь.

– Догадалась, значит.

Несмеяна пожала плечами. Как тут не догадаться? Ведь сокол, о котором говорили в деревне, действительно влетал в окно опочивальни свекров и вылетал из него, но птицы за все эти дни в доме она так и не увидела и не услышала.

– О том тоже никому не скажешь? – прищурился Светозар.

Она покачала головой.

– Я не могу, – просто ответил он, но пояснять не стал, и Несмеяна почувствовала – разговор ему неприятен.

Дальше ехали молча. Дорога убегала вперед, стелясь между полями, потом поля закончились, и начался лес. Светозар снова сам взялся за вожжи. А Несмеяна смотрела по сторонам и думала, что одну из куколок можно было взять с собой. Вот сейчас посадила бы рядышком да шепотом про все увиденное рассказывала. А та бы вернулась и сестрицам пересказала. Эх…

Когда завечерело, они еще были в лесу.

– Остановимся здесь, – наконец сказал Светозар, свернул с дороги, увел телегу подальше – оставалось лишь удивляться, как та прошла меж деревьями, – и выехал на небольшую полянку, о которой явно знал заранее.

Полянка была как из сказки. Перекликались птицы, шумел ветер в кронах высоких деревьев да журчал где-то совсем рядом ручей. Распрягли Ежевичку, привязали к дереву Огонька, развели костер. Несмеяна наварила каши, Светозар принес им из леса по горсти орехов да чутка грибов. Последние нанизал на палку и поджарил. Вопреки угрюмости последних месяцев, Светозар сегодня был даже весел, и оттого Несмеяне тоже было радостно. После их разговора в поле он больше ни разу не повысил рядом с ней голоса, и даже движения его стали плавнее. И Несмеяна все чаще ловила себя на том, что по вечерам то и дело смотрит на солнце, ожидая его возвращения из кузни.

– Завтра совсем рано тронемся, – сказал Светозар, когда они поели. – Костер я затушу, чтобы никого к нам не привлек. Оберег, что отец дал, отведет нюх зверю и взгляд человеку. Да и место это хорошее, заговоренное. Так что спи – ни о чем не волнуйся. Пойдем.

Покрытая рогожкой солома в телеге напомнила Несмеяне ее тюфяк в отчем доме. Хорошо. Но солнце уже скрылось за лесом, отправившись на заслуженный отдых, похолодало. Шкура, которой накрыл их Светозар, согревала, но недостаточно. Несмеяна поерзала, пытаясь зарыться поглубже. Кинула взгляд на мужа: вроде не потревожила. Зашевелилась снова.

– Иди-ка сюда, – вздохнул Светозар, притягивая ее ближе, устроил у себя под боком. – И сестер обнимают, нечего тебе мерзнуть.

Несмеяна спорить не стала, послушно прижалась к нему. А Светозар был горячий, словно на печке лежишь. Уютно!

– Смотри, – вдруг сказал он, вскинув руку вверх, – видишь, вон там в небе звезды словно в вилы складываются? Это Утичье Гнездо.

Он обрисовал их пальцем, и Несмеяна живо представила гнездо на небе. Большие же утки должны в нем селиться.

– А вон там видишь самую яркую звезду? Она называется Полночная. И вокруг нее звезды словно ковшик. Это Лосиха по небу ходит. А рядом с ней – вот – Маленький Лосенок.

– Ты сам придумал? – удивилась Несмеяна, с восторгом понимая, что и впрямь видит на темном небосклоне названных зверей.

Светозар покачал головой.

– У Тихомира в книжке вычитал. Две зимы назад я болел и долго в постели пролежал. Вот он надо мной и сжалился, давал книги читать, чтобы с ума от скуки не сошел. Эта мне понравилась.

– А твой отец до звезд долетал? – спросила Несмеяна. – Какие они вблизи?

Светозар рассмеялся и погладил ее по голове, словно малого ребенка. Эта ласка была приятна.

– Отец говорит, до звезд долететь нельзя, – ответил он, и в его голосе Несмеяна услышала тоску. – Сколько ни лети, даже не приблизишься. А вон там – Волчья звезда. Сказывают, она показывает человеку счастье и несчастье и у нее можно спросить, как поступить, коли нужно куда-то ехать. Если она стоит против твоего пути, то лучше остаться на месте.

– А мы против нее едем, – вдруг поняла Несмеяна.

– Ничего, – успокоил ее Светозар, – мы ж не навсегда, послезавтра утром уже в обратный путь тронемся. Смотри-ка, а луну звери уже поели…

– Как это?

– Сказка такая есть, – улыбнулся Светозар. – Задумали боги пир устроить да испекли каравай. Положили его на небо остывать, но заработались и позабыли на ночь в дом унести. Отправилось солнце на покой, зажглись звезды и проснулись небесные звери. Ближе всех к караваю звездный вепрь оказался. Хвать его острыми клыками за сладкий бок и откусил кусок. Вон он сидит, уже сытый.

Светозар снова обвел пальцем кусочек неба недалеко от лунного серпа, и Несмеяна воочию увидела жирного лесного хряка, притаившегося во мгле.

– Наелся вепрь, смотрит, уже разлилась небесная река, а по ней лебедь плывет. «Здравствуй, красавец лебедь, – зовет вепрь. – Посмотри, какое угощение нам сегодня досталось, отведай-ка кусочек». Подплыл лебедь ближе к берегу да тоже как выхватит клювом кусок. Проглотил и загоготал от удовольствия. Услышал его гогот ворон, подлетел ближе. «Голоден я, – говорит. – Наконец-то наемся всласть». За вороном медведь пришел, за ним волк, а за волком лиса. Так все небесные звери от каравая по кусочку и откусывали, пока весь не доели. Вон они, видишь?

Несмеяна видела каждого, и это было удивительно. Словно перенеслась в волшебный край, загадочное царство-государство. Как давно никто не рассказывал ей сказок на ночь. Как здорово это было! И разве могла магия братьев сравниться с магией сказки?

Несмеяна слушала, не рискуя перебить, вдруг муж замолчит? Но у любой сказки есть конец, и у этой тоже нашелся. Светозар завершил сказ тем, что боги обнаружили пропажу и испекли новый каравай.

– А еще знаешь? – с надеждой спросила Несмеяна.

– Знаю, – зевнул Светозар. – Только сейчас поздно уже, а завтра вставать рано. Давай-ка спать.

И обнял ее крепче. Несмеяна расстроилась, но не сильно: под шкурой и под боком у Светозара она согрелась и сомлела, глаза то и дело закрывались сами собой. И Несмеяна решила, что сейчас поспит, а завтра обязательно попросит рассказать ей еще сказку. И снова пожалела, что кукол нет рядом. Они бы тоже послушали. Стала мечтать, как им все перескажет. И, сама того не заметив, уснула.

Зато заметил это Светозар. Убрал со щеки выбившуюся из-под платка прядь. Долго рассматривал ее лицо. А потом поцеловал в лоб так, как сестер не целуют.

Ярмарка была такой, какой Несмеяна ее всегда по рассказам отца и представляла: громкой, пестрой, веселой. Голоса множества людей сливались в единый гул, кричали торговцы и зазывалы, блеял на все лады выставленный на продажу скот, ржали лошади, где-то неподалеку хохотала толпа, наблюдая за ужимками скоморохов.

Светозар привязал Огонька к свободному столбу, вдвоем они разложили товар на прилавке, и после он разрешил Несмеяне пойти погулять.

– Далеко не уходи, – велел Светозар и выдал немного денег, вдруг чего захочется.

Деньги Несмеяна в руках держала впервые, отец ей их не доверял, да и незачем они ей в селе были, но признаться в том мужу она постеснялась. Впрочем, понаблюдав за людьми, быстро поняла, что к чему. Купила себе леденец на палочке и отправилась смотреть представление. Здесь ее никто не знал, никто над ней не смеялся, не тыкал в ее сторону пальцем и не ждал от нее промаха. В толпе Несмеяна словно стала невидимкой, и чувство это ей понравилось. Так Светозар и нашел ее через несколько часов у балагана, где она не могла оторвать взгляд от больших деревянных кукол.

– А я все распродал, – сказал он, кидая монету на помост. – Пойдем, добудем, что мать велела.

Гулять с мужем по ярмарке тоже оказалось весело. Огонька Светозар продал выгодно и даже дороже, чем ожидал, так что настроение у него было преотличное, и он то и дело указывал на что-то и обо всем рассказывал. Посреди рядов обнаружились качели. Куда выше тех, что ставили по праздникам в их селе. На качелях качались по двое, поэтому Несмеяна в этой забаве участия никогда не принимала, как и в других, в общем-то, наблюдала издалека.

– Идем, – подмигнул ей Светозар.

Как высоко и как восхитительно это было! Они взмывали в небо словно птицы, перехватывало дух, и Несмеяна, вцепившись в канаты, смеялась от страха и от радости, но больше от радости, и слезать совсем не хотелось. После Светозар купил им пирожков с ревенем и с мясом и блинов с икрой, и где бы Несмеяна ни останавливалась, разрешал ей насмотреться вдоволь на понравившиеся товары. Задержался сам возле одного из прилавков, а после подарил ей расписной платок и бусы. Он тоже был весел и доволен, то и дело приобнимал ее за плечи и улыбался широко-широко.

– Хорошо тебе? – спросил он пару раз.

Несмеяна с готовностью подтверждала, что хорошо, и была целована в макушку. А поздно вечером Светозар заговорил о ночлеге.

– Остановимся на подворье, – сказал он. – Я договорился с хозяином о ночлеге.

Но Несмеяне не хотелось ночевать в чужом доме, на чужой постели, с чужими людьми за стенкой. Ей хотелось того, что было вчера: обнимать мужа под теплой шкурой, подальше от чьих-то глаз и ушей, смотреть в небо и слушать сказку. О чем она ему и сказала.

На лице у Светозара появилось странное сосредоточенное выражение. Будто он боролся с собой. Но все же улыбнулся и кивнул:

– Да, в лесу лучше.

Они вернулись к месту, где оставили телегу и Ежевичку, Светозар уложил покупки, проверил, все ли в порядке. Достал из сумы оберег, что дал ему отец, какое-то время держал его в руке, сильно сжав пальцами, морщился. Затем привязал к оглобле, тяжело вздохнув при этом, и они тронулись в путь.

Быстро темнело. Несмеяне казалось, что Светозар напряжен, нервничает, он хмурился и прислушивался, взгляд его то и дело возвращался к амулету, и в конце концов беспокойство мужа передалось ей. Она подсела к нему ближе, вглядываясь в сгущающийся мрак между деревьями.

После поворота Светозар резко затормозил. На дороге лежало упавшее дерево. Несмеяне это показалось странным. Когда они ехали на ярмарку, никаких поваленных деревьев не видели, а погода весь день радовала. Она повернулась к Светозару, чтобы спросить, отчего дерево могло упасть, но осеклась. Муж подобрался и глядел настороженно. Он осмотрелся вокруг, ругнулся тихо, сунул руку за пазуху и… ничего там не нашел. Поспешно отвернул ворот. Под рубахой, там, куда он убрал данное отцом перо, было пусто. Кинул быстрый отчаянный взгляд на Несмеяну, запустил руку под солому и достал топор. В тот же момент раздался шорох, из-за деревьев вышли четверо мужиков и окружили телегу. Двое встали по бокам, один возник сзади. Еще один приблизился к Ежевичке, она зафыркала, нервно переступая ногами, Светозар натянул вожжи. И тогда Несмеяна увидела пятого. Он стоял чуть поодаль, в его руках был лук с наложенной на тетиву стрелой. И стрела эта была наведена на них.

Разбойные люди, поняла Несмеяна то, что Светозар осознал куда раньше. Он встал на телегу и крутанул топор в ладони.

– Люди добрые, посторонитесь уж, мы проедем, – сказал Светозар вроде уверенно, но в конце не совладал с голосом, и тот дрогнул, выдавая его с головой.

Один из мужиков, тот, что стоял рядом с Ежевичкой, усмехнулся.

– А чё ж не посторониться? А и посторонимся. Слезай с телеги и иди себе, – малость шепеляво известил он и криво усмехнулся. Передних зубов у него не было.

У Светозара дернулась щека. Он крепче перехватил древко топора, взглянул на лучника, что-то решая для себя.

– Лошадь заберу, – сказал он тихо, но уверенно.

– А ну и забирай, девку только оставь. Пошто нам лошадь, коли такая девка есть? – заржал тот, что был сбоку от Несмеяны, и вдруг дернул ее за юбку на себя. Несмеяна вскрикнула и вцепилась Светозару в штанину. Тот резко махнул топором в сторону нападавшего, и мужик отшатнулся, а главарь тут же перестал улыбаться.

– А мы ж по-хорошему хотели, – рыкнул он и дал знак своим людям.

Мужики кинулись к телеге, чьи-то пальцы вцепились Несмеяне в руку, Светозар махнул топором, а потом еще раз просто ладонью, выдохнул рвано и согнулся, будто получил удар в живот, но нападавшие отчего-то замерли, и тот, что тащил Несмеяну, отпустил ее.

– Он стрелу отвел, – крикнул кто-то из них.

Несмеяна взглянула вверх на мужа. Лицо у него было искажено, дышал он часто и тяжело, но тут же распрямился и выкинул в сторону свободную руку. Пальцы судорожно подрагивали, на руке проступили сухожилия и вены. И вдруг на ладони появилась россыпь шариков величиной с горошину, в сгустившихся сумерках показавшихся Несмеяне угольками, только вот горели они не красным, а золотым, будто крошечные солнышки. Она не знала, что это, но разбойники, видимо, знали, потому что перестали нападать, повыкатывали глаза, а затем и вовсе принялись отступать.

– Сокол, Сокол, Сокол… – послышались Несмеяне их сбивчивые возгласы.

Судя по всему, разбойников эта птица страшно пугала, потому что уходили они поспешно. Но стоило последнему скрыться за деревьями, как Светозар рухнул на телегу. И вокруг установилась тишина, и в этой тишине стало слышно, как со свистом вырывается воздух из его рта.

– Свет, – тихо позвала Несмеяна.

Она была напугана. Не так, как обычно, это был какой-то совсем другой страх, который прежде ей испытывать не доводилось.

– Свет! – снова позвала она.

Надо было уходить. И как можно скорее. Светозар зашевелился. Попытался сесть. Несмеяна кинулась помогать, поддержала под спину. По перекошенному лицу мужа катился пот. Несмеяна дотронулась до его руки – та была холодной. Заглянула в глаза – белки покраснели.

Светозар шмыгнул носом, потом еще раз и еще.

– Да чтоб! – хрипло выдохнул он и утерся рукавом рубахи, взглянул на него и снова выругался.

Несмеяна посмотрела тоже. Рукав был перепачкан чем-то красным, словно соком от ягод. Тогда она перевела взгляд на его лицо. От носа к щеке тянулась широкая бордовая полоса. Светозар снова упал спиной на солому.

– Слушай меня, – произнес он через силу. – Помнишь, где вчера ночевали? Уведи туда Ежевичку. Костер не разжигай. Там заговорено… Не даст в обиду…

– Свет… Тебя ранили?

Он едва заметно мотнул головой:

– Поспать… Не бойся… Если что… отец найдет…

И впал в забытье. Несмеяна снова несмело дотронулась до его руки. Та стала совсем ледяной. Словно камень, что долго пролежал в сыром подполье. И Несмеяна испугалась еще сильнее, хотя казалось, сильнее уже нельзя, и едва не заплакала. Она осталась совсем одна. Но сейчас не время было плакать и бояться: разбойники могли вернуться…

Светозар сказал идти на поляну, где они ночевали. Несмеяна помнила, что отсюда до нее было уже недалеко, ведь утром они очень быстро добрались до ярмарки.

Ежевичка нервно переступала с ноги на ногу, фыркала.

– Тише, тише ты, – зашептала Несмеяна, успокаивая то ли себя, то ли ее. Зашептала, потому что говорить в полный голос было слишком боязно. – Сейчас пойдем.

Лошадь замотала головой. Несмеяна нашла в котомке яблоко, вылезла из телеги и, то и дело озираясь, поскорее скормила его кобыле. Та зачмокала большими черными губами, успокаиваясь, взглянула на нее огромными глазами. И Несмеяну как ударило: а ведь Светозар не захотел отдавать Ежевичку. Потому что живая, родная, своя…

Несмеяна вернулась в телегу, подгребла соломы мужу под голову, накрыла шкурой. Положила ладонь ему на грудь и убедилась, что та слабо, но вздымается. Живой. Светозар сказал, что ему нужно поспать. А значит, нужно лишь дождаться того момента, когда он проснется. Несмеяна еще раз сжала холодные пальцы: так казалось, что она не одна, и снова взялась за вожжи, встряхнула их и велела Ежевичке трогаться. Лошадь фыркнула и пошла вперед, благо поваленное дерево можно было аккуратно обойти сбоку.

Лес больше не казался Несмеяне безопасным местом, и это ощущалось неправильным. С раннего детства она знала, что в лесу ей некого и нечего опасаться. Разве что зверь какой встретится. Но злого человека бояться не приходилось, как и гостей из Навьего царства, хотя бабка Марфа сказывала, что до ее рождения порой пропадали и путники, и охотники, и молодцы, и девицы, и винили в том мавок да упырей. Но ничего подобного давно уже не случалось, и в родных местах в лесу Несмеяна всегда чувствовала себя в безопасности, а теперь же ей хотелось как можно быстрее покинуть его. Но Светозар сказал другое, и Несмеяна не решилась ослушаться, тем более идти ночью было глупостью. А если разбойники все же вернутся, если снова нападут? Светозар уже не сможет защитить их. А она не сможет защитить его.

Сумерки сгущались в черноту. Но вскоре Несмеяне показалось, что она нашла верное место, и она натянула вожжи, заставляя Ежевичку взять левее. И снова не иначе как чудом просвета между деревьями оказалось достаточно, чтобы прошла телега. Но дороги не было, и телега уже не шла так ровно, как в прошлый раз, когда правил Светозар, ее мотало и подбрасывало. Затошнило, и Несмеяна слезла с повозки и пошла рядом. Она вовсе не была уверена, что идет правильно, но как выбираться – тоже не представляла. Губы тихонько шептали молитву богам. И в тот момент, когда Несмеяна окончательно уверилась, что заблудилась, боги ее услышали, просвет впереди стал шире и показалась знакомая полянка. Она ходила вокруг нее. Ежевичка вышла за деревья и остановилась. Принялась жевать траву. Несмеяна снова забралась на телегу и припала ухом к груди мужа. Он дышал все так же поверхностно, но дышал. Тогда она соскочила с телеги и распрягла лошадь. Та благодарно ткнулась носом ей в ладонь, поела еще немного, попила воды из родника, что тут же бежал из-под камней, улеглась и заснула. Несмеяна спать не могла. Какой далекой теперь казалась ей мечта снова услышать сказку про звезды. А ведь Светозар не хотел ехать в ночь, предлагал остановиться на подворье, это она уговорила…

Несмеяна всхлипнула, но тут же утерла слезы рукавом. Залезла к мужу под шкуру, обняла, надеясь хоть немного согреть. Снова прислушалась к его сердцу. Она все напоминала себе: Светозар сказал, что просто поспит, а значит, он обязательно проснется. Все свои прошлые обещания муж аккуратно выполнял.

Так Несмеяна и пролежала всю ночь, всматриваясь в темноту, прислушиваясь. Но то ли поляна и впрямь была заговорена, то ли боги их хранили, то ли и то и другое защитило – никто к ним не вышел. На рассвете измученная Несмеяна забылась сном. Проснулась от легкого движения рядом, подскочила, метнулась к мужу и… наткнулась на его взгляд. Схватила поскорее за руку. Та уже не была такой холодной, как вчера. Кожа снова стала теплой. После недолгого промедления Светозар сжал ее ладонь в ответ.

– Здравствуй, – шепнул он, внимательно разглядывая ее.

За все время своей замужней жизни Несмеяна просыпалась в одной постели с мужем всего несколько раз. Отчего-то Светозар вставал совсем рано и тут же уходил. И по вечерам предпочитал ложиться, когда она уже спала.

– Свет! – обрадовалась Несмеяна и заплакала.

– Ну тише, – попросил он. – Все хорошо. Нечего плакать. Ты молодец, привела нас сюда…

И закашлялся хрипло.

– Воды…

Несмеяна поспешно достала бурдюк с водой, помогла мужу приподняться, напоила, поддерживая голову. Светозар пил осторожно, маленькими глотками, а после вновь откинулся назад, словно это простое действие забрало у него все силы, что он накопил, пока спал.

– Что с тобой? Ты ранен?

Он слабо мотнул головой:

– Пройдет.

Прикрыл глаза и, кажется, снова стал впадать в забытье, но Несмеяна испугалась, что вновь останется одна, затормошила его.

– Свет! Свет, не бросай меня!

Он поморщился, поймал ее за руку.

– Зачем я тебе? – прошептал Светозар. – Умру – освободишься. Родители из дома не погонят. А вдовой сама сможешь решить, за кого идти.

– Что же ты говоришь? – ужаснулась Несмеяна. – Нельзя так, не гневи богов!

– А зачем я вам всем? – вдруг разозлился Светозар. – Ничего у меня не выходит… За что ни возьмусь, все через пень-колоду… У Борислава с Тихомиром любое дело ладится, а я… Ты была права, когда не хотела за меня идти… А мне почему-то казалось, что я готов о тебе позаботиться… А в результате из-за меня тебя едва не…

Он замолчал, и, не дождавшись иных слов, Несмеяна замотала головой:

– Что ты? Ты же спас нас, отбил от разбойников!

Светозар гулко и горько рассмеялся.

– Сброд это был, а не разбойники. И они приняли меня за отца, вот что спасло. А я нас в лес потащил. Тебя потащил. Потому что хотел, чтобы как вчера… Я даже напитать оберег не смог…

Он рыкнул и снова замолчал. И может, надо было перестать спрашивать, но Несмеяна боялась, что тогда он вновь уснет.

– А что это было у тебя в руке? Как угольки…

Светозар скривился.

– Моя волшба… Здесь я тоже кривым уродился. Ведун из меня слабый, не чета отцу и братьям. И силы почти нет. Бориславу и Тихомиру много досталось, а мне вот – крупицы. И все что могу – ребячьи игры. А коли серьезное сотворить надо, то мне уже не под силу. Потому и не обращаюсь в птицу. Вот Тихомир даже зверем обернуться может. Борислав тоже много умеет, только ему учиться неинтересно. А было бы интересно, далеко бы пошел, он все на лету схватывает. А я могу лишь смотреть и запоминать. Вот так. И угольки, что ты видела вчера на моей ладони, должны были быть единым целым, словно яблоко, но и они меня едва не убили… Но я должен был попытаться…

Светозар снова замолчал, но глаза не закрыл, и Несмеяна больше не стала ни о чем спрашивать.

– Я впервые увидел тебя, когда мне было восемь, – вдруг сказал он. – Ты играла в куклы на крыльце. И я решил, что ты будешь моей женой, потому что только ты мне и нужна. Я мечтал об этом так долго…

Он перевел взгляд в небо, уставился невидяще.

– Я хотел сделать тебя счастливой. Но я все только порчу… Какой же я мужчина, если… если…

Голос его оборвался, и он зажмурился.

– А батюшка тебя всегда хвалил, – возразила Несмеяна. – Говорил мне, что лучше жениха в нашем селе нет. И ведь тебе отец доверил ехать на ярмарку. И ты защитил меня, не дал в обиду. Хотя знал, что с тобой после будет, но все равно сделал это. А что ведун ты слабый, так то ведь не твоя вина. Другие и вовсе колдовать не умеют. И ничего.

Светозар поднял веки и снова посмотрел на нее, и в глазах его отразился мучительный стыд. Не ведая, как еще ему помочь, Несмеяна снова взяла его руку и легонько сжала. Светозар перевел взгляд на их ладони и долго рассматривал их.

– Надо трогаться, – наконец сказал он безо всякого перехода. – Надо ехать домой. Но я пока не смогу сидеть. Придется тебе вести.

Почти всю дорогу они молчали. Светозар так и не смог подняться, лежал на соломе, неотрывно глядя в небо. Но выглядел уже лучше. Кожа снова порозовела, и дышал он теперь куда глубже и спокойнее. Пока они ехали по чужой дороге, он не позволял себе расслабиться, прислушивался к каждому шороху, однако стоило им перемахнуть всем известную черту, за которой начиналась знакомая земля и родной лес, как Светозар успокоился.

– Здесь никто не тронет, – сказал он и снова уснул.

А еще через пару верст с неба упал сокол, ударился о дорогу и обернулся Финистом. Несмеяна от неожиданности выронила вожжи и пока подбирала, свекор уже успел добежать до телеги и с беспокойством осмотреть сына.

– Он колдовал? – спросил Финист, как показалось Несмеяне, недовольно.

Несмеяна не знала, что можно говорить, но, измученная страхом перед разбойниками и за мужа, рассказала все честно. А в конце набралась смелости и попросила, сама не веря, что делает это:

– Он храбро сражался… Не браните его, он сам себя бранит…

Финист покачал головой, взял сына за руку, прикрыл глаза. Несмеяне на мгновение показалось, что она ощутила тепло: странное, незнакомое, но очень приятное. Но это длилось лишь мгновение, и после она уже не уверена была, что не выдумала его.

– Езжайте до дома, – сказал ей Финист. – Не бойся, с ним все будет нормально. Полежит – оклемается.

А потом снова обернулся птицей и улетел.

Лежать Светозару пришлось еще три дня. Он никого не хотел видеть и просил никого к себе не пускать, а заботу Несмеяны принимал нехотя и явно от безысходности. Но когда солнце клонилось к закату второй раз, Финист пришел к ним в опочивальню, переступив ее порог впервые за все время, что Несмеяна жила в этом доме, и надолго закрыл за собой дверь. Из комнаты не доносилось ни звука, и Несмеяна не знала, что Финист говорит ее мужу. Оставалось лишь молиться, чтобы свекр сильно не ярился. Однако после их беседы Светозар приободрился. Стал охотнее есть, расспросил, что в селе нового, попросил извиниться перед Трофимом за долгое отсутствие. Поблагодарил за заботу. А на четвертый день с утра сам встал с постели и сам спустился к столу. Было видно, что чувствует он себя неуверенно, но никто не пытался шутить над ним, и вскоре братьям и родителям удалось втянуть его в разговор. В кузню Светозар пошел на следующий день. Настасья попричитала, но отпустила. И когда за сыном закрылась дверь, выдохнула облегченно, сотворила защитный знак, и Несмеяна угадала ее чувства. Это была радость матери за выздоровевшего ребенка.

День тот выдался пасмурным, непогожим. Днем Несмеяна отнесла мужу обед, убедилась, что с ним все в порядке, и вернулась в дом, спасаясь от моросящего дождя да холодного ветра. В доме было тихо. Уверенная, что все спят кто где и что она тут одна, Несмеяна бросилась наверх к своим куклам, к которым совсем не подходила в последние дни. По привычке стараясь двигаться как можно тише, одолела лестницу до середины и резко остановилась, едва не споткнувшись и не улетев с нее кубарем. Присела, прячась за ступеньки. На втором этаже, не дойдя до своей опочивальни, целовались Настасья с Финистом. Целовались так, как Несмеяна никогда не видела. Она еще помнила, как отец целовал ее мать. Он делал это смачно, звонко, крепко прижимал ее губы к своим, хватая за затылок, и после довольно смеялся, а мать утиралась рукавом. Но и те случайные поцелуи, что Несмеяна несколько раз видела между деревенскими парнями и девками, тоже были совсем другими. Свекор со свекровкой же целовались тихо, нежно, водя губами о губы другого, будто гладя. Финист стянул с волос Настасьи платок, провел широкой ладонью по высвободившимся косам, а она скользнула руками по его плечам, прижалась ближе…

Несмеяна ощутила, как обдало жаром лоб и щеки. Смутилась, поняв, что видит что-то совсем уж запретное, незаметно сползла по ступенькам вниз, спряталась под лестницу. И сидела там еще некоторое время после того, как наверху раздались шаги и хлопнула дверь в опочивальню.

Вечером Светозар в опочивальню не пришел. Видимо, набравшись сил, решил, что можно вернуться к старой привычке ложиться в кровать уже после того, как жена уснет.

Несмеяна долго ворочалась, не могла устроиться. Отчего-то постель нынче казалась ей особенно большой и неуютной. После шести ночей, что она засыпала и просыпалась рядом с мужем, что-то переменилось в ней, и теперь хотелось, чтобы он лежал рядом.

В конце концов она сдалась, встала с кровати, дошла до своего сундука. Куклы лежали в нем в целости и сохранности. Она погладила их по махоньким ручкам и головкам.

– А мне Свет сказку рассказал, – прошептала Несмеяна и пообещала: – Я вам ее тоже расскажу. Только завтра.

Поправила пуховый платок, что служил им одеялом, закрыла сундук и отошла к оконцу. Со двора тянуло сыростью и прохладой, ночь обещала быть холодной. Несмеяна оделась, набросила на плечи шаль, вышла из опочивальни, спустилась на первый этаж и направилась во двор.

Светозар лежал на лавке, будто нипочем ему был осенний промозглый сумрак, всматривался в звездное небо и пожевывал травинку. Несмеяна остановилась подле. Хотелось лечь рядом, согреться от его тепла и снова услышать историю про небесных обитателей, но здесь их могли увидеть. От этой мысли стало неуютно, и она осторожно потянула мужа за рукав.

– Свет, пойдем в дом, – позвала она.

– Ложись, я скоро приду.

– Холодно же, заболеешь… И я без тебя не усну.

Светозар перевел на нее взгляд, прищурился, разглядывая, а потом вздохнул и поднялся с лавки.

– Идем, – согласился он.

И пусть выглядел уже совсем здоровым, но отчего-то снова стал понурым. В опочивальне Светозар умылся, переоделся в чистое и лег на кровать поверх одеяла. Несмеяна помялась, не зная, как подступиться. И решила сказать как есть.

– Свет, – позвала она, садясь на постель. – Ты спрашивал, чего я хочу. Я ребеночка хочу.

Заглянула ему в глаза.

– Да хоть пятерых, – в шутку ответил Светозар, но лицо у Несмеяны озарилось надеждой, и он понял. – Ты много детей хочешь, да? Куклы эти твои…

– Я сама за детьми ходить буду, – поспешно пообещала Несмеяна. – Никого не обременю. И от работы отлынивать не стану, со всем справлюсь.

Он тяжело вздохнул.

– Тут уж никак без объятий не получится…

– Ну и пусть!

Она скинула верхнее платье, оставшись в нижней рубахе, потянула завязки на груди, распутывая, встала коленями на постель…

– Я так не могу, – отвернулся Светозар. – Я тебе обещал.

– Так я тебе твое обещание возвращаю!

– Я не могу!

Он смотрел куда угодно, только не на нее. И Несмеяна решила, что ему, наверное, стыдно за свое бессилие.

– Может, травку какую, – решила помочь она. – Мне бабка Марфа говорила, бывают такие, если мужчина силу теряет…

Светозар нервно рассмеялся. Но все-таки глянул на нее.

– Ты что же, совсем не против?

Несмеяна покачала головой.

– И не неприятно тебе? А может… может, ты с любым бы смогла? – резко посерьезнел он.

С любым… Вспомнились мужики на дороге и ощущение от пальцев, схвативших за руку. Может, и смогла, только мерзко бы было. Попыталась представить в этой постели кого-нибудь из деревенских парней. Вздрогнула. Все чужие. А Светозар свой. И с ним спокойно.

– Я с тобой хочу, – решила Несмеяна. – И чтобы ребеночек был на тебя похож. Ты хороший. Добрый. Умный.

Светозар приподнялся, сел рядом, погладил ее по щеке, улыбнулся грустно и неуверенно поцеловал.

В их первую и единственную ночь он целовал ее много, и поцелуи эти были совсем другие, она помнила.

«Мужчины что дети», – снова услышала Несмеяна слова Настасьи. А что любят дети? Ласку и внимание. Она провела пальцами по его волосам: мягкие, гладкие. Губы на ее губах замерли. И тогда Несмеяна догадалась поцеловать сама. Вспомнила, как целовала мужа свекровь.

Она совсем-совсем не умела, но наука оказалась нехитрой. Прошлась ладонями по плечам, как делала это Настасья. И Светозар ожил. Рывком привлек к себе, немного напугав, но, услышав ее вздох, замедлился, слегка разжал руки, давая свободу.

– Я люблю тебя, – прошептал он, и было в этом что-то отчаянное.

«Люби», – подумала Несмеяна. Разве есть что-то плохое в любви?

Но он ждал ответа. И этот ответ был важен для него и его решения. А Свет и правда был хороший. И свой. И теплый. И сказки рассказывал замечательные. Рядом с ним было почти как дома. И он мог дать ей нужное.

– И я тебя люблю, – ответила Несмеяна.

И в этом была правда, пусть и ее собственная.

К колодцу Несмеяна теперь предпочитала ходить рано-рано, пока деревня еще только просыпалась. Этим утром шла она к нему совсем счастливая. Улыбалась новому дню. Казалось ей, что день этот принесет только хорошее.

– А если не получится, – спросила она ночью Светозара, – мы попробуем еще раз?

– Попробуем, – пообещал он и, правда, почему-то засмеялся, но какая разница почему, если желаемое она получила.

А еще Светозар обещал сегодня вечером прийти в опочивальню пораньше и рассказать ей новую сказку. Так что все у нее теперь будет.

Замечтавшись, Несмеяна почти не видела пути, по которому прошла, и не заметила поджидавшую в конце его опасность. Очнулась только, когда ее резко схватили за руку.

Матрена. В этот раз одна, без прихлебателей, но выглядела уж больно злобно. Свекровка на днях обмолвилась, что Матрену замуж выдают. Судя по всему, никакой радости от предстоящего супружества та не испытывала.

– Довольна? – зашипела Матрена. – Ты разрушила жизнь и мне, и Светозару. Ведьма! Пьешь из него соки. То-то он такой бледный ходит, от людей шарахается. Пригрели они тебя, змеюку подколодную, а ты за это решила их сына со свету сжить!

Это была неправда. Гадкая, грязная ложь. И разве этой ночью и утром Светозар не улыбался и не смеялся как прежде? Как до свадьбы?

– Ведьма! – продолжала шипеть Матрена, и глаза ее горели ненавистью. – Я всегда знала, что в тебе дурная кровь, и все это знают.

Она сжала пальцы сильнее, стало больно, Несмеяна слабо охнула, а Матрене, видать, только того и надо было.

– Вот подниму народ, и придем за тобой с вилами! – выдала она вдруг довольно, и красивые полные красные губы растянулись в некрасивый оскал. – Придем, да и наденем тебя на них. Прямо в живот воткнем!

В живот…

Оцепенение мигом слетело с Несмеяны. Матрена могла сколько угодно стращать ее, но сейчас грозила той жизни, что, возможно, все-таки зародилась этой ночью. Матрена грозила ее ребенку. Хотела и его надеть на вилы…

Такую угрозу нельзя было снести.

Что-то нужно было делать. А что Несмеяна могла? Почти ничего. Но все же все в селе знали, что для Матрены дороже всего.

«Не боишься?» – спросил Финист, когда ложка сама прыгнула Тихомиру в ладонь. Спросил, потому что знал: остальные боятся и не потерпят такой опасности рядом.

Несмеяна склонила голову на плечо, взглянула на Матрену исподлобья.

– А и ведьма, – негромко и очень спокойно произнесла она. – И первая приду за тобой ночью. Жабу на грудь посажу. Отниму твою красоту. Отстригу косу да сварю в котле…

Противные, грязные, мерзкие слова. Несмеяна и не знала, что в ней такие есть. И она не хотела их говорить, но не сказать было нельзя.

Матрена побледнела.

– Я расскажу… Всем расскажу…

– А скажешь кому, в тот же миг обратишься в старуху, – спокойно закончила Несмеяна. – Гадкую, сморщенную, скрюченную… В паучиху обратишься. В гада болотного.

Матрена отдернула руку и отшатнулась.

– Ты не посмеешь, – в ужасе выдохнула она.

– Отчего же? – удивилась Несмеяна.

Матрена сделала шаг назад. Еще шаг. И кинулась бежать. Скрылась за поворотом. Несмеяна постояла немного, приходя в себя, потом опустила ведро в колодец, вытащила полное и умылась из него несколько раз, прося у воды смыть произнесенную ложь. Стало легче, но все равно сказанное жгло язык и сердце. Стыд опалил лицо. А если ребеночек уже внутри и услышал?.. Она не хотела так…

Но вилами в живот…

Туда, где ее дитя…

А если и его…

И в этот момент Несмеяна ясно осознала: ради своего ребенка она сможет убить. И лучше Матрене узнать об этом заранее.

Несмеяна выплеснула воду в кусты, набрала новую, отнесла в дом, а затем снова вышла за ворота и направилась на кладбище. Там в земле лежали два важных для нее человека. Первой навестила бабку Марфу. Рассказала, что замуж вышла, что в новом доме не обижают, что муж хороший и ребеночка ей обещал.

– Бабушка, – шепнула она, – я злые слова сегодня сказала. Не себя защищала, дитятко. Как теперь быть?

Подул ветерок, и на могилу опустилась белая голубка. Курлыкнула, поклевала что-то на земле и улетела. И Несмеяна решила, что это добрый знак. Попрощалась и пошла дальше.

Над могилкой матушки росла рябинка. Раскидистая, она склонялась, прикрывая холмик от дождя, снега и летнего зноя. Сюда Несмеяна ходила только с хорошими новостями, чтобы матушку зря не тревожить и не расстраивать. Она ведь и так все видит, пусть думает, что дочь плохого не замечает, от того всем легче.

Посидела в тишине, послушала шелест листьев, шмыгнула носом и утерла выступившие слезы. Все слова, что надумала, пока шла, куда-то исчезли, словно ветер унес. И все, чего теперь хотелось, – снова оказаться в материнских объятиях.

– Свет мне сказку рассказал, – наконец сказала Несмеяна. – Матушка, я тебе ее тоже расскажу.

Положила руку на живот.

– Задумали боги пир…

Часть 3

Первенца назвали Климом. Имя предложил Светозар, но Несмеяне оно очень понравилось. «Милосердный».

Ходила Несмеяна с ним легко. Настасья все удивлялась и, кажется, поначалу даже не верила, что так бывает. А Несмеяне не верилось, что бывает по-другому. Роды стерпела стоически. Ни разу не вскрикнула. И может, была после них слаба, но Светозар пришел, обнял, прошептал что-то в лоб – Несмеяне показалось, внутри теплее стало, – и на следующий день она уже готова была вспорхнуть с кровати, но получила увещевание от всей семьи. Пришлось полежать еще седмицу.

Сына она полюбила до одури. Ни на минуту не спускала его с рук, благо свекровь от работы ее почти освободила. И даже когда Клим засыпал, часто не могла заставить себя переложить его в люльку, что зимой смастерил Светозар. А если и перекладывала, то оставляла рядом какую-нибудь из своих кукол, чтобы ее ребеночку не одиноко было и чтобы охранял его кто.

Клим рос пухлым, розовощеким, здоровым младенцем со смешными встопорщенными светлыми с рыжиной волосиками – как у отца. А глаза ему достались не отцовские – серые, а ее – голубые. Несмеяна смотрела и не могла насмотреться в эти глаза. Ей казалось – нет ничего прекраснее их.

Клима Несмеяна родила в начале лета, а уже в середине зимы понесла снова. Она радовалась, остальные тоже кивали одобрительно, только Настасья поджимала губы, когда думала, что невестка не видит, смотрела недовольно, правда, не на нее, на сына, качала головой. Но эта беременность тоже была легкой и совсем Несмеяну не тяготила. И осенью родился у них со Светозаром второй мальчик. Имя ему дали Яков.

Управляться с двумя детьми было сложнее. Клим только-только пошел, за ним требовался глаз да глаз. К тому же он уже привык, что внимание матери всецело принадлежит ему, и появлению брата явно не обрадовался. Но Несмеяне казалось, она справляется. Дети были сыты, чисты, обласканы и под присмотром.

И через полгода она снова попросила у мужа ребенка. Светозар вздохнул, вначале отвел глаза, потом посмотрел на нее прямо.

– Послушай, – сказал он. – Матушка говорит, тебе передохнуть надо, сил набраться. И я думаю, она правильно говорит.

«Ты что творишь? – сухо спросила его Настасья. Никогда он не видел ее такой злой. – Тебе до жены совсем все равно? Столько слов было, а как до дела дошло – так вот она, твоя любовь, и пусть Несмеяна сама разбирается, чего ее беречь…»

И отец неожиданно встал на ее сторону. Светозару пришлось задуматься и повнимательнее присмотреться к бабам, у которых, в отличие от его матери, не было мужей-ведунов, что питали бы их своими силами. Вывод напрашивался сам собой.

– Я хорошо себя чувствую, – тем временем перебирала возможные причины отказа Несмеяна. – Это потому, что я по хозяйству мало помогаю? Я что-нибудь придумаю. И ребятишки едят как птички. Или потому, что мы шумные? Так мы тише можем…

Светозар поймал ее за руку, снова вздохнул.

– Несмеяна, – остановил он ее, – у нас еще будут дети. Столько, сколько ты захочешь. Просто не прямо сейчас. Давай подождем до следующей осени. Или даже пару весен. Пускай мальчишки подрастут. Ну как ты с тремя?

Она бы справилась. Она была уверена, что справится. Неважно – как. Клим по ночам спал хорошо. Яшутка спал хуже, но Несмеяна не жаловалась и не просила никого о помощи, и даже порой отказывалась от нее, если свекровка предлагала. Так что же они все сговорились против нее?

Но Светозар, который обычно выполнял любое ее желание, пусть их и было не так много, в этот раз твердо стоял на своем, и ей не удалось его переубедить.

А вскоре Яшутка простудился и заболел в первый раз. Тихомир отпаивал его травяными настойками, делал припарки, Несмеяна волновалась, металась над ними, но ни помочь, ни точно понять, что он делает, не могла.

С тех пор Яков стал болеть часто.

– Закалять надо, – вздохнул как-то Финист, наблюдая, как малыш, который еще не умел сморкаться, снова зашмыгал маленьким носиком. – Водой колодезной обливать.

Такого маленького – ледяной колодезной водой, от которой и у взрослого дух перехватывало! Несмеяна не посмела возразить свекру, но внутри обиделась, забрала детей, увела наверх, в опочивальню. А через пару дней после того, как сын сопеть перестал, Светозар перед сном принес к ним… полное ведро.

– Ты что? – ужаснулась Несмеяна, спрятала детей за спину.

– Ножки поливать будем, – нахмурился Светозар.

Ох, как внимательно следила она за тем, что делает муж. Готова была вырвать сына из его рук в любой момент. И как едва не разорвалось сердце, когда Яшутка заплакал, стоило воде коснуться кожи.

– Ничего-ничего, – приговаривал Светозар, растирая ему ноги полотенцем. – Зато здоровехонький будешь.

Клим подошел ближе, подергал его за рукав рубахи.

– Тятя… Лялю…

– И тебя? – улыбнулся Светозар. – Ну давай и тебя.

В первый раз Клим тоже плакал. Во второй обливаться не хотел, но Светозар уже и не спрашивал. Светозар все усложнял и усложнял их водные забавы, и мальчики привыкли к ним и даже их полюбили, и однажды Несмеяна поняла, что Яшутка ее не сопит уже пару лун. Но, даже перестав болеть, он рос совсем тощим, не то что брат, и ей часто казалось, что он болен или недоедает. Был Яша тихим, молчаливым и пугливым. Все цеплялся за юбку матери или бабушки. Один выходить во двор не соглашался. Боялся и гусей, и кур, и коз, и даже их безобидную корову Грушу, которую Клим с малолетства пытался оседлать. И заговорить все никак не мог.

Расстраивало Несмеяну и то, что отношения между братьями складывались плохо. Клим продолжал ревновать мать к младшему. И вообще, кажется, не разумел, зачем тот им понадобился. По первости Несмеяна никак не могла понять, чего Яшутка плачет, если остается с братом наедине. Однажды подглядела: Клим его щипал и бил по ладошкам. Что делать, она не знала, пришлось рассказать мужу. Светозар на следующий день не пошел в кузню, а взял старшего сына с собой в поле, проходил с ним где-то до вечерних сумерек и о чем-то, видимо, говорил, но больше Клим брата не обижал.

За этими заботами минуло третье Яшуткино лето, а за ним и еще одна осень, и Несмеяна снова заговорила с мужем о ребенке. Светозар колебался. Но в этот раз она была настойчива. И в трескучие морозы, когда подошел срок, а крови на нижней юбке Несмеяна так и не нашла, согрело понимание: в ее теле снова зарождалась жизнь, и уже осенью снова приложит она к груди малыша…

Несмеяне казалось, что не было в селе да и на всем белом свете никого счастливее ее.

Беда, как это часто и бывает, пришла внезапно, грянула громом среди ясного неба и разделила жизнь в тереме на холме на до и после.

Несмеяна работала в огороде, полола грядки, стараясь не обращать внимания на уже порядком потяжелевший живот, когда услышала страшный дикий плач, переполошилась, побросала все и с отчаянно колотящимся сердцем ринулась на этот вой, угадав по голосу: Климушка. Яшутка плакал не так. Влетела в дом. Клим заходился криком на руках у Финиста, и она бросилась к нему, решив, что это с ним приключилось несчастье. А потом увидела… На руках у Светозара безвольной тряпкой висел Яшутка. И что-то было не так с его лицом. Там, где еще с утра были щека, и висок, и лоб, которые она целовала, теперь багровело нечто страшное…

Ноги стали что соломинки. Кто-то подхватил под руку. Свекровка…

– Настя, уведи ее! – крикнул Финист жене.

Настасья послушно попыталась это сделать, но, не помня себя от ужаса, Несмеяна забилась, вырвалась и кинулась к сыну.

– Тихомир! – воскликнул Светозар. – Пусть уснет!

Кто-то снова поймал, обхватил руками голову, и на глаза легла прохладная ладонь, тьма пришла непрошеным спасением.

– Злое дело сделал, – прошептал Тихомир, с отвращением глядя на свою руку.

– Ты мне жену спас, – рыкнул Светозар. – И ребенка нерожденного. А коли с перепуга рожать начнет? А коли он в ней помрет? Пусть спит. А ты неси все что есть. Отец…

Финист кивнул, подхватил Несмеяну на руки, внес на второй этаж, вошел в опочивальню к сыну, уложил невестку на кровать. А когда вышел, Светозар с Яшуткой уже были в комнате Тихомира. Настасьи там не оказалось, она осталась внизу с Климом. Второй его внук лежал на кровати совсем крошечный, и казалось, что все с ним хорошо, что все – какая-то ошибка. Но Финист уже видел.

– Без толку это все! – воскликнул вдруг Светозар, оглядывая припасы брата. – Отошли!

Сокол не должен был позволять ему колдовать. Знал, чем может закончиться. Но разве мог он запретить? Разве не отдал бы он сам ради своих сыновей и жены все, включая жизнь? Разве не поступил уже так однажды?..

Тихомир сделал шаг назад. И вместе они смотрели, как Светозар положил ладони на обожженное мясо, которое еще недавно было левой стороной лица Яшутки, закрыл глаза, забормотал заговор. Из-под пальцев пролился золотисто-белый свет, а он все шептал и шептал, пока хватило сил, но даже тогда, когда их не осталось, собрал то, за счет чего жил сам, и отдал тому, кто был его плотью и кровью.

Несмеяна проснулась легко. Подумала, что давно так не высыпалась. Положила руку на живот, дождалась, когда ребеночек внутри пошевелится, улыбнулась. Взглянула в окно. Свет за окном был странный, совсем не рассветный, а наоборот, будто вечерний. Она недоуменно глянула за плечо и обнаружила рядом спящего мужа. Губы его были плотно сжаты, на лбу залегла глубокая складка… Его лицо пробудило в ней какое-то неприятное воспоминание. Несмеяна нахмурилась, пытаясь понять, что именно забыла. И вспомнила.

Ее подкинуло на кровати, поспешно и неуклюже из-за мешающего живота она слезла с постели и кинулась к двери…

– Стой! – спросонья хрипло крикнул ей Светозар. – Он жив! Жив… Пожалуйста, постой…

Несмеяна обернулась. Светозар сел на постели, слегка покачиваясь.

Воспоминания возвращались постепенно. Вот она склоняется над грядкой, вот слышит плач, а вот ее Яшутка… И рука на глазах…

Что они с ней сделали, проклятые ведуны?! Не пустили к сыну!

– Несмеяна, послушай…

Обида и отчаяние затмили разум. Она бросилась на мужа, замолотила кулаками ему по груди. А если бы… Если бы…

– Как ты мог! – воскликнула Несмеяна. – Он же мой сын! Мой сын! Ты не понимаешь…

Светозар встал, поймал ее руки за запястья, дернул на себя.

– Прекрати! – вдруг гаркнул он ей прямо в лицо. – Как я могу не понимать? Он ведь и мой сын!

Несмеяна замерла. Муж никогда на нее не кричал, никогда не хватал за руки, никогда не смотрел на нее зло.

– Он. И мой. Сын, – четко выговаривая каждое слово, повторил Светозар и выплюнул с горечью: – Это ты не понимаешь! И, кажется, никогда не поймешь…

Отпустил ее, слегка оттолкнув, и снова устало опустился на кровать. И Несмеяна заметила то, чего не увидела раньше. Пару морщин на лбу, которых давеча еще не было, и белую прядь в пшеничных волосах. И выглядел он так, будто…

– Ты колдовал…

– А должен был позволить ему страдать? – качнул головой Светозар. – Ничего… Лечить – не калечить, все со мной в порядке… Но Несмеяна, услышь меня. Он и мой ребенок. И я его люблю. Я тоже дал ему жизнь. И ему, и Климу, и тому, кого ты скоро родишь. Я их отец, понимаешь?

Он смотрел на нее как-то странно. С обреченностью. Будто бы она и правда не понимала и не могла понять. Но как это можно было не понять? Конечно же, это он был их отцом. Кто ж еще?

Или он говорил не об этом?..

– Я уже смирился, Несмеяна, – устало продолжил он. – Ты никогда меня не полюбишь, я никогда не буду тебе по-настоящему нужен. И если бы вместо меня был кто-то другой, ты бы относилась к нему так же. Но не лишай меня хотя бы наших детей. Не лишай меня их любви и дай и мне любить их.

Что-то в его словах растревожило, зацепило. Поймало, как рыбку на крючок. Несмеяна нахмурилась.

– Я все равно люблю тебя, – вздохнул Светозар и покачал головой. – Но порой это так тяжело. Тебе ведь едино: есть я или нет. Ты ложишься со мной в постель только ради детей. А в остальное время – чтобы не обижать. Потому что так положено. Поначалу мне удавалось врать себе, говорить, что ты идешь ко мне и ради меня, что тебе просто нужно время. Но я слишком устал скрывать правду от самого себя.

Он вгляделся в ее большой круглый живот и вдруг улыбнулся.

– Удивительно, что дети совсем тебя не меняют. Другие толстеют, расползаются, словно тесто в квашне, становятся сварливые, всё жалуются… А ты какая была, такая и осталась. И никогда не изменишься… Ничего не изменится…

– Где Яшутка? – отчего-то напуганная признаниями мужа, шепотом спросила Несмеяна.

– У Тихомира.

Несмеяна кивнула и неуверенно сделала шаг назад. Светозар не попытался ее остановить или сказать что-либо еще. Поэтому она развернулась и пошла быстрее. Но уже у двери обернулась. Светозар снова ложился в постель. Двигался он так, словно за последние сутки постарел лет на пятьдесят.

В опочивальне Тихомира было сумрачно, пахло травами. Хозяин комнаты сидел за столом, на котором стояла горящая свеча, и что-то читал в ее неярком свете. Он повернул голову, когда Несмеяна постучала и осторожно заглянула внутрь, кивнул на кровать и снова вернулся к книге.

Ей было страшно. Она боялась того, что может увидеть. Яшутка – ее малыш – лежал к ней правой стороной лица, а левая была покрыта тканью, смоченной в отваре. Она подошла ближе, опустилась перед кроватью на колени, взяла в свою ладонь его тоненькую руку – словно веточка. И таким маленьким показался ей в этот миг ее сынок, про которого она еще с утра говорила, что он совсем уже взрослый мужчина. Сейчас Яшутка спал, явно околдованный, но Несмеяна не могла не признать, что это к лучшему. Нужно было поднять ткань и посмотреть, что под ней. Но ей казалось, пока она не сделала этого, там ничего нет, пока она не увидела своими глазами, не убедилась, все еще может быть хорошо… Наконец Несмеяна собрала все отмеренное ей мужество, потянула ткань за край, посмотрела несколько мгновений, опустила ее обратно и вцепилась зубами в ребро ладони, чтоб не завыть. Вся левая сторона лица ее младшего сына была покрыта шрамами, похожими на застывшее розовое месиво. Шрамы были и на лбу, тянулись к уху и кое-где терялись в волосах. Даже сумрак не смог их скрыть.

Ладонь Тихомира легла ей на плечо, и его голос прозвучал уверенно и успокаивающе:

– Главное, что он жив. Что остался глаз. И ему уже не больно, Светозар исцелил все раны. Как мог исцелил, но никто из нас не сумел бы сделать и этого.

Она все мычала и не могла остановиться. Он был такой крошечный, такой беззащитный, такой ранимый – ее мальчик. И вот теперь – это. Потому что не уследила. Она не уследила. И другие не уследили. Доверили Климу…

Клим.

– Когда он проснется? – с трудом спросила Несмеяна.

– Когда я решу, – ответил Тихомир.

– Не буди, пока не вернусь, – попросила она.

Тихомир кивнул.

Несмеяна поспешно вышла из комнаты. Настасья что-то тихо, без песни стряпала в женском углу. Увидела ее, отставила все, подошла, обняла порывисто.

– Ничего, ничего, – прошептала она. – Все наладится, боги не оставят…

Пока Несмеяна спускалась по лестнице, сумела совладать со слезами, но теперь они снова подступили, и она поспешно вывернулась из объятий свекрови. Нельзя сейчас было плакать. Нельзя было пугать и без того напуганного сына.

– Где Клим? – спросила она.

– В хлеву сидит, – вздохнула Настасья. – Не идет ни к кому.

Клим и правда нашелся в хлеву. Лежал на соломе, свернувшись клубочком, что маленький котенок, и смотрел, как жует сено их корова Груша. А стоило ему увидеть мать, затрясся весь и ударился в слезы. Несмеяна бросилась к нему, принялась обнимать и ласкать, но Клим затих нескоро, а когда немного успокоился и снова смог хоть чуть-чуть говорить, зашептал:

– Ты меня больше никогда-никогда любить не будешь? И батюшка не будет? И Яша? И бабушка, и дедушки, и дядьки?

– Ну что ты, глупый, что удумал? – ужаснулась Несмеяна. – Все тебя любят и любить будут.

– Но это ж я Яшутку в кузню привел, – снова заплакал он.

И сквозь всхлипы и несвязное бормотание Несмеяне удалось разобрать, что произошло. Четырехлетний Клим взял за руку трехлетнего Яшутку, за которым ему было поручено следить, и отвел туда, где было интересно: к отцу в кузню. А там остывали разложенные листы железа. Яков побежал, споткнулся и упал на них лицом.

– Мама, мама, – плакал Клим, – он так кричал, он умрет теперь, да?

– Нет, нет, нет… – твердила она, сама обмирая от ужаса, представляя, как это было. Как детская нежная кожа соприкоснулась с раскаленным металлом. Как закричал ее сын.

Ее ребенку было больно.

– Мама, а вы правда-правда меня любить будете?

И, глотая собственные слезы, Несмеяна уверяла, что будут любить, и что он не виноват, и что Яшутка обязательно поправится и будет играть с братом как прежде.

– Пойдем к бабушке, – попросила она сына, когда он наконец затих. – Пойдем, Климушка. Бабушка тебя вкусненьким накормит. А я пока к Яшутке схожу.

В этот раз в опочивальне Тихомира самого Тихомира не было, зато здесь был Светозар. Он сидел на кровати возле сына и держал его за руку. Когда дверь открылась, он обернулся. Несмеяна подошла ближе. Ткань с лица Яшутки уже сняли.

– Скоро проснется, – сказал Светозар. – Тихомир до конца будить не стал, сказал, ты хотела быть рядом.

Несмеяна кивнула, тогда Светозар встал, подхватил сына на руки, так легко, словно тот совсем ничего не весил, и понес из комнаты брата к ним в опочивальню, там уложил на их постель и накрыл пуховым одеялом. Подоткнул края. Вместе молча они сели рядом и принялись смотреть на сына.

– Прости меня, – первым нарушил тишину Светозар. – Наговорил тебе глупостей. Это я со страху. Я так про тебя не думаю. И за то, что заставили тебя заснуть, тоже прости. Но я испугался за тебя и за ребенка. Убоялся, что родишь до срока.

Несмеяна подсела ближе, прильнула к нему, насколько это позволил живот. Светозар обнял ее в ответ, и ей показалось, что стало легче, будто она разделила свое горе на двоих.

Или все же это было их общее горе?

Светозар сказал: это и его дети тоже.

Несмеяна прижалась к нему крепче.

– Все хорошо будет, – прошептал он, положил подбородок ей на голову и стал слегка раскачивать их обоих.

Ей очень хотелось ему поверить. Но она не верила. Знала, что с этого дня над ее маленьким, безобидным, добрым Яшуткой станут смеяться, начнут обзывать. Как ее когда-то. Но за себя Несмеяне не было обидно, да и с тех пор, как она родила Клима, то есть окончательно вошла в семью Финиста, никто уже не смел открыто выступить против нее. А что за глаза говорят – так то ее не касалось. Но ведь теперь речь шла не о ней. О ее ребенке…

Несмеяна зажмурилась, но не смогла сдержать слезы, и впервые с того дня, как сидела в поле, горюя о своих куклах, расплакалась при муже. О, как велико казалось ей тогда ее горе, а нынче бы, не задумавшись, и кукол отдала, и многое в придачу, только бы вернуть сыну лицо. В этот раз Светозар не испугался. В этот раз он знал, о чем ее слезы, и знал, что она плачет за них обоих. Лишь крепче обнял, запел что-то почти без слов, что-то, очень похожее на колыбельную. Несмеяна слышала такие от Настасьи, когда та бралась уложить спать Клима или Яшутку. В этой колыбельной был сокрыт покой. Она была о доме, в котором безопасно, в который всегда можно вернуться, в котором тебя ждут и любят.

В доме Финиста крепкие двери. И никто чужой, никто со злым умыслом не войдет в них. Здесь, в этом доме, за этими дверьми ее Яшутка будет в безопасности. Здесь до него не дотянутся злые языки и насмешливые взгляды. И, зная, что у него есть такое место, он вырастет смелым. Она бы тоже выросла смелой, если бы у нее был такой дом. И Несмеяна вспомнила, как пять лет назад у колодца смогла дать отпор Матрене. Вообще впервые смогла дать кому-то отпор. А может, потому и смогла, что и в ее жизни появилось место, где она наконец-то почувствовала себя в безопасности. Место рядом со Светозаром и его семьей.

– Ты неправду сказал, – всхлипнула она, все так же прячась у мужа на груди. – Неправду, что мне все равно с кем. Мне не все равно. И не все равно до тебя…

– Конечно не все равно, – успокаивающе согласился Светозар. – Я ведь помню, как ты меня жалела, когда матушка болела.

Несмеяна приподняла голову, чтобы взглянуть на мужа. О болезни ее свекрови в доме молчали, но Несмеяна не могла забыть – и точно знала, другие тоже не могут – те страшные два месяца на исходе ее первой беременности, когда Настасья стихла и слегла, иссохла и была так слаба порой, что не могла даже говорить, лишь смотрела на них, будто пытаясь запомнить, вобрать как можно больше перед уходом, и карие глаза ее казались огромными на исхудавшем желтоватом лице. Смерть большой черной птицей парила над теремом с резными ставнями, и сил Финиста и его сыновей не хватало, чтобы прогнать ее. Несмеяна помнила безумный взгляд свекра и тишину, установившуюся в доме, в котором больше никто не пел. И помнила, как однажды вечером Светозар вошел в их опочивальню и вдруг заплакал.

– Я не могу, – всхлипывал он. – Я пытаюсь излечить и не могу…

Никогда прежде Несмеяна не видела мужских слез, и эти слезы напугали ее. Потому что если плачет мужчина, значит, все уже решено и ничего нельзя исправить. Она смотрела на мужа и вдруг вместо взрослого мужчины увидела перед собой маленького мальчика. Мальчика, который махал рукой в окно ее дома. Подарил расшитый пояс. Нашел в лесу и залечил ее коленку. Теперь этот мальчик плакал от страха и боли, и она могла его понять, ведь тоже потеряла мать.

Несмеяна не знала, как утешить взрослого, но знала, как облегчить горе ребенка. Прижать к себе покрепче. Шептать, что все будет хорошо. Целовать…

В ту ночь она обнимала его и пела колыбельную.

Но когда им всем оставалось лишь ждать последнего вздоха, Настасья поправилась. И поздно ночью, поставив заслон и не зажигая свечи, Светозар шепотом рассказал, что Финист обратился за помощью к темному магу, пообещав тому за помощь любую службу.

– Я не могу его осудить, – отведя глаза, сказал Светозар.

И Несмеяна тоже не смогла осудить. Разве не сделала бы она то же самое для своего ребенка? Разве не спасла бы свою матушку, если бы могла? Ни для кого не было секретом, как сильно Финист любит жену.

Когда Настасья совсем выздоровела, Борислав испросил разрешение покинуть отчий дом и уйти помощником к купцу. Финист нахмурился, свекровка покачала головой, увела мужа, о чем-то долго толковала с ним за закрытыми дверьми, а на следующее утро они при всех огласили свое решение.

– Езжай, сынок, – кивнула Настасья. – Мы тебя благословим. Страшно умирать, не испробовав в жизни то, о чем мечтал…

Тогда Несмеяне показалось, что все они заплатили сполна и больше беда в этот дом не вернется. Как страшно оказалось ошибиться. Но, как и в прошлый раз, они были вместе. И никто никого не судил, не искал виноватого.

Опять зазвенел в голове надрывный крик Клима.

«Мама, ты меня любить не будешь?»

И в усталом, безрадостном, полном безнадеги голосе Светозара Несмеяне почудился тот же вопрос и те же слезы. Но Климу исполнилось всего четыре зимы, и все, что было у него на уме, оказывалось и на языке, а муж ее все же давно не был мальчиком и умел молчать.

И неожиданно для себя Несмеяна призналась в том, что осознала недавно:

– Я тоже раньше думала, что мне все равно, кто со мной. Но теперь знаю, что нет. Аким смотрел на меня давеча у колодца, и мне было неприятно. А когда ты смотришь, мне всегда хорошо. И как я могла тебя тогда не жалеть? Разве я не мучилась, видя, как ты мучаешься? Как все вы мучаетесь? Разве я сама не горевала?

Подняла голову, встретилась взглядом с серыми глазами. Наверное, надо было что-то еще сказать, но она не знала что, поэтому обняла его тоже и почувствовала, как губы Светозара легко коснулись ее макушки.

Кому бы еще смогла она доверить своих детей? Нет, их детей. Его детей. Светозар правильно сказал. Он был их отцом. Не только потому, что она родила их от него. Но и потому, что он любил сыновей. Так же, как она. Заботился о них, мечтал о хорошей жизни для них. Ей вспомнилось, как Светозар брал их на руки – совсем маленьких. Первые дни после родов, когда Настасья запрещала ей вставать с постели, если малыши просыпались и начинали плакать, либо свекровка, либо Светозар обязательно приходили, давали ей их в руки, чтобы покормила, следили, чтобы не уснула и не задавила. И Несмеяна помнила, как она кормила, а Светозар ласково гладил сына указательным пальцем по жиденьким волосикам. И его большая, мозолистая от работы ладонь накрывала младенческую голову целиком.

Но ей не было страшно. И не хотелось, чтобы он ушел. Пусть смотрит, думала она. Пусть и он порадуется на маленькое чудо, что выросло в ней и вышло из нее, чтобы увидеть небо, солнце и траву, услышать птиц, ощутить лицом дуновение ветра.

Но ведь тогда Светозар гладил по голове не только ее чудо, но и свое.

– Хорошо, что мои дети – твои, – выдохнула Несмеяна то, о чем думала. – Смотри, как Яшутка на тебя похож. Они с Климом вырастут такими, как ты. Добрыми, смелыми, честными…

– А разве я такой?

– Конечно! Ты всегда был ко мне добр. Защищал меня. Подарки дарил. Больше никто не дарил. Только ты да матушка. А помнишь поясок?

Услышала, как Светозар хмыкнул.

– Я его у матери стащил, – внезазпно признался он. – А она решила, что это Борислав. Пришлось ей рассказать, чтобы ему не досталось… Почему ты его не надевала?

– Я надела. Девчонки порвали.

Он ничего не ответил, потерся носом о ее макушку, стянул с головы платок, погладил по волосам.

– Давай тебе еще добудем, – предложил он. – Станешь носить. Я буду любоваться.

– А можно с кисточками?

– Какой хочешь.

Они немного помолчали, успокоенные этим разговором. Будто и правда теперь можно было говорить о таких простых вещах и верить, что они еще имеют какое-то значение, что и впрямь захочется ей подпоясаться по-праздничному, а ему – забыть обо всем и просто смотреть… И вдруг так сильно возжелалось, чтобы так и произошло.

– Свет… – снова позвала Несмеяна.

– М-м-м?

– Здесь мой дом и моя семья. Ты мой муж. Мне не нужны другие.

– Правда?

– Да. С кем бы я еще была счастлива так, как с тобой? Кто бы еще позволил мне просто растить детей и в чьем бы доме я знала, что о них всегда позаботятся?

– Ты счастлива? – переспросил он, выхватив главное.

– Да.

Он помолчал немного, затем в который раз поцеловал ее в макушку.

– Я раньше думал, – вздохнул Светозар, – любовь – это про объятия и поцелуи. Про слова. Вот такой дурак был. Но знаешь что? Если ты счастлива и дети здоровы, то и мне хорошо. И больше ничего не надо.

Яшутка заворочался на постели, и они расцепили объятия и легли по обе стороны от сына. Они оба знали, что с этого момента для него начнется другая жизнь. И что в силу малолетства он пока неспособен понять почему. Но скоро заметит перемены. Но здесь, в этом доме, никто не взглянет на него иначе.

Яков открыл глаза, заулыбался, успокоенный тем, что проснулся в знакомом месте, рядом с мамой и папой. Малость неуклюже со сна перелез Светозару на грудь, уселся на ней поудобнее. Их мальчик с одной половиной лица. Несмеяна незаметно смахнула слезы. Сказала себе, что нет смысла плакать. Главное, что остался жив, что не мучается сейчас, не мечется в бреду, воя от боли. А еще что он никогда не останется один. Потому что у него есть семья. Семья, в которой каждый готов встать горой за другого.

Тихо приотворилась дверь, и в образовавшемся проеме показался Клим. Остановился, не смея войти.

– Иди к нам, сынок, – позвала Несмеяна.

И он с готовностью ринулся вперед, как можно скорее забрался на постель, лег между ними, прижавшись к ней спиной. Несмеяна одной рукой обняла сына, другую положила на живот.

Семья. Они были семьей. И ей действительно повезло, что эту семью сотворила она со Светозаром, что это он посватался к ней, а не кто другой, и что дети ее были его детьми, и что жила она в этом доме, в окружении людей, которым могла доверять. И стало даже страшно, что могло случиться иначе. Подумала, что обязательно скажет мужу и об этом, как только дети заснут. И обнимет. И поцелует. Все-таки не так уж и неправильно ему казалось, и любовь – это и про нежность, вон мальчики как к ним жмутся, им-то этой нежности постоянно хочется, и, наверное, Светозару тоже, пусть он уже и взрослый, но права была Настасья – все мужчины немного дети.

Яшутка обнял отца за шею тонкими ручками, потом снова сел ему на живот. Нахмурился, будто вспомнил что-то, дотронулся ладошкой до изуродованной щеки. В свои три года он все еще не говорил как следует, так, произносил несколько отдельных слов.

– Ай? – неуверенно спросил он.

– Было – ай, – ответил Светозар, – а сейчас уже все.

И погладил сына по шрамам. Яшутку, как ни странно, ответ отца успокоил. Он вновь наклонился и обнял его.

– А слышишь, Яшунь, – улыбнулся Светозар, накрывая узкую спину мальчика ладонью, – тебя, сынок, ждут великие дела. И тебя, Клим, тоже. Я знаю.

Несмеяна тоже улыбнулась, поцеловала жавшегося к ней Климушку в светлую макушку. И решила, что и в этот раз поверит мужу. Он их никогда не обманывал.

КОНЕЦ

…а любой конец – это всегда начало…

Март – июль 2022 года