Русь непокоренная 4. Выход из тени

Глава 22

Юрьев.

18 июня 1240 года

Юрьев — город поистине великой воинской славы. Впрочем, и Кукенойс, и Герцике — тоже города славные, омытые кровью и повидавшие немало доблести. Здесь бились отчаянно и яростно.

Вот только силы с самого начала были не просто неравными: это походило на то, как если бы неоперившийся юнец, почти отрок, решил выйти за околицу на смертный поединок чести с матерым, с ног до головы закованным в железо наемником. Но ведь не забоялся юнец! Вышел, стиснув зубы и сжимая в руках легкий меч. А теперь, судя по всему, правила игры изменились. Отрок привел с собой старших братьев, дядьку и отца — целую рать тех, кто не дурак подраться и чьи кулаки тяжелы, как кузнечные молоты.

Юрьев стонал под пятой рыцарей-меченосцев. И нет, далеко не только этот орден был здесь представлен. Подтягивались мрачные тевтонцы, мелькали белые плащи с черными крестами, а по лагерным слухам, к дележу пирога поспешили даже тамплиеры. Запад собирал свои лучшие клинки.

После того как у Чудского озера удалось изрядно пустить кровь дюжине знатных рыцарей, обе стороны начали всерьез готовиться к большой войне. Правда, подготовка новгородцев, которые первыми и ударили по крестоносцам, выглядела весьма своеобразно.

Заключалась она в том, что гордые мужи на неделе по несколько раз собирали вече, надрывали глотки, до хрипоты спорили и всё никак не могли решить, как же им быть дальше. Они слишком привыкли к своей вечевой вольнице. Привыкли к тому, что стоит лишь ударить в колокол да послать гонцов к любому князю, посулив ему горы серебра и наобещав с три короба светлого будущего — и тот растает. Примчится со своей верной дружиной проливать кровь за вольный народ Господина Великого Новгорода.

А вот сейчас — не прокатило.

Нет, конечно, желающие поначалу нашлись. Стародубский князь Иван Всеволодович, последний из могучего некогда семени Всеволода Большое Гнездо, было дело, согласился. Как-никак считалось, что сесть на княжение в Новгороде — дело не только зело почетное, но и баснословно прибыльное.

Но вот незадача… По дороге в Новгород князь скоропостижно помер. То ли переел чего на пиру, то ли, как шептались лекари, «какая жаба в животе поселилась». По крайней мере, именно такая, благопристойная версия будет аккуратно выведена гусиным пером в летописи. А так-то да — отравили мы его. И я, признаться, ни единой каплей своей души об этом не сожалею.

Ведь что было бы, доберись Иван Всеволодович до Новгорода? Вместе с ним шли две тысячи вооруженных, тертых в боях ратников, которые были крайне недовольны складывающимся в государстве положением дел. Это был бы не просто князь — это был бы готовый центр противостояния нашей новой, централизованной системе. Гражданская война в тылу перед лицом западного вторжения.

Так что новгородцы, оставшись без наемного клинка, вдруг с леденящим ужасом поняли свою участь. Разведка донесла точно: в августе враг ударит с двух сторон. План был прост и жесток — забрать всё. Шведы и датчане отсекали север, а крестоносцы забирали себе всё, что западнее Новгорода. Коренным землям, населенным эстами, суждено было перейти под жесткое управление датчан.

И вишенкой на торте западной дипломатии шли тайные переговоры с немецким Любеком — главным инициатором и кошельком этого крестового похода против прибалтийских племен и православных «схизматиков» — о выгодной продаже Ревеля Тевтонскому ордену. Волки приготовились рвать Русь на куски.

— Разведка, Великий царь, — неслышной тенью скользнув в просторный походный шатер, доложил Евнут Довмонтович.

Владимир Юрьевич медленно обернулся и властно повел рукой. Своей отрубленной рукой.

Вот такой вот случился в нашей истории казус. Рука-то у царя теперь была железная. Мы умудрились сделать ему такой сложный, хитроумный протез, который сейчас вселял первобытный, мистический страх в каждого, кто его видел.

Изящное сплетение вороненой стали, шарниров и пружин. При необходимости эта механическая кисть намертво сжималась, позволяя Владимиру Юрьевичу брать в бою тяжелый шестопер или кавалерийское копье. С мечом, требующим кистевой игры, было сложнее. Однако в стальном предплечье скрывалась одна убойная тайна: при резком движении из паза с хищным щелчком вылетало длинное булатное лезвие, способное в ближней сече с легкостью заменить клинок.

Так что правил Русью теперь, получается, самый настоящий киборг из плоти и стали. И он научился быть царем. Не просто удельным князем, первым среди равных, а истинным, непререкаемым и безгранично властным правителем, чья воля сковывала покорностью всех остальных.

— Говори, Евнут! — повелительным, не терпящим отлагательств тоном потребовал Владимир Юрьевич. Металл в его голосе лязгнул не хуже стали в протезе.

— Тридцать тысяч, — тихо, но так, что эти слова ударили по ушам подобно набату, ошарашил цифрой Евнут.

Лицо Владимира Юрьевича осталось непроницаемым, словно высеченным из камня. Ни один мускул не дрогнул, он даже бровью не повел. Но я стоял рядом. Я настолько хорошо его знал, прошел с Владимиром такой путь, что физически почувствовал, как глубоко внутри него тугим клубком свернулись сомнения.

Тридцатитысячное войско… Для этого века, для этого дикого региона такая цифра звучала как приговор. Казалось, собрать такую чудовищную армию здесь просто невозможно. Никому.

— Всё оговорено. Будем бить так, как условились, — тяжело рубя слова, словно заколачивая гвозди в крышку гроба наших врагов, подвел итог скоротечного военного совета царь Владимир Юрьевич.

Он никогда не был многословным человеком. Как я ни бился весь прошлый год, пытаясь привить царю навыки ораторского искусства, как ни убеждал, что правитель обязан уметь говорить красочно и вдохновенно… Я доказывал ему, что слово — это мощнейший инструмент власти. Что подданные должны понимать великую идею, видеть глубинные смыслы, осознавать, ради чего они проливают кровь и почему исправно платят тяжкие налоги.

Но сегодня, глядя на его непроницаемое лицо и поблескивающую в полумраке шатра железную руку, я понимал: он прав. Мы столько раз, до ломоты в висках, обсуждали планы этого эпохального сражения, каждую мелочь, каждый возможный маневр, что долгие речи сейчас были бы лишь пустой тратой времени.

Достаточно было того, что царь сурово оглядел своих воевод, и каждый из них молча, но твердо подтвердил: свою задачу он знает назубок, и эта задача уже спущена до каждого сотника и десятника.

Пора было ложиться спать.

Именно так. Перед решающей битвой, от которой зависела судьба всей Руси, мы просто ложились спать. Возможно, для кого-то из союзников это выглядело вопреки всякому рыцарскому здравому смыслу — никаких ночных бдений, истовых молитв до изнеможения или предсмертных попоек. Но перед тем как лагерь погрузился в тревожный сон, всё огромное войско было досыта накормлено двойными порциями сытной каши с мясом.

Истинный смысл этой щедрости знали лишь немногие в ставке. А всё потому, что рана в живот, если боец плотно поел перед самой сечей, — это гарантированная, мучительная смерть от внутреннего воспаления. Сытый желудок при проникающем ранении не оставлял шансов. Мы же накормили ратников с вечера, чтобы к утреннему построению пища успела усвоиться, и бойцы вышли в поле налегке, с пустыми желудками.

Нельзя сказать, что у нас по мановению волшебной палочки вдруг появилась современная военно-медицинская служба, но её зачатки уже работали. И для тринадцатого века это был не просто огромный шаг вперед — это был немыслимый прорыв. У нас появился постоянный штат санитаров — крепких мужиков, чьей единственной задачей было вытаскивать раненых прямо из гущи сражения. В тылу уже были развернуты три больших полевых лазарета, где кипятили корпию и готовили чистые бинты.

Заправляла всем этим хозяйством Ведана. За последний тяжелый год она как-то разом сдала, осунулась, начала ходить с палочкой, а порой опиралась и на две. Но, несмотря на телесную немощь, свои лечебные полки и всю медицинскую службу она держала в железной, поистине диктаторской узде. Никто не смел ей перечить.

Её правой рукой и заместительницей стала Любава. Девушка расцвела, удачно вышла замуж за Лучана — нашего ушлого торгового представителя и, по совместительству, главного дипломата по всем запутанным отношениям с европейскими дворами.

Красивая из них вышла пара. А уж девочка, что у них недавно родилась, — ну сущий ангелочек с льняными кудрями. Я даже, грешным делом, ловил себя на мысли, что было бы неплохо устроить к ней паломничество. Пусть бы суеверный люд приходил посмотреть на чудо-ребенка, заряжаясь божественной благодатью перед тяжелыми временами.

Утром я просыпался с мыслями отнюдь не о предстоящей сече, а о семье.

Мою Танюшу пришлось оставить в Москве. Город сейчас бурно разрастался, вбирая в себя переселенцев, обрастая каменными стенами и мануфактурами, на глазах становясь поистине новой столицей возрожденной Руси. Хотя, по-хорошему, мне стоило бы отправить жену к моему следующему месту службы — в седой Киев.

Владимир Юрьевич назначил меня наместником всей Южной Руси. Звучало гордо. Чрезвычайно серьезное, почти великокняжеское назначение, дающее колоссальную власть. Но одновременно, как по мне, это был изящный шаг в сторону. Почетная ссылка.

Царь-киборг окончательно возмужал, почувствовал вкус абсолютной власти и теперь хотел править самостоятельно, без оглядки на своего «создателя» и советника. Ну что ж, я был не против. Главное, чтобы его самостоятельность не навредила русским землям. А Киев… Киев нужно было поднимать из руин и возвращать ему былое величие. Но такое… в тени Москвы.

Мои размышления прервал протяжный, леденящий душу вой роговых труб. Началось.

Атаку открыли половцы и торки. Впрочем, назвать то, что сейчас разворачивалось на утреннем поле боя, классической атакой можно было лишь условно. Скорее, легкие конные лучники русского царя откровенно и нагло дразнили тяжеловесных крестоносцев.

Европейцы строились неспешно. Уверенные в своей непобедимости, они перебрасывались шутками, лениво опускали забрала и выравнивали ряды, полагая, что дикари сейчас сами расшибутся об их стальную стену. А тут налетел рой степных ос. Половцы кружили на недосягаемом для арбалетов расстоянии, осыпая латинские порядки тучами стрел, жаля больно и обидно.

Когда же немногочисленная легкая кавалерия крестоносцев, не выдержав позора, с гиканьем бросилась в погоню за отрядами этих наглецов, она неизменно попадала в кровавую засаду. Излюбленная степная тактика ложного отступления! Та самая, которая была известна еще до Батыя, но которую монголы в свое время возвели в абсолют. А мы, как уже не раз доказывала практика, учиться умели ничуть не хуже.

Так и выходило, что в первые часы боя мы расстреливали авангард крестоносцев безнаказанно, словно мишени на полигоне. Не много выкосили врага, но все же не бесследно для латинян проходило начало сражения.

Вскоре латинские псы окончательно озверели. Решив, что тяжелая рыцарская конница способна одним ударом втоптать эту степную мелюзгу в грязь, магистры начали бросать в бой по несколько сотен закованных в броню, элитных братьев-рыцарей и их верных оруженосцев. Но и тут коса нашла на камень. Еще несколько долгих часов наши доблестные степняки профессионально изматывали врага: они убегали, заставляя тяжелых дестриэ хрипеть от натуги, резко разворачивались в седлах, давали убийственный залп по лошадям, и снова рассыпались веером, ускользая от длинных копий.

Один такой отряд разгоряченных, потерявших строй и разум рыцарей половцы смогли виртуозно подвести вплотную к позициям нашего левого фланга. А там, за рогатками и спешно вырытым рвом, латников уже ждали наши ребята. Считай что незатейливо, как в тире, они в упор расстреляли гордость западного рыцарства, смешав с грязью белые плащи с крестами.

Я наблюдал за всем этим грандиозным действом с высокого холма, на котором мы расположили главную ставку. Стоял, обдуваемый холодным ветром, и глухо раздражался. Я злился оттого, что вот уже почитай полгода мы с лучшими мастерами бьемся над созданием нормальной подзорной трубы, но так ни к чему толковому и не пришли.

Прибор, конечно, был создан. Вот он, лежал у меня в руке — тяжелый, латунный тубус. Но стекло было мутным, с пузырьками воздуха, и разглядеть в него детали на таком расстоянии, да еще с ничтожным увеличением, было сущей мукой. Приходилось щуриться и полагаться на донесения гонцов, пока внизу, на залитом кровью поле, решалась судьба моего нового мира.

Но главное, что работа ведется. Шестеренки прогресса, запущенные мной в этом суровом тринадцатом веке, со скрипом, но провернулись. Мануфактуры, кузни, рудники, бумажные мельницы — всё это было поставлено на поток, и я искренне надеялся, что теперь этот локомотив истории уже никому не остановить.

Наше развитие пошло вскачь, развиваясь вопреки самим законам времени. Вопреки тому, что по классической науке сперва следовало бы плавно создать внутренний рынок, углубить товарно-денежные отношения, вырастить класс ремесленников… Но у нас не было в запасе спокойных столетий. Приходилось ковать Империю и экономику прямо в горниле жестокой войны.

С высоты командирского холма я, разумеется, не мог слышать проклятий, которые изрыгали сейчас на своих языках благородные европейские братья. Но мне и не нужно было их слышать — я всё прекрасно читал по их маневрам. Движения крестоносных отрядов, поначалу стройные и надменные, теперь сделались сумбурными, хаотичными, насквозь пропитанными нервозностью.

Вот уже три часа на поле разворачивалось весьма странное и абсолютно непонятное для западного военного разума сражение. Не было честной, благородной конной сшибки лоб в лоб. Не было таранных ударов тяжелой кавалерии по беззащитной пехоте, к которым они так привыкли у себя в Европе. Был лишь изматывающий, жалящий со всех сторон обстрел. Гордые рыцари, теряя последние остатки выдержки, раз за разом пускали своих тяжелых боевых коней в галоп в безнадежных попытках догнать вертких степняков, дабы нанести им хоть какой-то, пусть даже самый ничтожный урон.

— Неужели эти слепцы не понимают, что они впустую мылят своих коней? — негромко, но веско произнес русский самодержец, находившийся в паре шагов от меня. Владимир Юрьевич, не отрывая тяжелого взгляда от поля боя, чуть пошевелил стальными пальцами протеза. — У коней попросту не останется сил на решающий удар.

— Они привыкли чувствовать себя здесь полновластными хозяевами, государь, — ответил я, опуская так и не пригодившуюся подзорную трубу. — Они столетиями не уважали словен, смотрели свысока. Оттого сейчас и злятся, видя, как их водят за нос. А человек, который теряет в бою холодный разум — скорее всего, очень скоро потеряет и свое войско.

Между тем, внизу ситуация начала меняться. В какой-то момент, невероятным усилием воли магистров и комтуров сумев навести порядок в расстроенных рядах, крестоносцы всё-таки оттеснили степных лучников. Кони половцев тоже изрядно взмылились, тетивы луков ослабли — легкой кавалерии пора было выходить из активного боя. Враг, тяжело лязгая железом и вздымая тучи пыли, начал перестраиваться. Разрозненные отряды сливались воедино, образуя гигантскую, ощетинившуюся лесом копий фигуру — знаменитый рыцарский клин. Грозную тевтонскую «свинью».

— Ну, слава Богам, наконец-то идут на приступ. Заждались, — хищно, в предвкушении доброй сечи осклабился Евпатий Коловрат.

Исполинский богатырь, чье имя уже гремело по всем княжествам, не стал дожидаться никаких особых приказов. Он лишь коротко кивнул царю и, тяжело ступая, отправился вниз, на свой правый фланг, где его уже заждались суровые, закованные в броню рязанские и владимирские ратники.

Проводив взглядом широкую спину Евпатия, я обернулся и посмотрел себе за спину, чуть левее холма. Там, в густой, спасительной тени векового хвойного леса, затаив дыхание, стоял наш Засадный полк. Или, если уж изъясняться привычным мне языком будущего, — наш главный оперативный резерв.

Командовал этой стальной лавиной умудренный опытом козельский воевода Вадим, а правой рукой при нем состоял воевода Мирон, наместник царя в Стародубе, Курске и Брянске. Там, под сенью деревьев, сливаясь с тенями, замерли не менее двух тысяч отборных конных рубак.

И глядя на них, я в который раз испытал жгучую гордость. Вообще, наши доспехи, наши новые многослойные брони теперь были на порядок, на целую историческую эпоху лучше, чем у хваленых европейских рыцарей.

Это в красивых романах девятнадцатого века крестоносцы будут щеголять в сияющих сплошных латах. Здесь и сейчас никаких рыцарских лат не было и в помине. Чаще всего европейцы шли в бой в тяжелых, громоздких кольчугах, которые прекрасно пробивались хорошим клевцом или граненым копьем. И лишь изредка, элита орденов — да и то, явно копируя восточные и русские образцы! — надевала поверх кольчуг пластинчатые панцири.

Сегодня крестоносцы совершенно не выглядели как сияющее воинство Запада, пришедшее вразумлять диких, худородных и нищенствующих варваров, являя собой пример недосягаемой цивилизации. Скорее наоборот. На фоне того великолепия, той сверкающей вороненой сталью мощи, в которую нам за этот невероятный год удалось переодеть и перевооружить наших бойцов, хваленые европейские гости смотрелись крайне скудно, архаично и… бедно.

А еще и наши крылатые тяжелые всадники. Они, словно Воинство Господне. И пики наши, которые длиннее рыцарских. Так что…

Они еще не понимали, что идут не наказывать непокорных данников. Они шли на убой, прямо в жернова выкованной нами новой, безжалостной военной машины Руси.

Изрядно же мы разозлили псов-рыцарей. Выведенные из равновесия, оглушенные собственным бессилием, они, наконец, пошли в решительную, последнюю атаку.

Враг выстроился своей классической, наводившей ужас тевтонской «свиньей». На самом ее острие, тяжело вминая копытами грязь вперемешку с весенним снегом, неумолимо надвигались тяжело вооруженные закованные во льды всадники с опущенными копьями — элита элит. А внутри этого клина, надежно укрытая за щитами конницы, волной катилась многотысячная пехота противника.

Зрелище было грандиозным, но, если присмотреться, насквозь фальшивым. Внутри хваленого строя во многом копошились сущие голодранцы. Согнанные силой латгалы, ливы, эсты и прочие подконтрольные племена шли на убой, вооруженные крайне скудно — кто с дубиной, кто с топором на длинном топорище, кто с дрянным луком.

А вот непосредственно немецкая наемная пехота, костяк этой массы, выглядела чуть более презентабельно. В их рядах мелькали тусклые блики кольчуг, некоторые несли на плечах тяжелые арбалеты, но всё же чаще они шли плотным строем, ощетинившись копьями.

Стоя на высоком холме, я словно нависал над всем этим апокалиптическим действом. И отсюда мне было отчетливо видно, как эта рычащая, надвигающаяся на нас махина уже начала давать трещины. Внутри клина отчетливо выделялись вкрапления сотен дисциплинированных немецких пехотинцев, которые, выдвинув вперед длинные копья, шли размеренным, мерным шагом. Но они уже изрядно отставали от хаотично бегущей впереди них пестрой, плохо организованной толпы вынужденных прибалтийских союзников. Строй ломался сам по себе, еще не дойдя до наших позиций.

Мы стояли молча, словно каменная стена. Впереди, в самом низу, прямо на пути этого железного потока был выставлен мощный заслон. Именно ему суждено было стойко встретить эту неистовую навалу. И они стояли организованно, плечом к плечу, укрывшись за большими червлеными щитами. Но все мы — и я, и царь, и воеводы — прекрасно понимали горькую правду: во многом это были смертники.

Смоленский полк покроет себя сегодня неувядаемой славой, встав насмерть на пути тевтонской конницы.

Но в этом героическом эпосе был и глубоко скрытый, сугубо прагматичный, холодный расчет. Максимально ослаблялась могучая и своенравная Смоленская земля. Ослаблялась настолько, чтобы в ближайшем, да и в отдаленном будущем она не имела физической возможности показать зубы нашей новой власти. Чтобы любые, пускай пока и робкие, попытки централизации власти не встречали там вооруженного отпора.

Впрочем, централизация эта уже шла полным ходом, неотвратимо. Об этом красноречиво свидетельствовал хотя бы тот факт, что строптивого смоленского князя Святослава уже нет в его вотчине. И он уже, по сути, не смоленский. Скрепя сердце и скрежеща зубами от бессильной ярости, Святослав всё-таки был вынужден подчиниться воле Владимира Юрьевича и отправиться почетным наместником в далекую Волжскую Булгарию. Подальше от родных корней.

Но он был не глуп и попытался оставить в Смоленске своих верных людей — бояр, тысяцких, некоторых опытных ратных командиров, которые, по свежим донесениям моей агентуры, завербованной из простых трактирщиков и держателей харчевен, воду мутили изрядно. Они шептались по углам, готовили смуту и мечтали вернуть старые вольные времена.

Что ж. Вот они, все эти недовольные, стоят сейчас в первых рядах Смоленского полка. И пусть теперь умирают за славу нового русского царя. Пусть искупают свой местечковый сепаратизм кровью на копьях крестоносцев. Ибо так куется Империя.

Удар тяжело вооруженной рыцарской конницы был страшен.

Тевтонская «свинья» вонзилась в ряды Смоленского полка с чудовищным, тошнотворным хрустом ломающихся копий, треском раскалывающихся щитов и отчаянными криками гибнущих людей. Земля содрогнулась от топота тысяч кованых копыт. На мгновение показалось, что время замерло, как в кино… А затем стальная лавина просто смяла первые ряды русичей. Бронированные кони, укрытые попонами и стальными налобниками, топтали пехоту, рыцари, привстав на стременах, методично и страшно рубили длинными мечами направо и налево.

Смоляне дрались отчаянно. Они цеплялись баграми за всадников, стягивая их в окровавленную грязь, рубили топорами ноги лошадям, гибли десятками, но не бежали. Однако масса и инерция тевтонского клина были неостановимы. Железный кулак Запада с хлюпаньем пробивал человеческую плоть, неумолимо продвигаясь вперед.

Спустя полчаса кровавой мясорубки центр нашего построения рухнул. Смоленский полк, выполнив свою страшную, жертвенную задачу, перестал существовать как организованная сила. Остатки выживших, бросая изломанное оружие, брызнули в стороны.

С холма мне было видно, как над рядами крестоносцев взметнулись знамена с черными крестами. До меня донеслись победные, торжествующие крики: «Gott mit uns!». Магистры и комтуры, окрыленные прорывом центра, пришпорили уставших коней, предвкушая, как сейчас ворвутся в ставку русского царя и покончат с языческой, ну или недохристианской империей одним ударом.

Клин рыцарей, потеряв стройность после прорыва пехоты, превратился в ревущую, жаждущую крови стальную толпу, которая хлынула в образовавшуюся брешь.

Они еще не знали, что сами шагнули в разинутую пасть преисподней.

За линией уничтоженного Смоленского полка не было беззащитного лагеря. Там, за пологим земляным валом, заботливо замаскированным хвойным лапником, их ждали.

Владимир Юрьевич, не сводя ледяного взгляда с приближающейся лавины крестоносцев, медленно поднял вверх свою железную руку. Замер на секунду, давая врагу подойти на расстояние убойного выстрела. А затем резко, рубящим движением, опустил ее вниз.

— Бей, — тихо произнес царь. Но этот приказ уже дублировали зычные глотки десятников.

Лапник с вала был сдернут в одно мгновение. Взору опешивших крестоносцев предстали черные, бездонные жерла сорока отлитых бронзовых и чугунных пушек. И в ту же секунду мир раскололся пополам.

Громовой, оглушительный рев разорвал барабанные перепонки. Над линией земляных укреплений выросла густая стена сизого порохового дыма, сквозь которую рванули длинные языки пламени. Земля под ногами качнулась.

Это были не ядра. Пушкари, по моему строжайшему приказу, зарядили орудия картечью — холщовыми мешочками, туго набитыми рубленым железом, свинцовыми пулями, гвоздями и каменной крошкой. Сорок гигантских дробовиков выплюнули смерть прямо в плотную массу атакующей рыцарской элиты.

Эффект был просто апокалиптическим.

На дистанции в полсотни шагов картечь игнорировала любые кольчуги, любые пластинчатые панцири и щиты. Свинцово-железный шторм буквально стер первые ряды крестоносцев. Боевых коней разрывало на куски, отбрасывая их изуродованные туши назад, на идущих следом. Людей сносило с седел, разрывая пополам, превращая гордость западного рыцарства в кровавое, пульсирующее месиво. Истошный визг искалеченных лошадей и вопли разорванных заживо людей заглушили лязг металла. Атака захлебнулась в собственной крови в долю секунды.

И пока выжившие, оглушенные грохотом неведомого, дьявольского оружия, пытались остановить обезумевших от ужаса коней, ловушка захлопнулась окончательно.

С правого фланга, из-за холмов, с протяжным боевым кличем ударила тяжелая русская кавалерия. Рязанские и владимирские дружины под предводительством исполинского Евпатия Коловрата, чья палица взлетала и опускалась с ритмичностью парового молота, врезались в оголенный бок тевтонской «свиньи».

Закованные в новейшую сталь, на свежих конях, они прошлись по смешавшимся рядам противника, как раскаленный нож по маслу. С левого фланга зеркальным маневром ударили новгородцы. Вражеская пехота, оказавшаяся зажатой между двух огней и лишенная прикрытия конницы, в панике бросила копья и побежала, попадая под копыта своих же мечущихся рыцарей.

В это же время далеко в тылу врага разворачивалась своя трагикомедия. Легкая конница половцев и торков, которая всё утро изматывала крестоносцев, совершила глубокий обходной маневр. Обойдя место побоища по широкой дуге, они с гиканьем и свистом ворвались в оставленный без серьезной охраны рыцарский лагерь.

Степные сабли заблестели среди телег с провиантом. Началась безжалостная и веселая резня обозников, оруженосцев, да и о священниках не забывали. Радостный грабеж, на кураже. Лишив крестоносцев тыла, степняки похоронили их последние надежды на организованное отступление.

Но финальный аккорд этой симфонии смерти прозвучал из леса.

Когда Великий магистр Тевтонского ордена, окруженный свитой телохранителей, осознал масштабы катастрофы и попытался развернуть свое знамя, чтобы трубить отход, из густой хвойной тени вырвался Засадный полк. Две тысячи отборных всадников, элита гвардии под командованием воевод Вадима и Мирона, ударили прямо в сердце крестоносной ставки.

Вадим, уже не молодой воевода, лично срубил знаменосца. Огромное белое полотнище с черным крестом беспомощно рухнуло в кровавую грязь под копыта русских коней. Ставка Великого магистра была уничтожена за несколько минут. Рубка была короткой и беспощадной: не брали в плен, не требовали выкупа. Засадный полк просто обезглавил армию вторжения.

Сражение закончилось. Оставшиеся без командования, окруженные со всех сторон, раздавленные психологически и физически, остатки крестоносного войска сдавались сотнями, бросая мечи на пропитанную их же кровью землю.

Я стоял на холме, вдыхая едкий, сладковатый запах сгоревшего пороха, и понимал, что в этот самый момент, здесь, под Юрьевом в году 1240-м, история человечества свернула на совершенно новый, проложенный нами путь.

Монголы? Да. Они собирали новую рать. Но, по всей видимости и у них истощались возможности. Мы победили! Теперь мы, Россия, решаем, кому побеждать. Кто нам союзник — тот и и на коне, иным хромать рядом, или быть затоптанными.