Глава 10

Из кустов они выломились уже в сумерках, и Семен наконец вздохнул полной грудью — как же хорошо на просторе! Слева до горизонта слабо всхолмленная степь в половодье трав, колыхаемых ветром. Справа и за спиной эти чертовы заросли верхней террасы. Вдали и чуть левее невысокий холм или каменистая грива.

После воскресения и преодоления похмелья туземец резко переменился: детская робость и любознательность исчезли, Атту вдруг стал взрослым солидным мужчиной, для которого окружающий мир ясен и прост. Никаких следов былого заискивания не осталось и в помине — он воин-лоурин, а Семен человек без Имени. Впрочем, держался туземец вполне корректно — на равных. Семен впервые заинтересовался, сколько же ему лет, и из расспросов понял — слегка за двадцать. Правда, совсем не факт, что в здешнем году двенадцать месяцев, а в месяце тридцать дней.

Свою новую жизнь Атту начал с изготовления одежды, но самым первоочередным ее элементом счел почему-то кожаный обруч для головы, а вовсе не набедренную повязку или рубаху. В качестве оружия он присвоил себе одну из палиц, оставленных хьюггами.

Семен предложил организовать экспедицию вверх по течению, на месторождение кремня — не возвращаться же в Племя с пустыми руками. Атту согласился даже как-то подозрительно легко. Уже на обратном пути Семен выяснил, что туземец надеялся встретить у обрыва хьюггов и разжиться парочкой скальпов. Слава богу, все обошлось мирно.

До знакомых Атту мест они плыли три дня. Потом загнали плот в кусты и, оставив на нем весь груз, отправились дальше пешком. Семен захватил с собой только арбалет и посох, а туземец, разумеется, палицу.

— Почти пришли, — сказал Атту и поднял руки над головой.

Знаки, которые он изобразил поднятыми руками, на язык слов можно было приблизительно перевести как «все в порядке». Таких знаков у лоуринов было немного — десятка два, но их комбинации и разновидности создавали целый язык жестов, позволяющий общаться на расстоянии видимости. Овладеть этим языком оказалось для Семена значительно труднее, чем обычной устной речью. Атту пытался его учить, но дело продвигалось туго. Семен смог запомнить только короткую пантомиму: «Я — лоурин, все в порядке, не обращайте на меня внимания — иду по своим делам» и «Я в беде, срочно меня спасайте». «Читать» же он мог пока только комбинации из двух-трех знаков, да и то с ошибками.

В данном случае Атту как бы представился невидимому наблюдателю и призвал его не предпринимать в свой адрес никаких действий. Сколько ни всматривался Семен в сторону предполагаемого «адресата», ни малейшего признака людей или жилья не заметил. Атту понял его недоумение:

— Да вон там — за холмом.

— Ну а кому ты сигналишь? — удивился Семен. — Там же никого не видно!

— Как это не видно?! — в свою очередь изумился Атту. — Как бы мы жили, если бы всегда не смотрели в степь?

— А-а, — догадался Семен, — там, на холме, наблюдательный пост, да?

— Ну, что такое «пост», я не знаю, но глаза Рода там есть всегда. Еще не стемнело, и они, наверное, не закрылись.

— Ночью, значит, эти ваши глаза спят, да?

— А чего же им еще делать?

— Но ты же сказал, что они «всегда»? То есть постоянно?

— Конечно, — пожал плечами Атту.

После не очень коротких расспросов Семен уяснил для себя очередную тонкость мировосприятия туземцев: ночь в понятие «всегда» не входит. Темное время суток — это как бы разрыв во времени, пауза. Во время этой паузы границы между мирами истончаются и людям следует избегать активных действий, чтобы куда-нибудь не ухнуть.

Наблюдение ведется только в светлое время суток. Его цель — быть в курсе передвижения стад животных и не дать приблизиться к лагерю охотникам за головами. На ночь наблюдатель уходит спать в лагерь, и в этом есть глубокий философский смысл: во-первых, в темноте все равно ничего не видно, а во-вторых, ночью хьюгги не нападают.

Один вопрос тянул за собой другой, но Атту отвечал неохотно, и Семен не стал его мучить. «Волнуется перед встречей, — решил он, — или у них вообще не принято разговаривать на ходу». Впрочем, общаться вскоре Семену и самому расхотелось. По ровному месту и без груза Атту двигался как-то ненормально: он вроде бы просто шел, но угнаться за ним можно было только легкой трусцой.

Видневшийся вдали холм действительно оказался каменной гривой, метров восемь в самом высоком месте. Со стороны степи подъем был пологим и заросшим травой. Они успели пройти километра полтора, когда оттуда послышался разноголосый лай. Через минуту-другую Семен увидел, что им навстречу несется стая. «Сейчас порвут», — решил он и посмотрел на туземца. Однако тот не только не взял оружие на изготовку, но даже шага не замедлил. И оказался прав — стая разномастных собак «обтекла» их и устремилась куда-то дальше. Вскоре за спиной послышался отчаянно-злобный лай. Семен наконец понял, в чем тут дело.

— Стой, Бизон! — крикнул он. — Там же волк!

Семен бросил арбалет на землю и, с посохом в руках, помчался обратно — метрах в трехстах уже клубилась драка.

Он не успел — на его глазах куча лохматых тел рассыпалась и образовала широкий лающий круг. В центре лежали, дергаясь в агонии, три крупных пса. Над ними стоял, вздыбив шерсть, волчонок. Было видно, что этот детеныш на самом деле давно уже и не детеныш, а здоровенный сильный зверь, крупнее любой из собак. И самое главное — он их не боится, ни в чьей поддержке не нуждается, а хочет и может драться один. Семену показалось, что он уловил полный презрения призыв волка к противникам: «Ну же! Давайте!! Я хочу еще!» Но собаки поджимали хвосты и пятились. Приближение человека придало им смелости, и они двинулись было вперед, но Семен взмахнул палкой и заорал на них: «Кыш!! Пошли отсюда!!» Похоже, приказ соответствовал их собственным желаниям — лай начал стихать, а круг распадаться.

— «Зачем ты прогнал их? Было так хорошо…»

— «Их много!»

— «Оказывается, я сильнее! Оказывается, я могу убивать врагов (тех, кто нападает, а не убегает)».

— «Ты стал настоящим волком — не ребенком».

— «Да, я понял. Очень хочу в стаю».

— «Иди!»

— «Ты?»

— «Я возвращаюсь в свою стаю».

— «Ухожу…»

«Ну, вот и попрощались», — вздохнул Семен и побежал догонять Атту.

* * *

На вершине, среди рыжих каменных глыб, располагалась утоптанная площадка размером примерно три на три метра. Как объяснил Атту, это и есть «место глаз» — наблюдательный пункт. Часового здесь не было, так как, пока они сюда добирались, окончательно стемнело. Впрочем, видимость вскоре отчасти восстановилась, поскольку освободившаяся от туч луна оказалась полной и яркой.

Со стороны, обращенной к лагерю, под площадкой был почти отвесный обрыв, вправо и влево сменяющийся каменными осыпями. Лагерь представлял собой несколько вольно расставленных жилищ, похожих на «вигвамы», — отдельных или попарно соединенных широкими крытыми переходами. Возле некоторых жилищ догорали костры, народ же тусовался на свободном пространстве недалеко от обрыва, где костер горел вполне нормально.

— Угадал! — облегченно улыбнулся Атту. — Скоро начнется!

Спускаться вниз к сородичам он явно не торопился, и Семен стал потихоньку у него выпытывать, в чем тут дело. К чему было нестись сломя голову по степи, чтобы потом сидеть между камней и смотреть вниз?

Для начала выяснилось, что никуда они не бежали, а, наоборот, шли тихим шагом в ожидании, когда стемнеет и часовой покинет свой пост. А во-вторых, в племени лоуринов принято регулярно (как именно, Семен не понял, кажется, раз в два-три месяца) проводить некое культмассовое мероприятие. Почему-то Атту пожелал приурочить свое возвращение именно к нему. Что и как они будут делать дальше, туземец не объяснил, но попросил просто сидеть и смотреть. Впрочем, некоторые пояснения он все-таки дать соизволил.

— Понимаешь, у нас нет шамана, и старейшины все будут делать сами. Впрочем, Хиалан-ти предлагал нам своего ученика, но они отказались — может, молодому не доверяют, а может, привыкли сами с духами разговаривать.

— Это которые тут? Вот эти трое? — показал Семен на фигурки у костра, которые в общей суете участия не принимали.

— Они самые. Маленький — это Медведь, вон тот, который пошел помочиться, — это Кижуч, а лысый — Горностай.

Семен уже уразумел (не менее чем наполовину, как он считал) всю их чехарду с именами. У каждого мужчины есть тайное Имя, которое, конечно, в быту не употребляется. Они пользуются кличками — названиями зверей, птиц и рыб с двумя-тремя прилагательными. Последние, впрочем, при обращении произносить не обязательно, поскольку служат они в основном, чтобы не путать дубли: Волк Серый и Волк Быстрый — это разные люди. Реже используются наименования предметов (Перо Ястреба) или явлений природы (Восточный Ветер). В этих кличках мистики нет (почти), их иногда изменяют или меняют по собственному желанию либо по требованию коллектива.

Потом Атту, явно радуясь, что видит своих, стал представлять воинов, но понять, кого из мужчин он имеет в виду, Семену было трудно издалека, да еще в лунном свете — они все казались ему одинаковыми. Взрослых мужчин, не считая старейшин, оказалось больше двадцати человек. Основную же массу населения составляли женщины, подростки и дети, причем их было в несколько раз больше. «Кажется, так и должно быть в примитивных обществах, — подумал Семен. — На одного взрослого воина — четыре-пять домочадцев. Вот эти низкорослые фигуры в широченных балахонах, наверное, женщины, но почему-то Атту о них ничего не говорит. И между прочим, раньше тоже упоминал только мельком — они, дескать, в жизни Людей присутствуют, но не более того. Это что, табу, или они их за полноценных людей не считают?»

— Извини, Бизон, если я спрашиваю что-то неприличное. У тебя же есть здесь женщина?

— Конечно, — кивнул Атту. — Три штуки. Вон они копошатся — одна другой глупее.

— Гм… Соскучился, наверное, да?

— Еще бы, — пожал плечами туземец. — Столько времени не входить в них.

— Ну… — замялся Семен, — а как их зовут?

— Зачем тебе?! — удивился Атту.

— Ну, мало ли… Вдруг я… А она — твоя.

— Да бери, Семхон! — обрадовался туземец. — Всех троих забирай, а?

В его голосе было столько надежды, такое упование на возможность более светлого будущего, что Семен не решился отказаться сразу:

— Я подумаю… А это кто? — нашел он повод сменить тему: из-под скалы появился еще один человек, который, медленно переставляя ноги, направился к костру. — Там что, пещера внизу?

— Ну да! — подтвердил догадку собеседник. — И здоровенная — заблудиться можно. Поэтому далеко вглубь никто не ходит — боятся попасть в Нижний мир. А это ковыляет Художник.

— Он тоже старейшина?

— Нет, конечно, — не нужно ему это. Он… — Атту употребил сложное многослойное выражение, примерно означающее «уважаемый человек». — У него жилище возле входа, а внутри он рисует.

Между тем народ внизу как-то организовался. Притащили и установили большую треногу. К ней подвесили в горизонтальном положении три продолговатых предмета.

— Говорящее дерево, — пояснил Атту.

Трое старейшин и Художник расположились вокруг костра, воины стали потихоньку рассаживаться за их спинами, образуя неровный круг, разомкнутый в той стороне, куда слабый ветер относил дым. Целая толпа подростков, спотыкаясь и толкая друг друга, приволокла к костру здоровенный чурбан — вероятно, он представлял собой некий сосуд, поскольку в его верхней части было углубление, в котором плескалась какая-то жидкость, давая блики от света костра. На этом приготовления были закончены — никто никуда больше не уходил и не бегал, все население теперь сидело и стояло за спинами воинов.

Гомон постепенно затих, все чего-то ждали. Наконец поднялся со своего места старейшина, которого Атту представил как Горностая. Некоторое время он стоял, дожидаясь полной тишины, а потом трижды протяжно взвыл — подняв вытянутые руки над головой, разводя их в стороны горизонтально и, наконец, опустив, как бы указывая на землю. Собственно, это был и не вой, а какие-то фразы, но отдельных слов Семен не разобрал. После этого Горностай сел на свое место, а толпа вновь загомонила.

К колоде приблизился юноша. Предметом, похожим на миску или плошку, он аккуратно зачерпнул жидкость и, держа сосуд на вытянутых руках, отдал его Горностаю. Тот принял и, помедлив некоторое время, отпил изрядную дозу и передал миску Медведю. Медведь допил остаток. Юноша забрал у него сосуд, вновь наполнил и отдал на сей раз Кижучу. Остаток допил Художник, после чего настала очередь воинов. Поскольку посудина была мелкой, а народу много, каждый отхлебывал по глотку и передавал соседу. Когда посудина опустела, ее вновь наполнили и опять пустили по кругу, но уже с другого конца незамкнутой окружности. Семен подумал, что это, пожалуй, справедливо, но, похоже, тем, кто сидит в центре, достанется двойная порция. Впрочем, у самих участников это никаких нареканий не вызвало. Если это и была пьянка, то какая-то странная: никто не произносил тостов, не закусывал и не занюхивал напиток. Приняв дозу, люди остались на своих местах и даже начали негромко переговариваться.

Атту шумно сглотнул слюну, и Семен решился задать пару вопросов:

— Это у них что, волшебный сосуд?

— Угу, — подтвердил туземец, — из черепа волка — животного нашего Рода.

— А пьют что?

Атту вздохнул с откровенной завистью и пустился в объяснения, из которых Семен понял только, что, среди прочего, для приготовления напитка используют какие-то грибы. В чем смысл употребления напитка он уяснил совсем плохо — что-то связанное с мирами и их границами.

Довольно долго у костра ничего не происходило — народ тихо гомонил. Семену стало скучно, и он уже готовил новые вопросы своему спутнику, когда один из воинов, издав короткий рык, встал на четвереньки, а потом повалился на землю. Насколько можно было рассмотреть с такого расстояния, у него начались судороги, сопровождающиеся рвотой. Его примеру последовал еще один мужчина, затем еще…

Вероятно, волшебный напиток начал действовать: вскоре все взрослое население мужского пола корчилось на земле, издавая, скажем так, не очень аппетитные звуки.

«Отравление, — поставил диагноз Семен. — А ведь у них, наверное, не только рвота, но и понос…»

Впрочем, кое-кто из мужчин, в частности Горностай и Художник, умудрились сохранить вертикальное положение, но и им приходилось не сладко. Вокруг лежащих тел возникла какая-то суета, организованная подростками и женщинами, вновь замелькал пресловутый сосуд из черепа волка.

Семен не сразу понял, что они там делают, а когда понял, его самого замутило: собирают мочу отравленных и пьют ее!

Да еще чуть ли не ссорятся из-за «дозы»!

Вероятно, яд не успевал полностью разложиться на пути от глотки до мочевого пузыря. Того, что осталось, употреблявшим «вторичный продукт» явно хватило — кое-кто тоже валился в судорогах на землю, а остальные потихоньку впадали в невменяемое состояние. Этот разврат продолжался, наверное, не менее часа, причем Семен заметил попытки сбора и использования продукта двойной и даже тройной «перегонки». Последнее доставалось совсем уж сопливой молодежи и существам, которые являлись, наверное, пожилыми женщинами.

В задних рядах еще делили остатки мочи, когда мужчины начали приходить в себя (или еще куда-то) и потихоньку рассаживаться по своим местам. Сохранение равновесия многим давалось с немалым трудом.

Горностай сидел на земле, опершись спиной о бревно, и раскачивал голову из стороны в сторону как тряпичная кукла. Кижуч предпринимал отчаянные попытки на это бревно сесть, но каждый раз промахивался и валился на землю — его это очень веселило. Медведь, лежа на боку, пытался сосчитать свои конечности, но каждый раз сбивался и с хохотом начинал сначала. Художник вел себя вполне прилично — тихо ходил на четвереньках вокруг костра, аккуратно переступая через лежащих.

Наконец Горностай перестал мотать головой, поднял лицо кверху и издал протяжный горловой звук. Те, кто был в состоянии, его нестройно поддержали. Это придало ему сил, и он, с трудом поднявшись на ноги, двинулся вокруг костра. Встретив ползущего навстречу Художника, Горностай остановился, некоторое время рассматривал его, потом вновь возопил, воздев руки к ночному небу, и двинулся дальше. Художник согласно кивнул, развернулся и пополз за ним следом.

Вероятно, по плану, который был известен всем участникам мероприятия, судороги и рвота должны были смениться состоянием расслабленности и потерей координации. За этим следовало возбуждение, потребность в двигательной активности. Один за другим мужчины вставали на ноги и присоединялись к кружению вокруг костра. Воздевание рук и неразборчивые вопли постепенно становились все более дружными и громкими. Вся остальная публика, оставаясь на месте, тоже начала орать и махать руками.

— Что они кричат? — спросил Семен.

— Они произносят мольбу-заклинание, обращенное к жителям Верхнего мира.

— А почему я ни слова не понимаю?

— Никто не понимает, — заверил его Атту. — Это древний язык наших предков.

«О Господи! — подумал Семен. — У них тут, в каменном веке, своя древность!»

Между тем воодушевление мужчин в «хороводе» все нарастало, плавно переходя в исступление. Оттертый в сторону Художник раз за разом предпринимал попытки подняться на ноги. Наконец ему это удалось, правда не самостоятельно, а с помощью подростков. Некоторое время он стоял, покачиваясь и пытаясь понять, что происходит вокруг. В конце концов понял, но не стал встраиваться в общий хор, а, наоборот, что-то завопил не в тему, переходя на визг. Удивительно, но его послушались! Кто-то остановился, кто-то продолжал двигаться. Возникли давка и столпотворение, в ходе которого один из воинов свалился в костер. На удивление неторопливо он поднялся, опираясь руками о раскаленные угли.

Неразбериху прекратил все тот же Горностай, который протолкался вперед и вновь с завываниями двинулся вокруг костра, но уже в другую сторону. Воины кое-как перестроились и потянулись за ним. Фразы на сей раз выкрикивались несколько иные, и воздевания рук не производилось.

— Теперь они обращаются к жителям Нижнего мира, — пояснил Атту.

— Долго еще это будет продолжаться? — поинтересовался Семен. — И чего мы тут сидим?

Из ответа туземца он понял, что ночью времени (даже в местном понимании) почти нет и, соответственно, его первый вопрос лишен смысла. А на месте они сидят потому, что события еще не доразвились до нужного момента.

Когда возбуждение стало всеобщим, из толпы воинов вывалился старейшина, которого Атту назвал «Кижучем». Точнее, это Семен так перевел для себя обозначение крупного самца нерестового лосося — называть, даже мысленно, пожилого мужчину «кетой», «горбушей» или «неркой» ему было как-то неудобно. Причем имелся в виду именно проходной лосось — цветной, горбатый и зубастый, идущий в реку на первый и последний в своей жизни нерест.

Так вот этот самый Кижуч пробрался к треноге с подвешенными чурбаками и извлек откуда-то две недлинные обструганные палки. Этими палками он принялся стукать по чурбакам, которые в ответ издавали довольно мелодичный звук, причем каждый чурбак — свой. При этом старейшина что-то напевал или скандировал, но сначала его не было слышно за общим шумом. Постепенно он, входя в раж, запел громче, и народ начал кучковаться вокруг него и пытаться подпевать.

Сначала это выглядело просто как гомон и шум, сквозь который пробивался трехтоновый голос деревянного тамтама. Хорошо подобранный ритм, как известно, производит завораживающее впечатление даже на уравновешенного трезвого человека, а уж на невменяемую и жаждущую отдаться чьей-то воле толпу — и говорить нечего. Так что минут через десять все дружно вопили что-то неразборчивое, причем Кижуч как бы спрашивал, а толпа отвечала:

— Тхедуай-я мхаанитту? Тхедуай-я мхаанитту?

— Мгутелоу ту тхе! Мгутелоу ту тхе!

— Скардихонья мхаанитту? Скардихонья мхаанитту?

— Мгутелоу ту тхе! Мгутелоу ту тхе!

И так четыре раза, а потом еще какая-то абракадабра в виде «припева».

— Ну, а это что значит? — поинтересовался Семен, которому происходящее порядком надоело: он что, массовых пьянок никогда не видел? Да у нас в каком-нибудь горняцком поселке, да в день получки…

— Призывают сюда жителей других миров — умерших и еще не рожденных, — коротко пояснил Атту.

Туземец вслушивался напряженно, покачивал в такт головой и что-то шептал. Тем не менее Семен рискнул задать еще пару вопросов:

— А потом что будет?

— Потом бабами займутся.

— А когда же драться?

Атту чуть помедлил, как бы обдумывая ответ:

— Нет, драться, наверное, не будут — выпили мало.

Между тем ритм нарастал, и толпа впадала в неистовство. Люди драли глотки во всю мочь, не замечая друг друга, кто-то подпрыгивал, кто-то носился кругами, кто-то в экстазе валялся по земле с риском быть затоптанным…

— Пошли, — сказал Атту и поднялся на ноги.

Осторожно ступая по камням, они спустились вниз. В толпу сородичей Атту въехал, как ледокол в ледяное крошево, и уверенно двинулся вперед, раздвигая людей руками и корпусом. Никто не обращал на них ни малейшего внимания. Семен следовал в кильватере, стараясь не смотреть на заляпанные рвотой рубахи и пореже вдыхать воздух — кажется, насчет поноса он не ошибся.

Наконец они оказались на свободном пространстве возле треноги. Некоторое время Атту стоял и смотрел, как беснуется Кижуч: налобная повязка съехала набок, длинные седые, мокрые от пота космы торчат в стороны, борода заляпана слюной, а глаза совершенно безумны и устремлены в пространство.

Вдруг старейшина уставился на Атту и замер. Через пару секунд воцарилась почти полная тишина.

— Вы звали, и мы пришли, — спокойно сказал бывший покойник.

Лицо Кижуча сморщилось и стало растягиваться в улыбке.

— Бизончик вернулся, — сказал он и… рухнул ничком.

При падении старейшина изрядно приложился лбом к подвешенному чурбаку. Деревяшка издала долгий протяжный звук. «До-диез», — определил Семен.

В толпе произошло некое движение, в результате которого впереди оказался Горностай, откуда-то сбоку выдавился Художник.

— Мы-ы, — сказал старейшина и добавил: — Бы-ы-ы…

После этого он изобразил на своем суровом лице полнейшее удовольствие и стал заваливаться набок. Однако соседям это не понравилось, и они вернули его в вертикальное положение. Старейшина поднял голову и стал всматриваться в лицо Атту глазами, казавшимися черными из-за предельно расширенных зрачков. Наконец он понял, кого именно видит перед собой, и поинтересовался:

— Ты откуда взялся, Бы-ы… Бы…зон?

— Я вернулся из прошлого — из мира мертвых, — солидно ответил Атту.

— А эт-то хто?

— Его зовут Семхон. Он из будущего.

— Ы-ы, — понимающе кивнул Горностай и стал заваливаться в другую сторону. На сей раз он поддержки не получил: те двое, в рубахи которых он вцепился, сами охотно повалились наземь, а публика расступилась, давая им место.

— Ы? — поинтересовался старейшина, щупая того, кто лежал слева. Разочарование было полным: — Ы-ы-ы…

Исследование правого фланга дало лучшие результаты: бесформенная туша, прикрытая засаленной шкурой, колыхнулась как студень.

— Ы!! — образовался Горностай и запустил руку под подол.

Художник оказался самым хитрым — тестировать свой вестибулярный аппарат он не стал, а сразу обнял одну из опор треноги, на которой висел музыкальный инструмент. Он бы, наверное, успешно завалил бы все это сооружение, но оно было весьма массивным, а старик вместе с балахоном вряд ли весил больше полусотни килограммов. Сообщение о прибытии гостей он явно уразумел, но никак не мог понять, где они, — всматривался вверх, вправо, влево, даже пытался привстать на цыпочки. Посмотреть прямо перед собой ему почему-то в голову не приходило. Наконец он, кажется, понял «жизни обман» и уставился в землю. Перед ним валялась деревянная колотушка, брошенная Кижучем. Художника это чрезвычайно обрадовало, словно он увидел собеседника, по которому очень соскучился. Он радостно заулыбался и принялся рассуждать, помогая себе жестами свободной руки. Причем излагать свои мысли он начал откуда-то с середины:

— …смысла верить в отсутствие ушедших в Нижний мир, ибо это лишь иллюзия, а не реальность. После каждого дня наступает ночь, и никто не скажет, в каком из миров находится. Значение имеет лишь путь, пройденный от рождения до нового рождения, и на этом пути…

Обкайфованные сородичи стремительно теряли интерес к тому, что говорил деревянной колотушке «уважаемый человек». Похоже, следующим номером программы действительно был групповой секс. Наверное, в плане общего развития Семену стоило бы понаблюдать за этим, да что-то не хотелось: участники были, мягко выражаясь, не очень чистыми, и самое главное, он не видел вокруг ни одного женского лица или фигуры, способных вызвать у него хоть малейший сексуальный интерес. Поэтому он следовал примеру Атту — стоял и слушал. Чтобы развлечь себя, он попытался сделать сокращенный перевод того, что на разные лады втолковывал старик своей деревянной слушательнице. Получилось примерно так:

Не верь разлукам, старина,

Их круг — лишь сон, ей-богу!

Придут другие времена, мой друг,

Ты верь, в дорогу!..

«Если понимать дорогу в более широком смысле, — усмехнулся Семен, — то все совпадает». Развлечения ради, он перевел на местный язык припев из той же песни Ю. Визбора и, когда старик сделал паузу, сказал со знанием дела:

— Нет дороги окончанья,

Есть зато ее итог.

Дороги трудны,

Но хуже без дорог!..

— А ты откуда знаешь?! — изумленно вытаращился на него Художник.

— Так я же из будущего, — пояснил Семен.

— А-а, — разочарованно протянул старик. — Не сам, значит, додумался. Ну, и как там — в будущем?

— Да так… — пожал плечами Семен. — Почти как здесь, только еще смешнее.

— Па-а-анятно! — протянул старик и сосредоточил свое внимание на сучке, за который зацепилась его рубаха.

Когда они оказались в относительно тихом месте, Семен поинтересовался у своего спутника, почему так мало интереса у сородичей вызвало их появление. Бывший Аттуайр пустился в длинные объяснения, из которых можно было сделать краткий вывод: они оказались в нужное время в нужном месте.

— Ну, хорошо, — продолжил расспросы Семен, — ты свой и просто откуда-то вернулся. Но я-то вообще посторонний! Помнится, при первой встрече вы начали стрелять сразу, как только меня заметили.

— Тот, кто появился тогда на берегу, — авторитетным тоном пояснил Атту, — имел мало общего с человеком, который пришел со мной на стоянку лоуринов.

— Да? А почему никто ничего не спросил?

— А чего спрашивать-то? — удивился туземец. — С первого взгляда видно, что ты лоурин нашего Рода, но не имеешь Имени и не являешься полноценным мужчиной-воином. Так что же у тебя спрашивать?!

— И что из этого следует? Для меня?

— Да ничего! Живи, как живется!

— В смысле?!

— Ну, ты же уже не подросток, но еще и не воин. Соответственно, ни тех ни других обязанностей у тебя нет — ни воевать, ни охотиться, ни тренироваться, ни тем более работать тебе не обязательно. Но поскольку ты лоурин, на любой стоянке Племени тебе должны дать еду, кров и женщину.

— Что, и правда дадут?

— Дадут, дадут, — подтвердил Атту. — Конечно, не всегда это будет самая лучшая еда и удобный кров, но дадут обязательно.

— Хорошо я устроился! — обрадовался Семен.

— Это ненадолго, — заверил его Атту. — Старейшины быстро разберутся, что с тобой делать: у каждого должно быть свое место. А пока пошли баб потискаем!

— Ну… знаешь… Устал я что-то… И спать хочется…

— Ты чего?! — изумился туземец. — Не мужчина, что ли?!

— Да мужчина… Но понимаешь… По Законам Жизни бывшего моего Рода…

— Так бы сразу и сказал! А то — устал он! Как будто мы сегодня что-то делали! Нельзя, значит, нельзя. Иди тогда спать. — Атту кивнул в сторону одного из длинных жилищ.

Семен представил, что он может обнаружить внутри, а также что там будет, когда завалится ночевать подгулявшая публика, и сильно засомневался:

— Слушай, а может, я где-нибудь на воздухе устроюсь, а? Сейчас тепло, дождя не предвидится. Залягу где-нибудь в стороне — возле речки. Только ты раздобудь мне какую-нибудь шкуру, чтобы накрыться. И покажи, где тут у вас общественный туалет, чтобы я в темноте в него не вляпался.

— Большую нужду справляют вон там — показал Атту на прибрежные заросли метрах в двухстах ниже лагеря. А шкуру сейчас принесу.

Ночевал он на невысоком бугорке, которым заканчивался песчаный пляж на берегу протоки. Первый раз проснулся Семен сразу после рассвета, но не обнаружил на стоянке ни малейших признаков жизни, кроме собак, которые в отсутствие людей бродили где хотели. «Значит, можно спать дальше», — решил он.

Окончательно он проснулся, когда солнце уже припекало, и в своих шкурах он просто вымок от пота. Кроме того, в непосредственной близости слышался плеск и негромкий гомон. Семен сел, протер глаза и понял, в чем тут дело: стоя по колено в воде, с десяток голых женщин полоскали шкуры. И каких женщин!

Семен зажмурился и попытался припомнить картинки из любимого в детстве фильма «За миллион лет до нашей эры». Там бегали такие замечательные, такие сисястые блондинки и брюнетки, что становилось до слез обидно, что в такой древности уже изобрели лифчики. А ту-ут…

Вместо глуповатого старого фильма в памяти всплыли многочисленные изображения так называемых «палеолитических Венер» из книжек и атласов. Судя по всему, древние рисовали, гравировали, лепили и вырезали женские фигурки охотно и часто. Но какие фигурки! Укороченных пропорций, с огромными животами, грудями и ягодицами. У большинства из них ширина бедер уж никак не меньше трети роста, а то и больше. Причем такой стандарт женской красоты сохранялся десятки тысяч лет на огромной территории. Изображения относительно худых женщин редки и, кажется, в большинстве своем выполнены на таком материале, что желаемую толщину и ширину просто не на чем было показать. И, что характерно, почти на всех изображениях вторичные половые признаки проработаны очень детально, а голова показана схематично. Или вообще отсутствует. Много лет в научной печати велась дискуссия о том, изображали ли древние художники и скульпторы реальных женщин или воплощали в материале свою мечту: наличие у мужчины толстой жены свидетельствовало, дескать, о его силе, ловкости и удачливости в охоте. Или другой вариант: в женщине заключалась глубокая символика, и авторы эту самую символику изо всех сил и показывали. Помнится, в молодости, будучи в гостях у приятеля, Семен вытащил с полки большую толстую книгу и раскрыл ее наугад. Там во всю страницу красовалась цветная фотография с подписью «Статуэтка тучной женщины из Гагарина, Украина». Груди у этой женщины были чуть-чуть больше ее собственной головы и возлежали на животе, причем на нем, кажется, еще и место свободное оставалось. Будучи уже в подпитии, они с приятелем, помнится, долго ржали над словом «тучной»: может, она нормальная, может, они тогда все такие были? Живых, естественно, никто не видел, а большинство изображений представляет нечто подобное — просто умора!

«И совсем не смешно, — думал Семен, глядя на плещущихся в воде женщин. — Не были древние никакими символистами-абстракционистами. У них был кондовый реализм — что вижу, то и рисую, леплю, режу. Ох-хо-хо… Это, кажется, по-научному называется „стеатопигия“ — чрезмерное отложение жиров в ягодичной области, вот только не вспомнить, является ли это патологией. Может быть, у них такая приспособленность к условиям жизни? Жировые запасы на случай голодовки, которая, не дай бог, придется на время беременности?»

Судя по всему, процесс тотальной стирки — замывания следов вчерашнего, только начинался: из лагеря подходили все новые женщины и совсем молодые девочки с ворохами грязной одежды. Некоторые были уже обнажены, другие раздевались на берегу. Семен смотрел на них и все больше и больше убеждался в том, что никакой патологии у них нет и в помине — они по жизни такие! То есть получается, что мужики с древнейших времен как бы и не изменились: ну, измельчали в земледельческих обществах, а потом опять укрупнились. А вот бабы… Такое впечатление, что вот эти принадлежат просто к какой-то иной породе (или это следует назвать типом телосложения?), которая в исторические времена бесследно исчезла.

«Вот ведь в той, моей, современности, — рассуждал Семен, — у разных народов представления о женской красоте разные. У многих, кстати, считается нормой, если стройная хрупкая девушка, выйдя замуж и родив ребенка, превращается в бесформенный мешок с салом. Между прочим, именно у этих народов (пальцем показывать не будем — все и так знают) культивируется многодетность и строжайше табуируется нагота женского тела (вплоть до лица!). Но все это различия мелкие, поверхностные, на уровне, так сказать, моды. Пока европейские женщины носили платья до пола, никому и дела не было, какой длины и формы их ноги. Африканская девочка отличается от скандинавской, по большому счету, только цветом кожи. Здесь же имеет место иное: короткие кривоватые ноги, широкий таз и неплохо развитый плечевой пояс. Насколько можно судить по представленным здесь дамам, подкожное сало у девочек начинает бурно нарастать в области живота и ягодиц с момента полового созревания, а груди, наверное, их догоняют после первой беременности. Правда, после нее, скорее всего, начинает копиться и внутриутробное сало. В общем, тяжелый случай… Или, может быть, нескольких месяцев воздержания мне уже недостаточно, чтобы любая женщина казалась красивой?»

А еще Семену сильно хотелось искупаться, но весь пляж был занят. Он же вчера так и не удосужился выяснить, как у них тут обстоит дело с наготой. Вот женщины явно ее не стесняются, хотя прекрасно видят, что он уже полчаса сидит на бугре и рассматривает их. Одна даже как бы поманила его и сделала жест, который в русской культуре считается непристойным. «С другой стороны, — стал рыться в памяти Семен, — в пещерах и на скалах древние рисовали мужчин если не голыми, то уж с торчащим членом обязательно. И живет здесь добрая половина населения в общих жилищах — вряд ли у них там отдельные комнаты для каждой семьи. Да и с семьями как-то не очень понятно. А уж что они сегодня ночью вытворяли… А вот пойду и искупаюсь! Как там у Макаревича: „Не стоит прогибаться под изменчивый мир — пусть лучше он прогнется под нас!..“ В конце концов, как-нибудь выкручусь — не убьют же…»

Он обошел туземных дам так, чтобы оказаться выше по течению, чем их постирочная, покосился на ближайшую безразмерную матрону, которая к тому же была явно беременной, скинул рубаху и полез в воду. Она оказалась на удивление теплой, и Семен поплыл вверх по течению, чтобы не бултыхаться на виду у женщин.

Резвился он, наверное, минут пятнадцать — двадцать. Потом лег на спину и дал течению нести себя вниз — к пляжу, к одежде. Когда его, наконец, вынесло из-за кустов, картина перед ним предстала странная. Вся женско-девичья публика бросила стирку и расселась полукругом возле его рубахи — ну, как в театре, блин! Причем одеться никто из них, конечно, и не подумал.

Когда Семен понял, что они просто ждут его выхода в голом виде на берег, от досады и удивления он чуть не хлебнул воды: что прикажете делать в такой ситуации? Собственно, никто никаких агрессивных действий в отношении его персоны не предпринимает, на невинность тоже не покушается — ну, интересно людям! У них же тут ни выставок, ни музеев, даже на балет сходить некуда!

Весь жизненный опыт подсказывал Семену, что нужно спокойно выйти из воды, с достоинством подойти к своей рубахе, не спеша надеть ее и отправиться по своим делам. М-да, под взглядами полутора десятков пар женских глаз, которые даже не скрывают своего любопытства?

Семен подгреб поближе, встал ногами на дно и медленно побрел к берегу. Когда вода стала ему по пояс, толстая, пузатая матрона, сидящая на берегу на корточках, заявила соседке:

— Что я тебе говорила?! Весь голый, только на груди чуть-чуть! — Как бы в подтверждение своих слов она раздвинула колени пошире и помочилась в песок.

— Может, у него спина волосатая?

— Не, спина тоже голая, только ноги слегка поросли — сейчас увидишь!

— Есть у него на животе волосы, — возразила другая тетка. — Светлые только и мало.

— Дура! — оборвала ее беременная. — У него там волос меньше, чем у тебя на сиськах!

— А большой у него? — поинтересовалась совсем молодая женщина или девушка, расположившаяся во втором ряду.

— Нормальный, — пожала плечами знаток Семеновых прелестей. — И волосы там как у всех.

Под этот неспешный разговор Семен сделал еще несколько шагов вперед, и девушка пискнула:

— Ой, какой маленький! А ты говорила…

Молодежь захихикала, а Семен испытал острейшее желание залезть обратно в воду или хотя бы прикрыться. Огромным усилием воли он удержал свои руки на месте и продолжал медленно идти к берегу. «В конце концов, когда девушка в прозрачной кофточке и мини-юбке цокает каблучками мимо группы бездельничающих мужчин, она наверняка знает, а то и слышит, что они говорят друг другу по ее поводу. И ничего — никто от этого в обморок не падает, истерик не закатывает. Или, может быть, дамы получают от этого удовольствие?»

Между тем зрительницы постарше занялись обсуждением серьезной научной проблемы:

— Это у него от воды съежился.

— С чего бы? Она ж теплая!

— Да у них в любой сжимаются, если долго плескаться.

— А может, ты что спутала? Может, такой и был, а?

— Не, я точно видела: когда в воду шел, большой был.

— Дуры вы, бабы! Какая разница, какой он, когда висит, главное, чтоб стоял!

— Да! Да! И вообще, может, у него, когда встанет, с локоть будет!

— Гы-гы! — хрипло рассмеялась морщинистая, складчатая старуха (лет тридцати, наверное?). — А ты подойди и подергай, может, гы-гы, встанет! Тогда и увидим, гы-гы!

— Заткнись, старая жаба! Будешь еще меня учить! Сама…

«Чувырлы, уродки, — думал Семен, выходя на берег. — Так и комплекс неполноценности на старости лет заработать можно! Пошли вы к черту, толстомясые! — Он подобрал рубаху и стал напяливать через голову. Шкура липла к мокрой коже и никак не хотела надеваться. — Специалистки, блин! Не мальчик же — столько женщин поимел в жизни, и никто не жаловался! Все довольны были…» — успокаивал он себя, одергивая рубаху сзади. Успокоиться не получалось, потому что за спиной здравых мыслей мелькнула больная и подленькая: «А может, врали те подружки? Или, скажем так, были не совсем откровенны? А эти режут правду-матку…»

От жилищ к берегу шел Черный Бизон. Был он совершенно голым, не считая обуви и густой черной шерсти, покрывающей все тело. Заметив его, женщины немедленно вскочили и бросились к своим шкурам, мокнущим в воде у берега.

— Что это ты тут устраиваешь, Семхон?

— Я?! — удивился Семен. — Я-то ничего не устраиваю. Пошел искупаться, а они собрались вокруг и давай обсуждать, где что у меня растет да какого размера.

— Так разогнал бы! Не знаешь, как это делается?!

— Ну-у… Неудобно как-то…

— Чего тут неудобного?! Это ж бабы! Они ж тупые и любопытные. Если их не гонять, они целыми днями будут смотреть, как новый мужчина ест, пьет и нужду справляет. Врезал бы одной-другой по заднице, они бы и разбежались.

— А что, так можно… с чужими женщинами?

— Ох, Семхон, никак у тебя дырки в памяти не закроются — то вроде все нормально, то опять как ребенок! Во-первых, они не чужие — это женщины нашего Рода, а во-вторых, как же еще с ними обращаться, если иначе они не понимают? Вот они все бросили и собрались тут тебя рассматривать. Ни кричать, ни драться ты не стал — значит, не возражаешь. Теперь жди, что они за тобой ходить будут.

— Что же делать? — приуныл Семен.

— Что-что! — усмехнулся бывший Атту. — Начнут приставать, отловишь двух-трех самых наглых и отлупишь как следует. Только беременных ногами сильно не бей, лучше хлыст какой-нибудь подбери — они хлыстом любят.

— Да? А нельзя как-нибудь без этого?

— Ну, не знаю… Сразу надо было. Они ж слова плохо понимают. Разве им объяснишь?

Одна из женщин, полоскавшая шкуру невдалеке от них, оглянулась, посмотрела на Семена и многозначительно улыбнулась. Возможно, впрочем, ему это только показалось. Тем не менее он решился.

— Попробую объяснить словами, — сказал он Атту. — Ну, а если не поймут, тогда пусть пеняют на себя.

Семен заложил руки за спину и прошелся вперед-назад по пляжу, рассматривая склоненные спины и безразмерные задницы работающих женщин. Потом заговорил, словно оратор перед толпой:

— Слушайте меня, женщины! Никто из вас не может приблизиться к Семхону без его разрешения! Если повторится то, что было сейчас, я буду таскать вас за волосы и бить очень больно. Я сказал! Вы поняли меня?

Выражения лиц слушательниц Семен не увидел, поскольку они были обращены к нему совсем другими частями тела. Но ответ он все-таки получил: одна из женщин громко выпустила газы — явно в адрес докладчика. Остальные дружно захихикали.

— Вот видишь, — сказал Бизон, — человеческого языка они не понимают. Подойди и дай пинка самой говорливой.

Семен вздохнул и направился к воде…

* * *

— Как будем жить сегодня, Бизон?

— Да какая же сегодня может быть жизнь, Семхон? Народ после вчерашнего только к вечеру встанет. Да и зачем? Одежда все равно высохнуть не успеет. А вот молодых погонять надо — им отдыхать ни к чему.

— А что ты задумал?

— Надо перетаскать с плота камни в лагерь, да и твою посуду. А потом будем пристраивать еще один отсек к жилищу воинов — для тебя и твоих баб.

— Да? А можно я это… Отдельно как-нибудь? В сторонке, значит?

— Хм… Так ведь вместе же веселее!

— Ну… я… мне… В общем, могу я хотеть жить отдельно, или у вас так не принято?

— Да как тебе сказать… Почему бы и нет? Просто хлопотно это: так-то бабы на всех готовят, а тебе придется отдельное хозяйство заводить. Но, в общем, дело твое. Только не вздумай ничего сам таскать — пацанов заставим. Им сегодня все равно делать нечего.

Бизон посоветовал Семену отправиться в дом воинов и поискать там еду себе на завтрак. Семен охотно последовал его совету, но чуть задержался, чтобы посмотреть, как бывший Атту будет «гонять» молодых. Последние обитали, вероятно, во втором длинном жилище, которое, в отличие от первого, изобиловало дырами в крыше и в целом имело вид развалюхи. Чтобы проникнуть внутрь, воин не стал ни вставать на четвереньки, ни даже сгибаться, а просто отодрал кусок шкуры над лазом и откинул его в сторону. Изнутри послышались голоса, звуки возни. Покрышка из старых облезлых шкур пришла в движение, как будто кто-то изнутри усиленно пытался завалить всю конструкцию. Через несколько секунд из расширенного входа вылетел совершенно голый мальчишка и, описав небольшую дугу в воздухе, плюхнулся на землю. Он немедленно встал на четвереньки и пополз в сторону. И вовремя, так как на освободившееся место приземлился еще один юноша, тоже голый, но с рубахой в руке. Парни были худые, жилистые и, вероятно, весили немного, так что могучий Бизон вышвыривал их на улицу как котят. Впрочем, обитатели дома молодых быстро сориентировались и начали покидать жилище через второй — дальний выход. Весь процесс «побудки» и «построения» занял не много времени: не прошло и пятнадцати — двадцати секунд, как полтора десятка подростков толпились поблизости: кто-то размазывал кровь под носом, кто-то держался за ухо. Большинство из них были голыми, а обуви, кажется, не было ни у кого. Судя по комплекции и росту, тут были и совсем еще дети, и почти оформившиеся юноши. Бизон прошелся пару раз перед «строем» и принялся что-то негромко объяснять, а потом и чертить палочкой на земле. После этого он негромко вопросительно рыкнул, подростки согласно закивали и, развернувшись, всей толпой, как были — босые и голые, направились трусцой к склону, за которым начиналась степь.

Когда они поднялись наверх и скрылись из виду, Семен подошел к Бизону:

— Это что же, ты отправил их за нашими камнями?

— Конечно! Нечего им тут прохлаждаться.

— А они смогут найти плот?

— Пусть только попробуют не найти! В конце концов, мы вчера сюда не по воздуху прилетели — могут и по следу пройти.

— М-м-м… А как же они наши камни понесут? У них же ни мешков, ничего? Да еще голым по кустам лазить придется…

— Что ты такое говоришь, Семхон?! — почти рассердился бывший Атту. — Ну какое нам с тобой может быть дело до того, как они найдут да как понесут?! Это их проблемы! А если кто-то ножку уколет или член колючкой поцарапает, так впредь будет наука — борзеть не надо!

Бизон употребил, конечно, не сленговое словечко из прошлой современности Семена, а выражение «вести себя нагло и в высшей степени непристойно». Бывший завлаб немедленно напомнил собеседнику о своих провалах в памяти и попросил объяснить, какую наглость и непристойность продемонстрировали спящие мальчишки. Бизон обреченно вздохнул и пустился в объяснения.

В племени лоуринов ребенок мужского пола, доживший до определенного возраста, переходит в категорию юношей, или «молодых», и переселяется в общее жилище, где ночуют одни подростки. Для него начинается то, что можно было бы назвать «курсом молодого бойца», который продолжается несколько лет. За это время подросток должен овладеть всеми навыками взрослого воина-охотника и избавиться от тяжкого наследия детства — привычки есть, пить и спать. Сонливость и потливость вообще считаются весьма негативными качествами мужчины («Слава богу, я, кажется, ни тем ни другим не страдаю», — подумал Семен). Соответственно, спать ложиться юноши обязаны последними, а вставать первыми. В идеале взрослые вообще не должны заставать подростков спящими. Сегодня же сразу двое (точнее — полтора) мужчин оказались на ногах, а вся молодежь дрыхла.

Про себя Семен отметил, что Атту, ставшему вновь Черным Бизоном, кажется, уже неинтересно и скучно без конца объяснять общеизвестные истины. «Похоже, пора искать другого информатора, — подумал Семен. — Да и то сказать, парень честно отработал свое спасение: без него мне ни за что было бы не стать лоурином. Пора, как говорится, и честь знать, а то он меня уважать перестанет, а это будет невосполнимой потерей».

Груз с плота мальчишки перетаскали за две ходки. Камни они несли в руках или использовали вместо тары собственные рубахи. Когда они вернулись первый раз, Семен подошел и потребовал, чтобы при переноске ни в коем случае не разбили посуду (тут пришлось прибегнуть к языку жестов), и для пущей убедительности погрозил кулаком. Это подействовало, и его горшки благополучно заняли свое место рядом с грудой кремневых желваков неподалеку от главного костра на стоянке.

В качестве места для жилья Семен облюбовал тот самый бугор возле пляжа, на котором ночевал. За отсутствием других бодрствующих авторитетов он проконсультировался с Бизоном, тот дал добро на занятие территории и отправил мальчишек в лес за жердями. Крыть жилище ветками он не рекомендовал, а предложил вместо этого подобрать шкуры из запаса, имеющегося на стоянке. Запас же этот хранился в пещере недалеко от входа. Задавать дополнительные вопросы Семен не рискнул и отправился на склад.

Никаких архитектурных излишеств он творить не собирался: все та же извечная конструкция, в основе которой лежит (точнее — стоит) тренога. Пусть это будет вигвам или типи. Чем одно отличается от другого, Семен в свое время так уразуметь и не смог. Типи — переносное жилище индейцев прерий, а вигвам — то же самое, но у лесных охотников северо-запада. Ну, еще вигвамы иногда бывают куполообразными и могут покрываться не только шкурами, но и корой. Примерно так же, наверное, устроен и чум, в котором Семен никогда не был, хотя отработал на Чукотке несколько полевых сезонов. Длинное жилище воинов, в котором Семен побывал в поисках еды, было устроено по тому же принципу: два больших вигвама, стоящих на расстоянии десяти — двенадцати метров друг от друга, соединены крытым переходом. Только это на самом деле не переход, а тоже жилое пространство, разделенное на некое подобие отсеков для семейных групп. В плане жилище имело форму кособокой гантели с плохо выраженной ручкой. В краевых расширениях располагались очаги, которые явно давно не разжигались — костры горели снаружи недалеко от входов. Судя по всему, огонь внутри помещений использовался для приготовления пищи в дождливую погоду, но уж никак не для обогрева помещения, поскольку большинство спальных мест находилось от него вдали, а все тепло, вместе с дымом, поднималось вверх и уходило в дыру, сквозь которую торчали связанные концы жердей. Это, по мнению Семена, являлось основным недостатком островерхой конструкции типа вигвама — тепло в ней не задерживается, поскольку жилище представляет собой, по сути, дымовую трубу. Вторым недостатком является то, что даже при небольшой жилплощади внутренний объем довольно велик и хороший порыв ветра, за счет перепада давления, может просто приподнять над землей всю конструкцию и завалить ее. Во избежание этого низ покрытия следует основательно придавливать. Жилище воинов внизу по периметру было не только обложено камнями и крупными костями, но и присыпано немалым слоем земли. Оно было явно не переносным и никогда не разбиралось, хотя жить в нем в мороз вряд ли представлялось возможным.

К вечеру первого дня решилась проблема не только с жильем, но и с едой: он, Семхон, оказывается, может брать мясо из общественных запасов, хранящихся в яме под скалой. Холодильником это назвать было трудно, но все-таки свежее несоленое мясо могло там храниться, наверное, в течение нескольких дней. Готовить он тоже может себе сам, хотя взрослому мужчине это авторитета не прибавляет.

Каркас из жердей Семен обложил сверху шкурами внахлест шерстью наружу — в пещере их хранилось десятка два: оленьи, бизоньи, лошадиные. Все они были высушены вместе с мездрой и имели прочность если и не фанеры, то толстого картона. Пришлось их замочить в воде на несколько часов. Мягкими они после этого, конечно, не стали, но их уже можно было гнуть. Для крепежа Семен отрезал несколько кусков по краям, кое-как соскоблил с них шерсть, хорошенько размял в мокром виде и порезал на ремешки. До позднего вечера он занимался тем, что протыкал в шкурах дырки и вязал их к жердям. Запашок от шкур шел еще тот, но Семен надеялся, что, когда все это вновь высохнет и задубеет, станет легче. Тем более что, как он успел заметить, остальные жилища так же покрыты невыделанными шкурами. Внешний периметр он обложил булыжниками, которых мальчишки натаскали с реки целую груду.

Кое-какие изменения в конструкцию своего жилища Семен все-таки внес: он сделал его в виде асимметричного конуса со съемной слегой у входа и без очага в центре. В плохую погоду предполагалось жечь костер близ самого входа — почти на улице, но при этом самому находиться под крышей. Для большого семейства, которое по вечерам должно собираться вокруг домашнего очага, такая конструкция, конечно, не годилась, а для одиночки — в самый раз. Внутреннее пространство он застелил еловыми ветками и положил на них оленью шкуру — ту, которая показалась ему наиболее чистой с внутренней стороны.

В заключение, уже в темноте, он выложил из булыжников «летний» очаг метрах в трех от входа, разжег костер и поставил кипятиться воду в глиняной миске. На обломке бревна он тонко нашинковал мясо, чтобы бросить его в кипяток и сразу снять с огня после повторного закипания. В глиняной посуде, да еще и без крышки, вода закипает медленно, и Семен сидел на корточках у огня, пытаясь прочувствовать красоту момента: «Ну вот, Семен Николаевич, ты наконец получил то, о чем безнадежно мечтал всю свою сознательную жизнь, — личную, отдельную, персональную квартиру».

Загрузка...