7

Выйдя из Дашкиной квартиры, я долго ходил по улицам. Я совершенно не чувствовал мороза, не чувствовал холода снега, погружая в него ладони. Снег перестал быть белым — он стал того же цвета, что и дома вокруг, ну, разве что, чуть более светлый оттенок серого. Я не дышал и не мог издать ни звука. Меня вообще не было. Я умер.

Конечно, тогда я уже знал о последствиях приема иммунорма, знал, что после смерти меня ждет следующая жизнь. Но разве кто-нибудь думает о том, что его ждет после смерти, да и о самой смерти. Некогда, ведь нужно спешить жить!

Где-то в глубине души я решил, что рецидив меня не устраивает ни с какой стороны, а потому предполагал не дожить до естественной смерти, найти способ причинить мозгу травму, не совместимую ни с первичной, ни со вторичной жизнью. Но это в перспективе, которая была так далека… Кто же будет в двадцать восемь лет всерьез задумываться о таких вещах.

И вот, пожалуйста…

Казалось бы, теперь тебе и карты в руки: лезь на крышу ближайшей девятиэтажки и ныряй вниз. Ан нет, инстинкт самосохранения никуда не делся оттого, что тело мое сменило температуру живой плоти на температуру окружающей среды, а сердце перестало биться.

Мертвый точно так же хочет «жить», как и живой! Это надо же, а!

Еще, помню, думалось о том, что неплохо бы засесть сейчас за диссертацию. Ведь тема-то — вот она, репортаж с того света, просто бери и описывай случай, который всегда с тобой…

Память… Дурацкая человеческая память — вот что самое гнусное в положении рецидивиста. Если бы не помнить, что когда-то ты был другим, что тебе была доступна сотня маленьких радостей жизни, вроде запаха цветов, вкуса жареного мяса и вина, сладости женского поцелуя, пушистости теплого пледа, укрывающего тебя на диване… С одной стороны, все это тебе теперь не нужно, но с другой — ты помнишь, какое удовольствие от всего этого получал, удовольствие от жизни. И тогда хочется волком выть, хочется просверлить себе дрелью голову и вытряхнуть из нее позеленевший заплесневелый мозг, вместе с этой проклятой навязчивой памятью!

Всю ночь я ходил, как заведенный, по одним и тем же темным улицам. Теперь я не знал, что такое сон. Мне ничего не было нужно, вообще ничего. Кроме воды.

Домой я не пошел. Конечно, мать приняла бы меня и таким, каким я стал. Но мне не хотелось видеть ее глаз, ее слез, ее горя, которого она могла и не пережить.

Я часто со страхом думал о том, что будет, когда она умрет. Ведь ей тоже был обеспечен рецидив. Я должен буду умертвить ее — она пару раз пыталась втолковать мне эту мысль, но я уходил от разговора, он был мне слишком неприятен.

И вот теперь…

Домой я так и не вернулся, ни той ночью, ни на следующий день. Утром я отправился на вокзал и там, прикидываясь глухонемым, купил у кассирши билет на электричку до Березняков, собираясь пересидеть некоторое время на даче, чтобы привести мысли в порядок, пережить происшедшее и решить, что же мне делать дальше. Но на перроне, уже у самой электрички, меня остановили менты.

Внешне я наверняка был (тогда, по крайней мере) неотличим от обычного человека. Но что-то, видимо, все же меняется в поведении, что позволяет без труда отличить рецидивиста.

Я тогда не понял, как они меня вычислили. И долго еще не мог понять. И только много позже до меня, наконец, дошло — совершенно случайно, когда я обратил внимание на светло-серые, едва заметные на общем сером фоне, облачка пара, клубящиеся на морозе возле лиц солдат.

Меня отвели в линейное отделение, куда вскоре приехала труповозка, в которой уже сидели около десятка таких же как я рецидивистов. А к обеду я был уже в лагере.

Загрузка...