Противу други своя

* * *

Когда мы вернулись в собор и отец Авраамий пересказал, что случилось и чего хотят казаки, поднялся такой крик, что я едва уши не зажал, чтобы не оглохнуть. Князья, бояре, выборные от земств — все кричали одновременно, не слушая друг друга. Орали, как чайки на птичьем базаре. Снова трясли бородами, потрясали посохами, а высокие горлатые боярские шапки падали на пол собора и их, не замечая, топтали ногами.

Больше всего хотелось достать пистолет и пальнуть в воздух, чтобы угомонить всё это сборище. Вот только оружия у меня не было, и об этом оставалось только мечтать.

Пожарскому удалось навести порядок наверное через четверть часа, когда все устали наконец орать друг друга, и услышали его. Да и келарь Авраамий с Филаретом и архимандритом Варлаамом с их хорошо поставленным голосами помогли Пожарскому привести собор в чувство.

— Чтоб не было бунта и кровь не пролилась, — произнёс Пожарский, — надобно и в самом деле начать выбирать царя. Собор долго длится уже, и если сегодня казаки пришли, как самые буйные, то завтра могут и дворяне пожаловать. Им ведь тоже не нравится, что Земский собор идёт и идёт, а царя в России всё нет и нет.

— Под казаков всем миром ложиться! — воскликнул Роща Долгоруков.

Пускай он и был моим противником, а в коалиции с Романовыми и прочими Долгорукие были явно не на последних ролях, однако вряд ли Филарет посвятил его в свои дела полностью. Тем более что так Роща, имевший весьма серьёзные разногласия с теми же казаками, выглядел прямо-таки весьма и весьма убедительно. Так сыграть нельзя, князь явно говорил от души и от сердца.

— Собор не есть весь мир, — осадил его архимандрит Варлаам, который едва удержался от того, чтобы снова на всех епитимью построже наложить. Не глупый человек ведь, понимал, что на этом заседание Земского собора закончится, а значит казаки начнут бунтовать. Крови же на московских улицах он хотел уж точно не больше моего. — Потому надобно внять тому, что Господь, даже через каких безбожников и дымоглотов,[1] как казаки, показать нам желает. Пора заканчивать собор, и дать Святой Руси царя.

Выскажи такие мысли отец Авраамий, которого считали моим сторонником, наверное, нашлись бы возражающие против столь скорых выборов. Однако с авторитетом настоятеля Успенского собора никто спорить не рискнул.

Поднявшийся на ноги архимандрит Варлаам поднял руку для благословения и все встали вслед за ним, а после опустились на колени. Мы повторяли за ним слова молитв, которые он читал сильным хорошо поставленным голосом. Когда закончил, осенив всех на крестным знамением, расселись обратно, лишь князь Пожарский остался стоять.

— Раз приняли мы такое решение, — проговорил он, — так начнём же, господа собор. Кто скажет свой голос за князя Михаила Васильича Скопина-Шуйского?

— Я, — раздался знакомый голос, услышать который я, признаться, никак не ожидал, — князь Иван Шуйский, прозваньем Пуговка. Говорю ото всех Шуйских, что ни есть на Святой Руси, а тако же как земский выборный от города Суздаля и всей округи его.

Он ни разу не встретился мне в Москве, наверное, жил в старом доме князя Дмитрия, куда я ездил говорить с его женой, моей предполагаемой убийцей, и по совместительству моей кумой Екатериной Григорьевной урождённой Бельской, дочерью самого Малюты Скуратова. В Успенском соборе же он сидел как можно дальше от меня, скрываясь и не показываясь мне на глаза. Зачем он делал, не знаю, однако эффект его появление вызвало воистину как от разорвавшейся бомбы.

— Снова шуйское кубло к власти ползёт! — завопил Куракин. — Не бывать тому! Не бывать!

— Сядь! — рявкнул словно на поле боя Пожарский. — Довольно криков было, Андрей Петрович! Теперь надобно лишь слово говорить за того царя, какого желаешь на престоле московском видеть. Таков приговор был в первый день собора, и под ним подпись ты своей рукой оставил.

Куракин, пускай и был тоже княжеского рода и повыше Пожарского после опалы предков Дмитрия Михайловича при Грозном царе, однако сел на своё место, не возражая более. Ведь идти против меня одно, а против общего приговора, под которым сам же и подписался, совсем другое дело.

— Кто ещё скажет слово своё за князя Скопина-Шуйского? — угомонив Куракина, продолжил Пожарский.

— Я, — поднялся со своего места Шеин, — воевода смоленский, говорю слово за князя Скопина-Шуйского, как выборный ото всей Смоленской земли.

— Я, — встал следующим князь Литвинов-Мосальский, — говорю слово за князя Скопина-Шуйского от самого себя.

Никакой город или землю он не представлял, но и один его княжеский голос весил весьма и весьма немало.

— Я, — сменил его князь Лопата-Пожарский, — говорю слово за князя Скопина-Шуйского, как выборный от Зарайска и всей округи его.

— Я, — встал князь Барятинский, в котором я не был уверен до конца, хотя и не говорил с ним ни разу, откладывая разговор на потом, но этого потом благодаря казакам не случилось, — говорю как тверской воевода и выборный ото всей тверской земли.

— Я, — поднялся князь Хованский Большой, — говорю слово за князя Скопина-Шуйского от самого себя.

— Я, — не отстал от него родич, — говорю слово за князя Скопина-Шуйского как псковский воевода.

Представляться ещё и выборным от псковской земли он не стал, потому что это было бы очевидной ложью. Псков предпочёл остаться в стороне даже после выдачи самозванца и побега Заруцкого с Мариной Мнишек.

— Я, — теперь высказался Измайлов, — говорю слово за князя Скопина-Шуйского как владимирский воевода и выборный от всей владимирской земли.

Они вставали один за другим, отдавая голоса за меня, сами или как выборные от города с округой или от всей земли. Воеводы вроде Елецкого, Алябьева или Репнина, и простые дворяне и дети боярские, такие как Валуев, Матвей Бутурлин или Сунбулов, но пока не сказали своего слова те, кто должен был. У меня не было уверенности, что они всё же поддержат меня, несмотря на все разговоры поздно вечером или ближе к полуночи. И молчание их затягивалось, что влияло на сомневавшихся, которых в соборе было едва ли не большинство, и именно они и решат в конечном счёте, кому быть царём на Руси.

Когда же поток голосовавших за меня иссяк, князь Пожарский снова поднялся со своего места.

— Остались ли те, кто желает подать голос за князя Скопина-Шуйского? — спросил он в третий раз.

— Есть, — встал Ляпунов, — я Прокопий Ляпунов, рязанский воевода, отдаю свой голос за князя Скопина-Шуйского от себя самого и всей рязанской земли.

Кажется по приделу Успенского собора, где сидели все участники собора Земского, прошёл тихий вздох удивления. После того как Пожарской резко осадил князя Куракина, не посчитавшись с местом, никто больше кричать не стал. Однако даже сам вздох был показателем насколько удивлены оказались все тем, что молчавший прежде Ляпунов поддержал-таки меня.

Лицо Филарета исказилось от гнева, когда тот бросил взгляд на Ляпунова, пальцы его на митрополичьем посохе побелели, с такой силой сжал он кулак. Однако когда поднялся на ноги следующий, Филарет как мне показалось едва не грохнулся в обморок. Конечно, представить себе, что даже такой идейный оппозиционер, перейдёт от слов к делу, он уж точно не мог.

— Я, — произнёс густым, воистину боярским басом Иван Никитич Романов, — говорю слово за князя Скопина-Шуйского от себя самого.

Романовы не представляли никакую землю, и всё же слово одного из них весило подчас побольше, нежели слово того же муромского воеводы, пускай он и был выборным обо всей муромской земли.

Если высказывание Ляпунова заставило всех удивлённо выдохнуть, то слова Ивана Никитича Романова просто взорвали весь придел Успенского собора. Не было криков, никто не вскочил со своего места, однако именно в этот момент стало ясно кому быть царём. И не только сомневающиеся и молчавшие прежде воеводы и дворяне принялись один за другим подниматься и отдавать мне свои голоса, но и прежние противники не желали отстать от них. Если уж среди Романовых нет единства, если младший брат Филарета и глава рода, пускай все знали, что лишь номинальный и реальная власть принадлежит всё тому же Филарету, поддержал меня, а не своего племянника, это более чем серьёзный повод задуматься над тем, а стоит ли вообще голосовать за молодого Михаила Романова. И очень многие делали свой выбор прямо сейчас.

Когда же все высказались, снова встал князь Пожарский.

— Кто отдаёт свой голос за Михаила Романова? — спросил он.

Нельзя сказать, что никто не проголосовал за него. Конечно же, Филарет первым поддержал сына, а вместе с ним и мои непримиримые противники вроде Куракиных, Долгоруких, Трубецких, Голицыных, и тех дворян и детей боярских, кто не мог переменить сторону потому что слишком зависели от этих сильных семей. И всё равно их было слишком мало, чтобы царём стал Михаил Романов, перевес в мою пользу был очевиден. Многие из простых дворян и детей боярских старались не смотреть в мою сторону, прятали глаза, как будто всем видом своим показывая, что они-то и рады бы за меня голос отдать, да только не могут, выше их сил это и они над собой не властны.

У дьяков не ушло много времени на подсчёт, и вскоре один из них подошёл к Пожарскому и подал бумагу.

— Земский собор, — сильным, привыкшим перекрикивать шум боя голосом провозгласил князь Пожарский, — приговорил большинством голосом быть царём на Руси Святой князю Михаилу Васильевичу Скопину-Шуйскому.

Решение было очевидным и тот же Филарет покинул Успенский собор ещё до его оглашения. Он проиграл, но не смирился с поражением, и я уверен впереди меня ждёт ещё масса всего интересного, и вряд ли приятного.

Но теперь же я поднялся со своего места и прошёл к князю, чтобы показаться всем в Земском соборе. Я предъявил себя, как говорится, городу и миру, но мысль с голове была только одна: «Это что же, я теперь царь? Быть такого не может», и справиться с этой предательской мыслью никак не получалось. Несмотря ни на что не мог поверить, что стал царём всея Руси. Этого просто не может быть, но это было, было, что бы я себе ни думал.

С той же предательской мыслью вышел я на крытое крыльцо Успенского собора, перед которым всё ещё стояли ратники с долгими списами, но к ним прибавилась ещё и полная рота пищальников. Стрельцам, которыми до сих пор руководил Трубецкой, никто из моих соратников не доверял. Та же мысль стучала в голове, когда князь Пожарский провозгласил собравшемуся на площади перед собором народу, что именно мне быть царём. Наверное, именно из-за этой мысли я поднял голову и смотрел поверх стен Кремля, в небо над Москвой. Небо, в котором разгорались вместе с ранним закатом первые всполохи зарева казацкого бунта.

[1] Из-за постоянных конфликтов с турками в том же Азове, многие донские казаки ещё в XVII веке пристрастились к курению табака, что вызывало резкое осуждение православной церкви