Приют

Глава 2

Квартира

Весь вечер Вера сидела в своей «новой» квартире. Ей было неуютно, некомфортно, неудобно, но других вариантов не было. Она не собиралась что-то менять здесь, перебирать вещи, выбрасывать старье или делать ремонт – все эти заботы она планировала возложить на будущих новых хозяев данного жилища, которых рассчитывала найти как можно скорее. На руках у нее имелись только документы на квартиру, свидетельство о смерти Порошиной Светланы и заверенная копия свидетельства о рождении самой Веры, которая хранилась вместе с правоустанавливающими документами. Оригинал зеленой книжечки Вера получила на руки после выпуска из интерната в восемнадцать лет вместе со своим паспортом.

Но теперь все изменилось. То, что она увидела сегодня на кладбище, вынуждало ее пересмотреть не только всю ситуацию в целом, но и свое отношение к женщине, которая приходилась ей матерью. Вера решила исследовать квартиру и найти в ней хоть что-то, что могло бы пролить свет на эту тайну, погребенную вместе с Порошиной и ее детьми. Разные мысли поочередно занимали сознание: что, если все дети Светланы были чем-то больны? А что, если она сама была повинна в их ранних смертях? Но в таком случае, почему она продолжала рожать? Почему она отдала в приют четвертого ребенка, единственного, кто не умер в младенчестве? И главный вопрос: где отец всех этих детей, отец самой Веры?

Однокомнатная квартира была чистой, ухоженной, хотя ремонт, несомненно, был сделан очень давно. К беспорядку можно было отнести только пыль, которая скопилась на всех поверхностях за время, что квартира пустовала. Одежда Светланы и постельное белье были аккуратно разложены и развешаны в шкафу и даже сохранили легкий аромат от стирального порошка или кондиционера для белья. В ванной комнате бутылочки с недорогими средствами личной гигиены были расставлены на полочках, никакой грязи или потеков не было ни на сантехнике, ни на зеркале. Посуда на кухне была чистой и убрана в шкафы. Только на подоконниках кое-где были видны следы от стоявших там ранее цветочных горшков, которые, скорее всего, забрали к себе знакомые или соседи после смерти Светланы. Соседи. Точно. И как она сразу не догадалась?

– Кто там? – спросил женский голос из-за двери.

– Добрый вечер, меня зовут Вера, и я… Я ваша новая соседка сверху.

Ключ трижды провернули в замке, и дверь с тихим скрипом открылась. Перед Верой стояла немолодая женщина в длинном махровом халате и теплых домашних тапочках.

– Здравствуйте, – снова поздоровалась Вера. – Я – Вера.

– Да я уж поняла, – сказала женщина, – проходи. Я же слышу, что наверху кто-то ходит. Меня зовут Любовь Ильинична.

Вера переступила порог, разулась, и ей тут же были предоставлены тапочки.

– Надевай, полы холодные, – сказала Любовь Ильинична.

Вера поблагодарила, надела тапочки и проследовала за хозяйкой квартиры на кухню.

– Чай?

– Да, спасибо.

– Кофе не пью, его у меня нет, потому и не предлагаю.

– Чай вполне подойдет, благодарю. Скажите, пожалуйста, вы хорошо знали…

– Светлану? – перебила Веру Любовь Ильинична. – Конечно, хорошо. Тридцать лет соседями были. Как тут не знать? Ты же ее дочка, верно?

– Верно… Она говорила вам обо мне?

– Немного. И нечасто. Я знала, что ты есть, а сама с расспросами не лезла. Мы были лишь соседями, а не друзьями. Ну, спрашивай. Я же понимаю, что у тебя есть вопросы. Чем смогу, помогу, но, повторюсь, со Светланой у нас были исключительно соседские отношения.

– Я поняла вас… Любовь Ильинична, скажите, пожалуйста, знаете ли вы что-нибудь о том… В общем… – Вера замялась, пытаясь подобрать правильные слова. – Скажите, были ли у… вашей соседки другие дети? До меня.

Чайник засвистел. Любовь Ильинична насыпала заварной чай в заварник, залила его кипятком, поставила на стол две одинаковые чашки, достала вазочку с печеньем и присела за стол.

– Были, – коротко сказала она. – Дети были.

– Что с ними произошло? – спросила Вера.

– А ты не знаешь?

Вера опустила глаза, глядя в пустую чашку, и лишь пожала плечами.

– До сегодняшнего дня я практически ничего не знала о Светлане, – ответила она, – и уж тем более о том, что у нее были другие дети. Сегодня я решила навестить ее могилу на кладбище и была очень удивлена, когда увидела рядом могилы троих ее других детей.

– Сразу скажу: я не знаю, что с ними произошло, – сказала женщина, разливая ароматный черный чай по чашкам. – Она упоминала об этом изредка и лишь вскользь. Какая мать захочет обсуждать смерть своего ребенка? А тут – трое… Когда я сюда переехала, она уже здесь жила. По нашему однокомнатному стояку у нас подъезд одиноких: Светлана одна жила, я одна, парень молодой один живет – лет, как тебе примерно. Еще была бабулечка одинокая, но умерла давно. И как-то дружба у нас ни с кем не завелась, лишь обыкновенные, добрые соседские взаимоотношения.

– Что вы мне еще можете рассказать о Светлане? Хоть что-то… Что она была за человек?

– Обычная, одинокая, несчастная, как и все в этом городе, женщина, – ответила Любовь Ильинична. – Работала бухгалтером в местном водоканале. Неконфликтная была. Тихая, животных любила, всех котов во дворе подкармливала… Да, кстати, Вера, скажи, а ты к кошкам как относишься? У Светы был кот. После ее смерти его хотели выбросить на улицу, но мне, признаться, жалко стало. Их там и так несусветное множество, а этот все же домашний, к ласке привык, к теплу. Лежит вон у меня в комнате, диван мой греет. Заберешь? Мне его жаль, но не более того. Особой любви к нему не испытываю, без нужды не завела бы. По большей части из-за шерсти. Вся квартира рыжая теперь. А его Мурчиком звать. Заберешь?

– Вот так наследство, – улыбнулась Вера. Она не была в восторге от этого предложения, но понимала, что отказать в данной ситуации было бы некрасиво: Любовь Ильинична ясно дала понять, что будет только рада отдать кота. – Ну, что поделать. Заберу.

– Он ласковый, спокойный, туалет знает, в еде не привередлив, – добавила соседка. – А решила-то ты что? Что будешь с квартирой делать?

– Пробую продать… Да вот только перспективы в этом деле меня не радуют. – Вера на мгновение замолчала. – Любовь Ильинична, – сказала она после паузы, – Светлана никогда не говорила, по какой причине отдала меня в приют?

– Не говорила, – Любовь Ильинична намеренно отвлеклась на чай, чтобы не смотреть в глаза Вере. – Она не говорила, а я и не спрашивала. Я ведь даже не от нее узнала, что ты жила в интернате. Город у нас, знаешь ли, маленький, а я работаю в школе. Когда интернат закрыли, многие сотрудники перешли работать в обычные городские школы. А педагоги здесь все между собой знакомы. Вот от них-то я и узнала, что дочка моей соседки жила в приюте, а после выпуска, даже не встретившись с матерью, сразу уехала в Москву.

– Это не я с ней, а она со мной не встретилась, – холодно сказала Вера. – Я была всего лишь ребенком.

– Я в ваши дела не лезу, – ответила Любовь Ильинична, на этот раз глядя Вере в глаза. – Бери Мурчика, лоток его… А я буду спать ложиться. У меня завтра восемь уроков.

– Вы еще работаете? – удивилась Вера. В ответ женщина рассмеялась.

– А ты проживи на одну пенсию, – сказала она, – да к тому же молодых педагогов у нас, знаете ли, негусто. Всем столичные условия труда подавай! – сказала она и вышла из кухни.

Вера допила чай, встала из-за стола, когда хозяйка квартиры внесла на кухню упитанного рыжего кота.

– Знакомьтесь, – улыбнулась женщина, – это – Мурчик.

Вера тоже не смогла сдержать улыбку, взяла кота на руки, отметив, что он был абсолютно не против.

– Сейчас вынесу из туалета его лоток, – сказала Любовь Ильинична.

– А корм? – спросила Вера.

– Дорогуша, мы люди простые, – ухмыльнулась хозяйка, – и кот у меня ел все то же, что ела и я сама. Кормами не баловала. Светлана, насколько мне известно, тоже.

Вера попрощалась с соседкой, поблагодарила ее за чай и за кота, на которого совершенно не рассчитывала, поднялась на этаж выше, держа в одной руке свое «рыжее наследство», в другой – его лоток, поставила лоток на пол и с трудом, пытаясь удержать Мурчика, открыла входную дверь своей квартиры. Кот тут же спрыгнул с рук и, подняв хвост пистолетом, побежал в родной дом. Он с осторожностью все обнюхивал, словно проверяя, что изменилось в его отсутствие.

– Хозяйки твоей больше нет здесь, – печальным голосом сказала коту Вера. – Теперь будешь жить со мной. Эх, нужно было хоть спросить, сколько тебе лет…

Кот запрыгнул на кровать, и Вера решила его не прогонять: у него здесь прав было куда больше, чем у нее самой. Она поделилась с котом колбасой и налила ему воды, решив, что завтра обязательно найдет зоомагазин и купит кошачий корм. Мурчик, в свою очередь, вел себя, как и полагается домашнему коту: проверил и обнюхал всю квартиру, поужинал, сходил в туалет и лег спать на кровать, скрутившись комочком.

Вера еще раз осмотрела комнату: шкаф, комод, кровать, кресло и две тумбочки. В тумбочках были книги, и это она уже знала. В шкафу и в комоде – вещи. Но на шкафу стояли антресоли, а туда Вера не заглядывала. Она залезла на стул, открыла первую из двух антресолей и увидела в ней две обувные коробки. Кот наблюдал за действиями новой хозяйки, но не вмешивался. Вера осторожно достала коробки, положила их на кровать и присела рядом с котом.

– Ну, давай посмотрим, что у нас здесь, – сказала ему Вера.

В первой коробке лежали фотографии, сделанные в разные периоды жизни Светланы Порошиной: здесь были фото, по всей видимости, с работы, фотографии с какими-то знакомыми, черно-белые фото из молодости покойной. Вера отметила для себя, что с интересом рассматривает женщину с фотографий, в которой узнает многое собственных черт: карие глаза, густые, каштановые волосы, средний рост. Несмотря на то, что Светлана родила четверых детей, она была весьма стройной, как и сама Вера. На фото Вера внимательно присматривалась ко всем мужчинам, что были изображены рядом с Порошиной, но никого не могла бы отнести к тому, кого связывали бы со Светланой теплые чувства.

Мурчик протянул переднюю лапу, касаясь ею ноги Веры, как бы обозначив ее: моя. Вера не была против, ей даже это было приятно. Рядом с фотографиями в первой коробке лежали квитанции по оплате коммунальных услуг, которые Вера отложила в сторону – в этом ей точно необходимо разобраться, но чуть позже. Еще там лежали какие-то чеки, гарантийные талоны – все это не интересовало Веру. Она взяла вторую коробку.

Во второй коробке лежало несколько картонных папок для бумаг с завязками: такие, какие нередко использовали в своей работе бухгалтеры. На первой папке было написано «Иришка». Вера очень медленно развязала завязанный на папке бантик, словно боясь повредить содержимое папки. Внутри лежали черно-белые фотографии маленькой девочки: стандартные домашние кадры обычного ребенка в обычной обстановке. На некоторых фотографиях была изображена и Светлана – молодая и счастливая мама. Фотографий было немного: Вера уже знала, девочка прожила всего три месяца.

– Странно, – сказала сама себе Вера. – Ребенок совершенно не выглядел больным. Что же случилось? Может, какой-то врожденный порок сердца или другое генетическое заболевание?

Вторая папка, ожидаемо, была подписана «Славик». В этой папке черно-белых фотографий было примерно в два раза больше, а на последних кадрах маленький мальчик даже был запечатлен ползающим. Ползающим и улыбающимся малышом.

– Почему вы умирали? – снова произнесла вслух Вера. – Что с вами было не так?

На третьей папке тем же почерком, что и на предыдущих двух, было написано «Катюша». На фотографиях, что хранились здесь, Светлана выглядела совсем юной, но, несомненно, счастливой матерью – это был ее первый ребенок. Катя, как и Ира, прожила всего три месяца. Вере вдруг стало безумно жаль женщину, к которой всю жизнь испытывала пускай не ненависть, но точно презрение. Сама Вера потеряла ребенка на позднем сроке беременности, и это было тяжелейшим ударом для нее. Однако она не держала его на своих руках, не кормила грудью, не пеленала и не пела перед сном колыбельные. Она не радовалась, услышав первое «агу» или увидев первую улыбку малыша. Вера потеряла своего ребенка, не успев обрести его. Светлана Порошина же родила каждого из этих троих детей, она прижимала их к своей груди, купала их и укачивала на своих руках. А потом хоронила. Как она вообще не сошла с ума? Вера подумала, что она сама точно бы свихнулась на месте Порошиной. Как знать, может, та и свихнулась, а потому и отдала младшую дочь в приют?

Четвертая папка была подписана «Верочка». «Верочка» – в этом слове было что-то родное, нежное, материнское. Вере стало не по себе. Неужели мать все же любила ее? Неужели, четвертый ребенок был желанным? Неужели мать питала к ней теплые чувства?

Вера родилась в ноябре 1987 года. Она открыла галерею в своем телефоне, нашла фотографии, которые делала в этот день на кладбище и посчитала: она родилась через одиннадцать месяцев после смерти Иры, третьего ребенка Порошиной. Но Вера не умерла ни в три месяца, ни в полгода. Она до сих пор жива и вполне здорова. Она развязала шнурок, открыла папку, которая была на порядок толще и тяжелее трех предыдущих, открыла и обомлела: сверху лежали цветные, распечатанные на современном принтере, фотографии, которые Вера менее года назад выкладывала в социальных сетях. Она перебирала фото одно за другим, понимая, что Светлана Порошина следила за ее жизнью, наблюдала со стороны безмолвным зрителем, не вмешиваясь и не заявляя о себе. Но она так ни разу и не написала, не позвонила, не дала о себе знать. Светлана не предлагала дочери начать общение, наладить много лет назад утраченные отношения, но она и не попросила Веру о помощи, хотя и знала, что смертельно больна. Вера всего этого не могла понять. Почему мать все эти годы не упускала ее из виду? Что это – чувство вины? Интерес? Она вычеркнула дочь из жизни, но не из своей памяти, и все эти годы, судя по найденным Верой фотографиям, хоть немного, но все же была в курсе того, что происходило в жизни ее единственного выжившего ребенка.

Ниже цветных фото лежали фотографии, которые Вера никогда не видела: на этих фотографиях была изображена она маленькая и ее мать, которая абсолютно на всех кадрах выказывала искреннюю радость и любовь к своему ребенку. Но некоторые фото, как заметила Вера, были обрезаны. Кого-то Светлана умышленно вырезала с фотографий, и, кажется, Вера догадывалась, кого именно – отца. Значит, он все же был? Он когда-то присутствовал в ее жизни буквально, физически? Выходит, он все же не был мифическим персонажем, выдуманным женщиной на ходу во время регистрации своего новорожденного ребенка.

Под папками лежало три свидетельства о смерти детей. Причина в них была указана одна: «Сердечная недостаточность».

Вере стало не по себе. То, что раньше она принимала за основу истории своего детства, сейчас казалось чем-то надуманным и абсолютно несоответствующим действительности. Светлана не забывала ее, она следила за жизнью дочери в социальных сетях, хранила ее детские фото точно так же, как и хранила фотографии других своих детей. Но почему же она не связалась с Верой? Почему не попыталась наладить отношения? Почему не была настоящей матерью?

Вера осмотрела другие места в квартире, где еще могли храниться документы либо фотографии, которые смогли бы пролить свет на загадочную историю ее детства, ее семьи, ее матери, ее отца. Но она не нашла ничего, что могло бы дать хоть какую-то подсказку на главный вопрос: кто же такой Порошин Анатолий.

Ночью в приюте должна была быть полная тишина. Никто не смел разговаривать, ходить по комнате и уж тем более по коридорам, запрещалось читать под одеялом книжки при свете от где-то раздобытого фонарика. Тишина должна была стоять гробовая.

Но тихо не было. Кто-то перешептывался в дальнем углу большой комнаты, в которой помещалось двадцать кроватей. Два детских голоса взволнованно что-то обсуждали, однако Вера не могла разобрать, что именно. Ей вдруг стало страшно, что кто-то из нянечек ночной смены услышит этот шепот, и уж тогда всем, кто находился в комнате в тот момент, не позавидуешь.

Она хотела высунуться из-под одеяла и сказать тем, кто болтает, чтобы они умолкли и не навлекали на остальных беду, но опасалась, что как раз в этот момент откроется дверь, и заметят именно ее. Поэтому она и лежала молча, нервничая из-за того, что ей не только не дают поспать, но и подвергают опасности быть наказанной.

– Как думаешь, она нас видит? – шепнул один голос.

– Не знаю. Самому интересно, – ответил второй.

– Слышит так уж точно, – уверенно добавил первый.

– Но другие ведь нас даже не слышали.

– Она – это ведь не какие-то другие. Она такая же, как мы. Она одна из нас.

– Она не такая. Она взрослая.

– Какая разница? Это же все равно Верка.

– Она нас забыла…

– Ничего она не забыла! Она же вернулась, а, значит, помнит.

– Она вернулась как раз потому, что не помнит. Если бы помнила, ни за что бы не вернулась.

– Я хочу посмотреть на нее поближе…

– Ты чего, не надо! А если она заметит тебя и испугается?

– Отчего ей меня пугаться? Она же меня знает.

– Отчего? Да оттого, что ты умер!

После этой фразы Вера не выдержала и откинула одеяло.

– Кто там? – негромко спросила она.

Голоса умолкли.

– Кто там? – настойчиво повторила Вера, все еще стараясь сильно не шуметь.

– Это мы, только, пожалуйста, не бойся, – раздался негромкий детский голос.

– Кто «мы»? – переспросила она.

В дальнем углу кто-то зашевелился. В темноте Вера разглядела, что в ее сторону движутся две невысокие фигуры.

– Сашка? – удивленно шепотом спросила она.

От двери со вставками в виде мутных стекол исходило слабое свечение коридорной лампы, позволяя видеть лишь очертания приближающихся из дальнего угла комнаты фигур.

– Ваня?

Мальчишки подошли ближе к кровати, на которой лежала Вера, и она, рассмотрев их, вскрикнула от ужаса: босые белесые ноги оставляли на полу после себя липкие, влажные следы, потертые пижамы выцвели и висели лохмотьями, оголяя такие же бледные участки кожи на теле, но больше всего Веру испугали глаза, а точнее – их полное отсутствие: на бледных лицах явно неживых мальчишек зияли темные дыры пустых глазниц.

– Что вы такое? – испуганно спросила Вера.

– Ты же узнала нас, – сказал один из мальчиков.

– Вы снитесь мне, вас нет.

– Снимся, и все же мы есть.

За дверью послышались шаги.

– Прячься, – сказал Вере неживой мальчишка, – прячься скорее.

– Саша, – ответила Вера, игнорируя его призыв куда-то и от кого-то спрятаться, – тебя же усыновили… Я помню.

Бледные детские губы растянулись в насмешливую улыбку, обнажая гнилые пеньки зубов.

– Если бы так, – прошептал мальчик, – если бы так…

Кто-то взялся за дверную ручку, щелкнул засов, скрипнули петли.

– Прячься, – шепнул удаляющийся детский голос.

Вера по-детски укрылась одеялом с головой. Она слышала, как чьи-то шаги приближались к ее кровати. Сердце стало быстро-быстро биться, и Вера снова почувствовала себя маленькой девочкой, которая боялась оказаться в немилости у дежурной нянечки. Она зажмурила глаза. Чья-то рука взялась за ее одеяло и стала медленно его с нее стягивать. Одеяло сползало все ниже и ниже, пока Вера не почувствовала, что начинает замерзать.

– Я не боюсь, я не боюсь, – шептала она себе под нос, словно девчонка, крепко зажмурившись. – Я – взрослая женщина, в конце концов! И я не боюсь!

Она резко распахнула глаза. Рассвет был с другой стороны дома, а потому свет слабо пробивался сквозь окно и незастекленный балкон. Одеяла действительно не было – оно лежало на полу. Видимо, Вера столкнула его ногами во сне, причем давно – на одеяле мирно спал рыжий кот.

В квартире было прохладно. Вера надела домашние тапочки, которые ей не принадлежали, накинула на себя чужой махровый халат, который вкусно пах не ее кондиционером для белья, и пошла на кухню ставить чайник, воду в котором много лет подряд каждое утро кипятила не она. Все, что ее окружало – было не ее миром, и ей было не по себе от того, что ей приходится пользоваться всеми этими вещами. Она насыпала в чашку растворимый кофе, достала молоко из холодильника, села на стул и, глядя в окно, стала обдумывать свой сон.

Вера помнила и Сашу, и Ваню. Эти мальчишки были, кажется, на год младше самой Веры, и они были сиротами. Она не помнила фамилию Вани, только Саши, но помнила, что и одного, и второго мальчика усыновили. Тогда им было лет по десять. Невиданная редкость для их приюта: за одно лето сразу двоих пацанов взяли в приемные семьи. Конечно же, без сомнений, это ее вчерашний поход в старинную усадьбу повлиял на сознание, которое выдало такой жуткий, странный сон, а мрачность заброшенного интерната добавила в него темных красок.

Чайник засвистел. Вера выключила газ, налила воды в чашку, добавила молока.

– Вот бы узнать, где они сейчас живут, – сказала она сама себе вслух.

Вера забыла о том, что нашла вчера в коробке из-под обуви, хранившейся в квартире ее матери. Осознанно забыла, на время. Сейчас она думала только о двух некогда знакомых ей мальчишках, которые приснились ей этой ночью. Приснились в столь жутком сне, что, вспоминая их бледные, неживые лица, у Веры бежали мурашки по всему телу.

Ее подруга, которая уже в Москве помогла ей первое время после выпуска из интерната с жильем и работой, погибла два года назад. Вера не хотела вспоминать о ней, потому что воспоминания те проносили только боль, однако не могла. Она любила подругу, к тому же больше ни с кем из выпускников приюта не общалась.

Вера выпила вторую чашку растворимого кофе, пока выполняла определенный ряд задач по работе, сидя за ноутбуком на кухне. Мурчик спал на соседнем стуле на мягкой подстилке, предпочитая держать под своим неким кошачьим контролем действия новой хозяйки в его квартире. Закончив, Вера закрыла рабочие приложения, зашла в поисковую систему, написала название своего интерната и дописала одно слово: «Архив». Разумеется, данные никто не оцифровывал, да к тому же информация столь щепетильного характера не должна была быть в сети в открытом доступе, и Вера это прекрасно понимала. Но она надеялась, что ей повезет, и архив с приютскими документами будет храниться в черте города, а не в областном центре, однако в интернете никаких данных об этом не нашлось.

Насилу позавтракав, Вера оделась теплее и пошла в ближайший зоомагазин. Утром Мурчику досталась сосиска, но уже на обед Вера планировала обеспечить своего неожиданно свалившегося на ее голову «нахлебника» хорошим кошачьим кормом. Уж если выпало ей унаследовать животину, ухаживать она будет за ней подобающе.

Вера купила сухой корм, игрушки и наполнитель для лотка и вернулась домой. Мурчик оценил обновки, благодарно потерся о ноги новой хозяйки и даже замурчал.

– Ну что, рыжий, – сказала Вера, – остаешься за главного. Не скучай здесь. А я пойду искать ответы…