Глава 6 Незваный чужак

6.1 Ты мне потом ещё спасибо скажешь

Декабрь. Мы почти всё закончили, подтягиваем хвосты. На корабле царит атмосфера общей усталости. Люди притихли. Не думаю, что это от простого утомления. Это скорее походит на попытку дистанцироваться, на отчуждение от наконец достигнутой цели; мы тут пробыли уже так долго, что острота ощущений притупилась, первоначальное чувство новизны отступило. Медовый месяц окончен. Мы научились смотреть на Землю в целом, не только как на свой предмет работы или игровую доску, на которой можно всласть покуражиться; и, если рассматривать её таким образом, она теряет немедленную привлекательность, зато становится более впечатляющей, встаёт в один ряд с литературными примерами, фиксируется фактами и ссылками, которые уже не всецело наше достояние, но растворились каплей в бурлящем океане вселенского опыта Культуры.

И даже Ли как-то сник. Он провёл свои выборы, но лишь пара человек согласилась за него проголосовать, да и то — чисто по приколу. Расстроенный Ли провозгласил себя капитаном корабля в изгнании (представления не имею, что это должно было означать) и на этом успокоился. Зато у него появилась новая страсть — соревноваться с кораблём в ставках на результаты командных игр, футбольных матчей и скачек. Не исключаю, что корабль каким-то образом подправил вероятности, поскольку в конце концов Ли оказался обладателем огромного выигрыша. Ли отказался принять деньги, так что корабль был вынужден вознаградить его огромным алмазом размером с кулак.

— Это твой, — сказал ему корабль, — подарок. Ты можешь им владеть.

После этого Ли потерял интерес к дару и постоянно пытался его потерять где-нибудь в людных местах. Я спотыкалась о него по меньшей мере дважды и даже зашибла палец. В конце концов Ли упросил корабль оставить камень обращаться по орбите вокруг Нептуна, когда мы будем покидать систему. Мне показалось, что это будет неплохая шутка.

Я убила кучу времени, играя Цартаса, но больше затем, чтобы себя саму настроить. (В этом месте Сма использует примерно эквивалентную игру слов. — Примеч. дрона.)

Потом я устроила себе Большое Путешествие, как и многие другие члены команды. Я провела день-другой в каждом из мест, где мечтала побывать. Я наблюдала за восходом солнца с вершины пирамиды Хеопса и следила за львиным прайдом в Нгоронгоро[70]. Я смотрела, как откалываются гигантские айсберги от края шельфового ледника Росса, как летают над Андами кондоры, а мускусный овцебык бродит по тундре. Я шла по следам ягуаров в джунглях и полярных медведей в Арктике. Я каталась на льду Байкала и ныряла у Большого Барьерного рифа, прогуливалась вдоль Великой Китайской стены, гребла на лодке по Титикаке и Далу[71], поднималась на Фудзияму, ехала на муле по Большому Каньону, плавала с китами в Калифорнийском заливе, нанимала гондольера в холодном зимнем тумане под усталым старым небом Венеции. Я слышала, что нескольким нашим удалось, при содействии корабля, проникнуть даже в развалины Ангкор-Вата. Но не мне. Не смогла я посетить и Поталу, хотя очень этого хотела.

Теперь нам предстояло провести несколько месяцев отдыха и рекондиционирования в одном из хабитатов кластера Трохоаза — стандартная процедура после миссии глубокого погружения в таком месте, как Земля. Собственно, мне уже и не хотелось исследовать ничего нового. Я устала, измоталась, колоссальный груз нахватанной там и сям информации, соединяясь с переживаниями, составлявшими часть личного опыта, начинал беспощадно давить на моё сознание, стоило мне только ослабить бдительность. Я и так уже спала по пять-шесть часов в сутки и видела кошмарные сны.

Я покорилась решению корабля. Землю отнесли в Контрольную группу. Я проиграла. Даже компромиссный вариант, допускавший какое-никакое вмешательство хотя бы в преддверии Армагеддона, был отброшен. Я высказала официальный протест на собрании экипажа, но к нему никто не присоединился. Капризный пообещал представить мой доклад Неудачливому бизнес-партнёру и другим, но я думаю, что это были просто ритуальные заверения. Ничто из сказанного мной не могло повлиять на исход дела[72]. Так что я музицировала, странствовала и отсыпалась.

Я завершила Большое Путешествие и попрощалась с Землёй, стоя на открытом всем ветрам скалистом берегу у Тира, в изломанном кольце скал, и глядя, как кроваво-красный плазменный остров, бывший солнечным диском, медленно тонет в винноцветном Средиземном море.

Было холодно.

Я плакала.

Можете себе представить мои чувства, когда корабль попросил меня взяться ещё за одно деликатное поручение. В последний раз.

— Я не хочу.

— Всё будет хорошо, можешь быть уверена. Я не просил бы тебя это сделать даже для твоего же блага. Но Линтеру я обещал… Он по тебе очень скучает и хочет увидеться с тобой в последний раз, прежде чем мы улетим.

— О-о… Но почему? Что же он от меня хочет?

— Он не говорит. Я вообще с ним уже очень давно не общался. В смысле, напрямую. Я послал дрона сообщить ему, что мы скоро улетим, а он ответил, что хотел бы тебя повидать. Я передал ему, что я ничего не могу гарантировать… Но он был непреклонен. Только с тобой. Ни с кем, кроме тебя. Даже со мной он не хочет говорить. Так-то вот. Но не волнуйся. Я ему как-нибудь объясню, что ты не…

Маленький модуль стал отдаляться, но я взмахом руки велела ему подождать.

— Нет. Стой. Я… я согласна. Я полечу. Куда? Где он сейчас?

— В Нью-Йорке.

— О нет. Только не это, — простонала я.

— Да ладно тебе. Это интересный город. Тебе понравится. Наверное.

6.2 Точная природа катастрофы

ОКК, общеэкспедиционный корабль Контакта — всего лишь машина. Сотрудники Контакта живут внутри такой машины, или нескольких машин, временами перемещаясь на всесистемники, и проводят там большую часть среднестатистического тридцатилетнего срока службы. Я прошла его примерно до половины и успела посетить три ОКК, а Капризный стал мне домом всего за год до прибытия на Землю. Правда, корабль, на котором я жила раньше, также относился к эскарп-классу. Так что я привыкла жить внутри исполинского механизма… и даже этот опыт нисколько не облегчил мне столкновение с Большим Яблоком. Я никогда в жизни не чувствовала себя такой загнанной, пойманной в механическую ловушку, уязвимой и запутавшейся. А я ведь провела там всего час с небольшим.

Было что-то такое в движении машин, в шуме, толпе, в преувеличенно правильных геометрических очертаниях возносящихся к небесам зданий, улиц и авеню (я никогда даже не слышала об ОКК, который был бы распланирован так тщательно и скрупулёзно, как Манхэттен). А может, во всём этом вместе взятом. Но что бы там ни скрывалось, я чувствовала, что оно мне не по нраву.

Стояла пронизывающе-холодная ветреная субботняя ночь. В исполинском городе на Восточном побережье, где всего пара дней отделяла меня от Рождества, я сидела за столиком маленького кафе на 42-й улице и дожидалась, пока в кинотеатре закончится сеанс. Было одиннадцать часов вечера.

Во что играет Линтер? Наверное, он уже успел посмотреть Близкие контакты[73] не менее семи раз.

Я поглядела на часы, пригубила кофе, оплатила счёт и вышла. На мне были толстые перчатки, шапка и вязаное пальто, сапоги с голенищами до колен и плисовые брюки.

Прогуливаясь, я внимательно разглядывала всё вокруг, хотя пронизывающий ветер в лицо доставлял изрядные неудобства.

Этот город был непредсказуем. Он напоминал мне джунгли.

Если Осло походил на затерянный между скал садик, Париж — на театральный партер или цветник со своими причудами и тенистыми уголками, где подчас внезапно налетают порывы свежего ветра, Лондон — на заброшенный, на скорую руку бездарно модернизированный музей с консервированным воздухом, Вена представлялась преувеличенно-серьёзной, крахмально-воротничковой версией Парижа, а Берлин — местом послеобеденного пикника среди развалин барочной усадьбы, то Нью-Йорк походил на дождевой лес, кишащие миазмами и бактериями, скрывающие небо, хищно тянущиеся со всех сторон джунгли. Он был полон древоподобных колонн, царапающих небесный свод и опирающихся на химерическое смешение корней внизу, где кипела упадочная повседневная жизнь человеческого муравейника. Он весь был из стали и камня, да ещё иногда из отражавшего солнце стекла. Он был похож на корабль. Воплощённая живая машина.

Я бродила по улицам. Мне было не по себе. Капризный был на расстоянии вытянутой руки, мне стоило нажать кнопку на терминале, и он бы примчался мне на помощь, но я чувствовала исподволь подползающий страх.

Мне никогда в жизни не было так страшно.

Я дошла до конца 42-й и осторожно пересекла Шестую Авеню, а оттуда неспешно направилась к зданию кинотеатра. Люди выходили из вестибюля, поодиночке, парами и группами, зябко ёжась и поднимая воротнички, потирая руки в поисках хоть какого-то тепла, или просто стояли, отыскивая взглядами такси. От их дыхания в воздухе повисла напоминавшая формой морское судно полоса тумана, медленно ползущая во мраке от фойе к огням уличного траффика на проезжей части. Линтер вышел одним из последних. Он показался мне ещё бледнее и измученнее, чем в Осло. Но в его лице было и что-то новое, неожиданно яркое, быстрое. Он энергично помахал мне и подошёл поближе. На нём был желтовато-коричневый плащ. Он тщательно застегнул его, потом машинально чмокнул меня в щеку, роясь в карманах в поисках перчаток.

— Привет-привет. Ты такая холодная. Поела чего-нибудь? Я проголодался. Пойдём перекусим?

— Привет. Нет, мне не холодно. Я не голодна. Я пришла повидать тебя. Как ты?

Он широко улыбнулся.

— Лучше не бывает.

Но по его виду я бы так не сказала. Он выглядел лучше, чем мне помнилось, но фигура его изобличала постоянное недоедание. Волосы растрепались. Я подумала, что стремительная, резкая, изматывающая жизнь в большом городе его порядком истощила.

Он потряс мою руку.

— Пойдём погуляем. Я хочу с тобой поговорить.

— Хорошо.

Мы пошли по тротуару. Вокруг витали трудноразличимые запахи, сияли бесчисленные рекламные вывески, раздавался непрестанный галдёж — белый шум человеческого существования. Фокальная точка мирового бизнеса, понимаете ли. Как они всё это переносят? Толстые, иногда гротескно обрюзгшие женщины. Сумасшедшие взгляды. Остывающие в переулках пятна рвоты и брызги крови. Все эти знаки. Рекламные слоганы. Световые вывески. Картинки. Все они перемигивались, сверкали, возбуждали, подавляли, манили, складывались в таинственную грамматику светоносного газа и нитей накала.

Это был этологический эпицентр, душа машины, нулевая точка.

Ground Zero[74] их всепланетной коммерческой энергии. Я ощущала её почти физически, как неспокойную гладь стеклянной реки, на берегах которой высились недреманными стражами башни света и тьмы, вгрызаясь в тёмные небеса, посылавшие земле ленивые заряды снежной крупы.

Я скользнула взглядом по газетному заголовку. Мир на Ближнем Востоке? — спрашивал он. Лучше бы вы коронацию Бокассы[75] отпраздновали. Для рейтинга это будет лучше.

— У тебя терминал при себе? — спросил Линтер почему-то сердитым тоном.

— Конечно же.

— Ты не могла бы его отключить? — спросил он, нахмурившись, что придало ему сиюминутное сходство с обиженным ребёнком. — Пожалуйста. Я не хочу, чтобы корабль за нами шпионил.

Я сперва хотела ему сказать, что отключённый терминал нисколько не помешает кораблю запустить «жучков» в каждый волосок на его голове, если у этой штуки вдруг возникнет такое желание. Но не стала.

Я перевела брошь в спящий режим.

— Ты смотрела Близкие контакты? — спросил Линтер, склоняясь ко мне. Мы шли к Бродвею.

Я кивнула.

— Корабль нам показывал съёмочную площадку. Мы были самыми первыми зрителями фильма.

— А, ну да. Разумеется.

Люди так и пёрли нам навстречу, закутанные в тяжёлые плащи и пальто, безучастные, отчуждённые.

— Корабль сказал, что вы скоро улетаете. Ты этому рада?

— Да. Во всяком случае, я бы хотела огорчаться, но не могу. Я рада. А ты? Ты рад, что остаёшься здесь?

— А?

Мимо нас с завыванием пронеслась полицейская машина. За ней последовала вторая. Я повторила вопрос.

Его дыхание на миг прервалось.

— Да, — сказал он затем, подкрепив слова энергичным кивком. — Разумеется.

— Я по-прежнему считаю, что это дурацкий поступок. Прости. Но ты пожалеешь.

— О нет. Я так не считаю.

Голос его приобрёл уверенные интонации. Но он не смотрел на меня и старался держать голову высоко поднятой, пока мы шли дальше вниз по улице.

— Я никогда так не считал. Я уверен, что буду очень счастлив тут.

Счастлив тут.

В огромном, холодном, полном фальшиво-тёплых неоновых огней городе, где бродят пьяницы и наркоманы, а бомжи ищут себе тёплую картонную коробку на следующую ночь. Всё здесь казалось обострённо-отвратительным. Можно было бы увидеть ту же картину в Париже и Лондоне, если задаться такой целью, но здесь всё выглядело гораздо сквернее. Сделай шаг в сторону от нарядного магазина, рядом с которым всем напоказ припаркован уютно мурлычущий двигателем «Мерседес», «Роллер» или «Фольксваген Кадди», — и наткнёшься на несчастное всеми затраханное существо, едва сохраняющее человеческий облик. Но тебе и в голову не придёт удостоить его взглядом.

Конечно, вполне возможно, что я просто приняла это всё слишком близко к сердцу.

Жизнь на Земле вправду тяжела и на все сто несовместима со стандартами Культуры. Год здесь принёс каждому из нас больше испытаний, чем кто-либо ожидал перенести, и я была уже почти на пределе.

— Всё будет хорошо, Сма. Я в этом вполне уверен.

Стоит тебе споткнуться и упасть на тротуар, и они даже не глянут на тебя…

— Да-да. Я думаю, так и будет.

— Посмотри на меня.

Он остановился и тронул меня за плечи. Теперь мы стояли лицом к лицу.

— Я тебе хочу кое-что рассказать. Я думаю, тебе это вряд ли понравится, но для меня очень важно поделиться этим с тобой.

Я смотрела ему прямо в глаза. В каждом из них было по моему маленькому отражению.

Его кожа была грязной и местами покрылась пигментными пятнами. Я его таким не помнила.

— Что?

— Я изучаю… я готовлюсь стать служителем Римской Католической Церкви. Я обрёл веру, Дизиэт. Я уверовал в Иисуса. Я спасён. Ты можешь понять, как это важно? Ты сердишься на меня? Тебя это оскорбляет?

— Нет, — сказала я равнодушно. — Не сержусь. Это просто превосходно. Я за тебя очень рада, Дервлей. Очень рада. Я тебя поздравляю.

— Отлично!

Он обнял меня и прижал к себе. Я повела плечами и высвободилась из его объятий.

Мы пошли дальше. Теперь быстрей. Он казался вполне довольным.

— Диззи, ты себе даже не представляешь, как это здорово — просто быть здесь, быть живым и видеть столько народу вокруг себя. Столько всего тут творится! Я встаю утром с постели и не могу поверить в первую минуту, что я на самом деле тут и что всё это происходит со мной. Но это так! Я хожу по улицам и просто смотрю на людей! Просто смотрю! А знаешь, вот на этом месте, где мы с тобой стоим, на прошлой неделе убили женщину. И никто ничего не слышал. Представляешь? Никто. А я себе хожу, гуляю, читаю газеты, езжу на автобусах, смотрю старое кино по вечерам. Вчера, например, я видел, как один парень залез на опору моста Квинсборо и начал оттуда что-то проповедовать. Я думаю, прохожие были немало озадачены. А когда он спустился вниз — ты знаешь, что он заявил? Что он просто художник! — Линтер скорчил разочарованную гримасу. — А я вчера знаешь что вычитал? Просто кошмар! Ты представляешь, у них тут случается так, что роды проходят с осложнениями. И тогда, чтобы спасти жизнь матери, доктор запускает руку внутрь утробы, нашаривает там череп младенца и просто раздавливает его, как яйцо. Всмятку. Зато мать будет спасена. Разве это не ужасно? Но теперь я примирился со всем этим. Ибо я обрёл Иисуса.

— Разве они не умеют делать кесарево сечение?

— Не знаю… не знаю… Я и сам удивлялся. Ты знаешь, что я подумывал вернуться на корабль? — Он глянул на меня и значительно покивал. — Но только на время. Чтобы посмотреть, не захочет ли кто присоединиться ко мне. Я думал, что мой пример может оказаться заразительным. Особенно если бы мне дали возможность выступить перед ними. Объяснить свою позицию. Я полагал, что они увидят мою правоту.

— Но почему ты этого не сделал?

Мы остановились на перекрёстке. Люди кишели кругом, пробиваясь сквозь облачка выхлопных газов, чей удушливый запах смешивался с ароматами готовой или пережаренной пищи. Я обоняла эту вонь. Местами было просто нечем дышать.

— Почему? — Линтер помедлил, ожидая, пока погаснет красный сигнал светофора. — Я решил, что это ничего не даст. И, что более существенно, я боялся, как бы корабль не попробовал силой удержать меня на борту. Ты не считаешь меня параноиком?

Я взглянула на него. Дым развеялся. Светофор мигнул зелёным.

Я ничего не сказала.

На противоположной стороне к нам подошёл старый бомж. Линтер выдал ему четвертак.

— Но я думаю, что мне тут будет хорошо.

Мы прошли по Бродвею и направились в сторону Мэдисон-сквер. Мы шли мимо магазинов и офисных зданий, театров и гостиниц, баров и ресторанчиков, через жилые кварталы. Линтер тронул меня за кисть руки и слегка сжал её.

— Ну же, Диззи. Ты так молчалива.

— Да нет же, нет. Разве?

— Я так подозреваю, что ты по-прежнему считаешь меня дураком.

— Не в большей степени, чем местных.

Он усмехнулся.

— Они хорошие люди. Правда. Ты не понимаешь: всё, что тебе надо сделать, это научиться переводить поведение и привычки так же, как мы это делаем с языками. Тогда ты поймёшь, как можно было полюбить их. Так, как это удалось мне. Иногда я думаю, что, может, лучше было бы нам остаться на их уровне технологического развития. Мы бы с ними ужились. А ты так не думаешь?

— Нет.

Я не могла себе этого вообразить. Здесь. В этом городе-мясорубке. Ужиться с ним. Ах да. Конечно же…

Выключи компьютер, Люк… сыграй пятитональную… закрой глаза и постарайся сконцентрироваться… вот истинный путь… никто не будет очищен, кроме нас… пода-айте на пропитание…

— Я к тебе всё никак не пробьюсь, Диззи. Вы все такие замкнутые. Вы уже на полпути из системы, не так ли?

— Я устала, — ответила я. — Давай помолчим.

Я чувствовала себя вконец обессилевшей красноглазой крыской, зажатой в хирургических зажимах на столе посреди какой-то сверкающей инопланетной лаборатории. Всё сияло и сверкало, простираясь в безбрежную ширь. Всё было смертоносным и бесчеловечным.

— Они это очень хорошо сознают. Я знаю, тут творится столько чудовищного, ужасного, но это лишь кажимость. Мы просто слишком заостряем на этом внимание. А между тем, здесь можно найти и очень много хорошего. Мы его просто не замечаем. Мы не видим, как хорошо тут себя чувствуют очень многие люди. И ты знаешь что? Я встречался с некоторыми из них. У меня появились друзья. Я их нашёл во время работы.

— Ты над чем-то работаешь? — спросила я с искренним интересом.

— Хех, я так и думал, что корабль от тебя это утаил. Да! У меня есть работа. Последние несколько месяцев я работаю переводчиком в большой адвокатской конторе.

— Угу.

— Так о чём это я? Ага… здесь многие ведут вполне приемлемый образ жизни. Им тут даже комфортно. У людей могут быть чистые квартиры, машины, им предоставляются выходные и отпуска… и у них есть дети! Представляешь, как это чудесно? На таких планетах, как эта, всегда много детей. Я люблю детей. А ты?

— Да. Я думаю, их все любят.

— М-да, ну как бы там ни было… кое в чём эти люди превосходят нас. Ты знаешь, это может звучать глупо, но на самом деле так и есть. Взять хотя бы транспорт. Летательный аппарат, которым я пользовался у себя дома в хабитате, был третьего или четвёртого поколения, ему уже под тысячу лет! А эти люди меняют машины каждый год. У них есть мусорные баки, одежда, которую они выбрасывают после использования, у них есть мода, которая меняется каждый год, и стиль одежды вместе с ней; да что там каждый год — каждое время года!

— Дервлей…

— По сравнению с ними Культура развивается просто черепашьими темпами!

— Дервлей, о чём ты хотел со мной поговорить?

— А? Поговорить?

Линтер выглядел обескураженным. Мы повернули налево и очутились на Пятой Авеню.

— Да ни о чём таком, в сущности. Я просто подумал, что будет хорошо повидаться с тобой перед тем, как ты улетишь навсегда. Счастливого пути пожелать, что ли. Я надеюсь, что ты не будешь слишком за меня переживать. Ты ведь ничего такого не думаешь, разве нет? Корабль сказал, что ты не хотела меня видеть. Но это ведь неправда. Неправда?

— Неправда.

— Отлично. Отлично. Я и не думал, что…

Его голос оборвался. Мы в полном молчании пошли по непрестанно шумящему, кашляющему, сопящему, визжащему городу.

Мне захотелось бежать отсюда куда глаза глядят, скрыться прочь, улететь с континента, с планеты, перенестись на корабль и покинуть систему. Но в то же время что-то подталкивало меня, внушало, что было бы неплохо идти рядом с ним и дальше, просто гулять, временами останавливаясь передохнуть, просто слоняться вниз-вверх, назад-вперёд, стать обыкновенным винтиком, частью механизма, разработанной, чтобы двигаться, функционировать, несмотря ни на что, продвигаться вперёд и отодвигаться назад, нажимать и выдёргивать, нагреваться и остывать, но, что бы ни происходило, всегда, всегда, всегда, всегда двигаться, спускаться в аптеку или подниматься на лифте к президенту компании, оставаться движущейся мишенью, ехать себе да ехать, прокатиться в то место, о котором ты даже не подумала бы в здравом рассудке, проходить мимо неудачников и опустившихся, калек и нищих, перешагивать через трупы и идти дальше. В каком-то смысле это было даже правильно. Остаться с ним? Почему нет? Просто взять и раствориться в городских пространствах, навсегда исчезнуть из виду, и никогда, никогда, никогда больше ни о чём таком не думать, просто повиноваться распоряжениям, командам, кодексам, делать то, что тебе приказывает это место, шагнуть в бездну и падать вечно, никогда не требуя большего, вертеться, плясать и дёргаться из стороны в сторону, планируя на воздушных течениях, делать то, чего ждёт от тебя этот город, и это как раз то, что доктор прописал…

Линтер замер.

Он смотрел в сторону магазинчика, где продавались религиозные товары, статуэтки, сосудики со святой водой, Библии и толкования к ним, кресты, чётки, кроватки, ясли и всё такое прочее. Витрина была забрана жалюзи.

Он стоял и смотрел, а я наблюдала за ним. Он мотнул головой в сторону окна.

— Вот что мы потеряли, ты понимаешь? То, что потеряли вы. То, что потерял каждый из вас. Чувство страха, ощущение чуда и… и… стыд за грехи. Эти люди знают, что в мире всегда будет что-то непостижимое для них, что-то враждебное, чуждое, но у них есть надежда. Вот она. Перед тобой. Вот всеобъемлющая возможность. Без грехопадения не было бы и надежды. У них есть надежда, а у Культуры что? Статистика? Мы — то есть Культура — слишком всё упорядочили, слишком во всём уверены, слишком бесцеремонны. Мы утратили вкус к жизни. Мы ничего не оставляем на волю случая. Как только ты изымаешь из жизни всё, что может пойти не так, жизнь перестаёт быть жизнью. Разве это не очевидно?

Его измученное лицо с тёмными насупленными бровями выглядело разочарованным.

— Нет, — сказала я.

Он взъерошил волосы одной рукой и отчаянно помотал головой.

— Ну ладно. Пошли поедим? Я очень голоден.

— Ладно. Пошли. Куда?

— Тут есть очень особенное местечко. Вон там.

Мы двинулись в том же направлении, что и прежде, дошли до угла 48-й улицы и пошли вверх по ней. Вокруг носились поднятые холодным ветром обрывки обёрточной бумаги.

— Я только имел в виду, что ты должна иметь возможность ошибиться, в противном случае ты не живёшь по-настоящему… или нет, она у тебя может быть, но это всё равно не то, это всё равно ничего не значит. Ты не можешь взойти на вершину, не свалившись пару раз в ущелье, не можешь зажечь свет, не сотворив теней… не то чтобы добро было невозможно без зла, но хотя бы вероятность зла должна оставаться. Вот чему учит нас Церковь. Вот какой выбор стоит перед Человеком. Он может выбирать добро или зло. Господь не принуждает его быть злым, но и не склоняет его к добру. Выбор остаётся за Человеком точно так же, как он оставался некогда за Адамом. Только уверовав в Господа, можно постичь истинный смысл Свободы Воли.

Он сильно сдавил мне плечо, почти грубо, и мы свернули в узкий проулок между домами. В дальнем его конце светился красно-белый рекламный знак, символ ресторанчика. Я чувствовала вкусный запах.

— Ты должна это понять. Культура слишком много нам даёт. Но, если смотреть в корень вещей, она только отдаляет нас от постижения истинной сути. Она нас лоботомирует. Она отнимает у нас право выбора, потенциал быть подлинно добрыми или… злыми. Немного злыми. Но Бог везде. Он в каждом из нас. И в тебе тоже, о Дизиэт, не отпирайся… И даже в корабле, насколько я могу судить. Господь. Всеведущий и всевидящий, всеприсущий, знающий пути, на которые боятся ступать даже корабли и Разумы; всеведущий и тем не менее допускающий наше существование; бедное человечество, одержимое бесом гордыни — и, как его естественное продолжение, пангалактическое человечество… он даже позволяет нам быть… стать…

В проходе было темно, но я должна была заметить их. Я не слушала Линтера. Пусть себе несёт всякую чушь, расслабленно думала я. Я была расконцентрирована. Но я должна была их заметить. И не заметила, пока не стало слишком поздно.

Они выскользнули из тьмы и ринулись на нас, перевернув при этом мусорную урну. Они грязно ругались и кричали. Линтер в замешательстве оглянулся, отпустил моё плечо. Я стремительно развернулась. Линтер поднял руку и что-то сказал — тихо, очень спокойно, я даже не расслышала, что именно. Неясная фигура бросилась на меня, припав к земле и ощерясь по-звериному. Откуда-то я знала, что у него есть нож.

Всё вдруг сделалось кристально ясным, очевидным, измеримым количественными мерками. Я думаю, мои железы рефлекторно выделили какое-то вещество, прежде чем мозг успел осознать происходящее. Мне показалось, что над проулком вдруг вспыхнул ослепительный свет. Все двигались как-то медленно, необычайно лениво, вдоль строго рассчитанных траекторий, напоминавших лазерные лучи или направляющие в видоискателе, и в направлении движения каждой фигуры ложились чёткие, хорошо различимые тени. Я отступила в сторону, и парень с ножом, влекомый инерцией, проскочил мимо. Я сделала подсечку правой ногой и выкрутила ему запястье, чтобы он выпустил нож. Он споткнулся и упал навзничь. Я схватила нож и отшвырнула его подальше в темноту, потом помчалась Линтеру на выручку.

Ещё двое нападавших свалили его на землю и пинали ногами. Он один раз вскрикнул и не издал больше ни звука, пока я бежала к ним. То ли в проулке на самом деле было так тихо, как мне запомнилось, то ли я просто сконцентрировалась на драке до такой степени, что мозг отсекал всю постороннюю информацию… не знаю. Я схватила одного из них за пятки, напрягшись, подняла в воздух, рванула на себя и что было силы пнула сапогом в лицо. Потом отшвырнула прочь. Впереди был ещё один. Линии, казалось, собирались в пучки на краю моего поля зрения, трепетали и пульсировали; почему-то это навело меня на мысль, сколько времени уйдёт у самого первого, чтобы вернуть себе равновесие и даже, может быть, нож. Я поняла вдруг, что первоначальное решение было неправильным. Человек передо мной сделал выпад. Я ушла с пути кулака и развернулась в его сторону, врезала по голове и мельком оглянулась на предыдущего (тот уже поднялся с земли и, шатаясь, пошёл вперёд). Я тут же повернулась обратно, но было уже поздно. Второй поспешно карабкался на стену проулка, прикрывая рукой лицо. По бледной коже текла тёмная кровь.

Остальные удирали так, что пятки сверкали.

Линтер пытался подняться. Я прижала его к себе. Он тяжело опёрся о меня, дыша надсадно, с хрипом и свистом. Пока мы добрели до маленького ресторанчика, освещённого белыми и красными огнями, он совсем обмяк и едва волочил ноги.

Человек с аккуратно заправленной в карман верхней одежды салфеткой вежливо отворил нам дверь.

На пороге Линтер упал. Только тогда я сообразила, что надо включить терминал, и поняла, что всё это время Линтер слабо дёргал за отворот моего пальто, куда была прицеплена брошь. С кухни доносились аппетитные запахи. Человек с салфеткой подозрительно глянул в один конец проулка, потом в другой. Я попыталась расцепить судорожно сжатые пальцы Линтера.

— Нет, — прошептал он, — нет.

— Дервлей, кончай с этим. Позволь мне вызвать корабль.

— Нет, — он помотал головой. На его бровях висели капельки пота. На губах запеклась кровь. По плащу расползалось большое тёмное пятно. — Оставь меня.

— Что?

— Простите?

— Нет. Не делай этого.

— Простите, может быть, я вызову полицию?

— Линтер? Линтер?

— Простите, я…

— ЛИНТЕР!!!!!!

Его хватка ослабла, а глаза бессильно закрылись.

Из ресторанчика выскочили ещё несколько человек. Кто-то сказал: «Иисусе!»

Я стояла на коленях на холодном тротуаре, глядя Линтеру в лицо и думая: Сколько фильмов? (Пушки всегда умолкают, и сражение останавливается.) Как часто они это делают в их коммерческих грёзах? (Присмотри за Карен… Таков закон, мистер… Ты знаешь, я всегда буду любить тебя… Убей мерзавца Джорджи… Ici reste un déporté inconnu[76]) Что я здесь делаю? Идёмте, пожалуйста, идёмте…

Это они мне говорят.

Кто-то пытался поднять меня на ноги, оторвать от него.

— Идёмте, пожалуйста, идёмте…

Потом он опустился рядом с Линтером, вид у него был сердитый и удивлённый. Кто-то кричал и плакал. Люди расступились.

Я побежала.

На бегу я активировала брошь-терминал и закричала в неё что-то нечленораздельное.

В дальнем конце проулка, почти рядом с выходом на главную улицу, я остановилась и прислонилась к стене, тупо созерцая выкрашенные тёмной краской кирпичи.

Потом что-то тихо хлопнуло, и передо мной внезапно появился дрон; корпус машины был чёрным, как портфель бизнесмена, а по обе его стороны на уровне глаз парили два управляемых ножа, мелко подрагивая в полной боевой готовности.

Я глубоко вздохнула.

— Тут кое-что произошло, — тихо сказала я.

6.3 Фотоореол

Я смотрела на Землю. На её голографическую копию, парящую у стены моей каюты: сверкающую, как бриллиант, или синюю, местами — цвета песка или в белых завитках.

— Это похоже на самоубийство, — сказал Тагм, удобно растянувшись на моей кровати. — Я не думаю, что католицизм допускает…

— Но я согласилась с этим, — сказала я, мерно покачиваясь взад-вперёд. — Я позволила ему это с собой сделать. Я могла бы вызвать корабль. Даже после того, как он потерял сознание, у нас ещё было достаточно времени, мы могли бы его спасти.

— Но, Диззи, он же был изменён в соответствии с местными стандартами, а они ведь умирают, когда сердце останавливается, не так ли?

— Не сразу. Есть ещё две или три минуты после остановки сердца. Времени было достаточно. У меня было достаточно времени.

— Тогда вспомни, что в это время делал корабль, — фыркнул Тагм. — Он же за вами всё равно наблюдал. Он наверняка держал что-нибудь наготове. Да Линтер, если хочешь знать моё мнение, был под таким плотным колпаком, как вряд ли ещё кто на планете. Корабль обо всём знал и мог что-нибудь сделать, если бы захотел. У корабля были все возможности для этого, он получал данные в режиме реального времени. Не ты за это несёшь ответственность, Диззи.

Я чувствовала, что мне лучше принять как должное сомнительные соображения Тагма.

Я села на постели, положив голову на руки и глядя на голограмму планеты. Тагм встал и подошёл ко мне, прижал к себе, положил руки мне на плечи, а голову прислонил к моему лбу.

— Диззи, прекрати об этом думать дни напролёт. Займись чем-то полезным. Ты не можешь просто сидеть и смотреть на эту чёртову голограмму целыми днями.

Я отстранила одну его руку и снова воззрилась на медленно оборачивающуюся вокруг своей оси планету. Я могла одним взглядом охватить её от полюса до экватора.

— Ты знаешь, — сказала я, обернувшись к Тагму, — когда я приехала в Париж, чтобы в первый раз повстречаться с Линтером, я стояла на балконе и от нечего делать разглядывала двор того дома, где он жил. И я увидела на стене маленькую табличку, извещавшую, что в этом дворе запрещено фотографировать без специального разрешения. Представляешь? Они даже светом хотят распоряжаться!

6.4 Драматический уход со сцены, или Спасибо и спокойной ночи[77]

В 03:05:03 по западноевропейскому времени 2 января 1978 года общеэкспедиционный корабль Контакта Капризный сошёл с орбиты вокруг Земли, оставив после себя восемь спутников наблюдения — в том числе шесть на орбитах, приближавшихся к геостационарным, — и рощицу молодых дубов на берегу Лосиного Ручья в Калифорнии.

Корабль настоял на том, чтобы забрать с собой также и тело Линтера, выкраденное им из морозильника в нью-йоркском морге. Но если мы улетели, то Линтер в некотором смысле всё-таки остался. Я напомнила, что он выразил желание быть погребённым на планете, но корабль воспротивился, указав, что последние подробные инструкции, оставленные Линтером на предмет обращения с его бренными останками, датируются временем, когда он впервые поступил на службу в Контакт, а произошло это пятнадцать лет назад. Эти инструкции были вполне обычны для нашего общества и предусматривали погребение тела в центре ближайшей звезды, так что корабль опустил труп в Солнце. Быть может, спустя миллион лет свет, испускаемый частицами тела Линтера, всё ещё будет озарять планету, которую он так крепко полюбил.

Капризный навёл вокруг себя поле невидимости на несколько минут, но, пролетая мимо Марса, временно выключил его (так что существует определённая вероятность, что момент его отлёта был зафиксирован одним из земных телескопов). Возможно, ему требовалось забрать с остальных планет системы своих дронов и снять с орбит искусственные спутники. Вплоть до самого последнего момента он оставался в реальном пространстве (а его масса, в соответствии с релятивистскими эффектами, стремительно возрастала, и, следовательно, его в принципе могли заметить земные учёные, как раз в это время проводившие глубоко в недрах заброшенной горной выработки эксперимент по обнаружению гравитационных волн), а затем покинул его, переместив предварительно тело Линтера в сердцевину Солнца, отозвав последних дронов с Плутона и комет, а также запустив алмаз Ли на орбиту вокруг Нептуна (где он, вероятно, остаётся и по сей день).

Сперва я была твёрдо намерена покинуть борт Капризного после отдыха и рекондиционирования, но месяц, проведённый в покое на орбитальном хабитате Сванрайт, поколебал эту уверенность. На корабле у меня осталось слишком много друзей, да и сама машина была очень расстроена, обнаружив, что я намерена уйти. Он уговаривал меня остаться, но никогда, ни одним словом не обмолвился, наблюдал ли он за мной и Линтером той ночью в Нью-Йорке. Так что мне оставалось только гадать, действительно ли моя вина так велика или я просто напрасно себя извожу? Я не знаю ответа до сих пор. Не знала его тогда и не знаю сейчас.

Да, я испытывала вину, но какого-то странного толка. Что меня действительно беспокоило и с чем я не могла смириться? Не то, что Линтер пытался сделать, и даже не его смерть, больше походившая на самоубийство, но в гораздо большей мере — тот поразительно устойчивый миф, на котором эти люди построили свою реальность. Меня уязвляет мысль, что, когда мы временами брюзжим на отсутствие настоящих страданий и переживаний, жалуемся на свою неспособность создать Настоящие Шедевры Искусства, впадаем в уныние, которое ничем не можем заглушить, мы на самом деле прибегаем к своему обычному трюку — а именно, придумываем себе очередной повод для беспокойства, повод, чтобы уйти от благодарности за ту жизнь, которая у нас есть. Мы можем мнить себя паразитами, внимающими сладким сказочкам Разумов, искать «подлинных» чувств, «реальных» эмоций, но мы всё равно не с тем воюем, а на деле сами становимся произведениями собственного искусства — искусства жить так беззаботно, как только возможно. И в этом мы достигли известного совершенства. Альтернативу я увидела на Земле. Альтернатива — это полная мера страданий, и всё, чем они горят, что причиняет им боль и затаённый дикий Angst[78], даёт на выходе горы шлака и отбросов в таких количествах, каких ещё надо поискать. Мыльные оперы и телевикторины, бульварные газеты, любовные романы и прочая макулатура.

И что ещё страшнее, существует взаимное притяжение между воображаемым и действительным, постоянное загрязнение реальности, искажение правды, мешающее им отличить вымысел от подлинной жизни, принуждающее их вести себя в реальных ситуациях по правилам, взятым из старых, как мир, наборов художественных клише. Так множатся мыльные оперы, а с ними и те, кто пытаются жить «как в кино», наивно воображая, что эти сюжеты имеют хоть какое-то отношение к реальности; отсюда и викторины, где идеальным признаётся мышление, максимально близкое к среднестатистическому, и того, кто ведёт себя предельно конформистски, объявляют победителем.

У них неисчерпаемый запас таких историй. Они свободны от всех клятв и долговых расписок, слишком легковерны, ведутся на первый же приём, основанный на грубой силе или хитрости. Они приносят жертвы слишком многим богам.

Ну что ж, вот история, которую я Вам обещала рассказать.

Наверное, я не так уж сильно изменилась за эти годы; сомневаюсь, что этот текст существенно отличался бы от нынешней версии, напиши я его годом или десятилетием позже, и даже век спустя. (Ха-ха! — Примеч. дрона.) Довольно забавно, что какие-то образы преследуют тебя даже помимо воли, проходят с тобой через годы и годы. Так и ко мне возвращается один и тот же сон. Впрочем, в нём нет ничего, что могло бы меня задеть, поскольку со мной никогда ничего подобного не происходило. И всё же он остаётся со мной.

Мне снится, что в ту ночь я отказалась перемещаться на корабль и не захотела даже уехать в какое-нибудь удалённое местечко, куда модуль прилетел бы без риска попасться кому-то на глаза. Мне снится, что я попросила чёрного дрона покатать меня над городом, вознести меня в небеса, окружённую полем невидимости, — прямо в туманное небо Манхэттена, и теперь я, оставив позади все огни, весь шум, поднимаюсь во мрак, неслышно, как падающее птичье пёрышко. Я сижу на спине дрона, всё ещё переживая шок, я даже забыла, что мне надо в модуль, который безмолвно парит на высоте нескольких километров над перекрещивающимися линиями городских огней, чёрный, как сама ночь. Я смотрю, но не вижу, я не думаю о своём полёте, но только о других дронах, которые в этот самый миг выполняют задания корабля по всей планете. Чем они сейчас заняты и где находятся.

Я уже говорила, кажется, что Капризный собирал снежинки. На самом деле он пытался найти пару одинаковых кристаллов льда. У него была — и сейчас есть, наверное, — огромная их коллекция, не высверленные из ледовых глыб керны, не остатки разбитых ледяных фигур, но настоящие образцы кристаллов льда со всех концов Галактики, всех мыслимых размеров и форм. Он занимался этим во всех местах, которые посещал когда бы то ни было, если только там удавалось обнаружить воду в твёрдом состоянии.

В каждой миссии ему удавалось собрать лишь несколько снежинок, поскольку самозабвенный поиск их не был бы, скажем так, элегантен. Я думаю, он до сих пор этим занят. Как он поступит, если ему вдруг посчастливится найти два идентичных кристалла, он никогда не рассказывал. Вряд ли он действительно этого хочет.

Но я думала об этом, покидая грохочущий, сверкающий всеми огнями город. Я думала — и до сих пор думаю в этом видении, которое посещает меня пару раз в год, — о дроне, чей плоский корпус испещрён тусклыми звёздочками, дроне, терпеливо парящем в нескольких шагах от края полыньи где-нибудь на антарктическом побережье, о том, как он бережно отделяет одну-единственную снежинку от себе подобных, колеблется несколько мгновений, а потом, перемещая себя или возносясь в небеса, спешит доставить свой хрупкий совершенный груз на звездолёт, висящий на орбите. А скованные морозом, заснеженные равнины или поля прихотливо изломанного льда снова обретают покой.

Загрузка...