Порох непромокаемый: Повести, рассказ.

Посвящение

Каждый в детстве что-нибудь коллекционировал. Кто фантики от конфет, кто марки, кто спичечные наклейки. Один мой знакомый собирал коллекцию пауков. Как-то их специально засушивал и держал в коробочках из-под пудры. Другой мой знакомый был помешан на оловянных солдатиках. Лично я коллекционировал все подряд — и фантики, и марки, и спичечные наклейки, и книги, и закладки для книг. Только от пауков бог миловал. В школе на переменках, на улице и в полутьме подворотен кипели коллекционерские страсти. Одно бельгийское Конго с бабочкой Satyrus hermione шло за десять видов столицы братской Монголии города Улан-Батора. Набор спичечных этикеток с вредителями сельского хозяйства (двенадцать штук) приравнивался к пяти деятелям Парижской коммуны или же к одному Че Геваре в берете и с пулеметом в руках. Комплект «Техники — молодежи» с «Туманностью Андромеды» стоил трех романов Немцова. И так далее. Годам к тринадцати, переболев собирательством, повзрослевший человек успокаивался. Интересы менялись — кто-то начинал замечать, что девочки не совсем одно и то же, что мальчики. Другие записывались в Дома и во Дворцы пионеров, чтобы помалу приобщаться к полезной деятельности — дудению на горне или трубе, паянию электрических схем, моделированию летательных аппаратов, рисованию портретов и натюрмортов. Третьи, разочаровавшись в жизни, ступали на тропу хулиганства, готовя благодатную почву для нынешней криминальной России. Каждый искал себя, такова уж человеческая природа. И лишь самые неутомимые и азартные не выпускали коллекционерское знамя и пронесли его через всю жизнь. Вот таким-то и посвящается эта повесть.

Глава первая ВАЛЕНОК И ЕГО ХОЗЯИН

На город навалилась жара — после долгого холодного марта это было неожиданно и приятно. Мы все поснимали шапки и позабрасывали их на шкафы. На улице не было лужи, которая не захотела бы вдруг сделаться океаном; и делались, переливаясь через края и рождая торопливые речки. По ним плыли из варяг в греки наши белые бумажные корабли. Из земли полезли трава и какие-то маленькие букашки. Коты сопели на солнце и мирно улыбались прохожим. Весна примирила всех. Даже голуби клевали с руки.

Вот в такой сумасшедший день я и мой приятель Щелчков стояли на берегу Фонтанки и смотрели, как мимо нас плывет одинокий валенок. Плыл он в положении стоя на обтаявшей, ноздреватой льдине, и мы ему немного завидовали. За Калинкиным начиналось море, а я и мой друг Щелчков бредили островами сокровищ, берегами слоновой кости, пиратами мексиканских заливов и прочими романтическими страстями.

— Жалко, — сказал Щелчков, — что до лета еще два месяца. Вон в Африке всегда лето. А здесь ждешь не дождешься, а оно, раз, и кончилось.

Валенок, равнодушный к миру, ушел в тень под Английский мост.

— Интересно, — сказал Щелчков, — доплывет он до мыса Горн?

— Не знаю, — ответил я. — Океан — опасная штука. Налетит какой-нибудь шквал, или спрут под воду утянет, или пресная вода кончится. Всякое может быть.

— Да, — загрустил Щелчков. — Живешь здесь, как лягушка в болоте. Ни пиратов, ни акул, ничего. Кран на кухне открыл — и пей себе, пока из ушей не польется. Скука! — Щелчков зевнул. — Я летом, когда буду на даче, сделаю себе настоящий плот, из шкафа, я уже придумал какой. Речка там будь здоров, почти как наша Фонтанка, только берега не такие. И помельче, зато есть водопад...

— Погоди! Постой! Ну куда же ты! — Вдоль берега прокатился крик, тихий и какой-то обиженный. Но что всего удивительнее — тихий-то он был тихий, но сразу же заглушил и Щелчкова, и автомобильную возню на Египетском мосту, и звонкие голоса трамваев.

Щелчков мгновенно примолк. Мы оба повернули головы влево и увидели такую картину.

По стершемуся граниту набережной бежал человек. Лицо его было маленькое, глаза мелкие, рот большой. Бежал он прямо на нас, размахивая огромным зонтиком. Ручка зонтика была выставлена вперед и загнута на конце крючком.

Выглядел человек странно — в пиджаке сомнительного фасона, в галстуке в зеленый горошек, в розовой, навыпуск, рубашке и в сиреневых спортивных штанах. Левая нога была в валенке, правая — в махровом носке с выглядывающей из дырки пяткой. Носок был морковно-красный, пятка — неопределенного цвета.

Он с шумом пробежал мимо, зыркнув глазом по нашим лицам и обдав непонятным запахом. Сладким и каким-то соленым, с легким привкусом увядшей березы. Будто воблу сварили в сахаре, перемешивая березовым веником.

Мы, как по команде, переглянулись и повернули головы ему вслед.

Человек взбежал на Английский мост, ткнул зонтиком куда-то через перила, потом скатился клубком на набережную и побежал к ближайшему спуску.

Мы тихонько поспешили за ним и, немного не доходя до спуска, встали за гранитную тумбу.

Человек стоял на краю, на низкой гранитной кромке, и ручкой зонтика тянулся к воде. Перед ним медленно, как во сне, плыл на маленькой аккуратной льдинке наш старый знакомый — валенок.

— Ну немножечко, ну еще... — волнуясь и прискакивая на месте, уговаривал он непослушную льдину. — Еще чуточку, на два сантиметра...

Но льдина на уговоры не поддавалась. Она тихо себе плыла и думала о чем-то своем.

Человек на берегу чуть не плакал. Та нога, что была без валенка, выводила печальный танец; левая, сочувствуя правой, нервно и не в такт ей притопывала.

Мы смотрели, как человек старается, и нам его стало жалко. Первым сообразил Щелчков. Он вытащил из кармана гайку, прищурился и метнул в воду. Она булькнула перед носом льдины и погнала маленькую волну. Льдина удивленно подпрыгнула и слегка подалась к берегу. Зонтик клацнул по ледяному краю; валенок лениво качнуло.

— Так, ага, вот-вот-вот, спасибо... — Рука с зонтиком потянулась к валенку. — И еще...

Но в этот момент судьба, похоже, отвернулась от человека с зонтиком окончательно. Раздался плеск, зонт выпрыгнул из руки хозяина и, как сонная озерная рыба, бухнулся в холодную воду. И мгновенно пошел ко дну.

— Это что же... Это куда же...

Человек сбросил с себя пиджак, потом поправил сбившийся галстук и погрозил кулаком реке. Неудача вывела его из себя; из робкого, неуверенного, спокойного он сделался сердитым и шумным.

— Морду набью уроду!

Валенок был уже далеко.

— Утоплю гадину!

Он с силой размахнулся ногой и ударил по недосягаемому обидчику. Валенок, стоявший на льдине, на это не ответил никак. Зато тот, что был на ноге, ракетой взметнулся в воздух и, описав коротенькую дугу, приземлился рядышком со своим напарником.

Столь коварный зигзаг судьбы вывел бы из себя и мертвого. Но не таков был человек в галстуке. Он три раза вдохнул и выдохнул, сделал двадцать пять приседаний, вытащил из кармана расческу и тщательно причесал волосы. Затем надел на себя пиджак и направился в нашу сторону. По лицу его блуждала улыбка. Виноватая и немного жалкая.

— Правильно говорит поговорка, — сказал он, проходя мимо. — Погонишься за копейкой, а потеряешь на рубль.

Незнакомец развел руками и, насвистывая арию мистера Икс из любимой оперетты моего дедушки, пошлепал по плитам набережной. Из круглых дырок в его красных носках печально глядели пятки.

Глава вторая ОГУРЕЧНЫЙ КОРОЛЬ: ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

Льдина мирно терлась о берег и загорала на теплом солнышке. На ней дремали злополучные валенки. Напротив из-под арок моста медленно вытекала Фонтанка и поворачивала к близкому морю. А здесь, над темной неподвижной водой, стояли голые еще тополя и скандалили голодные чайки.

— Ну нашли мы его валенки, и что дальше? — спросил я у Щелчкова.

— Теперь найдем самого хозяина и вернем их ему, — ответил Щелчков, прикладывая к ноге находку. Валенок был велик. Он приложил второй. Второй был тоже велик.

— Где ты его найдешь? Человек в городе как иголка.

— Это просто, — сказал Щелчков, засовывая в валенок руку. — Напишем объявление с нашим адресом. Повесим его на... — Щелчков не договорил; он наморщил лоб и вытащил из валенка руку. В руке была зажата бумажка, маленький квадратный листок, заполненный какими-то буквами.

Вот, что мы прочитали:

«Фонтанный рынок. Ряд 1, место 4. Веники, петушки на палочке, вобла вяленая. Оптом, в розницу. Кочубеев».

— Видишь? — сказал Щелчков. — И объявлений писать не надо.

Мы отправились на Фонтанный рынок.

Рынок встретил нас суматохой и толчеей. Какие-то небритые личности привидениями мелькали в толпе, предлагая угрюмым шепотом флаконы с крысиным ядом. Такие же небритые личности навязывали беспроигрышные билеты, зазывая принять участие в лотерее «Не в деньгах счастье».

Мы ходили между рядами, присматриваясь к их населению и принюхиваясь к различным запахам. Человека в красных носках среди торгующих почему-то не было. И почему-то ниоткуда не пахло ни вениками, ни воблой, ни петушками.

Мы три раза обошли все ряды. Валенки, которые мы спасли, мирно спали у Щелчкова под мышкой подошвами в обе стороны — как сомлевший Тяни-толкай. На четвертом витке обхода из-за бочки с ржавыми огурцами высунулась чья-то рука.

— Эй, — сказала эта чья-то рука, тыча в нас прокуренным пальцем. — Ты, с прыщом на носу, почем у тебя товар?

У меня был прыщ на щеке, значит, обращались к Щелчкову.

— Товар? — пожал плечами Щелчков. — Я не знаю никакого товара.

— А под мышкой у тебя что? — Зрячий палец смотрел на валенки.

— Это не товар, это валенки.

— Я про них и спрашиваю: почем?

— Нипочем, — ответил Щелчков. — Это мы хозяина ищем. Кочубеев его фамилия. Первый ряд, четвертое место. Мы их на Фонтанке нашли.

Рука спряталась, за бочкой что-то забулькало. Рядом, на соседнем прилавке, дремало свиное рыло. Толстый дядька в кровавом фартуке затачивал тесаком спичку. Он ее заточил как гвоздик и раскрыл свой просторный рот. Бульканье за бочкой не утихало.

Мы стояли и не знали, что делать — уходить или подождать еще. Наконец бульканье прекратилось. Снова показалась рука: на этот раз она возникла над бочкой, ухватила пальцами огурец, повертела его и спряталась. Теперь за бочкой уже не булькало, а хрустело.

— Пошли отсюда, — сказал Щелчков и потянул меня вдоль ряда на выход.

Но не сделали мы и пяти шагов, как услышали сзади смех:

— Кочубеев его фамилия, — пробивались сквозь смех слова. — Первый ряд, четвертое место. Бегония, эй, ты слышал? Тумаков, Вякин, вы слышали?

Мы остановились и обернулись.

Над бочкой, как пожарная каланча, возвышался очень тощий субъект, похожий на скелет человека. Человека, который смеется. Руками он держался за бочку, а зубами — за слюнявую папиросу, пыхтящую ядовитым дымом.

— Всю жизнь здесь огурцами торгую, а такого чудного дела... — шепелявил он, тряся папиросой и частями своего тщедушного организма. — Бегония, генацвали, вах! Ты про бумеранг знаешь?

Толстый дядька за прилавком с мясопродуктами кончил колдовать зубочисткой и нехотя повернулся к тощему.

— Ась? — спросил он коротко, по-восточному.

— Видишь пацана с валенками? — Тощетелый показал на Щелчкова. — Это тот самый валенок, который с того мужика свалился, которого ты за шкирку тряс, который ты за крышу забросил.

— Не-э-эт, этот не тот, тот один был, а этот два, — ответил тощему толстый.

— А ты спроси у этого пацана, тот он или не тот. — Тощий обошел бочку и, пожевывая свою папиросу, вприплясочку направился к нам. По пути он выудил огурец из бочки и заложил его себе за правое ухо.

Щелчков вынул валенки из-под мышки и убрел за спину. На всякий случай, чтобы не отобрали.

— Первый, говоришь, ряд? — Верзила подошел к нам. — Фамилия, говоришь, Кочубеев? — Тощий переломился в поясе, и голова его вместе с кепкой оказалась за спиной у Щелчкова. Щелчков съежился; с огурца, который прятался у верзилы за ухом, капало ему на затылок. — Бегония, это тот! — закричал он вдруг, словно резаный. — Я же говорю: бумеранг. Ты его туда, он — обратно. И еще с собой приятеля прихватил.

Вокруг нас уже толпились зеваки.

Длинный выдернул из человеческой гущи какого-то тугоухого дедушку и орал ему, размахивая руками:

— Витька-то наш, слышь, приболел — может, съел чего-нибудь несъедобное, может, кильку, может, ватрушку, может, голову себе отлежал, когда ночевал на ящиках. Ну а этот, ну которого валенок, заявился, понимаешь, как хорь, и раскладывается на Витькином месте...

— Ёршики, они для навару, — кивал ему тугоухий дедушка, и в голове у него что-то скрипело.

— Я ему говорю: погодь. — Тощетелый поменял слушателя и рассказывал уже какому-то инвалиду на самодельном металлическом костыле. — Это что же, говорю, получается: для того Витёк травился гнилой ватрушкой, чтобы всякий залетный хорь покушался на его законное место? И бумажку, говорю, мне не тычь, человек, он, говорю, не бумажка, даже если у него бюллетень. Крикнул я тут Вякина с Тумаковым, крикнул я тут Бегонию...

— Который? Этот? С прыщом? Или длинный, который в кепке?

— Ворюгу поймали... двух. Один на шухере стоял, на углу, другой колеса с автомобилей свинчивал. А эта бабка, вон та, с корзиной, на Таракановке этими колесами спекулировала...

— Бабку они с балкона скинули, хорошо, был первый этаж...

— Против ветру оно конечно, против ветру только в аэроплане...

Скоро все это мне надоело. Народ нервничал и ходил кругами, болтая всякую чепуху. Инвалид уже размахивал костылем, выбирая из толпы жертву. Тугоухий дедушка улыбался; он рассказывал, как солить треску. Тощий, одна нога босиком, державу в руке лохматый полуботинок и объяснял на живом примере особенности полета валенка. Кто-то спорил, кто-то смеялся, кто-то громко жевал батон. Тихая, убогая собачонка болталась у жующего под ногами и слизывала с асфальта крошки.

Я тыкнул Щелчкова в бок, но это уже был не Щелчков, а какой-то гражданин в шляпе. Он странно на меня посмотрел, но тыкать в ответ не стал — наверное, не хотел связываться.

Щелчков куда-то исчез и объявился только через минуту; в руке у него был огурец, зато валенков почему-то не было.

— Я его у кощея выменял. — Он ткнул огурец мне в нос. — На валенки, пропади они пропадом. На, кусай половину.

— Не буду, — сказал я, морщась. — От него ухом воняет.

— Как хочешь, — сказал Щелчков и сунул огурец в рот.

Сунул и тут же вынул.

Глава третья СПИЧЕЧНЫЙ КОРОБОК С РАКЕТОЙ

У стенки на газетной подстилке лежал скромный спичечный коробок с космической ракетой на этикетке.

Коробок лежал не один. Рядом с ним на той же газете расположились, тесня друг друга, кучки гвоздиков, шайб, шурупов, маленькие моточки проволоки, лампочки со сгоревшей нитью, горка пластиковых пробок от бутылок из-под шампанского, заводная курочка-ряба, мутный полосатый стакан, деревянная подставка для чайника в виде профиля Пушкина-лицеиста и прочие чудеса и диковины.

Но ни Пушкин, ни железный свисток нас не интересовали. Мы видели одну лишь ракету, ласточкой летящую среди звезд. И гордую надпись «СССР» на ее красивом боку.

У Щелчкова такой этикетки не было. Были с Белкой и Стрелкой, с первым искусственным спутником Земли, с Циолковским было четыре штуки, а вот просто с ракетой не было. И у меня не было.

Я бросился к коробку первым. Шаг у меня был шире, и руки длиннее, чем у Щелчкова, на целых два сантиметра. Я расставил руки крестом, заслоняя от Щелчкова газету. Я забыл, что такое дружба. Я забыл, что он мой сосед и мы сидим с ним за одной партой. Я забыл, что я ему должен за три контрольные по русскому языку. Я забыл, что прошедшим летом брал у него сачок и удочку. Я забыл, где я живу. В каком городе и на какой планете.

Я забыл свое имя. И отчество и даже фамилию. Я помнил только одно. Дома в коробке из-под зефира хранится мое сокровище. Моя коллекция спичечных этикеток. В двух тонких тетрадках в клеточку. Которую я собирал полгода. По урнам, улицам, по дворам, выменивал у друзей-приятелей, выпрашивал у знакомых и незнакомых. И в этой моей коллекции не хватает самого главного — маленькой наклейки с ракетой.

Звезды на наклейке вдруг ожили и замерцали, как в настоящем небе. В иллюминаторе ракетного корабля появилось человеческое лицо и подмигнуло мне добрым глазом. Или это мне показалось сдуру?

— Чем, ребята, интересуетесь? — раздался голос непонятно откуда. — Стаканом? Курочкой-рябой? Есть шурупчики для мелкой работы, «пусто-пусто» из домино, графин...

Меня как в сугроб воткнули. Или окатили водой. Я резко повертел головой и уперся глазами в стену. У стены сидел старичок. Я палец собственный готов был отдать на съедение — только что у стены никакого старичка не было.

— С легким паром, — сказал я нервно. И добавил: — Спокойной ночи.

— Вот лампочка, — продолжал старичок, — вещь в хозяйстве совершенно незаменимая. Любая мама спасибо скажет. Применяется для ручной штопки. Вот вроде бы обыкновенная пробка от бутылки из-под шампанского. А надеваешь ее на ножку стула, и на паркете ни единой царапины. Не пробка — настоящее чудо. А этот стакан, видите? — Старичок подхватил с газеты мутный полосатый стакан, поставил его себе на ладонь и другой ладонью прихлопнул. Ладони сложились плотно; стакан куда-то исчез. — Фокус-покус. — Старичок рассмеялся. — Ловкость рук и никакого мошенничества. — Старичок приподнял ладонь. На руке я увидел кольца, уложенные одно в другое. — Сделано в ГДР, — сказал он, переворачивая бывший стакан кверху дном. — А в придачу еще и зеркальце. — Старичок показал нам зеркальце. — Выпил, стакан сложил и смотри, какой ты весь из себя красивый.

— Ко... ко... ко... — зазаикался Щелчков, оттеснив меня плечом в сторону и не отрывая взгляда от коробка.

— «Ко... ко... ко...»? — улыбнулся дедушка. — Вы имеете в виду курочку-рябу или спичечный коробок с ракетой? Вижу, вижу, что не курочку-рябу, а коробок. Хотите знать, сколько я за него возьму? Все зависит от покупателя. Иному не отдам и за рубль, а иному и без денег не жалко.

Старичок внимательно посмотрел на Щелчкова. Тот топтался со своим огурцом, зажатым в кулаке, как граната. Наверное, огурцу было больно, крупные соленые слезы катились у него по щеке и падали на пыльный асфальт. Видя такое дело, старичок пожевал губами.

— Ладно, ладно, уговорил, сдаюсь. Значит, так: ты мне — огурец, я тебе — коробок с ракетой. Если ты, конечно, не возражаешь. Огурец — продукт положительный, улучшает пищеварение организма. Особенно, когда натощак.

Он взял двумя пальцами огурец, повертел его так и этак, лизнул, посмотрел на свет, поскреб огурцом о стенку и, видимо, не найдя дефектов, убрал огурец в карман.

Это было очень обидно — видеть, как у тебя из-под носа беспардонно умыкнули сокровище.

«Валенки мы вместе спасали, огурец был тоже напополам, а наклейка будет в его коллекции», — думал я, моргая по-лягушачьи.

Мне хотелось застрелиться и умереть. Чтобы этот подлец Щелчков, когда меня похоронят, пришел на мою могилу и, рыдая, сказал. Прости, сказал бы Щелчков. Я был жадиной и нахалом. Валенки мы вместе спасали, огурец был тоже напополам, а спичечный коробок с ракетой я присвоил себе. И тут он достает коробок и кладет на мою могилу. Я жду, когда он уйдет, и тихонечко, чтобы никто не видел, быстро вылезаю из-под земли. Кладу коробок в карман и уплываю на плоту в Африку.

— Так, несанкционированная торговля! — Голос прогремел будто с неба. — Ваши документики, гражданин.

Я вздрогнул от неожиданности. Рядом с нами, красношляпый, как мухомор, вырос хмурый милиционер с дубинкой. Он жевал свой могучий ус, а его казенный полуботинок выбивал на асфальте дробь.

— Чего там с ними миндальничать. За руки, за ноги и в тюрьму. Правильно, товарищ Гаврилов?

Хмурый милиционер обернулся. Мы со Щелчковым тоже. Тощегрудый огуречный торговец, тот самый, чей предательский огурец заставил меня усомниться в порядочности отдельных личностей, улыбался милиционеру благостно. Ноги его были обуты в спасенные нами валенки, рабочий халат распахнут. На груди по горбушкам волн плыли лодочки, киты и русалки.

— А у вас, гражданин Ухарев, советов никто не спрашивает.

— Я чего — я ничего. Развели, говорю, спекулянтов на свою голову. Тюрьма по ним плачет, баланда стынет.

Тощий в валенках втянулся в толпу.

Хмурый милиционер вздохнул и вернулся к своим баранам.

— Ваши, гражданин, документы, — повторил он, глядя на старичка. Веснушки на курносом милицейском носу заалели, как на болоте клюква, — из-за низкого скоса крыши выплыло весеннее солнце.

— Имеются, а как же, мы ж понимаем. — Старичок ничуть не смутился, а напротив — заулыбался весело. — Даже солнце, — показал он на солнце, — живет по установленному закону. Восход тогда-то, заход во столько-то. А уж мне, старому человеку, без закона нельзя никак. Вам паспорт? Или справочку из собеса? Вы штопкой, я извиняюсь, не увлекаетесь? А то грибок, пожалуйста, в виде лампочки. Очень нужная в домоводстве вещь. И шурупчики для мелкой работы... — Тут старик подскочил на месте и схватился руками за голову. — Ну конечно! Как я сразу не догадался! — Он поднял с газеты стакан и завертел им перед носом милиционера. — Стакан дорожный складной гэдээровский со специальным зеркальцем для бритья. Мечта всякого культурного человека...

Милиционер мотнул головой и почесал себе за ухом дубинкой.

— Вы мне это... — сказал он строго. — Вы мне уши, в смысле зубы, не заговаривайте.

— Что вы, что вы. — Старичок поклонился. — Вот, пожалуйста, мои документы.

И летучим движением руки он поднял с земли коробок с ракетой и протянул его стражу порядка.

Тот повел себя как-то странно. Не кричал, не топал ногами, а поднес коробок к глазам и вяло зашевелил губами. Затем отдал коробок владельцу, козырнул и сказал: «Порядок».

И тут над рыночными рядами пронесся звериный рык. Люди втянули головы. Рык превратился в стон, затем в глухие жалобные похрюкивания.

— Посторонись! — Прореживая толпу дубинкой, усатый милиционер Гаврилов уже двигался к источнику шума. — В чем дело? Почему крик?

— Грабеж среди бела дня. — Толстый дядька в кровавом фартуке терся крупной щекой в щетине о свисающую баранью ногу. Брови и глаза его были грустные. — Я присел завязать шнурок, ну, секунда, ну, пять от силы, и, па-а-жал-ста, — украли свиную голову. У Кляпова голову не украли, у Тумакова голову не украли, у Ухарева огурцы не похитили, а у Бегонии — пожалуйста, хить?

— Протокол... Свидетели... Есть свидетели?

Милиционер обвел глазами толпу, постукивая карандашиком по планшету. Задержался взглядом на подозрительной старушке с усами, выхватил зрачком из толпы инвалида на железной ноге. Но ничего похожего на свиное рыло не обнаружил.

Среди шума и поднявшейся суеты мы забыли про коробок с ракетой, а когда вспомнили и вернулись к стене, там уже никого не было. Старичок бесследно исчез, и ракета на коробке тоже.

Глава четвертая ПОДВИГ ХУЛИГАНА МАТРОСОВА

С рынка мы возвращались молча. Молча перешли через мост, молча повернули на набережную, миновав молчаливых сфинксов. Я угрюмо посматривал на Щелчкова, он угрюмо посматривал на меня, видно, чувствовал, как кусает совесть.

Если я когда-нибудь и сержусь, это длится ну час от силы. На этот раз мое сердитое состояние продолжалось ровно двадцать минут. Я уже собрался остановиться и протянуть товарищу руку дружбы, как из-за толстого ствола тополя, потеющего на теплом солнце, вылезла сначала нога, затем весь хулиган Матросов.

— Какие люди! Какая встреча!

Вразвалку, людоедской походкой он медленно шагнул нам навстречу и грудью загородил дорогу. Следом из-за того же дерева вышли Громилин с Ватниковым и начинающий хулиган Звягин. С наглыми улыбочками на лицах они встали за спиной атамана.

— Хе-хе, мордобой заказывали? — скаля зубы, сказал Матросов.

Хулиганы Громилин с Ватниковым идиотски загоготали. Начинающий хулиган Звягин схватился за свой впалый живот.

Мы насупились и ждали, что будет. Хотя ждать было особенно нечего; встречи с хулиганом Матросовым кончались известно чем.

Вообще, хулиган Матросов был злым гением нашей улицы. Из школы его выперли в третьем классе за сожжение новогодней елки. Родители на него махнули рукой, милиция смотрела сквозь пальцы. Иногда его, конечно, ловили, приводили в детскую комнату, но терпения у тамошних воспитателей хватало часа на два; а потом его выпроваживали обратно.

Про подвиги его ходили легенды. К примеру, прошедшим летом на спор с хулиганом Ватниковым он совершил глубоководное погружение в бочку с квасом у кинотеатра «Рекорд». Влез на бочку, откинул крышку и нырнул туда в чем мать родила. Очередь, конечно, заволновалась, тетка-продавщица занервничала. Когда на шум явился милиционер, Матросов уже сидел на крыше углового четырехэтажного дома и поплевывал с нее на прохожих. Из ближайшего отделения милиции прибежали два десятка милиционеров и через парадные и черные лестницы бросились его обезвреживать. Внизу, конечно, не остался из них никто, всем, конечно, хотелось совершить геройское задержание лично. Так вот, хулиган Матросов, чувствуя, что пахнет баландой, как какой-нибудь акробат в цирке, по хлипкой водосточной трубе в три секунды спустился вниз, у Громилина стрельнул папиросу, у Ватникова прихватил огоньку, потом вежливо помахал всем ручкой и прыгнул в отходящий трамвай.

Историй таких, как эта, про Матросова рассказывали десятки.

Вот теперь и мы со Щелчковым вляпались в очередную из них. И похоже, что в роли жертв.

— Ватников, папиросу!

Не убирая с лица улыбки, Матросов выставил над плечом два пальца — средний и указательный; Ватников достал папиросу и вставил ее между пальцами предводителя. Тот сунул отраву в рот и, жамкая, приказал:

— Огня!

Громилин развел руками; Звягин завозился в карманах, вытащил горелую спичку, но больше ничего не нашел.

— Огня! — повторил Матросов.

— Нету! — ответил Ватников. — Мы ж, когда бачки поджигали, полный коробок счиркали.

— Плохо, — сказал Матросов. — А ты пацанов спроси. Может, они курящие?

— Да уж, эти курящие, у этих на роже видно.

Ватников обогнул Матросова и медленно направился к нам.

— Значит, так, — сказал он, приблизившись. — Кто тут из вас курящий?

— Мы не курим, — сказал Щелчков; зубы его выстукивали морзянку.

— Они не курят, — сказал Матросов. — Наверное, пацаны — отличники. Звягин, ты у нас самый умный. Ну-ка, спроси отличников что-нибудь из школьной программы. С трех раз не ответят — устроим им проветривание мозгов.

Начинающий хулиган Звягин вышел из-за плеча Матросова. Он яростно наморщил лицо, отчего оно стало похоже на грушу из сухофруктов.

— Если два пацана, — начал он свой длинный вопрос, — поставили три фингала двум другим пацанам, а те, которым они эти фингалы поставили, первым двум поставили на один фингал меньше, спрашивается, сколько осталось неподбитыми у них у всех глаз?

Быстрее всех сосчитал Матросов, хотя вопрос был обращен не к нему.

— Один, — сказал он, ковыряя в носу. — Пять отнять четыре будет один.

— Три, — сказал я секундой позже. — Не подбитыми остались три глаза.

— Ясно, три, — подтвердил Щелчков.

Лицо у хулигана Матросова сделалось табачного цвета.

— Это как это? — Он опасно взглянул на Звягина. — От пяти, — он поднял пять пальцев, — отнять четыре... — Матросов загнул четыре. — Будет... — Он долго смотрел на палец, оставшийся после операции вычитания, и медленно шевелил губами. Лицо его расплылось в улыбке, из табачного превращаясь в розовое. — Один! — Он торжественно поднял палец, потом сложил из кулака фигу и покрутил ею у меня перед носом. — Накось выкуси, математик. А теперь проверим ответ на практике.

Матросов поплевал на кулак. Я напрягся, ожидая удара. Сзади сипло, как натруженный чайник, мне в затылок дышал Щелчков. Рука моя, не знаю зачем, сунулась в карман брюк.

И сразу же нащупала коробок. Откуда он там взялся, не понимаю. Пальцем я погладил наклейку.

Глава пятая ПОХИТИТЕЛЬ СВИНОГО РЫЛА

Только я это сделал, как сверху, с необхватного тополя, под которым мы все стояли, посыпались какие-то щепочки и прочий древесный вздор. Ветки наверху заскрипели.

Мы разом подняли головы.

Метрах в четырех над землей из рогатины раздвоенного ствола на нас глядело свиное рыло.

От этого угрюмого взгляда в голове моей стало пусто: оттуда выдуло и память о коробке, чудесным образом объявившемся у меня в кармане, и о коварном хулигане Матросове, и вообще обо всем на свете. На всякий случай я зажмурил глаза. Когда я их наконец разжмурил, вокруг стояли тишина и покой. Топот хулиганской четверки делался все тише и тише, и скоро затих совсем. Значит, от Матросова мы отделались. Оставалось свиное рыло.

Прикрывая руками голову, я с опаской взглянул наверх.

Рыло никуда не исчезло; молча пялилось на нас с высоты, и совершенно неясно было, какие мысли у него на уме. Так оно смотрело, молчало, потом сказало очень знакомым голосом:

— Ребята, это я — Шкипидаров. Снимите меня отсюда, я уже всю задницу отсидел!

Сзади зашевелился Щелчков.

— Какой же ты Шкипидаров, — сказал он, выступая вперед. — У Шкипидарова лицо не такое. И вообще, Шкипидаров рыжий.

— Шкипидаров я, Шкипидаров, — не унималось свиное рыло. — Это я от погони спрятался.

Вплотную подойдя к дереву, Щелчков задумчиво поскреб по стволу.

— Голос будто похожий, — сказал он, сощурив глаз. — Но лицо... — Он снова задумался. Потом хитро посмотрел на меня, подмигнул и спросил у рыла: — Слушай, если ты Шкипидаров, ответь-ка мне тогда на вопрос: в пятницу в школьной столовке сколько ты съел пирожков на спор с Барановым и Козловым?

— Одиннадцать, — ответило рыло. — Шесть с мясом и пять с повидлом.

Все правильно. Мы со Щелчковым переглянулись.

— Как же ты так забрался, — спросил Щелчков, — что слезть обратно не можешь? И почему у тебя другое лицо?

— Это у меня не лицо. Лицо мое — оно вот... — Из-за рыла высунулась рука, подвинула рыло в сторону, и мы увидели лицо Шкипидарова, все в солнечных апрельских веснушках. — А как на дерево забрался, не знаю. Думал, за мной погоня.

— Интересно, — сказал Щелчков, — а не то ли это самое рыло, которое на базаре стыбзили? Шкипидаров, а Шкипидаров? Скажи честно, ты его стыбзил?

Я внимательно пригляделся к рылу. Может, то, а может, не то. Рыла они рыла и есть, все на одно лицо. Сонными заплывшими глазками оно глядело за Египетский мост. Я украдкой проследил его взгляд, но подозрительного ничего не заметил.

На дереве сопел Шкипидаров.

— Ладно, — сказал Щелчков. — Мне без разницы — стыбзил или не стыбзил. Если бы не твое рыло, мы так просто от Матросова не отделались бы. — Он стащил с себя форменный пиджачок с чернильными разводами на кармане. — Шкипидаров, ты видел когда-нибудь, как работают пожарные на пожаре? Как они спасают людей с горящих этажей зданий? Не видел? Сейчас увидишь. — Щелчков протянул мне край своей снятой с плеча одежки; сам взялся за другой край, второй рукой ухватившись за воротник. Я проделал то же самое, что и он. — На-а-тягиваем! — сказал Щелчков. Что есть силы мы натянули куртку. — Эй, там, наверху! — крикнул он сопящему Шкипидарову. — На счет «один» — прыгай. — И, не медля, повел отсчет: — Три, два...

Наверху затрещали ветки. Хриплый голос Шкипидарова произнес:

— Так нечестно, считай помедленнее.

Щелчков не слушал, он продолжал считать. — Один на ниточке... Один.

Мы зажмурились.

Что-то быстрое и тяжелое, как булыжник, просвистело мимо наших ушей, потом ударило по натянутой куртке, отскочило и, перелетев парапет, бухнулось в текучую воду.

В страхе мы открыли глаза.

— Шкипидаров! — крикнул Щелчков, и мы бросились к чугунному ограждению. Крупные круги на воде и разводы потревоженной мути — это все, что мы увидели на поверхности.

— Шкипидаров! — закричали мы оба, вглядываясь в равнодушную воду.

Со дна выскочил зеленый пузырь, подержался с две секунды на воздухе, затем лопнул с издевательским звуком.

Я невесело смотрел на Щелчкова. Тот вздохнул и потупил взгляд.

— «Так работают пожарные на пожаре», — ядовито передразнил я его.

— Ну не рассчитал, ну бывает, — вяло стал оправдываться Щелчков. — Я ж не думал, что он будет такой... упругий... Это все пирожки, которыми он в пятницу обожрался.

— Из-за нас человек утоп, а ты мне про какие-то пирожки!

— У-ю-ю!.. — послышалось за нашими спинами.

Мы растерянно обернулись. Лица наши на мгновенье застыли, потом вытянулись, словно резиновые. Ноги стали прыгучими, как пружины. Щелчков подпрыгнув и подбежал к тополю. Я — за ним.

С оттаявшей полоски земли между тополем и плитами набережной на нас смотрели два ошалелых глаза. Облупленный веснушчатый нос жалобно посапывал между ними.

— Жив, утопленник, даже не покалечился. — Щелчков внимательно разгадывал Шкипидарова. — Мы же думали, ты на дне. Мы же думали, тебя рыбки кушают. Погоди... — Щелчков вдруг нахмурился и посмотрел на Шкипидарова исподлобья. — Если утоп не ты, то кто же тогда утоп? Кто же тогда в воду-то бухнулся?

Я, прищурившись, посмотрел на небо. Солнце не стояло на месте, оно тихо уплывало на запад за далекий Калинкин мост.

«Интересно, который час?» Я вдруг вспомнил, что еще не обедал. Щелчков, наверное, подумал о том же.

— Дяденька! — прокричал Щелчков незнакомому рыболову с удочкой, расположившемуся неподалеку у тумбы. Рыболов был лысый, как яйцо; локоть уперев в парапет, он подергивал бамбуковое удилище и уныло смотрел на воду. — Сколько времени, скажите, пожалуйста.

Откуда этот рыболов появился, за заботами мы так и не поняли. Набережная была, вроде, пустая. Лишь у тумбы, где он стоял, лежала старая зеленая шляпа, и из нее показывала нам зубы маленькая рыбка-колюшка.

Дяденька с удилищем вздрогнул и косо посмотрел в нашу сторону. В его лысине отразилось солнце и, слепя, ударило нам в глаза.

Мы так и не дождались ответа. Рыболов вдруг забыл про нас и, резко подсекши леску, потянул удилище на себя. Судя по играющим желвакам и всей его напряженной позе, клюнуло что-то крупное. Он уперся в тумбу ногой и в каком-то нечеловеческом развороте выбросил добычу на берег.

Мы смотрели на чудо-рыбу. Мертвыми свинячьими глазками чудо-рыба смотрела на нас. Со сморщенного свиного уха свисала мокрая спортивная шапка.

Шкипидаров, увидев шапку, моментально порозовел и развеселился. Он кинулся к свиной голове и сорвал с нее головной убор.

— Нашлась! — кричал он счастливым голосом. — Спасибо, дяденька, большое-пребольшое за шапку! Меня ж папаня точно бы за нее убил. Спасибо, дяденька...

Но того уже след простыл. У гранитной тумбы не было ни рыболова, ни его шляпы.

— Ну а с этим что будем делать? — Я ткнул в свиное рыло ногой.

— С этим? — Шкипидаров нагнулся и поднял свиное рыло с гранита. — С этим просто.

Он размахнулся и швырнул свиное рыло в Фонтанку.

Глава шестая ЛЮБОВЬ ПАВЛОВНА СОПЕЛКИНА, НАША СОСЕДКА

— Я на рынок за костями ходил, — занудным голосом рассказывал Шкипидаров, пока мы возвращались домой. — Для Муфлона, он же у нас редкой породы, комнатный волкодав, кроме костей ничего не жрет, и то, если кости купили не в магазине...

— Да видели мы твоего волкодава размером с крысу, — сказал Щелчков. — Давай короче, а то никогда не кончишь.

— Короче, прихожу я на рынок, иду к прилавку, где костями торгуют, и только начинаю прицениваться, как сзади кто-то хлоп меня по плечу. Поворачиваюсь, а это Гмырин, тоже за костями приперся. Гмырин, ну наш знакомый, мы с ним вместе собак выгуливаем...

— Знаем, Шкипидаров, не тормози...

— Хлопнул, значит, он меня по плечу, а потом и говорит мяснику: мне вот эту кучку, где мяса больше. И показывает на кости. То есть я пришел первый, а он хочет вперед меня. Я ему под нос фигу: это мне, говорю, где больше, а тебе, что после меня останется. «Вот, смотри, что после тебя останется», — отвечает на это Гмырин и показывает отрезанную поросячью голову на прилавке. Потом хвать с меня шапку и на голову на эту натягивает. Я — за шапку, тяну обратно, а мясник в это время нагнулся, завязывает шнурок. Ну, я — дерг, а шапка моя ни с места, будто клеем к рылу приклеенная. Я — сильнее, Гмырин мне рожи строит, а мясник все со шнурком возится. Я со злости схватил ее вместе с рылом и к Фонтанке проходными дворами. Сзади крик, как бежал — не помню, а очнулся уже на дереве.

— Значит, рыло все-таки ты украл, — покачал головой Щелчков.

Шкипидаров пожал плечами.

— Не украл, — вступился я за него. — Воруют с умыслом, а здесь никакого умысла. Просто роковая случайность.

Мы простились возле нашей парадной; Шкипидаров жил за квартал от нас, в угловом сером доме на другой стороне улицы. Со Щелчковым мне прощаться было не надо, со Щелчковым мы жили в одной квартире. Мы и в классе с ним сидели за одной партой, и наши комнаты в коммуналке разделялись одной стеной.

Шкипидаров пошаркал к себе домой объяснять своему Муфлону, почему он не купил кости.

О своем походе на рынок мы ему говорить не стали.

Про коробок я вспомнил только тогда, когда по радио заговорили о космосе. О космосе мне все интересно. Потому что я, когда вырасту, обязательно пойду в космонавты. Щелчков тоже, и это правильно, ведь не может такого быть, чтобы люди, особенно такие, как мы, всю жизнь сидели на одной и той же планете и не мечтали полететь на Венеру. Особенно после «Планеты бурь», которую мы со Щелчковым смотрели ровно тридцать три раза. Своей мечте я изменил лишь однажды — после «Человека-амфибии». Тогда я твердо решил стать человеком-рыбой и пошел в нашу детскую поликлинику просить, чтобы мне сделали жабры. Но жабры в поликлинике мне делать не стали, сказали, что для этого нужно закончить четверть без троек, вот закончишь и приходи. А я за труд в четверти получил трояк, потому что на табуретке, которую мы полгода делали на труде, какой-то умник вырезал слово «попа», и Константин Константинович, наш учитель труда, решил, что «попу» вырезал я, в «попе» не было ни одной ошибки, а в нашем классе я был единственный, кто писал без ошибок. В общем, не пошел я в поликлинику делать жабры, да, наверное, это и правильно. Космос лучше, чем океан, в океане одна вода, а в космосе чего только нет — сел в ракету и летай себе сколько хочешь с утра до вечера.

Итак, я вспомнил про коробок. Как он объявился непонятно откуда в моем кармане в тот момент, когда хулиган Матросов плевал на кулак. Почему-то я был уверен, что это он, тот самый коробок с рынка с мигающими звездами на наклейке и летящей между ними ракетой. Только как он попал в карман? И где коробок сейчас? В кармане его не было точно, я проверял. Может, выпал, когда мы спасали с дерева Шкипидарова?

Моих родителей дома не было, они уехали к знакомым на новоселье. На кухне хозяйничала Сопелкина. Когда на кухне хозяйничает Сопелкина, лишний раз там лучше не появляться. Если не огреет сковородой, так ошпарит кипятком из кастрюли. И тебя же обвинит после этого, что специально сунулся ей под руку, чтобы дали освобождение от уроков.

В комнату ввалился Щелчков. В ногах у него путался задумчивый Тимофей Петрович, общественное животное кошачьей породы, выменянное когда-то жильцами нашей квартиры у знакомого живодера на антенну от телевизора «КВН».

— Я все думаю про тот коробок, — сходу сообщил мне приятель.

Я ему не стал говорить о том, что думаю про коробок тоже.

- На нем звезды на этикетке мигали. Не мигали, а потом замигали. — Он наморщил лоб, как Сократ, знаменитый философ древности, бюст которого мы видели в школе, когда нас вместе вызывали к директору. — И лицо в иллюминаторе улыбалось. Не улыбалось, а потом вдруг заулыбалось.

— Лица не было сначала вообще, — уточнил я. — Лицо появилось после.

Щелчков будто меня не слышал.

— У папы, — говорил он задумчиво, — была в тумбочке открытка с русалкой, только мама ее почему-то выбросила. У русалки, если смотришь на нее так, — Щелчков ладонью показал, как, — нормальная чешуя и хвост, а чуть ее повернул иначе — она уже без чешуи, голая, и тоже тебе подмигивает, ну как звезды на той наклейке.

На кухне что-то загрохотало. Я тихонько приоткрыл дверь и высунул голову в коридор.

У двери в ванную стояла Сопелкина. На появление моей головы она не среагировала никак. Уже это показалось мне подозрительным. Ну не может такого быть, чтобы Сопелкина вот так, равнодушно, терпела на себе чей-то взгляд.

Я вглядывался в фигуру нашей соседки. Что-то было в ней сегодня неправильное, что-то лишнее, но что — непонятно. И эти странные движения рук, будто бы соседка примеривается, как сподручней оторвать себе голову...

«Голова!» — до меня дошло. Голова на ней была не сопелкинская. У Сопелкиной голова кастрюлькой, а здесь мутная пузатая банка из-под каких-нибудь огурцов или помидоров. А еще в таких вот уродинах наш сосед дядя Ваня Кочкин выращивает китайский гриб.

Все, что ниже, правда, было соседкино: те же тапки на босу ногу с разбегающимися во все стороны пальцами, тот же ношенный халат с лебедями.

Наша коридорная лампочка в это время чихнула светом, и я понял, что сравнение с банкой, было вовсе никаким не сравнением. Это была голая правда. Действительно, на голове у соседки сидела пыльная стеклянная банка, что подтверждалось наклейкой с надписью: «Огурцы маринованные». Сама Сопелкина занималась тем, что, вцепившись в эту банку руками, то ли свинчивала ее с себя, то ли, наоборот, навинчивала. Мелкие подводные звуки вяло вылетали из-под стекла и тут же, на лету, умирали, съеденные коммунальными стенами.

— Любовь Павловна, вам помочь?

Осторожно, прижимаясь к стене, я отправился выяснять ситуацию. Пару метров не дойдя до соседки, я внимательно вгляделся в стекло, пытаясь по шевелению губ разобрать ее невнятные речи. У меня ничего не вышло: мешала квадратная этикетка, наклеенная как раз на том месте, где шевелился соседкин рот.

— Заплачет рыбачка, упав ничком... — заорали дуэтом у меня за спиной Щелчков и общественное животное Тимофей Петрович.

— Эй, потише там! — крикнул я, и они заткнулись.

Я жестами показал Сопелкиной, что надо повернуть банку, чтобы был виден рот.

Соседка в ответ на это по-щучьи выпучила глаза и постучала кулаком по стеклу. Из щели между шеей и краем банки просачивалось глухое бульканье: что-то она мне говорила. Я сделал пару полушагов вперед, но все равно ничего не понял.

Тогда осторожно, не выпуская из виду соседкин тапок (а вдруг лягнет?), я стал подходить к Сопелкиной. Она ждала меня, руки в боки. Сквозь стеклянный намордник поверх надписи «Огурцы маринованные» смотрели два ее круглых глаза. Когда я был уже почти рядом, соседка выбросила руки вперед, ухватила меня за плечи и резко притянула к себе. Затем откинула назад голову, подмигнула мне хохочущим левым глазом и опустила свою голову на мою.

Послышался звон стекла, в глазах моих стало пасмурно.

— Лучше лежать на дне... — запели у меня за спиной.

Но этого я уже не слышал.

Глава седьмая ВОДЯТСЯ ЛИ В АФРИКЕ КОМАРЫ?

— До Муфлона у меня был аксолотль Робсон, — насупившись, рассказывал Шкипидаров. — Это рыба такая аквариумная, с ногами, а Робсон — ее фамилия, в честь негритянского певца Поля Робсона.

Дело было в среду после уроков. Мы сидели в древнем кузове пятитонки. Рядом отдыхали грузовики и грустные снегоуборочные машины — весна их сделала безработными. Собака Вовка подремывала у будки, охраняя автобазу от расхитителей. Лёшка, ученик сторожа, терся возле нашей компании и посасывал заноженный палец.

Автобаза была маленькая, игрушечная, примерно, на десяток машин плюс новенький мотоцикл «Ява», поставленный сюда на прикол местным мотоциклетным асом Костей-американцем-старшим. Располагалась она здесь же, на нашей улице, сразу за нашим домом.

Сторож базы, Ежиков дядя Коля, по нечетным числам по вечерам выгонял свой трудовой ревматизм, парился в Усачевских банях, передав ученику Лёшке свои законные державу и скипетр, то есть медный свисток с цепочкой и древнее нестреляющее ружье. Сегодня было как раз нечетное.

Дядя Коля был наш старый знакомый; прошлой осенью прорвало канализацию, и нашу улицу перекопали, как огород; а он ведь старенький, дядя Коля, и поэтому не очень устойчивый, вот мы и вытащили дядю Колю из рва, куда его повалило ветром. Автобаза после этого случая сделалась для нас, как родная. Здесь, в кузове пятитонки, отъездившей последние километры еще при царе Горохе, мы обычно собирались по вечерам. Кузов был нашим штабом, в нем мы строили великие планы, дулись в фантики, праздновали победы, лечили раны, завоеванные в боях; сюда, на базу, кроме нас со Щелчковым да с полдесятка наших верных приятелей, посторонних ни кого не пускали.

— Он был маленький еще, этот Робсон, — продолжал рассказывать Шкипидаров, — и на месте никогда не сидел, все пытался вылезти из аквариума. А они высоты боятся — если аксолотля уронишь даже с самой небольшой высоты, он умрет от разрыва сердца. Так вот, забрался Робсон на край аквариума, повисел на краю и умер...

Щелчков спросил:

— От разрыва сердца?

— От простуды. Мама форточку забыла закрыть, ну его на сквозняке и продуло.

— Жалко рыбку, — сказал Щелчков. — Это ж надо — и с хвостом, и с ногами!

— А до Робсона у нас был сурок. — Шкипидаров сидел на корточках, привалившись к деревянному борту. — Он всю зиму на антресолях спал, мама его в валенок убирала, чтобы ему было тепло. Вот он в валенке до весны и не просыпался, у сурков это называется спячка. Только он все равно подох.

— От простуды? — спросил Щелчков.

— От обиды, — пригорюнился Шкипидаров. — Мы весной его из валенка вынули, а он лысый, как... ну помните дядьку, ну вчера, ну на Фонтанке, ну с удочкой... ну который мою шапку поймал. Сурка за зиму моль поела, и от меха ничего не осталось. Он обиделся, заболел и умер.

— Что-то у тебя, Шкипидаров, все животные дома дохнут, — покачал головой Щелчков. — Атмосфера у вас какая-то нездоровая. Наш сосед дядя Ваня Кочкин говорит, что есть особые трещины, которые под городом, под домами, из которых излучение излучает специальные психические лучи. Вы, наверное, живете на такой трещине.

— Сами вы живете на трещине, — почему-то обиделся Шкипидаров.

Лёшка, ученик сторожа, до этого равнодушно слушавший наш необязательный разговор, заинтересованно заглянул к нам в кузов.

— Я не понял, — спросил он, жмурясь, — психические лучи — это как? Это те, что делают из людей психов?

Для наглядности он повертел у виска свистком.

Тут неслышно из-за левого борта показалась дяди Колина голова.

— О чем спорим, не о футболе ли? — Дядя Коля вытащил из авоськи веник и повесил его сушиться. К сарайчику у ближней стены была протянута веревка с прищепками. — Я от Яшина автограф имею, расписался на трамвайном билете: «Коле Ежикову от Лёвы Яшина», — после матча «Динамо» — «Спартак».

— А я думал, вы в бане паритесь, — сказал младший ученик сторожа. — Это как же вы, дядя Коля, сюда проникли? Ведь ворота заперты на запор. Вон и Вовка храпит, как радио.

— Кхе-кхе-кхе, — сказал дядя Коля, — это мой, Алёха, секрет. Это, может, я специально проник беззвучно для проверки, Алексей, твоей бдительности. Не хромает ли она у тебя? — Дядя Коля почесал брови. — Здесь же техника, а не чугунные чушки, это, парень, понимать нужно!

— А я знаю, — сказал Щелчков, — там внизу, под машиной, люк. Вы, наверное, через люк и пролезли. Было слышно, как крышка грохнула.

— Ио-хо-хо, — сказал дядя Коля. — Вот же юный следопыт, редькин корень. Ну не человек, а локатор. А ответь мне, пожалуйста, на вопрос: в Африке комары водятся?

— В Африке комары не водятся, — уверенно ответил Щелчков. — В Африке водятся москиты.

— Да-а... — задумчиво сказал дядя Коля. — А я думал, комар везде. Он же легонький, легче мухи, в него дунь, он блям и — фуить. — Дядя Коля потеребил веник. — А ерши в Африке водятся?

— Нет, — ввязался в разговор Лёшка, — ерш, он рыба наша, советская, — ерш, пендырь и еще уклейка.

Сторожевая собака Вовка, уловивши дяди Колин басок, закрутила свой хвост колечком и с улыбкой подбежала к хозяину. Дядя Коля потрепал ее ниже уха и достал из кармана сушку. Раскрутив сушку на пальце, он подбросил угощение вверх. Вовка терпеливо ждала, когда желтое колесико с маком приземлится на собачий язык. Вдруг она крупно вздрогнула и, мгновенно забыв про сушку, повернула морду к забору. Шерсть на Вовкином загривке встала торчком. Вовка заворчала недобро и метнулась стрелой к воротам. Сушка, отскочив от булыжника, укатилась под штабной грузовик.

- Эй, за забором, живые есть? — раздался с улицы чей-то голос.

Вовка на подобное хамство ответила заливистым лаем, то и дело оборачиваясь к хозяину. «Может, загрызть нахала?» — спрашивали ее преданные глаза.

Дядя Коля повертел головой; это значило, что спешить не надо. Ведь загрызть никогда не поздно, да и сторож был человек не злой.

— Это еще что за полундра? — Дядя Коля взял у Лёшки свисток и направился к чугунным воротам. Верный Лёшка с ружьем в руках устроился за мусорными бачками.

— Эй, собака, как насчет ням-ням-ням?

В щель между воротами и землей кто-то ловко носком ботинка пропихнул обсосанный леденец.

Вовка на секунду замешкалась, но мгновенно поборов искушение, с новой силой залаяла на обидчика. Взятка на боевом посту каралась у дяди Коли строго.

Заглянув в смотровую дырку, специально просверленную в воротах, дядя Коля спросил сурово:

- Ну а кто вы такие будете, что без спросу ошиваетесь у чужих ворот, шумите и территорию мусорите? Для вас, выходит, наш приказ не приказ, что собак кормить воспрещается? — И чтобы там, за забором, поняли, что слова его не просто слова, дядя Коля отвернулся от дырки и скомандовал командирским голосом: — Лёшка! Шашечкин! Главным калибром, товсь! Первый выстрел — предупредительный, ниже ног.

— Есть, предупредительный, ниже ног! — отчеканил ученик Лёшка и шарахнул ружьецом по бачку. Голуби на соседней крыше лениво взлетели в воздух, покружились и вернулись на место.

Что-то дяде Коле ответили, только я не расслышал что; Щелчков, пока я прислушивался, тишком соскочил на землю и чем-то там за бортом хрустел — должно быть, дяди Колиной сушкой. Шкипидаров сидел на корточках и вырезал перочиным ножиком свой автопортрет в профиль.

Тем временем дядя Коля, отделавшись от невоспитанного прохожего, закрыл смотровую дырку и, шаркая, подошел к нам.

— Ходят тут, черти лысые, — бубнил он себе под нос, — а после колеса пропадают.

Вовка путалась у него в ногах и норовила лизнуть ботинок.

Я прислушался. «Черти лысые» вдруг напомнили о рыболове с Фонтанки. Неизвестно почему, я спросил:

— Дядя Коля, а этот, ну, за воротами, был случайно не лысый?

— Лысый? — Дядя Коля задумался. — Нет, не лысый, почему — лысый? Волосатый, вот как она. — Дядя Коля кивнул на Вовку. — Я бы даже сказал — мохнатый. — Он сощурился и коротко хохотнул. — В смысле, руки у него, как во мху. Не во мху, конечно, а в волосах, только больно на мох похоже. И наколочка еще на руке, что-то там на пальцах наколото. Может, «ВИТЯ», а может, «СЕВА» , я не вчитывался, точно не помню. Надпись я заметил случайно, когда он шляпой от воробьев отмахивался.

Я понял, что это был не наш рыболов с Фонтанки, но на всякий случай спросил про шляпу:

— А шляпа у него, дядя Коля, какого была цвета, не помните?

— Как какого? Обыкновенного. Зеленого, как у всех. Какие еще бывают шляпы!

Вовка завиляла хвостом и, должно быть, о чем-то вспомнив, опрометью побежала к воротам. Схватила это что-то зубами и быстро воротилась назад. К казенному дяди Колиному полуботинку лег тот самый не дососанный леденец. Дядя Коля дал собаке отмашку, и та помчалась с конфетой к будке, где она обычно обедала.

— Дядя Коля, — спросил Щелчков, — люк, который здесь, под машиной, ведет, наверное, в какой-нибудь подземный туннель, раз вы в баню по нему ходите?

— Люк, ребята, это дело давнишнее, — отвечал задумчиво дядя Коля. — До войны здесь был жилой дом, на месте, где сейчас автобаза. Во дворе этого дома, как во многих довоенных домах, был построен колодец бомбоубежища. Ну, вы знаете, сверху башенка, внутри скобы вместо ступенек, чтоб удобней было спускаться. Там и склады под землей были, свет, водопровод, все такое. Много там чего тогда было, а по правде, — сощурился дядя Коля, — много есть чего и теперь...

— То есть как это? — не понял Щелчков. — То есть склады, свет и водопровод?

— Вообще-то это большая тайна — то, что я сейчас говорю, но, я знаю, вы ребята надежные, поэтому к вам такое мое доверие. — Дядя Коля посмотрел на меня, на Щелчкова, на притихшего Шкипидарова, словно проверяя по лицам, не ошибся ли он в оценке. — Забыл, на чем я остановился?

— На водопроводе, — сказал Щелчков.

— Ага, на водопроводе... Так вот, во время ленинградской блокады сбросил сюда фашист бомбу. Дом, понятно, в развалинах, но население большей частью не пострадаю. Потому что по сигналу тревоги жильцы укрылись в бомбоубежище. Когда дали отбой, люди вышли, а дома нет. Такая вот грустная история. За блокаду таких историй... — Дядя Коля опустил голову, помолчал, а затем продолжил: — Но война, слава богу, кончилась, люди, что жилье потеряли, разъехались по другим домам, завалы разобрали, расчистили, башенку сровняли с землей, и стал здесь самый обыкновенный люк, с виду как бы канализация. Но, — в прищуренных глазах дяди Коли заиграла озорная хитринка, — это только двоечники так думают, что под крышкой одни ржавые трубы. Там чего только нет, под крышкой. Считай, целый подземный город.

— Что, и люди там тоже есть? — шепотом спросил Шкипидаров.

— Люди? Да кто ж их знает... Я вот, шел когда из бани подземным ходом, вроде слышал какие-то голоса. Может, люди, а может, нет.

У Щелчкова даже челюсть отвисла.

— Покойники? — облизнулся он.

— Ну, ты скажешь... — хохотнул дядя Коля. — Наслушался всяких сказок, теперь покойников ему подавай. Нету там никаких покойников. Там и живых-то нету.

— А чьи тогда вы слышали голоса?

— Почем я знаю? Может, водопроводчики чинили трубу, а может, где-нибудь вода с потолка капала.

Дядя Коля посмотрел на часы.

— Все, ребята, на сегодня отбой. Время позднее, и уроки, небось, не деланы. Лёшка, хватит с ружьем играть, а тем более, в голубей целиться. Пульнет сдуру, и поминай как звали. И не важно, что оно не стреляющее. Бывали в моей жизни такие случаи.

Глава восьмая ОГУРЕЧНЫЙ КОРОЛЬ: ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ И НЕ ПОСЛЕДНЕЕ

Зачем нас вновь понесло на рынок, догадаться было нетрудно. Таким упертым коллекционерам, как мы, только покажи какую-нибудь редкую этикетку, они, то есть мы, я и Щелчков, последние штаны с себя снимут, лишь бы завладеть раритетом. Тем более, если на тебя из ракеты смотрит чье-то улыбающееся лицо и мигают звезды на этикетке.

Новый поход на рынок был назначен на воскресенье. Шкипидарова брать не стали, он уже и так засветился со своим поросячьим рылом.

Народу на рынке было — не протолкнуться, по случаю выходного дня.

Мы сразу двинули к кирпичной стене, где встретили в тот раз старичка. Но его у стены не было. У выхода, что вел на Фонтанку, наяривала чья-то гармонь, и низкий осипший голос гнусавил про утомленное солнце. Редким полукругом перед играющим стояли несколько человек зевак, некоторые невпопад подпевали. На одном из тех, кто стоял и слушал, была старая зеленая шляпа, как тогда, у рыболова на набережной. Мы потопали со Щелчковым к ним, а вдруг старичок наш там.

На низенькой скамеечке у ограды сидел человек в бушлате, он-то и терзал инструмент. Правая нога гармониста была обыкновенная, в сапоге, левая была непростая. Завязанная узлом штанина заканчивалась чуть ниже бедра, а дальше от штанины и до асфальта тянулся железный штырь с резиновым набалдашником на конце, похожим на кобылье копыто. Рядом стоял костыль, железный, как и нога маэстро.

Я вспомнил этого инвалида по прошлому походу на рынок. Ему еще кощей с огурцами что-то вдалбливал про веники и ватрушки.

Старичка среди зевак не было. Мы собрались идти назад, когда чей-то опасный голос блатной походочкой вошел в наши уши.

— С чем пожаловали на этот раз? Кого ищем, не Кочубеева ли? Ну и как протекают поиски?

Я опомниться не успел, а местный огуречный король, тот самый страхолюдный верзила, про которого я только что вспомнил, уже крепко держал нас за руки.

— Вижу, вроде спины знакомые, — с ухмылочкой продолжал верзила, — где-то я эти спины видел. Глядь, а это те пацаны, что мне валенки фальшивые впарили. Валенки-то ваши — того-сь, неправильного размера валенки-то. — Тень его накрыла Щелчкова. — Пришлось мне эти валенки обменять на ботинки фабрики «Скороход», с приплатой, понятное дело. Короче, с вас неустойка. — Он весело посмотрел на нас. — Это будет рубль сорок девять. С каждого. Огурец прощаю.

У меня после такого известия желудок свернулся в трубочку. Называется, помогли человеку! Спасли его дурацкие валенки! Да знать бы, что все так выйдет, утопили бы их лучше в Фонтанке и не торчали бы сейчас, как уроды, перед этим длинноногим удавом.

— Не слышу грома аплодисментов. — Огуречный король осклабился и, не разжимая костлявых грабель, довольно повертел головой. — Раз молчите, значит, согласные. Давай, давай, братва, раскошеливайся! Я не жадный, лишнего не возьму. А ну, карманчики деньгами наружу!

— Вы чего? — Щелчков опомнился первый. — Нету у нас денег, да и вообще! Не имеете никакого права! Я сейчас людей позову!

Костлявого чуть не вывернуло от смеха.

— Людей? Во дает! Людей! Люди! — крикнул он в суетящуюся толпу. — Ау, люди, кто-нибудь, отзовитесь! Плохой дядя маленьких обижает!

Воскресная рыночная толпа на крик не отреагировала никак. Лишь обступившие гармониста слушатели повернули головы в нашу сторону. Все, кроме владельца зеленой шляпы.

— А вот и люди. — Длинный кивнул на них.

— Чего надо? — спросили люди.

— Познакомьтесь, — сказал нам дылда. — Это Вякин, это Жабыко, это Скокарев, который с подбитым глазом. А эти двое — Щипачёв и Домушников. Зови на помощь любого, не ошибешься. Придут как миленькие, правда, выйдет дороже.

Щелчков дернулся, но рука вымогателя остановила его попытку.

— В общем, брюква, сейчас двенадцать! — Вымогатель посмотрел на часы, что болтались у него на запястье. — Даю сроку ровно до вечера. Если не уложитесь, извините, сумму долга увеличиваю в два раза! Чтобы было благородно и без обмана, одного я оставляю с собой. Тебя. — Костлявый оттянул мою пуговицу, так что треснули на рубашке нитки. — А пока твой приятель ходит, посидишь на моем огуречном складе.

Длинный освободил Щелчкова. Тот стоял и не знал, что делать; уходить или остаться со мной.

— Что, не по-русски сказано? — поторопил он моего колеблющегося друга. — Руки в ноги, и вперед за деньгами. Ну-ка, ну-ка... — корявым пальцем поманил он вдруг Щелчкова к себе. — А в кармане у тебя что?

Мой товарищ сунул руку в карман. Лицо его удивленно вытянулось. Когда он вынул руку обратно, пришла очередь удивиться мне. На узкой лодочке щелчковской ладони я увидел спичечный коробок. Со звездами и ракетой на этикетке. Тот самый, я узнал его сразу по подмигивающему глазу в иллюминаторе.

Но это было еще не все. Одновременно с появлением коробка из-за облака появилось солнце. Оно выстрелило длинным лучом по блестящей лысине человека — того самого, который был в шляпе, а теперь ее почему-то снял. Отразившись от гладкой лысины, луч ударил вымогателя по лицу, тот зажмурился, закрыл руками глаза, и плечо мое почувствовало свободу. Я, не разбирая дороги, что есть силы заработал ногами. Рядом бежал Щелчков. Позади, за нашими спинами одиноко всхлипывала гармонь — тише, тише, жалостней, жалостней, пока не замолчала совсем.

Глава девятая СЛЕДЫ ВЕДУТ НА ЧЕРДАК

Дрожь в коленях уже прошла, но настроение было испорчено окончательно. На улицу идти не хотелось. Сегодняшнее приключение на рынке подорвало нашу веру в людей. Мы сидели в комнате у Щелчкова, уныло уставившись в телевизор. За окном стрекотал дождь. Родителей дома не было; мои ушли в кино на «Бродягу», щелчковские — к кому-то на юбилей. С экрана пучеглазого «КВНа» вещал очкастый седобородый дяденька, такой же пучеглазый, как телевизор. Шла передача «Хочу все знать».

— В жизни много интересных вещей, пока еще не объясненных наукой, — говорил пучеглазый лектор. — Возьмем, число родимых пятен на человеке. Почему оно всегда четное? Или молния. Почему она никогда не ударит в рыжих? Наука пока не дала на это ответ...

— Совпадение, — сказал Щелчков. Он имел в виду не молнию, и не рыжих, и не число родимых пятен на человеке. Мы говорили о коробке с ракетой. — Просто счастливое совпадение.

— А то, что тогда на набережной, когда к нам пристал Матросов, коробок оказался в моем кармане, хотя там его до этого точно не было, тоже счастливое совпадение? А сегодня на рынке?

Щелчков задумался, сказать ему было нечего.

В дверь комнаты тихонечко поскреблись.

— Войдите, — сказал Щелчков, и в дверь просунуло усатую морду общественное животное Тимофей.

Вид у Тимофея был озабоченный: войдя, он даже не поздоровался, а прямо с порога начал:

— Сегодня приходил какой-то хмырь из «Общества друзей кошек», сказал, что работает в племенном союзе, руководитель породы. Только он такой же друг кошек, как гадюка друг человека, это у него на морде написано. Хотел меня отсюда забрать, по коллективной просьбе жильцов квартиры, это он так сказал. Хорошо я вовремя оценил ситуацию и спрятался под ванную за трубу.

— Опять Сопелкина? — спросил я Тимофея Петровича.

— Больше некому, — ответил озабоченный кот. — Она и на звонок выходила.

— Вот зараза, — сказал Щелчков. — Никому от нее покоя! Ни человеку, ни животному. Но ты, Тимофей, не бойся. Мы тебя в обиду не дадим.

— Вы-то не дадите, а если вас дома нет? Явится снова этот, из племенного союза, сунет меня в мешок и прямым этапом на живодерню. — Тимофей невесело усмехнулся. — Это я так, утрирую. Но, возможно, придется уйти в подполье. Временно, пока соседка не успокоится. Буду, как в молодые годы, вести охоту на чердачную дичь, промышлять голубями и попугаями. На помойку не пойду, не мой стиль. Я помоечным котам даже в детстве лапу не подавал. Все ворье, вместо слов одно сквернословие. — Тимофей Петрович вздохнул. — Как-то я с одним попугаем здесь, на нашем чердаке, познакомился, так даже он, хотя и попугайской породы, и то был на порядок интеллигентнее, чем это хамье дворовое, не говоря уже про словарный запас. Редкие слова знал — репетиция, коробок, ракета...

— Как «ракета»? Почему «коробок»? — вытаращил глаза Щелчков.

— Не помню, — ответил кот, — это же когда было.

— А хоть чей был попугай, помнишь? И где этот попугай теперь?

— Где-где! Известное дело, где. Время было голодное, надо было чем-то кормиться. — Общественное животное смутилось, воспоминание оказалось не из приятных. — Ну а чей? — Тимофей задумался. — Нет, не помню, просто — залётный. Да, кольцо у него, кажется, было. На правой лапе, маленькое такое, дешевенькое. И что-то было на колечке написано.

— Что? — спросили мы со Щелчковым хором.

Тимофей пожал плечами: «не помню».

— Где оно сейчас, тоже не помнишь?

— Там, наверное, на чердаке и лежит.

Тимофей вдруг навострил уши. В коридоре раздался скрип — то ли это половица скрипела, то ли где-нибудь приоткрыли дверь. Морда у кота стала кислая. Вдруг там снова этот «кошачий друг»? Он глазами попросил нас молчать и осторожно подошел к двери. Втянув носом воздух из коридора, кот беззвучно, по-кошачьи, чихнул. Хвост его загнулся вопросом, потом вытянулся восклицательным знаком. Тимофей повернул к нам морду и удивленно пошевелил усами.

— Кто? — спросил я его вполголоса.

— Непонятно, — прошептал Тимофей. — Подозрительно двусмысленный запах. Пахнет вроде бы и соседкой и не соседкой.

Я тоже подошел и принюхался. Запах был самый обыкновенный: пахло коммунальной квартирой.

В коридоре что-то звякнуло и затихло. Мелкие крадущиеся шаги прошелестели в направлении кухни. Ждать уже не имело смысла. И теряться в догадках тоже. Пора было переходить к действиям. Щелчков вынул из-под шкафа топор, потрогал его ржавое лезвие и решительно передал мне. Сам взял в руки лыжную палку с зазубренным металлическим острием и занес ее над головой, как копье.

Когда мы с топотом ворвались на кухню, картина, которая нам предстала, была привычная и обыденная до скуки. Но не такой был Тимофей человек, чтобы сразу вот так расслабиться. Он обнюхал каждую половицу, выскреб грязь из щели возле плиты и осторожно взял ее на язык. Отдельно осмотрел веник и мусорное ведро без крышки. Веник оставил его вполне равнодушным, зато к ведру он долго принюхивался и сосредоточенно заглядывал внутрь. Ведро стояло в проеме между дверьми, ведущими на черную лестницу. Пользовались лестницей редко, раз в день, когда выносили мусор. Кот вдруг отошел от ведра и уткнулся мордой в порог. Торжествующе поднял голову и хвостом позвал нас к себе.

— Видите, — сказал Тимофей, и мы увидели на пороге след.

След был слабенький, но читался четко. Полустертым выгибом каблука он глядел от дверей на кухню; круглым носом, отпечатавшимся с изъяном, след указывал на черную лестницу. Я прошелся взглядом по двери и увидел сдвинутую щеколду. Дверь была не заперта, лишь прикрыта.

Рука моя с топором дрогнула. Изумрудные глаза Тимофея вспыхнули недобрым огнем. Щелчков нацелился бамбуковой пикой на невидимого пока противника, затем резко толкнул дверь от себя. С ржавым скрипом та уехала в полутьму лестницы. Тени сжались, ослепленные светом нашей кухонной лампы-сороковаттки.

Мы перевели дух. За дверью нас не ждали с кастетом. Щелчков опустил копье и, чтобы приободрить Тимофея Петровича, почесал ему острием за ухом. Я хотел проделать то же самое топором, но кот мне почему-то не дал.

За порогом след продолжался. Он вел по ступенькам вверх, исчезая в полумраке площадки. Щелчков сбегал в комнату за фонариком. След привел нас к чердачной двери, но о том, что приключилось за ней, вы узнаете из следующей главы.

Глава следующая, десятая ДЕТКИ В КЛЕТКЕ

Если вы никогда не бывали на городских чердаках, считайте, что ваша жизнь прошла наполовину впустую. Чердаки — это целый мир, полный удивительных тайн и населенный необыкновенными существами. Другое дело, нужен особый глаз, чтобы все это заметить и разглядеть, и даже особый угол, под которым надо смотреть на вещи. Но дана эта способность не каждому, только самым наблюдательным и упрямым, а кто сравнится в этих прекрасных качествах с десятилетними ленинградскими школьниками, какими были в те годы мои герои.

Во времена, о которых ведется речь, чердаки были не те, что сегодня. На чердаках развешивали белье, здесь держали всякую всячину, необязательную в повседневном быту или отслужившую свою службу, — массивные чугунные рамы от швейных машинок «Зингер», коляски с плетеным верхом, в которых некогда возили детей, но дети выросли, и ненужный транспорт переселился под городские крыши, спинки от старинных кроватей с толстыми зелеными шишками или зеркальными навинчивающимися шарами, птичьи клетки, рога оленьи, они же вышедшие из моды вешалки, и другие экзотические предметы тогдашнего городского быта. Чердаки запирались на ключ, ключ был общий, в каждой квартире свой, он хранился у ответственного лица, пользующегося особым доверием населения коммунальной квартиры. У нас в квартире таким лицом считалась почему-то Сопелкина, хотя какое может быть к ней доверие, когда я собственными глазами видел, как Сопелкина у соседа Кочкина воровала на кухне спички.

Мы стояли возле железной двери, ведущей на наш чердак. Одна половинка следа была по эту сторону двери, другая была по ту. Легонький луч фонарика прыгал по обшарпанному железу, натыкаясь то на хищного паука, нависшего над несчастной мухой, то на странные уродливые каракули, нацарапанные на ржавой двери. «Режу и выпиливаю по живому», — прочитали мы с трудом одну надпись. «Дети и старики без очереди», — нацарапано было ниже. И подписано: «Доктор С.».

Сразу захотелось назад — домой, к невыученным урокам, к передаче «Хочу все знать», к гвоздю, который я обещал маме сегодня заколотить в стену, чтобы мама больше не говорила: «Гвоздя в стену забить не можешь». Щелчков тоже смотрел набычившись на эту живодерскую шутку насчет выпиливания и резьбы по живому.

Догадливый Тимофей Петрович, наше мудрое общественное животное, буквально в полсекунды сообразил, что настроения в коллективе упаднические, — пораженческие, можно сказать, настроения. Посмотрев на нас с печальным прищуром, Тимофей привел цитату из классика:

Голос его при этом явно был рассчитан на то, чтобы задеть наше увядшее самолюбие.

Не сговариваясь, мы со Щелчковым одновременно вцепились в дверную ручку. Надежда, что чердак заперт, оказалась, увы, пустой. Дверь открылась без единого скрипа.

На чердаке было довольно светло. Полосы вечернего света, льющегося сквозь маленькие окошки, разгораживали чердак на части: темное перемежалось со светлым, как в лесу на картине Шишкина. Словно снасти флибустьерского корабля, воздух оплетали веревки; на них дремали, свесив хвостики вниз, разнокалиберные стайки прищепок. Белье, по случаю вечерней поры, было снято до последних подштанников.

Привидениями здесь вроде не пахло — только пылью да деревом от стропил. Наши страхи понемножечку успокоились. Щелчков уже насвистывал песенку «Лучше лежать на дне», его любимую, из «Человека-амфибии», он ее всегда исполняет для поднятия боевого духа. Я сорвал с веревки прищепку и нацепил ее Щелчкову на нос.

Умное общественное животное не теряло времени зря — ткнувшись мордой в ковер из пыли, оно сразу же пустилось по следу. След терялся возле старой кирпичной кладки давно недействующей печной трубы. Я внимательно исследовал кирпичи, они сидели вполне надежно.

— Ексель-моксель, — сказал Тимофей Петрович, что можно перевести с кошачьего примерно как «Вот те на!».

Кот устроился верхом на веревке и легонько на ней раскачивался, равновесие поддерживая хвостом.

В это время со стороны двери донесся подозрительный шорох. Кто-то будто бы прошепелявил невнятно: «Детки в клетке», — или нам показалось?

С полминуты мы дружно вслушивались. Шорох больше не повторялся. Мы уже решили, что нам почудилось или это балуется сквозняк, но тут бухнула чердачная дверь и раздался плаксивый звук поворачиваемого в замке ключа.

Щелчков первый подбежал к двери, что сеть силы ее толкнул, но в результате только отшиб ладони.

— Детки в клетке, — послышалось из-за двери хрипловатое сопелкинское контральто.

— Ексель-моксель, — повторил Тимофей Петрович, спрыгивая с веревки в пыль. — Как это я сразу не догадался! Чувствовал ведь, дело нечисто, но чтобы так вот обвести вокруг пальца! Одного не могу понять: зачем вообще ей понадобилось нас запирать?

— Из вредности! — ответил Щелчков. — Меня больше интересует другое: нам теперь здесь куковать до утра? Завтра в школу, придут родители, а у меня еще уроки не деланы.

— В принципе, у нас есть топор. — Я примерился топором к двери, но Тимофей остановил мой порыв.

— Не советую, — сказал он, водя усами. — Шуму много, а толку ноль. Во-первых, все жильцы встанут на уши, во-вторых, еще милицию вызовут. А милиция, оно тебе надо? Ну и в-третьих, у нас есть крыша, а крыша это путь на свободу!

Я тоскливо поглядел на окно. Ему просто было так говорить: «По крыше», — с его-то четырьмя лапами. А каково нам, двуногим?

Тимофей отвлекся от разговора и всмотрелся в косую тень от проходящей под потолком балки.

— Нашел! — промяукал он из темной полосы на полу. — То колечко, которое было на попугае.

Мы сейчас же поспешили к нему. Возле носа Тимофея Петровича лежало мелкое металлическое колечко — неяркое, едва различимое, пройдешь мимо такого и не заметишь.

Я мгновенно протянул к нему руку, но Щелчков каким-то хитрым маневром подвел свою ладонь под мою и быстро накрыл находку. Я уже собрался сказать, что думаю по этому поводу, как вдруг заметил, что рука у Щелчкова какая-то подозрительно волосатая. И ногти на ней ржавые, как железо. А на пальцах, под зарослями волос, незаметно, как коряги в воде, проступают синеватые буквы. По буковке на каждом, кроме большого. Из букв складывалось короткое слово. С пятой или шестой попытки мне удалось его прочитать. Там было написано: «СЕВА».

— Детки в клетке, — сказали сверху.

Я вздрогнул и поднял голову.

И увидел над собой два лица — одно Щелчкова и одно не Щелчкова. У Щелчкова было лицо испуганное, не у Щелчкова — незнакомое и небритое.

— Севастьянов моя фамилия.

Незнакомец переменил руки; правая, что накрывала кольцо, теперь тянулась к нам обоим с рукопожатием, а ее место заняла левая. Механически, не понимая, что делаю, я пожал протянутую мне руку. Ладонь была пыльная и холодная и состояла из бугристых костей, обернутых в шершавую кожу.

— Случайно прогуливался по крыше и услышал на чердаке голоса. Дай, думаю, загляну, узнаю: может быть, человеку плохо. — Он внимательно посмотрел на нас. — Лечебная помощь требуется? Руку ампутировать или ногу? Вырезать ненужный аппендикс? Кости править — это тоже пожалуйста. Можно трепанацию черепа. Ого! — Он радостно встрепенулся, увидев у нас топор. — К тому же со своим инструментом!

— Мы здоровые, спасибо, не нужно, — попытался улыбнуться Щелчков в ответ на эти неуместные шутки.

— Вот мы это сейчас и выясним. — Севастьянов незаметным движением вынул непонятно откуда остроносый хирургический нож. — И заодно узнаем, какое-такое сокровище вы хотите от меня утаить.

Он чуть-чуть приподнял ладонь и сразу же ее опустил.

При виде его зверского инструмента на меня вдруг навалилась икота.

— Лучшее средство против икоты — удалить язык. — Севастьянов поманил меня пальцем.

Я сразу же перестал икать и дернулся в чердачную полутьму. Щелчков дернулся за мной следом, но не рассчитал скорости и с разбегу налетел на меня. Я не устоял на ногах и грохнулся на холодный пол. Щелчков повалился рядом. Мы лежали, как два барана, которых отобрали для шашлыка.

— Объявляю пятиминутку отдыха, — удовлетворенно кивнул мясник, поигрывая опасным скальпелем.

Он поднял из-под ног колечко и стал рассматривать его и обнюхивать.

— Фу ты, ну ты! — сказал он скоро. — Дрянь! Дешевка! Ширпотреб из латуни. Ну-ка, ну-ка, здесь какие-то буковки... — Он принялся читать по слогам: — «Канонерская, 1, кв. 13. Поймавшему вернуть Кочубееву». Так-так-так, — задумался Севастьянов. — Дом один, квартира тринадцать. Хе-хе-хе, вернуть Кочубееву. Что ж, написано вернуть, так вернем, почему бы не навестить брательника.

В глазах его мелькнул огонек. Только был он какой-то волчий, людоедский какой-то, не человеческий. Севастьянов стоял, задумавшись. Скальпель в его верткой руке выделывал над ухом фигуры. Мы лежали на полу неживые, наблюдая, как блестящее острие то выписывает мертвые петли, то уходит в смертельный штопор.

Все это недолгое время кот крутился возле ног Севастьянова. Он крутился не просто так, а зажавши в своих зубищах конец сорванной бельевой веревки. Кот, единственный среди нашего коллектива, не поддался расслабляющей панике.

— Ладно, подождет Кочубеев. — Севастьянов спрятал кольцо в карман и снова посмотрел в нашу сторону. — Ну-с, молодые люди, кто из вас желает быть первым?

Я скосил глаза на Щелчкова. Судя по упорному взгляду, с каким он не смотрел на меня, я понял, что пальму первенства Щелчков уступает мне.

— Раз желающих нет... — Севастьянов на миг задумался. — Начнем с крайнего.

Крайним был, естественно, я. Такое уж у меня дурацкое свойство — всегда быть крайним.

Мастер хирургических дел уже натягивал на себя колпак и прятал щетину на подбородке под заношенную марлевую повязку.

— Давненько я не практиковал по живому. — Глаза его блестели и бегали, а скальпель в волосатой руке делал в воздухе воображаемые надрезы. — Ну, храни меня Гиппократ.

Он сделал волевой выдох и решительно шагнул к нам. Вернее, хотел шагнуть, но что-то там у него заело — туловище пошло вперед, ноги же остались на месте, словно приросли к полу. Через секунду Севастьянов уже лежал, отплевываясь от чердачной пыли, а сверху на нем сидело наше доблестное общественное животное и подмигивало нам хитрым глазом. Ноги неудачливого хирурга были стянуты бельевой веревкой, скальпель при падении тела выскользнул из волосатой руки и скромно лежал в тенёчке на безопасном от Севастьянова расстоянии.

Надо было пользоваться моментом, и мы им моментально воспользовались: дружно вскочили на ноги и кинулись к незарешеченному окну.

Глава одиннадцатая БЕГ ПО КРЫШЕ

Крыша — это такое место, с которого можно увидеть то, чего с земли никогда не увидишь, хоть подпрыгивай. Маленьких человечков на мостовой, узенькие спины трамваев, медленно плывущих по рельсам и вздрагивающих на перекрестках у светофора. С крыши можно потрогать облако, зацепившееся за печную трубу. Сказать «здравствуй» пролетающей птице. Понаблюдать, как в окнах в соседнем доме шевелятся за занавесками тени, и услышать обрывки фраз, долетающих из открытых форточек.

Город с крыши виден как на ладони — светлый полумесяц залива на западе, за корабельными верфями, трубы ленинградских заводов, украшающие небо дымами, игрушечный кораблик Адмиралтейства, кукольный ангел над Петропавловкой. И крыши, крыши до горизонта — разноцветные прямоугольники крыш.

Конечно, чтобы залезть на крышу, требуется особое мужество, это один лишь Карлсон не пугается большой высоты. Но на то ему и вставлен пропеллер, чтобы чувствовать себя в безопасности.

На крышу я вышел первым: вышел и чуть не умер от подступившего к горлу страха. Ноги задрожали в коленях, пальцы стиснули переплет окна. Но скоро страх, который выгнал меня сюда, пересилил страх высоты, и я нетвердыми, трясущимися ногами сделал шаг по кровельному железу.

Крыша оказалась не такая крутая, как подумалось мне вначале. До края, обрывающегося во двор, было метра полтора или два. Слева поднималась стена соседнего, пятиэтажного дома; дом был выше нашего на этаж, и наша крыша упиралась в него, налегая тупым углом на серую кирпичную стену. Стена была пустая и скучная, одинокое окошко-бойница, прилепившееся под козырьком вверху, блестело, как слезящийся глаз.

За спиною пыхтел Щелчков. Общественное животное Тимофей уже стояло на кромке кровли и призывно помахивало хвостом. Сзади, в глубине чердака, ворочался и бубнил Севастьянов.

— Пять минут он еще провозится, — сказал я, оборачиваясь назад. — За это время мы будем там.

Я кивнул на купол Исаакия, поднимающийся над разноцветными крышами, как мертвая голова из сказки. Потом согнулся и, касаясь рукой железа, стал карабкаться вверх и вправо.

Мы успешно достигли гребня и устроили короткую передышку. Севастьянов из окна не показывался. Небо продолжало темнеть, и если бы не электрический свет, льющийся из дома напротив, наш отчаянный путь к спасению превратился бы в дорогу на кладбище.

Отдышавшись, мы отправились дальше и ушли уже на приличное расстояние, когда по крыше у нас за спинами прокатился железный грохот. Чердачный живодер Севастьянов выпутался из веревочного капкана.

— Э-ге-гей! — гремел его голос из вечерних перекрещивающихся теней. — Возвращайтесь, убьетесь ведь, черти этакие! Не подвергайте глупому риску ваши ценные для науки жизни!

Голос Севастьянова смолк, зато гром его шагов по железу стал уверенней и угрожающе четче. Севастьянов шагал по крыше, словно та была плоская, как Земля на картинке из учебника географии. Среди нас один Тимофей Петрович чувствовал себя на крыше, как дома. Он спокойно сбегал по скату и заглядывал в чердачные окна, надеясь найти открытое. Но все окна, как назло, были заперты.

Скоро мы добрались до края, дальше, за железным барьерчиком, начиналась дорога в пропасть. Справа была Прядильная, наша родная улица. В темной яме за барьерчиком впереди находилась территория автобазы, той, которую сторожил дядя Коля Ежиков. Слева к нашему дому почти вплотную примыкал низкорослый флигель, но перепрыгнуть с крыши на крышу мог разве что цирковой акробат. Среди нас акробатов не было.

В небе засеребрились звезды, и почему-то сразу стало темнее. Из-за серой печной трубы показался сначала скальпель, потом мрачный силуэт Севастьянова. Он мгновенно заслонил собой звезды и уронил на нас тяжелую тень.

Лишь одна золотая звездочка продолжала светить на небе, и чем ближе подходил Севастьянов, тем светлее делался ее свет. Я смотрел, как зачарованный, на звезду, на ее стремительное движение, и в глазах моих отражались буквы, различимые в ее ярком блеске. Четыре маленькие красные буквочки, складывающиеся в слово «СССР». И вместе с ними отражались улыбка и подмигивающий глаз человека, глядящего из окошка иллюминатора.

Дальше вышло и вовсе странное — страх ушел, будто его и не было, и мы по скату, как по невиданному трамплину, смело поскользили вперед и приземлились на крышу флигеля. И уже на пожарной лестнице, по которой мы спускались во двор, я помедлил и посмотрел вверх. На доме, на гребне крыши, стоял нестрашный маленький человечек и размахивал чем-то мелким, похожим на пластмассовый ножик из игрушечного набора для малышей.

Глава двенадцатая КВАРТИРА НА КАНОНЕРСКОЙ УЛИЦЕ

Мы вспомнили, где слышали этот голос. Ну конечно, он принадлежал тому типу, который терся у ворот автобазы. Все сходилось, включая надпись на мохнатой руке «хирурга». Получалось, терся он неспроста, а вынюхивал и выглядывал нас? Пожалуй, выходило, что так.

Дело было возле булочной на Садовой, за два дома от кинотеатра «Рекорд». Мы прогуливались по тротуару на солнышке и лениво выковыривали изюм из булки, купленной на двоих со Щелчковым. На тротуаре вроде не было ни горбинки, но мой приятель умудрился споткнуться на ровном месте.

— Эм зэ пэ, — сказал я на всякий случай.

— Чего-чего? — поднимаясь, спросил Щелчков.

— Мало заметное препятствие, «эм зэ пэ» сокращенно, — объяснил я.

Щелчков задумался, потом своей половинкой булки бухнул мне с размаху по темечку. Не больно, но засохшие крошки с головы перекочевали за воротник.

— У бэ пэ гэ тэ, — объяснил он. — Удар булкой по голове товарища.

— Вот вы где, — сказал Шкипидаров, неизвестно откуда взявшийся. — Я все дворы облазил, думаю, куда вы запропастились? На Фонтанке крокодила поймали, а на Канонерской пожар.

На крокодила мы не отреагировали никак, зато, услышав про Канонерскую улицу, сразу же навострили уши.

«Канонерская, — было написано на колечке, отыскавшемся в чердачной пыли, — дом один, тринадцатая квартира». И фамилия хозяина попугая подозрительно совпадала с той, что носил потерявший валенки. Кочубеев — и там, и здесь.

Есть фамилии редкие, есть не очень. Тот же Шкипидаров, к примеру. На нашей улице и в ее окрестностях Шкипидаровых хоть косой коси. У нас в школе несколько Дымоходовых, пять Бубниловых, четверо Шепелявиных. И никто из них друг другу не родственник. Семиноговых в нашем классе двое плюс в соседнем еще один. Это все фамилии частые.

А у нашего учителя по труду фамилия Раздолбайкорыто. Вот фамилия по-настоящему редкая. Не какие-нибудь Тряпкин или Жабыко.

Кочубеев — фамилия, возможно, и не особо редкая, но и частой ее тоже не назовешь. Почему-то я нисколько не сомневался, что владелец говорящего попугая и человек, потерявший валенки, одно и то же лицо. И почему-то я был уверен, что горит именно та квартира, куда вел попугаев след.

Когда мы прибежали на Канонерскую, здесь уже собралась толпа. Во втором этаже углового дома, свесив с подоконника ноги, сидел хмурый пожарный в каске и сосредоточенно раскуривал папиросу. Вялые струйки дыма выползали из-за его спины и растекались по стене дома. То ли все уже потушили, то ли только начинало гореть. Новенькая пожарная машина, перегородившая половину улицы, отдыхала с выключенным мотором, а серая кишка шланга, не размотанная, оставалась на барабане.

Пожарный, что раскуривал сигарету, наконец ее раскурил и добавил к струйкам дыма свою, табачную.

— Эй, товарищ! — крикнули ему из толпы. — Добровольцы не требуются? Мебель, там, выносить, или, может, шмотки какие?

Человек на подоконнике усмехнулся, зорким глазом поводил по толпе, но, не приметив среди лиц говорившего, помотал головой.

— Загибонис! — крикнул он кому-то в квартире. — Тут нам помощь гражданин предлагает. Шмотки хочет выносить из пожара. Как там нынче у нас со шмотками?

— Ты ему, Копыткин, скажи, — весело ответили из квартиры, — если, значит, помощь и требуется, то только, значит, по похоронной части. А со шмотками... — В квартире хихикнули. — Со шмотками ситуация следующая. — Голос из квартиры умолк, потом чем-то там внутри зашуршали, и из мутной глубины комнаты вылетел растрепанный ком. В воздухе он разлетелся на части, и над вскинутыми лицами зрителей замелькали пестрые лоскуты обгорелого тряпичного хлама.

Тряпичный дождичек закончился быстро. Обугленные куски материи бесшумно упали на мостовую. Ветер понес их по Канонерской, и мы следили завороженным взглядом, как мимо нас, возле наших ног, несло клочья пепельно-серой ваты, какие-то бесцветные колоски, хвостик галстука в зеленый горошек, резинку от спортивных штанов.

Щелчков нагнулся, протянул руку и выхватил из мусорного потока обгорелый ярко-красный носок с круглой дыркой в районе пятки. Я принюхался и покачал головой. Горький запах жженой материи не хотел заглушать другого, непонятного, но очень знакомого — сладкого и одновременно соленого, с легким привкусом увядшей березы. Будто воблу сварили в сахаре, перемешивая березовым веником.

За спинами завыла сирена. Боками раздвигая толпу, старенькая «скорая помощь» медленно подъехала к дому. Двое санитаров с носилками, протопав по асфальту к парадной, скрылись за ободранной дверью. Примерно через десять минут они вышли из парадной к машине. Их халаты почернели от сажи, лица были неулыбчивы и унылы. На носилках, накрытое простыней, лежало чье-то неизвестное тело, судя по очертаниям — человеческое. Когда носилки вталкивали в машину, как-то так их неудачно качнули, что с носилок из-под сбившейся простыни свесилась мужская нога, покачалась на коленном шарнире и нырнула обратно под простыню.

Сердце у меня защемило — на ноге у жертвы огня был в точности такой же носок, как тот, который мы подобрали только что. Только наш, с мостовой, был левый, а на жертве пожара — правый.

Я вспомнил пустую набережную, удаляющиеся шаги человека в розовой рубашке навыпуск, его сиреневые спортивные штаны, арию мистера Икс, которую он насвистывал на ходу. Знать бы мне в то ясное утро, что шаги удаляются навсегда, остановить бы, крикнуть ему погромче: дяденька, пожалуйста, не шутите с огнем, курите только в специально отведенном для курения месте, не ложитесь с папиросой в кровать и никогда не оставляйте спички несовершеннолетним.

Глава тринадцатая ТУЧИ СГУЩАЮТСЯ

Медицинская машина уехала. Делать здесь нам было, в общем-то, нечего. Не торчать же среди зевак и ждать, когда уедут пожарные.

— Смотри, — вдруг сказал Щелчков и показал на кого-то пальцем.

Я посмотрел и ойкнул, снова ойкнул и втянулся в толпу. Там, куда показывал мой приятель, стоял давешний чердачный «хирург». Он стоял на особицу от толпы, прислонившись к пожарной машине, и ногой в остроносом полуботинке почесывал ее переднее колесо. Взгляд его блуждал по толпе, будто в ней кого-то выискивая, но иногда перемещался к окну, где пожарный в блестящей каске как раз гасил об ее край папиросу.

Щелчков тоже юркнул за чью-то спину.

— Ребята, вы чего, офигели? Нашли место, чтобы в прятки играть!

Шкипидаров смотрел на нас, как на двух хронических идиотов.

— Тихо ты! — сказал я ему, хоронясь за необъятной спиной гражданина с портфелем, в очках и шляпе. — Видишь дядьку у пожарной машины?

— Дядьку? — Шкипидаров сощурился и внимательно посмотрел туда. — Вижу дядьку, — ответил он. — Только он не дядька, он — тётька. Там соседка ваша, Сопелкина.

— Как Сопелкина? — не поверку я и осторожно высунулся из-за прикрытия.

Возле новенькой пожарной машины на том месте, где мы видели Севастьянова, стояла наша драгоценнейшая соседка, Любовь Павловна Сопелкина, чтоб мне лопнуть. В руке она держала здоровенную сумку, с какими ходят за продуктами в магазин, — белоснежный голубок мира украшал ее обтерханный бок.

Впрочем, ничего удивительного в появлении Сопелкиной не было: пошла соседка в магазин за картошкой, увидела у дома толпу, стало Любови Павловне любопытно, вот она и завернула на Канонерскую. Но почему ее случайное появление вновь совпало с появлением Севастьянова?

Тут толстяк впереди попятился, пропуская кого-то перед собой, и временно закрыл мне обзор.

Этого оказалось достаточно, чтобы Сопелкина успела исчезнуть. Буквально только что терлась возле машины, а теперь уже на месте соседки тянет шею над головами зрителей какой-то нервный морячок в бескозырке.

Недолго думая, мы ринулись сквозь толпу, зорко всматриваясь в затылки и лица. Но ни Сопелкиной, ни тем более Севастьянова в толпе нам обнаружить не удалось. Тогда мы обогнули машину, прикрываясь Шкипидаровым как щитом.

— Вот они, — сказал вдруг Щелчков, показывая в глубину Канонерской.

Мы увидели его и ее, быстро двигающихся в сторону перекрестка. Первым шел Севастьянов. Следом, с небольшим интервалом, мелко семенила Сопелкина. Дойдя до Маклина (нынешнего Английского), Севастьянов повернул на проспект. Сопелкина прибавила ходу и исчезла за углом тоже.

За минуту мы добежали до перекрестка, но на проспекте никого не увидели. Зато, выбежав к Покровскому саду, мы мгновенно обнаружили эту парочку.

В груди моей противно защекотало. Такого поворота событий я не мог представить даже во сне.

Дорогая наша соседка и вчерашний живодер с крыши сидели рядом на садовой скамейке и о чем-то щебетали друг с другом. Голубь мира на продуктовой сумке, что стояла между ними горой, тянул клюв к паутинкам света, мельтешащим в садовом воздухе, но те ловко от него уворачивались.

Червяками зашевелились мысли: каждая кровопролитней другой. Если эти двое сообщники — плохи наши со Щелчковым дела. Жить бок о бок с такой соседкой — все равно что гранатой колоть орехи или вместо красного галстука повязывать себе на шею змею.

— Слушай, Шкипидаров, такая штука... — Я вдруг вспомнил, что Шкипидаров с нами. — Понимаешь... Человек на скамейке, ну, который сидит с Сопелкиной...

Я не знал, что говорить дальше. Посвящать его в наши тайны, по-честному, не очень хотелось. Шкипидаров человек неплохой, но как он себя будет вести, когда узнает про «хирурга» на чердаке? И потом — подставлять под скальпель еще одну неповинную шею...

Мне на помощь пришел Щелчков.

— Значит, так, — сказал он по-командирски. — Нужно незаметно к ним подойти и подслушать, что они говорят.

— Вот уж нет, — ответил нам Шкипидаров. — Вам охота, вы и подслушивайте. И вообще, что значит «подслушать»? Они что, шпионы, чтоб их подслушивать? Или воры, которые стырили у вас кошелек?

— Может, воры, может, шпионы, а может, хуже. — Щелчков нахмурился. — Когда дело идет о человеческой жизни... — Он взглянул на Шкипидарова жестко. — Жизнях... — Он взглянул на меня. — Когда дело идет об этом, вопросов не задают. И не отмахиваются, мол, вам охота, вы и подслушивайте. А идут и выполняют задание. Ты друг нам, Шкипидаров, или не друг?

— Подожди, ну друг я вам, друг. — Шкипидаров окончательно был сбит с панталыку. — Но почему о человеческой жизни?

— Потому что мы сейчас здесь, — твердым голосом ответил ему Щелчков, — а они, — он выдохнул, — там. Знаешь, кстати, что у них в сумке?

— Нет, не знаю! — Шкипидаров занервничал. — Может, лучше заявить куда следует?

— Что ты, что ты! — затряс головой Щелчков. — «Заявить»! На этих заявишь... Но вот выяснить их планы, другое дело. И это мы поручаем тебе. Как самому среди нас способному.

— А если меня застукают?

— Скажешь, что ты юный натуралист, что по заданию Дворца пионеров изучаешь почву на предмет борьбы с личинками жука-короеда.

— Ладно, — дал добро Шкипидаров, — короеда так короеда.

И отправился выполнять задание.

Глава четырнадцатая СКОЛЬКО СТОИТ ГОЛОВА ШКОЛЬНИКА?

Шкипидаров отправился на задание, а мы со Щелчковым остались на тротуаре рядом с трамвайной остановкой. Весенний Покровский сад лежал перед нами как на ладони. Голые апрельские ветки еще не обзавелись листьями, и нам были хорошо видны и скамейка с сидящей парочкой, и ковыряющийся в земле Шкипидаров, устроившийся на корточках за их спинами, и другая сторона площади с маленьким отрезком проспекта Маклина и кусочком Прядильной улицы. Она переживала за нас, наша тихая Прядильная улица, на которой мы со Щелчковым жили.

— Здрас-с-сьте, — сказал вдруг кто-то, роняя великанскую тень, воняющую огуречным рассолом. — Вот вы где, бакланчики, ошиваетесь. Вот где укрываетесь от долгов. Это сколько же с тех пор набежало, ну-ка, ну-ка, посчитаем должок. Было с каждого по рупь сорок девять, стало с каждого по два девяносто восемь. Так и быть, со скидкой на эскимо, получается по два восемьдесят семь с рыла.

Я почувствовал, как сзади на шее вот-вот сомкнутся две костлявых клешни огуречного короля Ухарева. Пригнувшись, я подался вперед, но тут увидел: над плечами Щелчкова, как у какого-нибудь Змея Горыныча, вырастают новые головы — по паре голов над каждым — и скалятся дурацким оскалом.

— Эй, фанера, — сказала крайняя голова справа голосом хулигана Матросова, — сколько будет два фингала в квадрате?

— Гы-гы-гы, — затыкали остальные головы голосами хулиганов Громилина, Ватникова и начинающего хулигана Звягина.

Тут я понял, что дело глухо. Чего мне больше всего хотелось — это сделаться человеком-птицей, невидимкой исчезнуть в воздухе, раствориться амёбой в луже. Это надо же так капитально влипнуть — оказаться сразу меж трех огней, не имея ни лазейки для отступления. За спиной, воняя рассолом, каланчой нависает Ухарев. Спереди — Матросов с дружками. Справа — сад, а в саду скамейка, а на скамейке — урод со скальпелем.

На остановке затормозил трамвай, оттуда вывалила туча народу. Какой-то человек в шляпе отделился от других пассажиров и медленно пошел в нашу сторону. Рядом с нами он задержался, закурил и пошагал дальше. Краем глаза я случайно отметил ярко-рыжий огонек папиросы, зелень шляпы и колесико дыма, покатившееся по диабазу площади. Ну отметил — и мгновенно забыл.

— От долгов бегают одни жулики, — сказал голос огуречного воротилы.

В это время кулак Матросова, усыхая и тоскуя без мордобоя, выскочил у Щелчкова из-за щеки и, миновав мое везучее ухо, врезался во что-то костлявое.

— Полундра! — заорал Ухарев. — Коломенские измайловских мочат!

Я стоял, ничего не слыша — ни топота матросовских каблуков, ни ухаревских безумных криков, — стоял, опустив лицо, и видел перед собой одно — приткнувшийся к моему ботинку маленький коробок с ракетой.

— Ну же! — шептал Щелчков, дергая меня за рукав. — Хватит паралитика строить!

Я очнулся, подхватил коробок, и мы помчались, не разбирая дороги, — по каменным волдырям Садовой, через проволоку трамвайных рельсов, за столбики покровской ограды, по лужам, по кустам, по земле. Мы бежали, перепрыгивая скамейки, распугивая голубей и пенсионеров, в спину нам свистели и лаяли, матерились и бросали окурки. Скоро к нашему слоновьему топоту добавился новый, чавкающий.

— Погодите! — мы услышали сзади.

Голос явно принадлежал Шкипидарову. Мы еще немножечко пробежали и, с Маклина свернув на Прядильную, остановились, прислонившись к стене. Мы стояли, высунув языки и обмахивая лицо ладошками. Из-за булочной выскочил Шкипидаров и, озираясь, доковылял до нас.

— Две новости, хорошая и плохая, — сказал он, переведя дыхание. — Никакие они не воры. И не шпионы. Это новость хорошая. Теперь плохая...

Глава пятнадцатая РАССКАЗ ШКИПИДАРОВА

— Сижу я это, значит, в кустах, тычусь палкой, вроде как ковыряюсь. Короче, как вы сказали, исследую садовую почву, борюсь с личинками жука-короеда. От скамейки, где эти двое, метрах в четырех, может, в трех. Слушаю, что те говорят. Сначала они только шушукались, потом начали говорить громко.

Она ему говорит: ты изверг! А он ей говорит: я ученый. То, что не позволено обывателю, нам, ученым, самой наукой разрешено. Она ему тогда: ты подлец! Я тебе, говорит, верила, я тебя, говорит, любила, а больше не верю и не люблю. Он ей: Любовь Павловна, почему? Из-за этих малолеток-соседей? Но я ведь думаю о будущем, о науке, о миллионах спасенных жизней, ради которых двое малолетних бездельников должны пожертвовать какой-то там селезенкой, или печенкой, или парой-другой стаканов их никчемных мозгов, которые им вообще без надобности. Она ему: ты знаешь, о чем я. Дело, говорит, не в мальчишках. Дело, говорит, в твоей совести, которой у тебя нету.

Тут она снимает сапог да как грохнет сапогом по скамейке. Этот как подпрыгнет, который рядом, как заголосит сумасшедшим голосом. Там, через дорожку, где туалеты, в шашки пенсионеры резались, малый чемпионат Садовой по игре в поддавки...

Я остановил Шкипидарова.

— Бог, — говорю, — с ними, с пенсионерами. Некогда, давай про соседку.

— Значит, он подпрыгнул и говорит, ну, которому она сказала: подлец. Ага, он говорит, я подлец? Да я, кричит, всю жизнь положил, придумывая искусственную пиявку! Да я... А она в ответ: тоже мне, слуга человечества. Носишься со своей пиявкой, как курица с золотым яйцом. Был бы хоть какой в этом прок, людей только зря калечишь. А он ей: я добьюсь, я сумею... Добьешься, она — ему. Как с банкой-невидимкой добился. Я голову, орет, свою сплющила, пока ее в стекляшку просовывала. Тоже мне, кричит, невидимка. Меня в этой твоей невидимке чуть не застукали на похищении мыла. Да таких, кричит она, невидимок, у меня, говорит, целая этажерка.

Я вспомнил коридорную сцену и свой пострадавший лоб, хмыкнул и мотнул головой. «Ничего себе, — подумал я, — невидимка».

— Тут соседка, — продолжал Шкипидаров, — хватает сумку, которая между ними, и вываливает из нее на дорожку кучу битого баночного стекла. Получай, кричит, свою невидимку, мне, кричит, такая без надобности!

Ну уж это по твоей глупости, отвечает на это который с ней. Значит, ты неправильно надевала, значит, не по часовой стрелке. Или банки, говорит, перепутала, напялила из-под каких-нибудь огурцов. Или кокнула по вечной неаккуратности. В общем, так, говорит он ей. Ты обязана мне по гроб жизни. И не в банках, говорит, дело. Если бы, говорит, не я, отбывать бы тебе наказание за подделку налоговых документов, когда ты в зоомагазине работала.

Тут она заплакала, зарыдала. Ирод, говорит, негодяй. Сам вон сколько жизней перекалечил из-за этой своей пиявки. Я, он говорит, для науки, а вот ты, говорит, от жадности. Она страшно на него посмотрела и загробным голосом говорит. А брата своего, говорит, ты тоже для науки убил? Думаешь, говорит, я не знаю? Ты ему завидовал. И убил. Потому что он был умнее и много чего в жизни достиг, в отличие от тебя, неудачника!

Тот, который с ней, удивился и вдруг с «ты» перешел на «вы». Что вы, Любовь Павловна, вы о чем? Вы серьезно, говорит, это думаете? Я — убийца своего брата?! Бред какой-то, безумный бред! Вы, должно быть, грибов поели, вот и мелете незнамо чего. Я сегодня испытал потрясение, когда увидел его мертвое тело. Но я-то здесь, простите, при чем? Он последнее время пьянствовал, он водился со всяким сбродом. Вот отсюда и печальный итог - сгорел заживо, не погасив папиросу.

А она ему: ты, всё ты! Я не верю ни единому твоему слову. Он хороший, а ты — плохой. Он придумал машину времени, он придумал вечнозеленый веник, спикосрак и много чего другого, необходимого и полезного для людей. А ты завистник, неудачник и вор. И никогда я, говорит, тебя не любила. Я его любила, а не тебя.

Ах ты так, говорит он ей. Я его не убивал, видит бог. Но сейчас, восстань он если из пепла, я прикончил бы его, как собаку, прямо у тебя на глазах. Этим вот самым скальпелем, которым анатомирую по живому. И он чем-то там забрякал в кармане. Наконец, говорит, я понял. И теперь, когда с любовью покончено, тобой будет управлять страх.

Тут он достает из кармана круглую коробочку вроде пудреницы и сыплет ей на голову порошок непонятного голубого цвета. Она падает ему на плечо и трясется, будто ей холодно. Я подумал, тете конец, отравил он вашу соседку. Ну а он ей говорит тихим голосом, мол, даю тебе сроку сутки. Если не подашь мне на блюдечке двух сопливых недоростков-соседей, я тебя поджарю на сковородке и скормлю своим подопытным крысам.

Шкипидаров остановился.

После его рассказа воздух сделался колючим, как стекловата, небо низким, будто нёбо кита, а из сетки трещин на тротуаре вдруг повеяло кладбищенским холодом.

— Значит, продала нас Сопелкина. На хирургические опыты над людьми. Этому ее живорезу.

Щелчков круглым носком ботинка нарисовал на асфальте крест.

— Интересно, а зачем человечеству какая-то искусственная пиявка? — Шкипидаров наморщил лоб. — У нас на даче этой радости пруд пруди.

— То ж ученые... — ответил Щелчков. — Они же все по-своему дуремары.

Глава шестнадцатая «ДАЙТЕ МНЕ СТО СОРОК БУДИЛЬНИКОВ, И Я ПОСТРОЮ МАШИНУ ВРЕМЕНИ!»

— Скальпелем еще ничего, — час спустя рассказывал Шкипидаров; мы сидели в кузове пятитонки, вжавшись спинами в ее занозистые борта. — Вот недавно на Васильевском случай был: разоблачили в школе банду преподавателей. Представляете, в кабинете литературы они устроили камеру пыток, с помощью заводной челюсти, вставленной в бюст Макаренко, насмерть гробили двоечников и троечников. Не выучил стихотворение «На смерть поэта», тебя — хвать и суют под челюсть. Сделал две ошибки в диктанте, не умножил правильно два на два — хнычь не хнычь, полезай туда же. Замучивали практически подчистую. Сперва палец тебе оттяпают, потом руку, потом другую. Оставляли только мелкую ерунду — прыщ на шее или, там, бородавку.

Шкипидаров облизнулся и сделал паузу. Подмигнул знакомому воробью, пролетавшему над нашими головами, и продолжил свою страшную быль:

— А узнали об этом просто. Ведь у них, что ни четверть, одни отличники. В школе абсолютная успеваемость. Милиция, конечно, заинтересовалась — что это за школа такая, в которой нету ни одного троечника. Не бывает, мол, таких школ. Устроили, короче, облаву, врываются с пистолетами в кабинет — бах! бабах! — это учителя отстреливаются. Милиционеры им: «Руки вверх!», преподаватели прыг в окно, а там по ним из пистолета — бабах! Которых, в общем, сразу перекокошили, которых посадили в тюрьму, челюсть сдали в Музей милиции, кабинет литературы закрыли...

— Чушь собачья, — сказал Щелчков. — Ты соври еще, что у них в столовой продавали пирожки с человечиной, приготовленной из тех самых двоечников.

— На что спорим? — дернулся Шкипидаров, протягивая руку для спора. — Дядя Витя, двоюродный мамин брат, знает лично одного человека, так у него, у этого человека, есть знакомый, у которого учился в той школе соседский сын. Он безрукий, этот соседский сын, ему руку по ошибке отрезали, обознались, думали, что он троечник. А он отличник, поэтому и живым оставили, вовремя остановили свой агрегат.

— Не буду я с тобой спорить, неинтересно. — Щелчков хлопнул Шкипидарова по руке, показывая, что спор окончен. — Может, нам уехать из города? — Он с надеждой посмотрел на меня. — У крестного дача под Сестрорецком.

— А родителям что скажем, подумал? А в школе? — Я отмахнулся. — Нет, это не вариант.

Я вытащил на свет коробок. Звезды на этикетке дрогнули, в иллюминаторе расцвела улыбка. Со времени происшествия на Покровке прошло уже часа полтора, а он все грелся в моем кармане и не думал сбегать, как прежде.

Меня посетила мысль — дурацкая, но кто знает?

— Слушай! — сказал я вдруг. — Каждый раз, когда мы вляпываемся в какую-нибудь историю, почему-то появляется коробок. И всякий раз, когда он появляется, почему-то все улаживается само собой.

— Не верю я в эти фокусы, — пробурчал Щелчков. — Ты еще свечку перед иконой поставь, чтобы боженька на голову этому Севастьянову кирпич сбросил.

— Религия — дурман для народа, — раздался неподалеку голос.

Мы выставили головы за борт. Рядом с кузовом стоял дядя Коля Ежиков и сморщенной коричневой тряпочкой надраивал свой древний свисток. Сторожевая собака Вовка развалилась возле дяди Колиных ног и лениво лизала левый дяди Колин полуботинок.

Дядя Коля сощурился. Он увидел у меня коробок.

— Никак курите? — спросил дядя Коля, хмурясь. — Вы же мне всю базу спалите! Здесь бензин, горючие материалы, ветошь, смазка, дерево, только чиркни! Да меня ж начальство без соли съест, если тут хоть что-нибудь, да убудет. Даже эта вот ненужная тряпочка.

Дядя Коля расправил тряпочку, ту, которой драил свисток, и убрал ее в нагрудный карман.

— Что вы, дядя Коля, — сказал Щелчков, — мы не курим, мы в коробок играем. На щелбаны. — И, чтобы дядя Коля не сомневался, громко щелкнул Шкипидарова в лоб.

Дядя Коля опять сощурился и задумчиво поскреб подбородок.

— Ну-ка, дай-ка, — сказал он мне.

Я послушно протянул ему коробок.

С полминуты он вертел его перед носом, думал.

— А ведь где-то, — наконец сказал дядя Коля Ежиков, — мне такая картиночка попадалась. Ну, не эта, может, похожая...

Он еще раз изучил этикетку и вернул коробок мне. Потом уселся на подножку автомобиля и поведал нам такую историю.

— Жил когда-то в нашем районе один мудрила. Про него даже в газете писали... этот... как там... на букву «фэ»... фельетон. Название было, помню, еще смешное. Что-то там про будильники и машину времени. Так... минуточку... хе-хе-хе, вспомнил! «Дайте мне сто сорок будильников, и я построю машину времени!» Было это давно, лет десять назад. Называл себя чудак народным изобретателем — говорил, университетов мы не кончали, а все сами, все своими мозгами. Изобретал всякую дребедень, вроде этой машины времени, а еще он дрессировал животных — кошек, чижиков, дворняг, попугаев — и устраивал на улицах представленья. Он и срок-то не за то схлопотал, что людей обманывал, а за то, что брал незаконно деньги за свои представленья. Сам он объяснял дело так, что применяет на практике теорию академика Павлова, прививает животным человеческий разум. Они ж были у него говорящие, эти Жучки, Бобики, Мурки, Жмурки. Ну понятно, что не по правде, слова три-четыре, может, они и знали, ведь голодное животное за шкурку от колбасы выучит хоть чего, хоть поэму Некрасова «Кому на Руси жить хорошо», но он-то все выдавал за правду. Видел я его пару раз, интересный был такой человек, с виду и не скажешь, что махинатор. И одет прилично, не то что некоторые, — кепка, пальто, штаны, темные очки на лице и при ходьбе на тросточку опирается.

Дядя Коля улыбнулся в усы и весело притопнул ногой.

— А коробочек, который на ваш похожий, я вспомнил вот по какому случаю. Дело было возле бани на Усачёва, кажется, на первомайские праздники. Людей набилось в переулок — не продохнуть, хвост тянулся аж от Египетского моста, оно понятно — кому ж на праздники немытым хочется оставаться. В общем, стоим мы в очереди, время приближается к вечеру, а очереди конца не видно. Стоять скучно — ну поскандалит кто, ну со знакомым анекдотом каким-нибудь перекинешься, ну в газету соседу спереди заглянешь через плечо, и больше никаких развлечений. Как вдруг — смех, кто-то на свистульке играет, кто-то лает, кто-то свистит по-птичьи. Смотрим, а прямо напротив нас бременские музыканты, ну хоть ты тресни. Внизу собака, у собаки на спине — кот, а у кота на голове — попугай. Сюда б еще осла с косолапым мишкой, была бы полная картина, как у Крылова. И руководит всей этой комедией тот самый дядька, который в штанах и с тросточкой.

Дядя Коля перевел дух, потом продолжил, не снимая улыбку:

— «Репетируйте, — кричит, — репетируйте!» — это он своей звериной компании, а сам тросточкой над попугаем трясет. Попугай ему: «Р-руками не тр-рогать!» — и крылом от его палки отмахивается. Кот с собакой тоже переминаются, видно, скучно им стоять без работы. А попугай на них: «Не р-рыпайтесь, дур-раки!» — чтобы, значит, равновесие не терялось. Очередь, конечно, развеселилась, так смешно у них все это выходит. Потом дядечка поднимает руки, требуя от людей внимания. И тогда, когда шум стихает, попугай, перегнувшись через кота, орет псу прямо в ухо: «Р-раки!» Псина пятится враскорячку задом, как бы изображает рака. Попугай зря времени не теряет, он орет что есть силы: «Р-родина!» Кот, услышав такое слово, начинает приятным голосом: «Широка страна моя родная, много в ней лесов, полей и рек». И поет вроде как по-кошачьи, а звучит почти что по-человечески, вот что значит идет от сердца. Пес тем временем продолжает пятиться, кот поет про поля и реки, попугай же, он над ними начальник, вдруг как крикнет громко, по-командирски: «Кор-робок! — кричит. — Кор-робок!» — а у самого уже папироса в клюве, то есть вроде как бы требует прикурить. Тут хозяин достает коробок и трясет им над попугайским ухом: мол, и рад бы вас порадовать огоньком, да не получится, спички кончились. Вот тогда-то я ее и запомнил, эту самую картинку с ракетой, когда он тряс коробочком в воздухе. Попугай не унимается, требует: «Кор-робок! — кричит. — Кор-робок!» — и как-то жалостно при этом подкукарекивает. Тогда хозяин обращается к очереди: товарищи, говорит, кто не жадный, не одолжите ли пернатому огоньку. Ну, народ тут как из очереди повалит — не потеха ли, курящая птица? — ясно ж, каждому хотелось быть первым, и со спичками, и так, посмотреть. Я вот тоже не удержался, дернулся, только веник на тротуаре бросил, чтобы место свое в очереди пометить. Тут-то вся его мораль и открылась, когда люди свои места покинули. Этот дядечка воспользовался моментом и, пока мы канителились с попугаем, взял без очереди в кассе билет и спокойненько отправился мыться. Для того, видать, он все и затеял, чтобы в очереди зазря не париться.

Я спросил:

— А машина времени? Он что, правда, ее построил?

Дядя Коля развел руками:

— Чего не знаю, того не знаю. Про нее я в фельетоне читал, а газета — дело такое, там для смеха чего только не напечатают. Посадили его после, короче. Дали полный тюремный срок. За мошенничество в особо крупных размерах.

— Дядя Коля, — спросил Щелчков, — а где этот дрессировщик жил?

— Опять не знаю, — ответил сторож. — Но не иначе как отсюда неподалеку, раз он в бане на Усачёва мылся.

— А птицы его, кошки, собаки, их тоже вместе с ним посадили?

— Их посадишь, глупая твоя голова. Они ж звери, они во всякую решетку пролезут. Да и баланды на эту свору не напасешься. Возьми хоть Вовку, вроде кожа да кости, а жрет еды что твой крокодил. Верно, Вовка? — Дядя Коля нагнулся и потрепал собаку по голове. Та в ответ заулыбалась по-песьи и лизнула дяди Колин сапог.

В воротах загрохотало железо. Все мгновенно посмотрели туда. Но это был никакой не грабитель, это был ученик сторожа, вернувшийся из похода по магазинам. В одной руке он держал пакет, в другой — надкусанный «городской» батон, под мышками — бутылки с кефиром.

— Купил, — отрапортовал Шашечкин. — Как просили, только боржома не было, взял кефир.

— Не было, значит, не было. Главное, чтобы не всухомятку, от сухомятки желудок портится. — Дядя Коля принял из рук продукты, из подмышек — стеклотару с кефиром. Принимая пакет, принюхался и сурово взглянул на Лёшку.

— Ты какую мне колбасу принес? Я тебе велел «чайную», по рупь двадцать, и чтобы ножом порезали. Трудный ты человек, Лёшка, не знаю прямо, что с тобой делать. Учишь тебя, учишь, а все без толку. Может, тебя уволить и взять Бубнилова? Он хоть и заика, зато в очках, и «чайную» колбасу от «любительской» отличит запросто.

Лёшка опустил голову и поплелся вслед за дядей Колей в каптерку ужинать. Вовка побежала за ними.

Я подумал: может, рассказать дяде Коле? О соседке, о живодере с крыши, об их разговоре в садике? Дядя Коля человек правильный, он в бане через день моется. И потом у дяди Коли ружье. Неважно, что оно не стреляющее, он же сам говорил недавно, что бывают такие случаи, когда и незаряженное стреляет.

Идти домой не хотелось. Но идти было надо, куда ж тут денешься — не оставаться же на ночь в кузове. Тем более что Щелчков вдруг вспомнил, что крестный, у которого дача, уехал на поминки в Бокситогорск. К тому же и в животе свербило — наверное, от запаха колбасы. Но сперва надо было разобраться с соседкой — что делать? как защищаться? говорить или нет родителям?

— Пока не подавать виду, — сказал Щелчков. — Пусть думает, что мы ничего не знаем. И все время не спускать с нее глаз. Родителям говорить не будем, не хватало еще их сюда впутывать.

— А мои сегодня в Павловск уехали, знакомить нашего Муфлона с какой-то девочкой, — вмешался в разговор Шкипидаров. — Макарон оставили на два дня и уехали. Так что я до послезавтра свободный.

Мы со Щелчковым переглянулись. Я подумал то же самое, что и он. До утра перекантоваться у Шкипидарова, дальше — школа, после школы — посмотрим. Но в любом случае сначала надо зайти домой, чтобы предупредить родителей. Сказать им, что у нас репетиция, что срочно надо выучить роли, а книжка, по которой спектакль, одна на всех и хранится у Шкипидарова.

Сначала надо было зайти домой.

Глава семнадцатая РУССКОЕ НАЦИОНАЛЬНОЕ БЛЮДО ИЗ ЧЕТЫРЕХ БУКВ

Путь домой был медленный и печальный. Говорили, в основном, о Сопелкиной, вспоминали про нее разное — но это были всё какие-то пустяки, вроде банки, надетой на голову, или брошенных в кастрюлю носков.

Въехала она к нам недавно, объявилась неизвестно откуда и сразу же, в первый день, устроила в квартире скандал. Вперла в кухню огромный стол, выставила в «поганый» угол самодельный стол дяди Вани Кочкина, который, между прочим, герой войны и имеет на груди две медали, коридор перегородила шкафом, а в нише, где была ее дверь, повесила чугунную занавеску. Как-то от ее занавески получил сотрясение мозга другой сосед, Семен Семафорыч — нес на кухню разогревать уху, не заметил выходящей Сопелкиной, с ней столкнулся, опрокинул кастрюлю, поскользнулся и башкой в занавеску. Ведь Сопелкина всем на зло еще и лампочку в коридоре вывинтила — нечего, мол, электричеству нагорать при теперешних-то безумных ценах. И мало было Семафорычу сотрясения, Сопелкина на него еще и в суд подала — за предумышленную порчу имущества. Оказывается, когда он падал, то зацепился за соседкин халат и оторвал на нем какую-то пуговицу.

В гости к ней никто не ходил, в комнату никто не заглядывал — что там было за чугунной преградой, прикрывающей облезлую дверь, — этого не знали ни мы, ни соседи, ни Тимофей Петрович, наше славное общественное животное, а уж он-то, по роду деятельности, знать обязан был про квартиру все.

Первым делом, придя домой, мы отправились сначала ко мне, потом в комнату, где жили Щелчковы. Но родителей, моих и его, дома почему-то не оказалось. Наскоро перекусив у Щелчкова, мы провели оперативное совещание.

На нем было решено следующее. Во-первых, эти сутки не спать. Во-вторых, всем держаться вместе, потому что, когда все вместе, незаметно уморить человека сложнее, чем когда он один. А еще мы втроем решили, что нечего рассиживать в комнате, нужно смело идти на кухню и вести себя спокойно и вызывающе.

На плите скворчала сковорода и шумел, закипая, чайник. Пахло луком и сопелкинскими котлетами. Мы сидели за щелчковским столом и коллективно разгадывали кроссворд. Сопелкина пока на кухню не выходила.

— Грузинское национальное блюдо из пяти букв, — прочитал я очередной вопрос.

— Харчо, — предположил Шкипидаров.

Я пересчитал буквы и вписал его «харчо» в клеточки.

В коридоре пропела дверь, и на кухне появилась Сопелкина. В плутоватых ее глазах плавали коричневые зрачки.

— Так... — насупившись, сказала соседка, приподнимая крышку сковороды. — Две... четыре... — Она пересчитала котлеты, косясь на нас из-под выщипанных бровей. Все котлеты оказались на месте, и повода для скандала не было. Но не такой была Сопелкина человек, чтобы не отыскать повод. — Здрасьте вам. — Она громыхнула крышкой. — Своих бандитов нам не хватает, так еще чужие пожаловали. Сразу милицию вызывать или сам уйдешь, пока не забрали?

— Что я такого сделал? — насупившись, сказал Шкипидаров.

Я пнул его под столом ногой: мол, веди себя, как договаривались, — спокойно и вызывающе.

— Поговори у меня — «что сделал». А мыльницу кто из ванной спер?

— Очень мне нужна ваша мыльница. — Шкипидаров развалился на табурете и демонстративно поковырял в носу.

Я кивнул ему, одобряя: правильно. Главное, спокойно и вызывающе.

— Ты не выкай, мал еще мне выкать, не родственники. — Сопелкина распрямила брови. — И нечего к моим котлетам принюхиваться...

Договорить ей я не дал.

— Русское национальное блюдо из четырех букв? — выстрелил я вопросом.

— Харч, — ответила соседка, опешив.

Я вписал ее слово в клеточки и как бы между делом заметил:

— А мыльницу вы сами к себе в комнату унесли, чтобы ваше мыло не смыливали.

Чайник заходил ходуном, зафыркал горячим паром. Сопелкина схватила его с конфорки, другой рукой подхватила сковороду в зашаркали к себе в комнату.

Одно ноль в вашу пользу, — сказал молчавший все это время Щелчков.

— Главное, спокойно и вызывающе, — ответил я.

Щелчков задумчиво посмотрел на меня.

— Какая-то она не такая, не как всегда. — Он скрипуче поскреб в затылке. — Ни сковородкой никого не огрела, ни даже кипятком не ошпарила. Может, после разговора с маньяком?

— Ребята, я, пожалуй, пойду, — засобирался вдруг Шкипидаров. — Макароны варить поставлю. — Он неуверенно посмотрел на нас. — Все равно вам родителей дожидаться.

— Никуда не денутся твои макароны, — сказал Щелчков. — Погоди, сейчас пойдем вместе. Родителям записку только напишем.

И тут в прихожей пророкотал звонок — раз, другой, третий. Мы с разинутыми ртами считали. Пятый звонок был совсем короткий — тенькнул и замолчал. Ни к нам и ни к кому из соседей столько звонков не делали.

— Почтальон? — предположил я.

— Как же, жди! — ответил Щелчков. — Телеграмму тебе принес: «Гроб готов, высылайте тело». И подписано: «Доктор С.». — Он задумался и кивнул на дверь. - Все, уходим но черной лестнице.

— А родители? — сказал я. — Мы же их хотели предупредить.

— Позже, — сказал Щелчков. И добавил: — Если будем живые.

Глава восемнадцатая В КОТОРОЙ СНОВА ПОЯВЛЯЕТСЯ НОСОК С НОГИ МЕРТВЕЦА

Шкипидаровы жили в коммунальной квартире в доме на углу с Климовым переулком. Квартира их была не такая перенаселенная, как наша, — кроме самих Шкипидаровых, здесь жила всего лишь одна бабулька со смешной фамилией Чок. За глаза ее называли Чокнутая, а так, в повседневной жизни, звали Марьей Семеновной и, в основном, на «вы».

До дома мы добрались благополучно, то есть вроде бы никто нас не видел. Слава богу, уже стемнело, и прохожих на улице почти не было. Мы тихонько вошли в парадную и прислушались к редким звукам. Из подвала тянуло холодом. Где-то тихо дребезжало стекло. Пахло дымом и жженым сахаром — в квартире на втором этаже стояли табором цыгане из Гатчины и делали петушки на палочке. Это нам сказал Шкипидаров, когда мы поднимались по лестнице.

Дом был старый, пятиэтажный, Шкипидаровы жили под самой крышей. Чем ближе мы подходили к его площадке, тем смурнее делалось на душе. Шкипидаров, тот тоже нервничал, хотя ему-то, спрашивается, с чего. Между Севастьяновым и Сопелкиной насчет него уговора не было.

Наконец мы прошли в прихожую, всю заставленную тумбочками и шкафами. Из зеркала, висящего на стене, на нас глядели наши белые лица.

Почувствовав себя в безопасности, мы начали осваиваться в квартире. Первым делом осмотрели все комнаты, проверили туалет и ванную, прислушались к тишине за дверью, за которой жила соседка. Самой Чокнутой дома не было, она уехала на Пушкинскую к сестре, и квартира на ближайшее время была в полном нашем распоряжении.

— Пойду поставлю воду для макарон, — по-хозяйски сообщил Шкипидаров. Мы сидели в комнате на диване и разглядывали «Охотников на привале», копию с известной картины, висевшую на стене напротив и прикрывавшую дыру на обоях. Он уже поднялся идти, когда в прихожей зазвонил телефон.

— Это мама. — Он выскочил в коридор, и мы услышали его радостное: «Алле?» Потом другое, уже не радостное. Потом третье, озадаченное и тревожное.

Мы отклеили глаза от картины и уставились на дверь в коридор. Шкипидаров был уже на пороге.

— Псих какой-то. Ошибся номером. Я ему говорю «Алле?», а он какие-то: «Детки в клетке».

— Называется, спрятались, — возмутился я. Рука моя потянулась за коробком, но коробка в кармане не оказалось. Когда мы шли по улице — был. На лестнице — тоже был. Теперь, когда запахло горелым, коробок, как на грех, исчез. Все работало сегодня не в нашу пользу.

— У вас в квартире черный ход есть? — спросил Щелчков, кусая на пальце ноготь.

Шкипидаров помотал головой: черного хода не было.

— Вот засада, — сказал Щелчков. — Значит, будем, как в Брестской крепости, обороняться до последнего солдата. Ладно, — он кивнул Шкипидарову, — иди ставь свои макароны. Погибать, так хоть на сытый желудок.

Шкипидаров ушел на кухню, а мы снова воткнули глаза в картину. Там охотники обсуждали свои трофеи. Им-то хорошо, этим дяденькам. Сидят себе на поляне у костерка, знать не зная, что по городу Ленинграду бродит очень опасный зверь с человеческой фамилией Севастьянов. У них ружья, как у сторожа дяди Коли, у них собаки, а у нас ничего. Тимофей, общественное животное, даже тот прохлаждается неизвестно где.

Я тоскливо оглядел комнату, но кроме швабры, седой и древней, с размочаленной и тощей щетиной, ничего похожего на оружие не заметил.

За окном сквозь занавеску в горошек проглядывал висячий фонарь. Дом напротив, как свечи на Новый год, то гасил, то зажигал окна. Часы на этажерке возле кровати показывали почти одиннадцать.

Я зевнул, откинулся на диване и стал думать обо всем понемногу. О валенках, которые мы спасли («кстати, где они сейчас, эти валенки?»), о Сопелкиной, о пожаре на Канонерской, о свисающей с носилок ноге. Сейчас она была в сапоге, сапог был облеплен грязью и присохшими к ней птичьими перышками. Второй сапог был такой же, и человек в нечищенных сапогах сидел, свесивши ноги в комнату и рукою опираясь о раму. Он протягивал мне ружье, улыбался и говорил что-то тихо. Что-то важное про Фонтанку и крокодилов, и голос был дяди Коли Ежикова, и лицо было точь-в-точь дяди Колино, и рядом сидела Вовка и свистела в дяди Колин свисток. Только голос у свистка был не медный, а тяжелый, как у падающей авиабомбы.

Кто-то тряс меня за плечо. Когда я открыл глаза, то увидел лицо Щелчкова, стреляющее испуганными глазами.

— Севастьянов! — шептал он громко и тыкал пальцем куда-то в стену.

Я мгновенно вскочил с дивана, бросился к ненадежной швабре и занес ее над головой, как копье.

Дверь открылась, я метнул швабру. У порога раздался грохот и одновременно протяжный всхлип.

— Вы чего, совсем обалдели? — Шкипидаров, стоя на четвереньках, ползал по полу и собирал макароны.

— Я не знал, я думал — это маньяк. — Я с досадой посмотрел на Щелчкова.

— Да не здесь он, а там, на лестнице. — Щелчков нервничал и кусал ногти. — В дверь звонили, вы что, глухие?

— Это чайник, он у нас со свистком. Его папа привез из Польши. Исполняет двадцать восемь мелодий, включая «Траурный марш» Шопена.

Шкипидаров собирал макароны и забрасывал обратно в кастрюлю. Макароны были скользкие и горячие и выскальзывали у него из рук, как живые.

— Ну их на фиг! — Шкипидаров не выдержал. — Давайте будем есть прямо с пола.

Он засунул макаронину в рот, но тут в прихожей что-то тихо задребезжало. Потом громче, потом звук прекратился.

Шкипидаров отвесил челюсть. Макаронина, воспользовавшись моментом, вылезла у Шкипидарова изо рта, стремительно сиганула на пол и забилась под отошедший плинтус. Шкипидаров приложил к губам палец и неловко поднялся на ноги. Это был уже не свисток от чайника, это точно звонили в дверь.

— Вызывай по телефону милицию, — еле слышно сказал Щелчков.

Шкипидаров кивнул, снял трубку и, прислушавшись, стукнул по рычажку.

— Не работает, — удивился он.

— Все понятно, — сказал Щелчков. — Черной лестницы в вашей квартире нет, телефон они у вас отключили, этаж пятый, в окно не выпрыгнешь. Знали б, лучше дома остались бы, там хоть есть кого на помощь позвать. — Он задумался, тряхнул головой и с отчаянной решимостью произнес: — Лучшая защита какая? Нападение! — Он сжал кулаки. — Значит, надо нападать первыми. Шкипидаров, ты здесь хозяин. Иди первый, открывай дверь.

Открывал он ее целую вечность, мы даже устали ждать. Когда вечность наконец миновала, то картина, которую мы увидели, была самой заурядной и мирной.

На площадке не было ни души. Лишь на дохлой желтушной лампочке, что почти не давала света, грелись мелкие комары да мухи.

— Пошутили, — выдохнул Шкипидаров, вытирая ладонью лоб. — Витька Штукин из десятой квартиры. Или Колька Пуговкин из пятнадцатой. Их работа, шутники недоделанные.

— Нет, не Штукин, — сказал Щелчков. — И не Пуговкин.

Взгляд Щелчкова упирался куда-то под ноги, на темнеющий за дверью предмет — круглой формы и зеленого цвета.

На площадке лежала шляпа.

Мы переглянулись, не понимая, какого дьявола здесь делает эта шляпа. Я нагнулся и протянул к ней руку. Шкипидаров на меня как зашикает:

— Не дотрагивайся, вдруг заминирована!

Я сейчас же отдернул руку и зачем-то подул на пальцы.

— Может, вызовем на всякий случай минеров? — с перепугу предложил Шкипидаров,

Щелчков глянул на него, как на дауна.

— Ладно, в общем, вы как хотите, а мне это уже вот где сидит. — Он присел над шляпой на корточки. — Интересно, — удивился Щелчков, — вроде рыбой от подкладки воняет. Точно — рыбой. — Щелчков принюхался. — И, похоже, это рыбка-колюшка.

— Может, лысый, который в шляпе? — неуверенно произнес я. — Тот, что с удочкой на набережной стоял? И потом, на рынке, ну, помните? Он безногого гармониста слушал.

— Да, веселая собралась компания, — издевательски поддакнул Щелчков. — Сперва Сопелкина, потом этот псих, а теперь еще лысый в шляпе.

— Все равно не понимаю, хоть тресни. — Я костяшками постучал по темечку, чтобы лучше соображалось. — Севастьянову мы нужны для каких-то опытов, Сопелкину заставляет Севастьянов. А лысому зачем мы понадобились? Ловить на живца колюшку?

— Да, загадка, — согласился Щелчков. — А с шляпой что будем делать?

— В окно, в помойку, какая разница! — Одним махом я схватил шляпу и напялил ему на голову.

Щелчков даже не улыбнулся шутке. Обалдевший, он смотрел себе под ноги. Там, на пыльном полу площадки, лежала никакая не мина. Там лежали клочок газеты и еще что-то скомканное и красное, пахнущее и солено и сладко с легким привкусом увядшей березы. Будто воблу сварили в сахаре, перемешивая березовым веником. И без дураков было ясно: это был тот самый носок, принадлежавший тому самому человеку из той самой квартиры на Канонерской, которая сгорела недавно.

А рядом с ними, как ни в чем не бывало, лежал спичечный коробок с ракетой.

Глава девятнадцатая, В КОТОРОЙ МЫ РАСШИФРОВЫВАЕМ ЗАГАДОЧНОЕ ПОСЛАНИЕ

Мы сидели на кухне у Шкипидарова и ломали головы над загадкой. Получался какой-то ребус. Звонок, шляпа, кусок газеты, коробок, носок с ноги мертвеца...

— Носок правый, — сделал вывод Щелчков, разглядывая дырку на пятке. — Только если он был на трупе, то почему оказался здесь? Тело ведь тогда увезли. Значит, кто-то специально снял с мертвеца носок, чтобы положить его вместе с шляпой под дверью? Что он хотел этим сказать? И кто он, этот «кто-то», такой?

Короче, сто вопросов и ни одного ответа!

— Лысый, кто же еще, ведь шляпа его, — с умным видом заключил Шкипидаров.

— Неизвестно, — сказал Щелчков. — Это вполне мог сделать и Севастьянов. Кокнул лысого, снял с него шляпу и подбросил сюда под дверь.

— А коробок? Зачем ему подбрасывать коробок? И откуда он вообще оказался у Севастьянова?

Ворох моих вопросов подействовал на Щелчкова как возбуждающее. Он вскинулся, задергал ноздрями и поскреб пальцами по вискам.

— Давай рассуждать научно. — Он принялся рассуждать научно. — Шляпа принадлежит лысому. Коробок — старику с рынка. Носок принадлежит трупу. То есть первое, второе и третье вроде как друг с другом не связано. И все-таки эти вещи кто-то положил рядом. Какой из этого вытекает научный вывод? — Щелчков заерзал на табурете. — А такой! Кто-то пытается дать нам понять, что между Кочубеевым, лысым и стариком с рынка имеется какая-то связь.

— Ребята! — Шкипидаров стоял под лампой и держал на свету обрывок газеты, тот, что мы нашли на площадке. — Здесь некоторые слова подчеркнуты. Ногтем, вот здесь и здесь. И здесь, ниже строчкой, видите?

Мы уткнулись со Щелчковым в газету, в кусок статьи о «королеве полей». Говорилось здесь, конечно, о кукурузе, о борьбе за ее будущий урожай; тогда только про кукурузу и говорили.

— Тащи бумагу, будешь записывать. — Щелчков уже вовсю командирствовал. — Записывай, — отдал он приказ, когда Шкипидаров спустя секунду вернулся с карандашом и бумагой. — Значит, так. Вначале ничего нет... Ага! «Работают не на дядю Сэма». «Т» на конце «работают» не подчеркнуто, «дядю Сэма» не подчеркнуто тоже. Остается: «работаю» и «не на». Записал? Идем дальше. «Подготовка к севу», здесь подчеркнуто только «севу». Так, следующее: «ни секунды простоя» — подчеркнуто целиком...

Минут пять он бился над расшифровкой, и в результате мы получили вот что: «Работаю не на... севу... ни секунды простоя... улицу... звериный оскал... народная тропа».

Лично мне вся эта абракадабра показалась безумным бредом. Но Щелчков загадочно посмотрел на нас, улыбнулся и поднял большой палец.

— Все понятно, — сказал он весело. — Это лысый, который в шляпе. Вот, видите? «Не на севу». «Сева» — это живодер Севастьянов. У него на пальцах синие буквы: «Сева». Вот он этот «сева» и есть.

— То есть лысый на него не работает, — здраво рассудил я. — И пытается нам помочь. Так чего ж мы тогда сидим? Сказано же: «ни секунды простоя». Значит, Севастьянов где-то поблизости. — Я немедленно вскочил с табурета. — Быстро! Из квартиры на улицу!

— Как на улицу? — обиделся Шкипидаров. — Мы же договорились: до завтра останемся у меня.

— Так в записке. — Я ткнул пальцем в бумагу. — Видишь, «улицу» перед «звериным оскалом»?

— Чушь все это, дурацкая чья-то шутка. — Шкипидаров не желал видеть факты. — Почему мы должны этому верить?

— Я вот верю, — сказал Щелчков. — Вывод правильный: пора уходить. Какое-то у меня нехорошее ощущение, что в квартире, кроме нас, кто-то есть.

И словно в подтверждение его слов, из коридора донесся тихий протяжный звук — похоже, где-то открылась форточка.

Я сгреб со стола нашу лестничную находку, носок с газетой убрал в карман, а шляпу надел на голову, чтобы были свободны руки. Проходя мимо двери Чокнутой, мы услышали легонькое поскрипывание. Будто кто-то стоял за дверью, переминаясь на скрипучем паркете. Мы уже выходили на лестницу, когда поскрипывание сменилось покашливанием. Мы не стали ждать продолжения, заперли наружную дверь и ссыпались по ступенькам вниз.

Глава двадцатая ЗВЕРИНЫЙ ОСКАЛ, НАРОДНАЯ ТРОПА И ТАК ДАЛЕЕ

Первое, что нас ожидало, когда мы оказались на улице, был звериный оскал. Принадлежал он нашей старой приятельнице собаке Вовке, сторожихе с дяди Колиной автобазы. Она приветливо махала хвостом и скалилась собачьей улыбкой. Вовка держала в зубах деревянную подставку для чайника в виде профиля Пушкина-лицеиста.

— Вот вам и «звериный оскал», и «народная тропа», как заказывали. Пушкин, стихотворение «Памятник», строчка вторая сверху. И деревяшечка уж больно знакомая. Помнишь, тогда на рынке? Ну-ка, ну-ка!

Щелчков потянулся за деревянным Пушкиным, но Вовка отбежала на метр и подставку не отдала.

— Вовка, — спросил я псину, — скажи честно, где ты ее взяла?

Вовка ничего не ответила, а выбежала на пустынную улицу и потрусила в сторону автобазы, то и дело оглядываясь на нас. Остановившись у ворот базы, она лапой постучала в ворота, и те со скрипом и грохотом приоткрылись. Из щели выглянула лохматая голова, принадлежавшая Лёшке Шашечкину. Он, ни слова не говоря, пропустил нас внутрь, задвинул на воротах засов и сразу же куда-то пропал.

Вовка и деревянный Пушкин тенью стлались между спящих машин. Мы покорно шли куда-то за ними. Добежав до нашей штабной машины, Вовка юркнула в темноту под кузов, потом высунула оттуда морду и три раза негромко тявкнула. Пушкина в ее зубах уже не было.

Мы стояли и не знали, что делать. По-собачьи мы не очень-то понимали. Вовка, видя наше недоуменье, снова гавкнула и снова три раза: один — длинно и два — короче.

Первым догадался Щелчков.

— Это SOS, — сказал он уверенно. — Значит, кто-то зовет на помощь.

— Сомневаюсь, — ответил я. — SOS обычно подают с кораблей, когда они терпят бедствие. А какие же там море и корабли? — Я ткнул пальцем в ободок люка, что виднелся из-под Вовкиного хвоста. — Там же просто городская канализация.

— Ну, во-первых, там не просто канализация. Помнишь, что рассказывал дядя Коля? Во-вторых, когда кто-нибудь терпит бедствие, не рассуждают, а приходят на помощь.

Щелчков первый полез под кузов, за ним — я, за мной — Шкипидаров. Крышка люка была сдвинута в сторону, видно, кто-то постарался заранее.

— Где же Пушкин? — поинтересовался Щелчков.

Вовка лапой показала на люк; это значило — Пушкин там.

Как ни странно, в глубине подземелья чуть подрагивал мутный свет. Густо пахло, как в подвале, грибами и прогорклой, перепрелой землей. На бетонной стене колодца были крепкие железные скобы. Вот по ним-то, как по ступенькам лестницы, мы и начали наш поход под землю.

Спуск был не особо тяжелым. Когда мы оказались внизу, первое, что увидели под ногами, был утерянный деревянный Пушкин. Подбородок Александра Сергеевича указывал на неширокую арку в ноздреватой степе напротив, за которой начинался туннель. Коридор, уходящий вдаль, был обложен оплетенными трубами и обвешан разноцветными кабелями. Он тянулся неизвестно куда и освещался полусонными лампочками. Мы шли и то и дело прислушивались — помня про подземные голоса, про которые рассказывал дядя Коля. Но пока голосов не слышали.

Прошло, наверное, с четверть часа, и на каком-то из бессчетных шагов коридор разделился натрое.

— Что теперь? — спросил Шкипидаров, недоверчиво заглядывая в проходы. В них жила одна темнота, только в левом, как бельмо на глазу, чуть виднелось в глубине подземелья слабенькое пятнышко света.

Щелчков громко чертыхнулся, споткнувшись. Потом нагнулся и нашарил внизу пластиковую пробку из-под шампанского. Он поднял ее, понюхал зачем-то и уверенно сказал:

— Нам налево.

Я пожал плечами, не понимая.

— Помнишь рынок? — подсказал мне Щелчков. — Что лежало на газете у старика?

И сейчас же кинопроектор памяти вывел на экране картинку: заводная курочка-ряба, лампочка для штопки носков, эта самая подставка для чайника в виде профиля Пушкина-лицеиста... И — ну как же! — горка пластиковых пробок из-под шампанского, чтобы не царапать паркет.

— Пушкин, а теперь эта пробка! Кто-то нам подсказывает дорогу!

Щелчков хмыкнул на мое восклицание, и мы двинулись в коридор налево.

Вторую в точности такую же пробку мы обнаружили на следующей развилке. Мы решили эту пробку не трогать, а оставить там, где нашли. Если будем возвращаться обратно, пусть она послужит, как веха.

Дорога начинала петлять, и обстановка постепенно менялась. Давно исчезли трубы и кабели, зато все чаще в стенах темнели ниши со ступенями и металлическими дверьми. Что скрывалось за их серым металлом, было ведомо одним подземным богам.

Мы порядком подустали и нервничали, непривычные к таким приключениям. К тому же сильно хотелось есть.

— Тихо! — прошептал вдруг Щелчков, проходя мимо пятна на стене, и схватил за шиворот Шкипидарова, чтобы тот молчал и не дергался.

Мы затихли и прислушались к тишине. И очень скоро, сперва неясные, по постепенно делающиеся все четче, услышали из-за стены голоса.

Пятно оказалось нишей — неглубокой и со ступенями из металла. Ступени изгибались винтом и по кривой уходили вверх. Звуки доносились оттуда — с лестницы или площадки за ней. Голосов было, вроде, несколько, но о чем там, наверху, говорили, из туннеля было не разобрать. Кажется, там о чем-то спорили и, похоже, довольно бурно.

Я кивнул головой в проем. Щелчков сделал мне ответный кивок, и мы молча двинулись вверх по лестнице. Шкипидарова брать не стали, а оставили внизу возле ниши, чтобы наблюдал за туннелем.

Лесенка заканчивалась площадкой. Узкая световая спица протянулась по бетонной стене. Свет был мутный, дымный, прокуренный, проникал он через щель из-за двери вместе с дымом и голосами спорящих. На удивление знакомыми голосами.

Главный голос, и самый громкий, однозначно принадлежал Ухареву, огуречному королю с рынка. Несколько других голосов принадлежали хулигану Матросову и его компании.

Вот, что мы услышали из-за двери.

Ухарев (прокуренно и сердито). Автобаза открывается в шесть утра. Ночью там дежурит собака Вовка, при ней Шашечкин, ученик сторожа. Первым делом вы избавитесь от собаки, вот вам огурец, он отравленный, поэтому не вздумайте его есть. Просто бросите огурец собаке, она сожрет и ровно через минуту сдохнет. Дальше — Шашечкин. Шашечкина вы свяжете и засунете ему в рот кляп. Можете его легонько побить, пару синяков, но не больше.

Матросов (недоверчиво и с опаской). Ну а если там будет этот, ну, который там главный сторож?

Ухарев (с глумливым смешком). Самый главный? Который Ежиков? Да он спит без задних ног после бани и очухается не раньше как к послезавтра. Угорел, парку нанюхался и готов. Банщик Прошкин, мой дружбан, посодействовал.

Начинающий хулиган Звягин (заплетающимся от волнения языком). Так у Шашечкина вроде ружье?

Ухарев (выдыхая табачный дым). Ну ружье, да что от такого толку? Оно ж в жизни никогда не стреляло. Одно название только, а не ружье. Слушай дальше. (Прокуренно и сердито.) Когда кончите с собакой и Шашечкиным, продырявьте шилом колеса у всех машин. Кроме одной. (Строго.) Запомните, одну машину не протыкать. Ту, которая ближе всего к воротам.

Громилин (радостно). А может, это, того? Поджечь? Дым красивый, и вообще интересно...

Ухарев (сердито). Я тебе дам — «поджечь»! Чтобы погубить мне все дело? Чтобы прирулили пожарные на своих водовозах? Чтобы шухер поднялся на всю Коломну? (Закуривая.) Сказано, шилом — значит, шилом, и никакой самодеятельности. Встречаемся завтра, сами знаете где. (Со смехом. ) За бочкой, где огурцы с примочкой. Там, за бочкой, и рассчитаемся.

Матросов (хитро). Нам бы, дядя, хотя б по рублю на рыло. Для авансу. (Смеется.) Чтобы было на что шило купить.

Ухарев (выдыхая дым). Больно длинное получится шило. (Хмыкает.) По рублю-то. Но деловой подход одобряю. (Серьезно.) Так и быть, по полтиннику отстегну. Для авансу, как на шкурообдирочном производстве. (Звенит мелочью.) Там, где шкуры со свиней обдирают. Только если до пяти не управитесь, тогда расчет пойдет по другим расценкам. (С жестью в голосе.) Как в центральном похоронном бюро.

Матросов (строго). Дядя, не бэ. Все будет сделано в лучшем виде. Делов-то пачка — отравить огурцом собачку, связать дохлятика да шилом по шине торкнуть. С этим и инвалид справится.

Ухарев (выдыхая дым). Всё, расходимся. Время — деньги. Ну, подельнички, ни пуха ни пера.

Матросов, Громилин, Ватников и начинающий хулиган Звягин (хором). К черту!

Нас как пыльным мешком огрели по голове. Даже не мешком, а графином. Мы стояли с вытаращенными глазами, обалдевшие от подобной несправедливости. Это надо же, отравить Вовку! Добрую лохматую Вовку, нашего четвероногого друга отравить каким-то там огурцом! И проткнуть на машинах шины! Ладно шины, они резиновые, шины можно купить другие. А другую такую Вовку не купишь ни за какие деньги.

Ну уж нет! Этому не бывать!

Мы сбежали по ступенькам в туннель, объяснили Шкипидарову ситуацию и отправили его обратно на базу, чтобы он предупредил Лёшку Шашечкина. Оставшись со Щелчковым вдвоем, мы продолжили нашу подземную экспедицию.

Глава двадцать первая ПОДВОДНЫЙ КОРАБЛЬ «ЛЮБОВЬ ПАВЛОВНА»

Пахло морем, мылом и почему-то машинным маслом. Мы стояли в сухом колодце, на неровном бетонном дне, и смотрели, как в высоте над нами робко светит одинокая лампочка. До нее было метра три, но ни скоб, ни удобных выступов на стенках колодца не наблюдалось. Попали мы сюда ненароком, заплутавши в туннелях и тупиках. Вышли на тусклый свет, маячивший в темноте прохода, затем пролезли через каменную воронку и оказались в этом самом колодце, из которого не знали теперь, как выбраться.

— Вот тебе и пришли на помощь! — раздраженно сказал Щелчков. Он со злостью шаркнул ногой о камень, словно камень был во всем виноват. Потом странно посмотрел на меня. — Слушай, — начал он, слегка запинаясь. — Я, конечно, понимаю, это все ерунда... — Он помялся и отвел взгляд. — Этот наш коробок с ракетой... Помнишь, ты вчера говорил, что всегда, когда он появляется, почему-то все улаживается само собой...

Щелчков не договорил, замолк, но я заметил, как в глазах у него промелькнул огонек надежды. Промелькнул и ушел под веко.

Я засунул руку в карман и вытащил на свет коробок; в глянцевой его этикетке искоркой отразилась лампочка, та, что заглядывала в колодец. Искорка мгновенно погасла, на колодец упала тень, лампочку, как луну на небе, заслонило что-то темное и большое.

- Эй! — сказало темное и большое почему-то голосом дяди Коли Ежикова. — Кто там говорит насчет помощи?

— Это мы, дядя Коля, мы! — закричали мы счастливыми голосами.

— «Мы» — а это, простите, кто? Не то как-то пришел один: я, мол, мастер по банному оборудованию, — так двух кранов после в бане не досчитались.

Мы назвали дяде Коле фамилии.

— Вери гуд, — сказал дядя Коля сверху. — Я-то сразу понял, что это вы. Только ночь нынче больно бурная, столько всяких интересных событий, что проверка, я подумал, не помешает. Может, кто-нибудь под вас маскируется, записал ваш голос на граммофон, чтобы думали, что он — это вы.

Не прошло и пяти минут, как мы оба, усталые, но довольные, уже отряхивались от колодезной пыли и удивленно озирались по сторонам.

Место, в котором мы оказались, очень сильно напоминало подземный грот из романа «Таинственный остров» писателя Жюля Верна. Огромное полутемное помещение с мощными каменными колоннами, поддерживающими гранитный свод. Вдоль колонн были протянуты трубы, а к камню лепились лесенки, исчезающие в таинственной высоте. Но не это было самое интересное. Посередине большого зала, ограниченное бетонным барьером, темнело пятно воды площадью с приличный бассейн. По маслянистой его поверхности плавали блестящие пузыри и какой-то древесный мусор.

— Это где мы? — спросил Щелчков.

— Мы как раз под Усачёвскими банями. — Дядя Коля кивнул наверх и встопорщил свой командирский ус. — Видите, вон там, над колонной? Там парилка. А вон там гардероб. — Он ткнул пальцем чуть-чуть левее, в шевелящуюся под сводами темноту.

На дяде Коле был рабочий комбинезон с оттопыривающимися накладными карманами. Из карманов лезли разные инструменты — плоскогубцы, штангенциркуль, отвертка — и стальные бородавки болтов; из-за уха выглядывал карандаш.

— Дядя Коля, — я спросил про бассейн, — а вода сюда по трубам стекает?

Дядя Коля посмотрел на меня, потом хмыкнул и ответил с улыбкой:

— Вода, братец, не стекает, а протекает. Это, братец, отвод Фонтанки, ее невидимый подземный рукав. Таких в городе штук пять или шесть, про них знают только специалисты...

Он хотел добавить что-то еще, но тут поверхность водоема заволновалась, вода забулькала, пошла пузырями и ударила о бетонный берег. Желтое пятно света, словно рыбий, увеличенный линзой глаз, показалось из глубины бассейна. Свет становился ярче, вода волновалась больше, и вдруг из-под бурящей поверхности вылез острый блестящий гребень, рассекая водоем надвое.

Мы раскрыли от удивления рты. Дядя Коля же, нисколько не удивившись, уверенно направился к водоему.

Тем временем подводная лодка — а вылезшее из-под воды чудовище оказалось именно ею — полностью завершила всплытие. Лодка была небольшая и какая-то вся игрушечная; если бы я не был свидетелем ее нежданного появления, я бы наверняка подумал, что это увеличенная модель из тех, что делают в кружках моделирования. То, что нам показалось гребнем, было узкой, скошенной к корме рубкой с маяком-прожектором наверху.

Между лодкой и кромкой берега лежала темная полоса воды, метров, примерно, в пять. Дядя Коля подошел к берегу, в руках его неизвестно откуда появилось что-то спутанное и длинное с веревочной петлей на конце. По-ковбойски раскрутив это «что-то», он швырнул его по направлению к лодке; петля точно угодила на крюк, торчащий близ ходовой рубки.

— Эй, бурлаки на Волге! — крикнул он, обернувшись к нам. — Чего встали, как неродные. Ну-ка, взяли и на себя — раз-два. Подтягивайте корыто к берегу.

Мы послушно подошли к дяде Коле и схватились за колючий канат. Не прошло, наверное, и минуты, как маленький подводный корабль уже терся металлическим бортом о щербатый бетон причала.

Закрепив канат за кольцо, обнаружившееся тут же, на пирсе, дядя Коля вынул свой карандаш и побарабанил им о борт корабля.

— Вот заноза! — завздыхал дядя Коля. — Сотый раз ему говорю, и опять никакого толку. Он, как Лёшка, тому что «любительская», что ливерная, один хрен — колбаса. Так ведь Лёшка — сопля зеленая, ну а этот-то — генератор мысли, одна лысина, как купол Исаакиевского собора, разве только золотом не покрыта. А говоришь ему: экономь энергию, гаси прожектор, когда всплываешь, чего зазря аккумулятор сажать, — так ему же как об стенку горох.

Дядя Коля взглянул на рубку и безнадежно махнул рукой.

Мы, конечно же, ничего не поняли, разве что про Лёшку и про соплю, мы смотрели на подводную лодку и не могли ею налюбоваться.

Лодка была прямо красавица. Вся такая ладная и блестящая, что хотелось ее погладить. Круглые окошки иллюминаторов, спрятанные наполовину в воде, таинственно глядели на нас, отсвечивая линзами стекол. И все бы хорошо и прекрасно, но вот название подводного корабля, выложенное на темном корпусе буквами из светящегося металла, удивило нас и сильно смутило.

«Любовь Павловна» — так называлась лодка, а единственная Любовь Павловна, которую мы со Щелчковым знали, была Сопелкина, наша «дорогая» соседка.

— Нравится? — спросил дядя Коля, хитро улыбаясь в усы. — Вижу, вижу, что нравится. Небось и покататься хотите?

— А что, можно? — опросных Щелчков.

— Это уж зависит от капитана. Он у нас человек строгий, как решит, так и будет. Он насквозь человека видит и, ежели, например, ты двоечник, или, скажем, маленьких обижаешь, то ни в жизнь тебя не подпустит к лодке.

В это время фонарь прожектора коротко мигнул и погас, и мы снова очутились в пространстве, наполненном полутьмой и тайной. Лодка в непрозрачной воде была похожа на огромную рыбу из сказки про Конька-Горбунка. Мы стояли на берегу бассейна в терпеливом ожидании чуда.

И чудо не заставило себя ждать.

Правда, чудо было обыкновенным, не очень-то похожим на чудо. Просто в рубке открылся люк, и оттуда, гремя подошвами, показался старичок с рынка.

Глава двадцать вторая ТОВАРИЩ КАПИТАН НЕМОВ

— А вот и мои спасатели, — весело сказал старичок, спрыгивая с лодки на берег. — Немов Иван Иваныч. Для друзей и людей хороших можно просто товарищ капитан Немов. — Он по очереди пожал нам руку, каждому заглядывая в глаза. — Вас я знаю, представляться не надо. Там, Игнатьич, что-то в моторном стукает, — обернулся он к дяде Коле, — вроде поршень, только звук больно звонкий.

— Не такой? — Дядя Коля изобразил звук зубами.

Старичок послушал и согласился.

— Ну так это я ключи обронил, когда давеча с мотором возился. — Дядя Коля вздохнул с досадой. — То-то, думаю, куда они затерялись? Мне ж поэтому и в комнату не попасть, третий день на автобазе ночую.

Только он упомянул автобазу, как я вспомнил про негодяя Ухарева и его крокодильский план.

— Дядя Коля, — сказал я тихо, будто здесь нас могли подслушать, — надо срочно...

Я показал наверх, в темноту, туда, где по моим представлениям находилась дяди Колина автобаза.

— Знаю, хлопцы, спасибо, выручили. — На лицо дяди Коли Ежикова набежала рябоватая тень. — А Шкипидарову, товарищу вашему, отдельное героическое спасибо...

Дядя Коля опустил голову. Что-то было в его позе такое, что заставило меня крупно вздрогнуть.

— Дядя Коля, — спросил я медленно, — Шкипидаров, он что, того?..

Что «того», я выговорить не смог, за меня закончил Щелчков.

— В смысле мертвый?

Лицо его стало серое.

— Вот ведь черти! — Дядя Коля перекрестился. — Обязательно им мертвого подавай. — Дядя Коля посмотрел на нас строго и сказал, кусая свой буденновский ус: — Рано списывать товарища вашего, хлопцы, рано. Просто ваш товарищ временно покинул ряды бойцов. Как бы это объяснить покультурней... — Дядя Коля вынул из кармана комбинезона железный болт, повертел им немного в пространстве между собой и нами, сказал «оп!» и спрятал болт себе за спину. — Взяли, в общем, вашего товарища в плен, и находится теперь ваш товарищ, как этот болт, неизвестно где, поняли?

— Я - наверх, — сказал я, представив, как Шкипидаров мучается у Ухарева в застенке. Как Матросов и его дружки-прихлебатели окунают бедного Шкипидарова в бочку с огуречным рассолом, как он давится прокисшими огурцами, как зовет на помощь своих товарищей, то есть нас, меня и Щелчкова, как страдает, но военной тайны не выдает. — Надо Шкипидарова выручать.

— Молодец, — сказал товарищ капитан Немов, молча слушавший весь наш разговор. — Только так настоящие друзья и поступают. Но ответь, пожалуйста, на простой вопрос. Как же ты его собираешься выручать, если даже не знаешь, где вашего товарища прячут?

Я примолк, не зная, что на это ответить.

— То-то и оно-то, что так! — покачал своей седенькой головой товарищ капитан Немов. — Надо это дело сначала хорошенько обмозговать, а потом уже принимать решение. Сгоряча такие дела не делаются.

Дядя Коля стукнул кулаком о ладонь.

— Но машину все-таки эти мазурики с базы стыбзили. Придет сегодня утром водитель Пешкин, а машина его — нету его машины. С кого спрос? Известно с кого — с меня.

— И к-колеса? — заикаясь, спросил Щелчков. — И к-колеса они т-тоже ш-шилом п-про-ткнули?

— Нет, колеса, слава богу, остались целые. Вовка им такие показала колеса, что они еще полгода будут помнить ее науку.

— Погодите, а отравленный огурец? Разве Вовке его не бросили? Или не подействовал огурец?

У Щелчкова аж икота прошла, так его заинтересовала эта загадка.

— Бросить-то они его бросили, — неохотно объяснил дядя Коля, — да поймала его не Вовка, а поймал его ваш товарищ. Половину огурца слопал сам, а вторую половину дал Лёшке. Мой-то Лёшка организмом покрепче, пару раз его пробрало и ничего. Ну а вашего товарища так сморило, что он лег и моментально уснул. Лёшка мой его по-всякому поднимал — и из чайника лил воду на голову, и гантелей о сковородку стукал, — а ваш храпит и никакого внимания. Это Лёшка потом рассказывал, когда сюда по телефону звонил. И когда они забор перелезли, в смысле эта хулиганская шайка, то мой Лёшка его в будке оставил, а сам Вовке на помощь бросился.

— Ну а в плен? — спросил я у дяди Коли. — Как он в плен-то умудрился попасть?

— А что «в плен»? — удивился дядя Коля моей наивности. — Он же спал, а когда ты спящий, тебя разве что ленивый не возьмет в плен. Ведь от сонного какое сопротивление? Он же ни под дых не ударит, ни по чашечке ногой не лягнет. Мы на фронте только сонными языков и брали. Слышишь, скажем, в окопе храп. Ага, думаешь, дрыхнет немец. Тут-то ты к нему в окопчик и шасть, бух для верности его прикладом по голове, схомутаешь сонного, как личинку, кляп в рот вставишь, на плечо — и к своим.

- То ж на фронте, — сказал Щелчков. — А сейчас какая война?

— Тут ты, хлопец, в коренную не прав, — чуть ли не обиделся дядя Коля. — Фронт всегда присутствует в нашей жизни. Уголовщину в пример не беру, здесь все ясно, спуску нет однозначно. Ну а то же хулиганство, допустим? Разгильдяйство, очковтирательство, криводушие? Пока в жизни существуют эти явления, надо с ними вести войну. Беспощадную и до полной победы. А война это вам не шутки. Это вам не в шашки в поддавки дуться. На войне может случиться любое — могут в плен забрать, как вашего друга, могут ранить, а могут и чего хуже.

— Все понятно, — кивнул я сдержанно, — только не понятно: зачем?

Ведь и вправду, если подумать, то невольно возникает вопрос: что такого в Шкипидарове есть особенного, чтобы брать его во вражеский плен? На кой ляд он им, такой, сдался?

Дядя Коля хотел мне ответить, но его опередил капитан Немов.

— Если взяли, значит, было зачем, — заявил он авторитетным тоном. — У преступников своя логика. Кстати, интересное дело: увезли вашего товарища на машине, той, которую похитили с автобазы. Но похитила автомобиль не шпана, этих Вовка быстро научила держать фасон, а угнал машину длинный тощий нервный нахальный тип, от которого воняло какими-то прокисшими овощами. Не то турнепсом, не то пареной репой, не то горохом.

— Огурцами, — подсказал я.

— Огурцами? Возможно, и огурцами. Это информация Шашечкина, он особо к запаху не принюхивался, не до того было.

— Длинный тощий нервный нахальный тип — это Ухарев...

Я, сбиваясь и глотая слова, стал рассказывать товарищу капитану и дяде Коле обо всем, что мы услышали, когда стояли под дверью на площадке винтовой лестницы.

Товарищ капитан Немов слушал и все время кивал, будто наперед знал ход событий. Лицо его при этом оставалось спокойным. Когда я дошел до приказа Ухарева управиться с машинами не позже, чем до пяти утра, товарищ капитан Немов бросил взгляд на часы.

— Чего-то в этом роде я от него и ждал, — сказал товарищ капитан Немов, дослушав мой рассказ до конца. — Сейчас два ночи. Времени в запасе, хоть и маловато, но есть. Ты, Игнатьич, в лодку пока сходи, ключи свои из мотора вытащи, а то не ровен час в самый нужный момент какая-нибудь закавыка с двигателем случится. А я пока с ребятами проведу беседу. Как-никак, они в этом деле самые непосредственные участники.

Дядя Коля кивнул и полез выполнять задание.

Товарищ капитан Немов обнял нас со Щелчковым за плечи:

— Я ведь, ребята, не просто вас сюда пригласил полюбоваться на мою красавицу лодку. Как она вам, кстати, понравилась?

Мы кивнули, и я спросил:

— Товарищ капитан Немов, а почему у нее такое название?

- Ну, — смутился почему-то капитан Немов, — не «Акулой» же мне было ее назвать или «Корюшкой». «Любовь Павловна» — по-моему, очень славно. Разве нет?

— Любовь Павловна это наша соседка, — сказал Щелчков. — И фамилия у нее — Сопелкина.

— Да? — сказал на это капитан Немов. — Ну и что она, на ваш взгляд, за женщина?

— Дура она! Дура и вредина! — выпалил я в ответ. — Продала нас с потрохами какому-то психованному маньяку, помешанному на каких-то пиявках...

— Это не она, это он... Это он негодяй и шкурник. А она... Она хорошая, она добрая. Она делает такие котлеты... — Он взволнованно проглотил слюну. — А еще она меня очень любит. — Он с достоинство посмотрел на нас. Потом смутился и опустил голову. — Ну и я ее... в общем, тоже.

— Все понятно. — Щелчков набычился и скинул руку капитана со своего плеча. — Пошли отсюда. — Он потянул меня за рукав. — И лодка ваша так себе лодочка, в такой только в Фонтанке плавать.

— Нет, ребята, вы меня не так поняли. — Капитан Немов страшно разволновался. — Вам домой сейчас никак невозможно. Дело в том... — Лицо его стало огненным. — Дело в том, что... как вы его назвали? Да, психованный маньяк, ну так вот... Дело в том, что это мой родной брат.

— Ну попали... — сказал Щелчков. — Значит, вы с ним работаете на пару?

— Не шутите так больше, молодой человек, пожалуйста! Я вам только добра желаю. Это я вас вызвал сюда секретной запиской, когда узнал, что брат вас преследует. Чтобы предотвратить душегубство и живодерство с его стороны.

— Получается, это не мы к вам сюда на помощь спешили, это мы сами себя спешили спасти?

Кажется, я запутался окончательно.

— Секундочку, — вмешался Щелчков. — А у этого вашего брата, кроме вас, еще братья есть?

Я понял, почему он спросил. Тогда, в саду на скамейке, Сопелкина кричала на Севастьянова, что он убийца своего брата.

— Нет, других братьев нет, — ответил капитан Немов.

Щелчков собрался спросить еще, но товарищ капитан Немов ему не дал.

— Знаю, ребята, знаю. — Он снова посмотрел на часы. — Вопросов у вас ко мне, наверное, набралось достаточно. Поэтому предлагаю так. Сейчас я рассказываю самое основное. Потом... — Он нахмурил брови. — Потом — судя по обстоятельствам. Но в первую очередь ваш пленный товарищ. Будем вашего товарища выручать.

Он внимательно посмотрел на нас и начал свой суровый рассказ.

Глава двадцать третья ИСТОРИЯ РОДНЫХ БРАТЬЕВ

Лет, примерно, до четырнадцати-пятнадцати мы с братом жили, как на разных планетах. Он все время пропадал во дворе, я же в основном сидел дома и, кроме школы, практически не бывал нигде. Я рос хилым, спортом не увлекался, читал фантастику и мечтал полететь на Марс. Брат был младше меня на год, книжек он не читал вообще, а во дворе занимался тем, что мучил бедных четвероногих жителей. Поймает там какую-нибудь дворнягу, привяжет к водосточной трубе и ну выдергивать ей шерсть по шерстинке. Или птичек ловил петлей — воробушков, голубей, синичек — и отпиливал им лобзиком лапки. Когда его за это наказывали, он нервничал и больно кусался, говоря учителям и родителям, что делает это в научных целях — для проверки животных на выживаемость.

Потом я окончил школу и поступил на водолазные курсы обучаться профессии водолаза. Все мальчишки тогда чем-нибудь увлекались — водолазным делом, воздухоплаванием, радио или чем другим. А потом началась война, меня призвали в водолазные войска, и воевал я в них до самой победы. Служба была тяжелая, из дома никаких весточек — по причине моей сугубой секретности и невозможности оглашать местопребывание. Поэтому, что там с братом — жив ли, мертв ли, имеет ли броню, — об этом я ничего не знал.

Войну я кончил в звании капитана. Когда же я вернулся домой и вошел в нашу квартиру на Канонерской, первый, кого я увидел, был спящий на оттоманке братец. А рядом с ним на столике у стены стоял аквариум с раздувшимися пиявками. Оказывается, пока я сражался и в шлеме и свинцовых ботинках тянул лямку на подводных фронтах, брат, действительно, получил броню и проработал все военные годы в Вологде на пиявочном производстве. Работой своей он гордился и в спорах со мной доказывал, что если бы не его пиявки, победа над фашистскими оккупантами отсрочилась бы на несколько лет. Я смеялся над этой глупостью, он злился на меня, и мы ссорились.

Так мы ссорились года три, пока братец мой не съехал с квартиры, женившись на молоденькой продавщице из зоомагазина на Боровой. Пять лет я с ним практически не встречался — было некогда, я увлекся изобретательством. Слышал иногда от знакомых, что братец то ли сошел с ума, то ли погрузился в науку, то ли первое и второе одновременно. Из-за вечной нехватки времени навестить его и выяснить, что да как, я так ни разу и не собрался.

Главной целью моих тогдашних забот была, конечно, машина времени. Остальное придумывалось по ходу — и шляпа-гиперболоид, и вечнозеленый веник, и деревянный магнит, и кирпичи, не тонущие в воде. Принцип работы машины времени пришел мне в голову как-то ночью, во время бессонницы, когда я слушал, как тикают на стене часы. Тиканье расходилось волнами: тик — и идет волна, тик — и бежит другая. Я подумал, а что, если в доме установить такое число часов, чтобы волны времени, ими распространяемые, накладываюсь одна на другую, скрещивались, пересекались, образовывали густую сеть. Тогда можно ретушировать его бег, подгонять, тормозить, даже, вероятно, и останавливать.

Идея завладела мной полностью. Три ночи я просидел над расчетами и на четвертую получил результат. Признаться, он меня не обрадовал. Оказывается, чтобы управлять временем, требуется ни много ни мало, а ровным счетом сто сорок часовых механизмов, попросту говоря — часов. Часы же в то тяжелое время были страшно дефицитным товаром, будильники, и тех было не достать, не говоря уже о чем-нибудь посущественней, вроде ходиков с кукушкой, к примеру. И стоили часы очень дорого.

Поначалу я, конечно же, приуныл. Работал-то я по-прежнему водолазом, а какие у водолаза деньги. Тогда меня и попутал бес. Я решил, а чем черт не шутит, напишу-ка я заявку на изобретение, отправлю ее в соответствующую комиссию и получу государственную поддержку. В смысле деньги на покупку часов, не настенных, так хотя бы будильников. Написал я, в общем, эту заявку, назвал себя народным изобретателем, запечатал ее в конверт и бросил в почтовый ящик.

И вот проходит неделя, и является ко мне человек. Представляется: такой-то такой-то, газета «Смена», корреспондент. Прибыл, мол, по заданию редакции к народному изобретателю, то есть ко мне. Расскажите, говорит, кто вы есть и давно ли увлекаетесь изобретательством. И что уже успели внедрить. В масштабах, говорю, государства успел внедрить лишь спецкаблук для ботинок, увеличивающий прочность сцепления между грунтом и ногой водолаза. И рассказал во всех подробностях про каблук. После этого часа четыре, если не пять, я излагал ему свою теорию времени, рисовал карандашом цифры, расписывал, какие возможности открывает машина времени человечеству. Три чайника чая выпили и две сахарницы сахару извели до того, как корреспондент ушел. Сфотографировал меня на прощанье, пообещал, когда статью напечатают, прислать по почте экземпляры газеты.

Проходит месяц, нет, больше месяца, встречает меня на лестнице мой сосед и сует мне под нос газету. Сам хохочет, будто выиграл в лотерею велосипед. Я, как глянул на газетные строчки, так чуть в лестничный пролет не свалился. «Дайте мне сто сорок будильников, и я построю машину времени!» — напечатано было жирно. И под заголовком значилось: «Фельетон».

В общем, этот горе-корреспондент сделал из меня махинатора, пытающегося путем обмана выманить народные денежки.

Полгода я ничего не делал, не мог, все из рук валилось — из-за этого проклятого фельетона. Выручила меня любовь; спас я однажды женщину. Дело было летом, в июне. Работал я на донных работах, исследовал фарватер Фонтанки на наличие опасных предметов, вдруг гляжу — мамочки мои родные! — прямо у меня перед носом погружается на дно чье-то тело. Сопелкина Любовь Павловна. В тот момент я еще не знал, что это была она, узнал я об этом позже, в каюте на борту баржи, когда женщину привели в чувство и отпаивали чаем с лимоном. Но любовь пришла там, на дне, среди водорослей и пузырьков газа. Вот, подумалось мне тогда, девушка моей голубой мечты. Как она попала на дно, объяснялось довольно просто. Ехала на речном трамвайчике, на палубе, облокотившись о борт. Пассажиров рядом с ней не было, все сидели внутри, в салоне. Видит вдруг — плывет в воде кукла, и до того она похожа на ту, что когда-то у нее была в детстве... В общем, потянулась она за куклой, думала, что легко достанет, но тут суденышко качнуло волной, Любовь Павловна не удержалась и — за борт...

Любовь придала мне силы. Изобретения сыпались из меня, как горох из прохудившегося пакета. Я придумал электромагнитный гвоздь; я создал прибор для обнаружения останков мамонтов на глубине до восемнадцати метров; исследуя обычную паутину, я выяснил, как зависит от толщины шнурка количество дырочек на ботинке, и изготовил идеальный ботинок. Все это я посвящал ей, и если бы не материальные обстоятельства, не позволяющие главному изобретению моей жизни обрести реальное воплощение, я бы и машину времени посвятил ей.

О брате я позабыл начисто, думал лишь о Любови Павловне. Я водил ее по воскресеньям в кино, покупал ей шоколад и мороженое. Иногда мы заходили ко мне домой, играли в шашки, слушали патефон. Я показывал ей плоды своей изобретательской деятельности. Я краснел, когда случайно моя рука прикасалась к ее руке. Я не знал, какими словами рассказать ей про свои чувства, а если бы даже знал, умер бы, должно быть, со страху, прежде чем начать разговор.

Как-то вечером в январе, в субботу, мы сидели с Любовью Павловной у меня, пили чай с сушками и вареньем и слушали пластинку Бетховена. Вдруг в прихожей заверещал звонок. Я открыл, это был брат. Вид он имел помятый, от одежды несло болотом.

— Вот ты умный, — заявил он с порога, не обтерши ног и даже не поздоровавшись. — Так помоги мне сделать искусственную пиявку. А госпремию поделим по-братски — треть тебе, а мне что останется.

Я опешил от столь странного предложения. Поздоровался, предложил раздеться. Познакомил с Любовью Павловной, налил чаю.

Пил он жадно, сушки ел, не прожевывая, полной ложкой таскал варенье из общей вазы. Когда варенья осталось совсем на донышке, он откинулся на спинку венского стула и сказал, сложивши руки на животе:

- Ты же брат мне, мы же вместе росли. А брат брату никогда не отказывает. Помоги мне сделать искусственную пиявку.

И он принялся занудно рассказывать, что занимается научными опытами, что дома у него целый зверинец, что в зоомагазине, где работает Зойка, жена его, часть товара списывают во время приемки, пишут в накладной, что подохло животное в результате случайной смерти пр дороге из Африки, а сами животное или к себе домой, или на птичий рынок, если, к примеру, птица, — понятное дело, через подставных лиц.

Любовь Павловна тогда возьми и скажи:

— Ах, я ужас как животных люблю.

И, сконфузившись, глазки спрятала себе под ресницы.

Брат как-будто только ее заметил. Он схватил с тарелки предпоследнюю сушку и сквозь дырку посмотрел на Любовь Павловну.

— Вы не шутите? — спросил он елейным голосом.

— А в особенности рыбок и попугаев, — еще больше смущаясь, добавила Любовь Павловна.

— Ну уж этого добра у нас завались. Зойка рыбок таскает ведрами. Мы котов ими кормим и всяких там собачонок, на которых я ставлю опыты. Попугаями кормим тоже, но с пернатых какая выгода? Мяса мало, только пух и перо.

— Вы — ученый?

Моя Любовь Павловна робко посмотрела на брата.

— Есть такое, — гордо ответил брат.

— Физик? — Щеки у Любови Павловны покраснели, словно ранние помидоры. Она в упор уже смотрела на брата, не прикрываясь никакими ресницами. — На циклотроне работаете небось?

- Не скажите, моя работа ответственнее. Я же медик и по совместительству — дрессировщик.

— То есть как это? — перебил я брата. — Ладно, медик, с этим спорить не стану. Если служишь на пиявочном производстве, значит, как-то с медициной да связан. Ну а этот, то есть, как его, дрессировщик — ну а им-то когда ты успел заделаться? И что за опыты на кошках и собачонках, про которые ты только что тут рассказывал?

— Я про опыты говорить отказываюсь, потому что они секретные и никакому разглашению не подлежат. Может, я подписку давал, а подписка это дело такое. Между нами, — братец резко заозирался, будто в комнате, в шкафу или за оттоманкой, укрывается американский шпион, — они связаны с проблемой бессмертия. А дрессировщик — это так, увлечение, в свободное от опытов время. Ты же знаешь, что я с детства интересуюсь всякой мелкой хвостатой живностью. Ну и приработок — святое дело. Лишних денег никогда не бывает. Вот скажи, ты в деньгах нуждаешься? Только честно, без лукавства, как на духу. Хотя, ладно, если чай с сушками, значит, вроде бы в деньгах не нуждаешься. Или сушки только так, одна видимость? Чтобы дамочкам пускать пыль в глаза?

И вот тут меня как будто прорвало. Я ему рассказал про все — про фельетон, про машину времени, про вечнозеленый веник, даже про Любовь Павловну, как я ей не дал утонуть. И главное, конечно, про деньги, необходимые мне на покупку будильников.

— Деньги я тебе дам, — не задумываясь, ответил брат. — В долг, естественно, на два месяца. Брат ты мне, в конце концов, или кто. Но поставлю перед тобой два условия. Первое: ты поможешь мне сделать искусственную пиявку. И второе: когда эта твоя машина будет готова, ты позволишь мне время от времени ею пользоваться. В научных, сам понимаешь, целях.

Мы ударили по рукам, и уже через пару дней моя квартира наполнилась голосами часов. Работа шла как по маслу. Сначала я создал замедлитель времени, потом ускоритель, потом ускоритель с замедлителем совместил. Брат бывал у меня чуть ли не каждый день, наблюдал за ходом работы. Всякий раз, когда он являлся, приходила и Любовь Павловна. Тогда я на эти совпадения не обращал внимания, думал, она приходит ради меня, да и работа не давала отвлечься. Уходили они обычно вместе, а я до ночи сидел над своими схемами и думал, клепал, отлаживал.

Наконец моя машина была готова. Как сейчас помню тот вечер в марте, когда проходило первое испытание. Я купил цветы. Пришла Любовь Павловна, и я ей эти цветы вручил. «Посвящаю свою машину вам», — эту фразу я придумал заранее, репетировал ее много раз и, когда произнес в тот вечер, чувствовал, как у меня за спиной вырастают крылья. Брат пришел на полчаса позже и почему-то мрачный.

— Кто начнет? — спросил он, ввалившись в комнату и сходу плюхнувшись на диван.

— Начать лучше с предмета неодушевленного. Например, вот с этого коробка со спичками. Затем усложняем опыт и пробуем на тараканах или клопах. Ну а дальше, если не будет срывов, дойдет очередь и до кого-то из нас, то есть до человека. Предлагаю в качестве подопытного себя.

— Я согласен, — ответил брат, и я начал проводить испытания.

На круглую металлическую подставку, окруженную тикающими устройствами, я поставил спичечный коробок. Подал в аппарат ток. Сфокусировал волны времени на лежащем на подставке предмете. Увеличил их амплитуду и скорость. Очертания коробка стали зыбкими, и он исчез на наших глазах.

— Это все? — спросил меня брат.

Я нажал на рычаг возврата. Коробок появился вновь, медленно материализовавшись из воздуха.

— Видите? — Я взял коробок и внимательно его осмотрел. — Первое: спичек нет, а посылали ведь почти полный. Второе: он весь исчирканный. О чем это говорит? О том, что в будущем люди тоже курящие.

— Неплохо. — Брат уже улыбался, настроение его улучшилось. — А давай-ка мы пошлем туда почтовый конверт с запиской. Попросим людей из будущего положить в него образец ихних денег.

— Неудобно как-то — сразу про деньги. — Я замялся, но брат настаивал, и тогда мы отправили в будущее конверт с запиской.

Скоро он вернулся обратно. Мы открыли, нашей записки не было, а была не наша. Неудобно говорить вслух, что в ней было написано, только братец, как ее прочитал, отпихнул в сторону таракана, которого мы собрались заслать к потомкам, и сам вскочил на стартовую площадку, чтобы показать сукиному сыну из будущего, где у них там раки зимуют.

Я его пытался отговорить, но не такой был брат человек, чтобы не отомстить обидчику. Я сделал все, как положено: пустил в аппарат ток, сфокусировал волны времени, увеличил амплитуду и скорость. Но решительно ничего не произошло. Брат как стоял на испытательном круге с выставленными вперед кулаками, так и оставался стоять.

Тогда-то и выявилась главная особенность моего изобретения: ничего живого, ни морской свинки, ни человека, ни даже ежика, отправить ни в прошлое, ни в будущее нельзя. Ну не проходит все живое, хоть тресни!

— Когда будешь отдавать долг? — первое, что спросил брат, когда стихли мои ахи и охи. — И где обещанная искусственная пиявка?

Он громко плюнул и ушел, хлопнув дверью. За ним змейкой выскользнула моя Любовь Павловна. Цветы остались лежать на тумбочке. Крылья, выросшие у меня за спиной, засохли и отвалились.

В общем, денег это изобретение не принесло мне ни рубля. Принесло долги. Которые нужно было, хочешь не хочешь, а возвращать. Но с каких, спрашивается, доходов? Тогда-то я по совету брата и подрядился выступать с его дрессированными животными. Брал у него напрокат зверушек, ходил с ними по улицам и дворам, а всю выручку отдавал ему. Правда, кое-какие эксперименты все же проводить удавалось, вот, к примеру, изобрел спикосрак. Ну и совершенствовал помаленьку родное чадо, свою машину.

А потом меня посадили. Якобы за нетрудовые доходы. Арестовали прямо на улице, когда мы давали представленье. Моих артистов, собаку, кошку и попугая, тех отпустили. А меня в машину и сперва в ближайшее отделение, а потом уже в КПЗ, в тюрьму. Был суд, дали мне год исправительно-трудовых работ. Когда судили, припомнили и тот фельетон, и даже перерасход свинца на фабрике водолазной обуви — это когда ботинки с моим усовершенствованным каблуком запустили на поточное производство, — и то, что я соседей этажом ниже залил однажды электролитом случайно. Ну и главное, конечно, эти уличные концерты. А я ж себе с тех концертов в карман не положил ни копейки, все отдавал брату. Ну схитришь иногда, без очереди в бане помоешься, нашу ж ванну брат еще в период общего моего с ним проживания напрочь испоганил пиявками. Или семечек стакан для попугая попросишь. Или косточку для собаки. Они ж тоже люди, хоть и животные. И любили меня опять же, не то что этого живодера-братца, который их по-человечьи говорить обучал только с помощью щипцов и колючей проволоки. Да и я их полюбил, как родных, особенно попугая. Потом, когда вернулся из мест заключения, завел себе такого же пернатого друга по кличке Костя и обучил его различным словам.

Пока я год за бесплатно работал на государство, брат перетащил из моей квартиры в свою все самое ценное оборудование, чтобы, значит, над своей пиявкой трудиться. Ничего у него, понятно, не получилось, тогда он, что было из металла, сдал на металлолом, а остальное снес в утиль или на помойку. С Зинкой, своей женой, он развелся, отсудив у нее квартиру. Пригрозил тюрьмой, мол, раскрою ваши тайные махинации по фиктивному списыванию зоологического товара, та со страху и отписала ему жилплощадь, переехав к старушке-маме. Освободившись таким образом от оков, брат стал свататься к моей Любови Павловне, и вроде бы все у них ладилось, и дело уже двигалось к свадьбе, как что-то между ними произошло. Стала она его избегать, но о причинах я узнал позже.

Вернулся я в родной Ленинград, на работу свою прежнюю не пошел, а устроился банщиком в этих вот общественных банях. Тогда-то я случайно и обнаружил внизу, под баней, проходящий там подземный рукав реки, соединяющий Фонтанку с заливом. Вот, примерно, с тех самых пор мною и овладела идея создания миниатюрной подводной лодки со встроенным в нее механизмом переноса во времени.

Теперь о брате. Он, когда я вернулся, насел на меня с удвоенной силой — давай, мол, придумывай обещанную искусственную пиявку или возвращай долг. Мне же было не до его пиявки, я устраивал подземную базу, строил лодку, да и работа банщиком времени отнимала много. Спасибо Николаю Игнатьичу, если бы не его золотые руки, я бы еще лет пять ковырялся, а может быть, и все десять. Брат ничего об этом не знал. Я ему не собирался рассказывать. Зато я выяснил про него такое, что волосы на голове встали ежиком и такими на всю жизнь и остались. Носясь с идеей своей пиявки, он, оказывается, с опытов над животными перешел на опыты над детьми. И, чтобы добывать материал, использовал мою любимую Любовь Павловну. Между нами и разрыв-то произошел именно из-за этого. Но он ее заставил себе помогать насильно, и она была вынуждена согласиться. Поселилась она к тому времени в вашей коммунальной квартире, поэтому я сразу предположил, что вероятной жертвой экспериментов брата могут стать малолетние ее жители, то есть вы. Да и Любовь Павловна, если честно, очень сильно переменилась. Это я уже позднее узнал, что он использовал обезволивающую присыпку, делающую людей управляемыми.

Короче, надо было вас двоих выручать. Вот я и воспользовался случайными обстоятельствами, чтобы сделать это, не привлекая к себе внимания, и подсунул вам спикосрак — тогда, на рынке, ну это вы и сами хорошо помните. Я только одного не учел: брат ведь тоже не сидит сложа руки и у него наверняка имеются свои источники информации. Хотя я и фамилию два раза менял чисто в конспиративных целях — сначала на Кочубеева, потом на эту, которая у меня теперь, — Немов. И даже инсценировал собственную смерть от пожара. Узнал он, в общем, и о моей вам помощи, и о строительстве подводного аппарата, и о времени, на которое назначено его первое экспериментальное плавание. Возможно, Любовь Павловна что сболтнула под действием обезволивающей присыпки, или, как-то по-другому узнал, не знаю. В результате мы имеем то, что имеем, включая похищенное с базы средство передвижения в виде автомобиля ГАЗ-69 и вашего товарища Шкипидарова, спрятанного неизвестно куда.

Товарищ капитан Немов кончил свою историю.

Глава двадцать четвертая СПИКОСРАК КАПИТАНА НЕМОВА

Рассказ получился долгим, но мы слушали его с открытыми ртами. Как-то незаметно рядом с нами оказался и дядя Коля. В руке он держал ключи, извлеченные из корабельного двигателя.

— Вот бы ни за что не подумал, что тот дядечка тогда были вы. — Дядя Коля даже крякнул в кулак. — Ну, когда вы представленье перед очередью давали. Как же, очень хорошо помню. И как кот пел, помню, и как попугай горланил, и как очередь давала прикурить говорящей птице. Помню-помню, и коробок без спичек, и дрессировщика, то есть вас. Вы ведь с тросточкой тогда выступали и в черных таких очках?

Дядя Коля спрятал ключи в карман, соорудил из пальцев кольца в виде оправы и показал, какие были очки, для наглядности поморгав глазами.

— Стыдно было перед людьми, вот и прятал за очками лицо, — сказал товарищ капитан Немов, слегка сконфузившись.

— Да уж точно, невеселый рассказ. Ну да кто вчерашнее помянет, у того, как говорится, дитё без глазу. Я чего говорю-то. — Дядя Коля переменил тон. — С «Любовь Павловной», вашей лодочкой, все в порядке. Хоть сейчас на ней в Атлантику выходи. А с украденной машиной как быть? Скоро утро, на базу придут водители. И товарищ ваш, опять же, неизвестно в какой сохранности.

— Я считаю, что надо идти на рынок. Думаю, Шкипидаров там, — вспомнив фразу про огурцы с примочкой, предложил я.

— Возможно, так, а может быть, и не так. В любом случае проверить на складе не помешает, — поддержал меня товарищ капитан Немов.

— Лично я бы начал с машины, — возразил ему дядя Коля Ёжиков, — увезли-то Шкипидарова на машине. А машина как-никак не пацан, ее скоро на запчасти не распатронишь. Предлагаю походить по дворам, поискать но пустырям, по сараям, авось где-нибудь она и отыщется. А найдется автомобиль, найдется и ваш товарищ. Небось, дрыхнет сейчас в кузове под брезентом и не знает, как мы тут дергаемся.

— Мысль разумная, но ты, Игнатьич, подумай, это сколько же придется нам обойти дворов, прежде чем мы найдем машину. А если ее закопали в каком-нибудь городском саду, например, в Юсуповском?

— Как в Юсуповском? — задумался дядя Коля.

— Ну в Юсуповском — это я для примера. Может, и не в Юсуповском. Нет, Игнатьич, нет у нас столько времени, чтобы по дворам и сараям шнырить.

С три минуты посовещавшись, решили все-таки начать с рынка. Шли какими-то подземными переходами, на этот раз не тыкаясь наугад и не оставляя на пути вешек в виде пробок от бутылок из-под шампанского. Дядя Коля дорогу знал, часто хаживал на рынок за вениками по неведомым подземным дорожкам.

Страха мы со Щелчковым не ощущали, один азарт. Азарт и легкое возбуждение от предстоящей опасной схватки. Да и о каком страхе могла быть речь, когда рядом с нами шел товарищ капитан Немов, подбадривая нас доброй улыбкой.

Я вспомнил про таинственный спикосрак, о котором мы слышали уже не однажды, и, набравшись духу, спросил товарища капитана Немова, что это за штука такая.

— Спикосрак, — не убирая с лица улыбку, принялся объяснять он мне, — побочный продукт моих экспериментов со временем. Что-то вроде волшебной палочки. Но действует только в случае, если ты человек достойный. То есть чтобы в мыслях у тебя не было ни подлости, ни обмана. Конечно, ни вечного дневника с пятерками, ни постоянного пропуска на шоколадную фабрику, ничего такого тебе спикосрак не сделает. Но если ты в безвыходном положении — кто-нибудь нападет в парадной или, там, дикий зверь на тебя в Африке с баобаба спрыгнет, — он, как порох непромокаемый, не подведет никогда.

— А название такое почему: спикосрак?

— Спичечный коробок с ракетой — вот как это расшифровывается по-русски. Я ведь начинал свои испытания с такого же коробчонка, помните? Когда он исчирканный вернулся из будущего без спичек. Вот в честь того первопроходца во времени я и сделал ему подобный.

— Скоро рынок, — сообщил дядя Коля. — Как мы будем выходить? Через люк? Есть еще подземный лаз за трансформаторной будкой. Я, когда за вениками хожу, предпочитаю вылезать через лаз. Хоть и дальше, но воняет приятнее.

— Ты решай, раз знаешь все выходы.

Сказав это, товарищ капитан Немов вынул из подсумка на поясе нечто вроде шапочки для купания. Он едва напялил ее на голову, как мы вспомнили и рыболова на набережной, и происшествие на Фонтанном рынке, когда яркая вспышка света ослепила долговязого вымогателя.

— Значит, это были вы? — спросил я.

— Я, а кто же? — признался он. — Приходилось всякий раз быть поблизости. Спикосрак инструмент проверенный, отказать, конечно, он не откажет, только сердце все равно не на месте. Ну а это, — он показал на голову, обтянутую блестящей кожей, — это моя шапка-гиперболоид. Концентрирует солнечные лучи и направляет их по выбранной цели. Бьет не насмерть, лишь временно оглоушивает противника. Почему гиперболоид, надеюсь, ясно? Это из романа Алексея Толстого. Очень мне нравились в детстве его романы. И «Гиперболоид», и «Аэлита». Я ведь и на Марс лететь собирался, строил во дворе аппарат, хотел помочь трудящимся марсианским массам избавиться от власти жрецов. Если бы не посадили меня тогда, может, и построил бы, может, и полетел бы, может, и скинул бы с бедняг марсиан их многовековое ярмо.

— Стоп, — сказал дядя Коля Ежиков, — кажись, пришли. Вылезать будем по одному. Кто первый?

«Я», — хотел сказать я, но не успел.

— Первым полезу я, — опередил меня товарищ капитан Немов.

Глава двадцать пятая ИСКУССТВЕННАЯ ПИЯВКА

Тьма стояла кромешная. Это мы потом догадались, что лаз, через который мы вылезали, выход имел под будку, как раз под ее фундамент, и, чтобы выбраться на территорию рынка, надо было с риском для головы пройти коротким тесноватым проходом до нависающего над пустотой края, затем протиснуться в небольшую щель, прикрытую с поверхности куском шифера. Фонариком мы пользоваться не стали, дядя Коля знал дорогу и так.

Мы стояли со Щелчковым и дядей Колей, ожидая своей очереди на выход. Скоро сверху раздался голос товарища капитана Немова:

— Все спокойно, держите руку. — И надежная рука капитана вытащила нас по очереди наверх, последнего — дядю Колю Ежикова.

Ночью рынок выглядел жутковато. Крытые прилавки рядов, лишенные их привычного изобилия, тонули в неживом полумраке. В скособоченной деревянной таре, кое-как уложенной у стены, что-то жалобно и тихо скрипело. Я чихнул, и эхо моего чиха покатилось по пустоте проходов. Дядя Коля вздрогнул от неожиданности и сурово посмотрел на меня. Товарищ капитан Немов огляделся и произнес с досадой:

— Чувствую, мы здесь застрянем надолго, без подробного плана местности. Где этот огуречный склад, поди его разбери. И главное — спросить не у кого.

Дядя Коля принюхался и сказал:

— Чую запах брюквы и сельдерея.

Он повернул свой нос градусов на пятнадцать севернее.

— Так, свекла и картошка.

Нос его переместился южнее.

— Здесь мыло и бочкотара. Ну-ка, ну-ка...

Дядя Коля насторожился. Нос его задергался гусеницей и ноздрёй показал туда, где между ящиками и мусорными бачками притаился неприметный сарайчик.

— Есть контакт, — сказал дядя Коля. — Огуречная вонь оттуда. Жаль, моя двустволка отсутствует, очень бы сейчас пригодилась.

Мы цепочкой вышли из тени будки и направились к подозрительному сарайчику. Чем ближе мы к нему подходили, тем гуще был огуречный дух. Почти что у самой двери Щелчков вдруг нагнулся низко и что-то подобрал из-под ног. Это был надкушенный огурец. Встав в кружок, мы изучили находку. Судя по всем приметам, надкус был делом рук Ухарева — вернее, его зубов.

— Тихо! — прошептал дядя Коля и осторожно подошел к двери. Ухо приложив к дереву, он некоторое время прислушивался, затем так же шепотом произнес: — Дышат. — Потом: — Жуют.

Он поддернул лямки комбинезона и ударил кулаком в дверь.

— Санэпидемстанция, — звонким голосом сказал дядя Коля. — Проверка товара на бутулизм. Всем оставаться на местах. Предупреждаю: склад окружен, любое сопротивление бесполезно. На счет «раз» открываю дверь, и выходим по одному наружу.

Так же звонко он крикнул: «Раз!!» — и резко дернул дверную ручку.

Прошло где-то с полминуты, не меньше. Наконец из темных внутренностей сарая показалась четверка личностей, читателю хорошо знакомых: первым шел хулиган Матросов, за ним Громилин, за Громилиным — Ватников. Последним, хлюпая отсыревшим носом, плелся начинающий хулиган Звягин.

Дядя Коля вел подсчет выходящих, загибая по очереди пальцы. Четыре пальца на руке были загнуты, не загнутым оставался пятый. Он был приготовлен для главного — организатора злодейского нападения.

— Так-так-так, узнаю голубчиков. — Дядя Коля нахмурил брови. — А не вы ли в позапрошлую зиму нашему водителю Патефонову раскурочили о баллон машину? Представляете, что придумали, стервецы? Слепили снежную бабу, а внутрь ей кислородный баллон засунули. И давай потом снежками по машинам кидаться. Наш-то Патефонов, они ему в стекло залепили, со злости возьми и въедь передним бампером в эту бабу с баллоном в брюхе. Самому-то ничего, сам-то выжил, пару ребер сломал и челюсть, а машина пошла в ремонт. — Дядя Коля взглянул на палец, так и остававшийся оттопыренным: — А ваш главный почему не торопится? Или он там в огурцах потерялся?

— Если б знали бы, где он есть, не сидели бы в сарае, как бобики, — ответил дяде Коле Матросов. — Вся одежда огуречиной провоняла. — Он понюхал свой рукав и поморщился. — Ля-ля-ля, «огурцы с примочкой»... А как рассчитываться, так тю-тю вместо денежек.

— Значит, Ухарев оставил вас с носом. А где машина, которую с базы стыбзили? Где пацан, которого вы огурцом сморили? Думаете, все ваши подвиги так вот просто сойдут вам с рук? Нет уж, дудки, здесь не Америка! За хулиганство придется держать ответ.

— Дяденьки, пожалуйста, отпустите, — залепетал начинающий хулиган Звягин. — Я хороший, у меня по физкультуре пятерка.

— Отпустите, дяденьки, мы больше не будем, — поддержали его Ватников и Громилин. — Это Ухарев во всем виноват. Это он машину с базы угнал, это он увез в ней вашего Шкипидарова.

— Как поступим? — спросил дядя Коля Ежиков. — Отпустим или запрем до утра в сарае?

— Не хотим в сарае, там крысы, — наперебой заголосили все четверо. — В сарае холодно и огурцами воняет.

— Ладно, что мы, фашисты в конце концов? — сказал товарищ капитан Немов. — Следовало бы вас, конечно, хорошенечко выпороть, перед тем как по домам отпускать, только времени на порево нету. А без порева детям никак нельзя, особенно некоторым.

Через секунду Матросова и его товарищей будто сквозняком сдуло. Лично я бы их отпускать не стал, не верил я в их «больше не будем». Оставил бы в сарае до завтра вместе с крысами и тухлыми огурцами, вдруг бы это на них подействовало.

Усевшись у сарая на ящиках, мы принялись сосредоточенно думать. Так сидели мы минуты четыре, но в голову ничего не лезло. Наконец товарищ капитан Немов сказал:

— Жаль, ребята, но сегодняшнее пробное испытание моей «Любови Павловны» придется, видимо, отложить. На срок, пока планеты Марс и Юпитер не займут такого же благоприятного положения по отношению к нашей Земле, какое будет иметь место сегодня утром в пять часов и ноль-ноль минут по московскому времени. А это значит — ждать придется, минимум, девяносто лет.

Плечи его поникли.

— В пять часов? — переспросил я. — Так ведь и Ухарев велел Матросову и его компании управиться до пяти. Пригрозил даже, мол, не успеете до пяти, расчет пойдет по другим расценкам. Вы говорили, что ваш брат и про лодку знал, и про время, на которое назначено пробное плавание...

— Гениально! — Товарищ капитан Немов крепко пожал мне руку. — То есть получается, что все это специально подстроено подлецом братом. И угон машины, и похищение вашего товарища Шкипидарова.

— Непонятно только, зачем ему понадобилась машина, — усомнился в нашей версии дядя Коля. — И каким, интересно, боком это связано с сегодняшним испытанием?

— Пока не знаю, но наверняка связано. И если товарищ ваш Шкипидаров сейчас находится в руках моего брата, то очень я вашему товарищу не завидую. Ради своей пиявки брат, возможно, в этот самый момент учиняет над вашим товарищем какой-нибудь живодерский опыт. А мы сидим здесь на ящиках и не знаем, где он этот опыт проводит.

Тут какие-то туманные строчки проявились у меня в голове. «Режу и выпиливаю по живому», «Доктор С.», «Дети и старики без очереди». А не там ли, подумал я, за нашей чердачной дверью и находится его секретное логово? Ведь «Доктор С.», похоже, Севастьянов и есть. И тогда на чердаке, где нас заперли, наверняка он нам на голову не с неба свалился.

Я вспомнил место возле старой кирпичной кладки, где обрывался подозрительный след. И тут же выложил эту свою догадку товарищу капитану Немову.

Ровно через двадцать минут, воспользовавшись для экономии времени тайным подземным ходом, ведущим прямо к нашему дому, мы уже стояли перед чердачной дверью. Дверь оказалась запертой, но золотые дяди Колины руки справились с этой задачей легко и быстро.

На чердаке пахло пылью и голубями, и двигаться приходилось на ощупь — времени было начало четвертого, и до рассвета оставалось примерно с час. Я вспомнил Тимофея Петровича, вот бы его сюда, уж он-то здесь любую пылинку знает.

Широкий кирпичный столб возник из темноты неожиданно. Дядя Коля ощупал его со всех четырех сторон, но не нашел никаких изъянов. Тогда легонько, чтобы не было шума, он простукал кладку кончиком штангенциркуля. Звук везде был густой, кирпичный, и только возле самого пола он сделался деревянным, легким.

— Фанера, — прошептал дядя Коля. — Крашена под кирпич.

Он поддел край фанеры своим стальным инструментом, и тонкий фанерный лист свободно отделился от камня. За ним виднелся неширокий проем, вполне достаточный, чтобы пролезть в него человеку. Просунув в пустоту руку, дядя Коля хмыкнул, довольный:

— Лесенка из железных скоб.

Затем он сунулся в проем головой.

— Вроде какой-то свет. Тусклый, будто из щелки.

— Стоп, Игнатьич, отойди, я полезу.

Товарищ капитан Немов оттеснил дядю Колю в сторону и осторожно полез в проем. Скоро снизу раздался шепот:

— Все сюда, по одному, только быстро.

Мы по очереди спустились вниз и стояли теперь, прижавшись друг к другу, в тесной нише, завешанной какими-то тряпками. От тряпок пахло духами и нафталином. Стенки ниши, там, где стояли мы, были каменные; дальше, там, где висели тряпки, почему-то были из дерева.

— Мать честная, да это же мы в шкафу! — догадался вдруг дядя Коля Ежиков.

Теперь я понял, что это висели за тряпки. Это были пальто и платья. И потому от них воняло духами, что все они были женские.

Наконец до меня дошло. Мы были не где-нибудь! Через фальшивую печную трубу мы попали в комнату Любови Павловны, нашей соседки, и пребывали в настоящий момент в ее платяном шкафу, нюхали ее нафталин и прислушивались к звукам снаружи.

Главным звуком было прерывистое гудение, будто в комнате работал прибор, что-то наподобие бормашины. Еще слышались жалобное потявкиванье, приглушенное, со слезой, мурлыканье и какое-то вроде бы подвыванье. Затем снаружи щелкнул дверной замок, и в комнату ворвались два голоса. Один из них принадлежал Севастьянову, другой — хозяйке, Сопелкиной Любови Павловне.

— Сегодня главный день моей жизни, — восторженно бубнил Севастьянов, глуша голос неизвестного аппарата, того, что производил гудение. — Сегодня моя дорогая, моя бесценная, моя искусственная пиявка, над созданием которой я трудился не разгибая спины без малого десять лет, наконец-то обретет жизнь...

— Как же, жди, — перебила его Сопелкина. — Было уже с банками-невидимками...

— Молчи, женщина. Ради этого счастливого дня я прощаю тебе и твое предательство, и твою непроходимую глупость, и злой язык, и вчерашние пережаренные котлеты. Даже этих двух твоих придурков соседей прощаю, потому как есть теперь им замена. Эй, мальчик, — голос Севастьянова стал иным — торжественным, глубоким и сильным; обращался он уже не к соседке, а к кому-то другому в комнате, — разве ты не рад счастью, которое тебе выпало? Подумай только! Благодаря тебе люди получат то, о чем мечтали с первобытных времен, — мою искусственную пиявку. Вот я ножичком тебя немного чик-чик, ты даже не заметишь, так будет тебе приятно. А потом — моей пиявочке, по кусочку: сперва печень, потом почечку, потом мозжечок. Понемножку, чтобы без перебора; она же у меня еще ма-а-аленькая, ей помногу кушать пока нельзя.

Жалобное подвыванье сменилось всхлипами — чьими, догадаться было не сложно. Шкипидарова, кого же еще.

Дольше ждать не имело смысла, нельзя было дольше ждать. Мы кожей чувствовали, стоя за дверцей шкафа, как нож маньяка мечется между печенью, почками, мозжечком нашего похищенного товарища, не зная, с чего начать. Тяжелая дубовая дверца распахнулась под ударом ноги, и, раздвигая в стороны пронафталиненные пальто и платья, в облаке платяной пыли мы всем скопом вывалились наружу.

Картина, которую мы застали, вогнала бы в страх и мумию. Связанный по рукам и ногам, в большом корыте, ведер этак на десять, скрючившись, сидел Шкипидаров. Рот его был заткнут мочалкой, в которой я признал нашу, пропавшую две недели назад. Но это было еще не все. Рядом с большим корытом стояли два корыта поменьше, и в них, кого бы вы думали, мы увидели? Нашего кота Тимофея и собаку Вовку. Пасти их были заткнуты, как у Шкипидарова рот, — правда, не мочалками, а каким-то полосатым тряпьем; лапы скручены, к хвостам привязаны гири.

На корыте, где сидел Тимофей Петрович, белой краской было написано: «Сырье для опытов, комплект № 2». На другом, где томилась Вовка: «Сырье для опытов, комплект № 3». Вот они-то, Вовка и Тимофей Петрович, и издавали те неясные звуки, что мы слышали из-за дверцы шкафа. Самый главный, нестихающий, звук, похожий на гудение бормашины, исходил из таза на табуретке, в котором в мутной фиолетовой жиже мокло что-то резиновое и черное.

Нависнув над корытом со Шкипидаровым, Севастьянов одной рукой оттягивал несчастному ухо, другой занес над пленником скальпель, вот-вот готовый это ухо оттяпать. Любовь Павловна сидела поодаль и ленивыми движениями пальцев штопала дырявый чулок. Казалось, что происходящее в комнате нисколечко ее не волнует.

Увидев нас, изувер со скальпелем от неожиданности выронил инструмент. Тот со звоном упал в корыто и при этом перерезал веревку, связывавшую Шкипидарову ноги. Подопытный мгновенно вскочил и бросился под нашу защиту. Одновременно с падением скальпеля зазвенела штопальная игла, выпавшая из рук хозяйки.

— Ваня! — воскликнула Любовь Павловна.

— Люба! — ответил ей товарищ капитан Немов.

— Значит, это ты, гадина, привела их сюда? — злобным голосом спросил Севастьянов, пятясь в сторону табурета с тазом.

— Закрой пасть, ты, старый веник, — сказала изуверу Сопелкина.

— Вы-то, умные, — дядя Коля уже возился с пленниками, по очереди освобождая от пут собаку Вовку и кота Тимофея, — вы-то двое как здесь очутились? — Понятно, хлопец, сдуру съел огурец, который не ему предназначенный, вот его, сонного, и связали. А ведь огурчик был прописан тебе. — Он потрепал лохматый Вовкин загривок. — Есть, выходит, собачий бог, который всю правду видит. Ну, а ты, усатая обормотина, — дядя Коля отвесил щелбан коту, — ты-то как ему дался в руки? Что, уже хорошего человека от плохого отличать разучился?

С виноватым видом Вовка и Тимофей Петрович опустили свои головы к полу. Затем дружно оскалив пасти, освобожденные от тряпичных кляпов, зло уставились на ирода Севастьянова. Вовка зарычала угрюмо, Тимофей угрожающе зашипел.

— Что, братец, не ожидал меня здесь увидеть? — Брезгливо, как клопа на обоях, разглядывал своего единокровного брата товарищ капитан Немов. Он сделался даже ростом выше, брат же, наоборот, скукожился, как старый, перестоявший гриб. — Все безумствуешь? Все ножичком людей чикаешь? Дожил до седых волос, а в голове детский сад какой-то — ножички, искусственные пиявки... Другие вон, — он кивнул в сторону дяди Коли, — охраняют государственные объекты от расхитителей социалистической собственности. Или, — он показал на нас, — учатся в средней школе, набираются нужных знаний, чтобы в дальнейшем применять их на производстве. А собачку эту возьми, — Вовка вскинула голову и кивнула, — кошечку, — Тимофей Петрович посмотрел на товарища капитана Немова, но тот понял свою ошибку и мгновенно ее исправил, — в смысле, кота. Думаешь, всё их занятие только хвостом махать? Не только. Они тоже вносят посильный вклад в строительство счастливого завтра. Собаку Павлова возьми, Белку, Стрелку...

— Ты меня моей пиявкой не тычь. — Брат пронзил товарища капитана Немова гневным взглядом из-под низких бровей. — Моя пиявка пяти Днепрогэсов стоит. Да мне, если хочешь знать, Нобелевская премия, считай, уже обеспечена. А что нескольких детишек пришлось покромсать при этом, так то обычные издержки прогресса. Александр Матросов, вон, во время войны закрыл грудью амбразуру ради общего дела. То же самое и мои подопытные, только на другом фронте — на медицинском. Думаешь, им не лестно ощущать себя героями отечественной науки? Конечно, лестно, тут и говорить нечего. Вот вы, ребята, — обратился он ко мне со Щелчковым, — если вам поручит наше правительство осуществить первый в мире безпарашютный прыжок, прыгнете? Чтобы утереть нос Америке.

Мы со Щелчковым переглянулись.

— Разве если только Америке, — неуверенно ответил Щелчков.

— Видишь? — Севастьянов глядел на брата. — Даже дети понимают, на чьей стороне истина. А он мне: «детский сад», «до седых волос»! И это я слышу от человека, который славную фамилию своих предков променял на какого-то Кочубеева! Или Немова. Или не знаю кого еще. Если человек честный, то ему скрывать от людей нечего и фамилию свою он менять не станет!

— Это меня, капитана водолазных войск, воевавшего на пяти фронтах и имеющего боевые награды родины, ты назвал нечестным? — Товарищ капитан Немов побледнел от нанесенной ему обиды. — Так вот, если хочешь знать, герой Советского Союза старший лейтенант Кочубеев был мой фронтовой товарищ, который лично в днищах судов противника делал коловоротом дырки и потопил таким хитроумным способом шестнадцать вражеских кораблей, включая один эсминец. А Немов — в честь капитана Немо, известного борца за свободу Индии и создателя «Наутилуса», первого в мире автономного подводного корабля. И скрывал я свое имя не от людей, я скрывал его от тебя и не потому, что тебя боялся. Просто знал, что неуемная твоя зависть и безграничное твое себялюбие, помноженные на жажду славы и на полное отсутствие самокритики, помешают мне сделать главное дело моей жизни...

Тут товарищ капитан Немов запнулся и покраснел; природная скромность не позволила ему говорить о больших своих достижениях на ниве изобретательской деятельности, таких, как вечнозеленый веник, спикосрак, машина времени и так далее.

Дядя Коля, молча слушавший разговор двух братьев, воспользовался его запинкой. Он нацелил палец на Севастьянова.

— Это ты свой род опозорил, — сказал он тихо. И добавил, будто выстрелил: — Чемберлен.

Брат попятился от слов дяди Коли и от его трудового пальца. Он пятился все дальше и дальше, пока спиной не уперся в таз с гудящей в нем резиновой массой. Руки его вцепились в скользкие эмалированные края, скулы выперли, глаза заблестели. Затем он дернулся, хотел что-то сказать, но вместо слов вылетали одни желтые пузыри и тут же лопались, обдавая нас жирной пеной.

— Ах! — воскликнула Любовь Павловна и закрыла лицо чулком.

Мы не понимали, что происходит. Брат стал сохнуть, бледнеть лицом и заметно, на глазах, уменьшаться. Когда мы поняли, было слишком поздно. От родного брата товарища капитана Немова остались только кожа да кости в буквальном смысле этого оборота речи. Зато разбухшая от пищи пиявка лоснилась, как автомобильная камера. Она радовалась началу жизни.

Глава двадцать шестая ПАДЕНИЕ ОГУРЕЧНОГО КОРОЛЯ

Больше всех других кручинился дядя Коля Ежиков. Он считал и, возможно, правильно, что если бы не его «Чемберлен», приплетенный им ни к селу ни к городу, брат товарища капитана Немова был бы сейчас жив и румян и не строил бы дяде Коле рожи из окошка с видом на кладбище. И потом, пока человек живой, есть какая-никакая надежда переделать его в хорошего. Опять же — похищенная машина. Разве мертвый Севастьянов подскажет, где она спрятана?

— Я-то что, я понимаю. А начальству как объяснишь? Ему ж не скажешь, что вместо вверенного объекта, который мне поручено охранять, я находился в бане. Мне ж за это отпуск перенесут на зиму, а зимой мне нельзя никак, в Вырице у меня парник со стручковым перцем. — Дядя Коля понял, что про перец можно было и промолчать, и от этого сконфузился, как мальчишка. — Только вы того... не подумайте, что я отказываюсь вам помогать. В смысле, в пробных испытаниях вашей подводной лодки. Помогу, как не помочь, мне такие дела в охотку. Чтобы вам не ждать еще девяносто лет, когда Марс с Юпитером в нужное место встанут.

— Спешить надо, — сказал товарищ капитан Немов. — Самое большее, на сколько можно отложить испытания, это на полчаса. То есть крайний срок — пять тридцать по московскому времени. А вам, ребята, огромное спасибо за помощь. Время позднее, идите-ка вы бай-бай. Завтра в школу, так что рекомендую выспаться.

— Ну товарищ капитан, ну пожалуйста, разрешите нам хоть в щелочку посмотреть на испытания вашей подводной лодки, — попросил я за нас троих — за себя, Щелчкова и Шкипидарова.

— По-моему, ребята это заслужили, — встал на нашу сторону дядя Коля. — Трудностей и опасностей они не боятся, это мы уже выяснили. Знаний у них тоже хватает. Я вон, дурень, столько лет на свете прожил, а не знал, водятся в Африке комары или не водятся. А они знают. Хорошая пошла теперь молодежь, знающая. Достойная растет смена нашему поколению.

— Ладно, уговорили, — дал отмашку товарищ капитан Немов. — Но при одном условии: в лодке ни на какие педали не нажимать, за рубильники без спроса не дергать, глупые вопросы не задавать и, вообще, ничего не трогать.

Во внутренних помещениях лодки царили чистота и порядок. Пол был устлан половиками, вдоль бортов тянулись лавочки для сидения. В уличной обуви входить на лодку было строго запрещено, поэтому сразу за входным люком в пробковом, непотопляемом сундуке хранились тапки всевозможных размеров с 35-го по 47-й включительно.

Пока дядя Коля Ежиков подвинчивал последние гайки, а товарищ капитан Немов заводил пружины в механизме машины времени, нам со Щелчковым и Шкипидаровым было позволено осмотреть лодку. Не всю, конечно, а те отсеки, на дверях которых не висели таблички с черепом и перекрещенными костями.

Лодка нам понравилась, особенно штурвал в капитанской рубке — большой, красивый, с наборной рукояткой из плексигласа. Мы по очереди за него подержались, крутить товарищ капитан Немов не разрешил.

— Я в подводники пойду после школы, в пожарные мне уже не хочется, — сказал Шкипидаров. — Чем горелые головешки нюхать, лучше рыб в иллюминатор рассматривать да сидеть в тапочках за штурвалом.

— Да, удобная штука — подводная лодка, — сказал Щелчков. — Взять хотя бы тот случай с валенками. Вместо того, чтобы зонтиком их с льдины цеплять, всплыл рядышком, руку высунул, взял валенок, на ногу надел и готово.

— Удобная, — согласился я. — Но интересно, лодка ведь маленькая, а доплывет она до мыса Горн или не доплывет?

— Ну не знаю, — сказал Щелчков. — Океан — опасная штука. Налетит какой-нибудь шквал, или спрут под воду утянет, или пресная вода кончится. Всякое может быть.

— Это верно, может быть всякое. — Товарищ капитан Немов незаметно подошел сзади. — Только если в жизни не рисковать, какой тогда вообще смысл жить? А за воду не беспокойтесь, с водой никаких проблем. На лодке имеется аппарат по перегонке морской воды. Через воронку заливаешь соленую, а на выходе получаешь пресную. Все, ребята, посмотрели, и будет. — Он постучал по циферблату часов. — Сейчас идите с Любовью Павловной и Николаем Игнатьичем на подземный пирс и ждите завершения испытаний. Времени они займут час, чайку там пока попьете, в шахматишки на интерес сыграете. А тебе, Игнатьич, от меня особое поручение — сам знаешь, какое. Хотя, если ребята согласны, можешь взять их себе в помощники.

Еще бы мы не согласились, узнав, в чем дело. Дело же заключалось в следующем. На Фонтанке между баней и морем, как известно, имеются три моста: Калинкин, Египетский и Английский. Так вот, товарищ капитан Немов предположил, что под каким-нибудь из этих мостов покойный братец, будучи еще не покойным, вместе с Ухаревым, своим помощником, натянули под водой сетку. Чтобы, значит, когда лодка уткнется в сетку и примется эту сетку перерезать, на мосту или зазвонит колокольчик, или замигает незаметная лампочка, или гудочек какой-нибудь прогудит особенный — словом, будет дан наружный сигнал. Вот тогда-то и пригодится угнанная с автобазы машина. Похититель загонит ее на мост и сбросит на ходу в воду, чтобы с помощью такой хитроумной подлости погубить главное дело жизни товарища капитана Немова. Ухарев ведь еще не знает, что брат пал жертвой собственного злодейства.

В общем, надо было подежурить возле мостов. Английский мост мы вычеркнули из списка сразу — вряд ли на пешеходный мост, не рассчитанный для автомобильного транспорта, станет Ухарев загонять машину. Оставались Египетский и Калинкин. Дядя Коля взял с собой Шкипидарова и отправился на Калинкин мост. Египетский достался нам со Щелчковым. Я не знаю, как собирался действовать дядя Коля, но нам в помощь выдан был спикосрак, тот самый удивительный коробок, защищающий от любой опасности.

Было уже довольно светло, и дворники в больших рукавицах сметали мусор с тротуаров на мостовые. Редкие в эту пору автомобили проносились по пустынным проспектам. Мы стояли посередке моста и внимательно оглядывали окрестности. Первым встрепенулся Щелчков. Дергая меня за рукав, он показывал на красный флажок, показавшийся над чугунной тумбой. Флажок бойко трепетал на ветру и отовсюду был хорошо заметен. Только появился флажок, как с Лермонтовского, с левого берега, послышался звук мотора. Через минуту тупое рыло угнанного с базы автомобиля замаячило на въезде на мост.

Натужно преодолев подъем, машина быстро двинулась в нашу сторону. Не доезжая середины моста, водитель резко повернул руль. Машина вырулила на встречную полосу и устремилась прямо на нас, прилипших к влажному чугунному парапету.

От страха я зажмурил глаза, думая, что настал конец. Но конец все почему-то не наставал, хотя прошло, наверное, секунд тридцать. Я вслушивался в странную тишину, пахнущую бензином и огурцами. Затем тишину нарушили знакомые голоса и звуки. Тогда я открыл глаза.

Передние колеса машины были от меня в полуметре. Рядом, возле открытой дверцы, стоял дядя Коля Ёжиков. Он ахал и качал головой:

— Понимаю там какой-нибудь камикадзе, у них в Японии все не как у людей. Так ведь наш вроде, и глаза не косят, и костюмчик на нем фабрики Володарского. Эй, приятель, ты там уснул? — Дядя Коля легонько дернул одеревеневшего водителя за рукав. — Ты чего это цепью ноги к шоферскому сиденью-то приковал? Или жизнь уже вконец опаскудела?

— У него вся голова в порошке. — Шкипидаров тоже терся возле машины и совал свой нос в щелку между дверцей кабины и дядей Колей. — Тогда, в садике, такой же голубой порошок брат товарища капитана Немова Любови Павловне на голову сыпал. Он его и на меня сыпал, перед тем как сажал в корыто. И на собаку, и на нашего Тимофея.

— Ну-ка, ну-ка? — Дядя Коля принюхался. — Все понятно, обезволивающая присыпка, та, что делает людей управляемыми. Хитер, однако, был бродяга покойничек. Это надо же, двух зайцев одним ударом: и погубить подводную лодку, и избавиться от свидетеля преступления.

— Так, граждане, нарушаем? — раздался рядом суровый голос.

Заглушив мотоциклетный мотор, усатый милиционер в фуражке не спеша оставил седло и властным шагом направился в нашу сторону. Это был тот самый милиционер, которого мы повстречали на рынке, когда впервые увидели коробок.

— Ваши, граждане, документы.

Веснушки на его круглом носу алели, как на болоте клюква.

Появление представителя власти подействовало на похитителя отрезвляюще. Ухарев ожил, заулыбался, на груди его под распахнутым ватником закачались на волнах лодочки, замахали хвостом русалки.

— С добрым утречком, товарищ Гаврилов. — Он бодро загромыхал цепями. — Как служба протекает как таковая?

На ногах его были валенки, выменянные у Щелчкова на огурец.

— Вы мне это... — ответил ему Гаврилов. — Не по делу зубы не заговаривайте. По вам давно скамья подсудимых плачет. — Он вынул из планшета бумагу. — Ознакомьтесь: «Гражданин Ухарев... возраст... рост... размер обуви... форма носа... Объявлен в розыск по делу об огурцах». Короче, быстро вылезли из кабины и перебрались сюда, в коляску. — Он кивнул на свой мотоцикл. — Раз цепями вы запаслись заранее, значит, можно обойтись без наручников. Ну а вы, — усатый милиционер оглядел нашу разнокалиберную компанию, — вы случайно не соучастники будете?

Я сглотнул и на всякий случай вытащил на свет спикосрак.

— Все в порядке. — Усатый милиционер приложился рукой к фуражке.

Ровно через десять минут уворованная с базы машина вернулась на законное место.

А еще через пятнадцать минут мы стояли на полутемном пирсе и дожидались возвращения «Любовь Павловны».

Глава двадцать седьмая ПРОЩАЛЬНЫЙ ЗАВТРАК

Испытания прошли на отлично. За один человекочас пребывания подводного корабля в акваториях реки и залива товарищ капитан Немов выполнил следующие задачи: 1) Зарядил аккумулятор машины времени на достаточно долгий срок; 2) с помощью специального хронощупа выловил из недалекого прошлого образец материальной культуры в виде древнего эмалированного ведра; 3) обнаружил на дне залива следы деятельности хомо сапиенс субмаринис, то есть человека подводного — возможно, предка современного, сухопутного.

И главное: товарищ капитан Немов осуществил-таки запуск в будущее первого в мире живого существа, заменив в механизме времени будильники на часы с кукушкой. Этим первым в мире путешественником во времени стал Тимофей Петрович, наше храброе общественное животное. Его даже уговаривать не пришлось, он самолично напросился участвовать в опасном эксперименте и выдержал его, как герой.

После первого короткого испытания товарищ капитан Немов провел несколько более продолжительных, но это уже без нас. Мы учились, а о капитанских делах нам докладывал дядя Коля Ежиков, помогавший товарищу капитану в свободное от дежурства время.

Прошел апрель, наступил май и покатился по направлению к лету. Как-то утром, была суббота, дядя Коля вызвал нас запиской на автобазу. Записку доставил Шашечкин, его верный ученик и помощник. В руке он держал авоську с черным хлебом и колбасой.

— Вы читайте, а я пошел, мне еще ситро покупать.

Лёшка Шашечкин отдал нам листок.

Развернув записку, мы прочитали, что сегодня в полдень товарищ капитан Немов отправляется в далекое плавание и приглашает нас по этому случаю на прощальный дружеский завтрак. Место сбора: камбуз подводного корабля «Любовь Павловна».

«Ровно через 15 минут жду вас на автобазе», — приписано было на обороте.

Глава двадцать восьмая ЧУДО-ЮДО РЫБА ХЕК

— Есть в океане такая рыба, называется хек. Редко кому удается эту рыбу поймать, но если уж кто поймает, — товарищ капитан Немов лукаво глянул на хозяйничавшую за камбузным столом Любовь Павловну, следя за ее ловкими пальцами, режущими чайную колбасу кружочками и накладывающими их на тарелку с кусками хлеба, — то, считай, что он поймал свое счастье.

— А вы? — спросил Щелчков товарища капитана Немова. — Вы когда-нибудь эту рыбу видели?

— Я? — Товарищ капитан улыбнулся и, подойдя к аквариуму, занимавшему четверть камбуза, легонько постучал по стеклу: — Люба, рыбонька моя, цып-цып-цып!

Из-за жидких мочалок водорослей показались два рыбьих глаза и усеяннная зубами пасть.

— Подожди, красавица, я сейчас...

Капитан отошел к столу, взял с тарелки приготовленный бутерброд и под хищный взгляд из аквариума вернулся к своему чуду-юду. Бутерброд был съеден мгновенно. Рыба тыкалась в стеклянную стенку и требовала себе добавки. Что-то в ее рыбьих манерах напомнило мне нашу соседку, только вслух я этого не сказал, не хотел никого обидеть.

— Вот она у меня какая.

Товарищ капитан Немов играючи погрозил ей пальцем, затем жестом пригласил всех к столу.

Лимонад был уже налит, чайная колбаса нарезана, принесенные дядей Колей ландыши пахли летом, праздником и каникулами, до которых оставалась неделя.

— Первый тост за моих друзей. Если бы, ребята, не вы, — тут товарищ капитан Немов коротко кивнул в нашу сторону, — и не ты, Николай Игнатьич, — дядя Коля скромно потупился, ткнувшись носом в стакан с напитком, — мы бы вряд ли собрались здесь сегодня. Так что, друзья, за вас! За помощь, которую вы мне оказали!

Стакан в руке товарища капитана со звоном обошел всех по кругу.

Ситро ударило пузырьками в нёбо, и я решился задать вопрос:

— А нас вы с собой возьмете?

— Почему не возьму? Возьму. Только не в этот раз. — Товарищ капитан Немов виновато развел руками. — Как бы это вам объяснись доходчивее... — Он немного пригубил из стакана, поперхнулся, и щеки его зарделись. — В общем, мы с моей любовью... то есть Любовью Павловной отправляемся сегодня вдвоем. Путешествие наше, как бы это сказать...

Он замялся, потеряв слово.

— Свадебное, — подсказал дядя Коля и хитровато подмигнул нам. Затем наполнил стаканы доверху, поднялся и торжественно произнес: — За дружбу мы уже выпили. Предлагаю тост за любовь.

— Ваня, — Любовь Павловна повернулась к товарищу капитану Немову, заедающему ситро бутербродом, — а давай, Николая Игнатьича мы возьмем с собой?

— Нет уж! — Дядя Коля замотал головой. — Видел я ваш берег турецкий. Комары, и те там не водятся, а какая без комаров жизнь. — Дядя Коля подмигнул нам опять. — И потом, на кого ж я базу свою оставлю? Не на Лёшку же, который чайную колбасу от любительской отличить не может. Нетушки, давайте уж без меня.

Я сидел за капитанским столом и чувствовал: чего-то мне не хватает. И лимонада выпил вроде от пуза, и бутербродов съел на четыре больше, чем Шкипидаров, и в плаванье нас взять обещали. Наконец до меня дошло. Спикосрак! Уйдет товарищ капитан в плаванье, кто же будет нас тогда выручать?

Должно быть, мой безмолвный вопрос слишком крупно отпечатался у меня на лбу, потому что товарищ капитан Немов вдруг внимательно взглянул на меня.

«Думаю, что тебе он больше не нужен», — сказали его глаза.

Я подумал, подумал и согласился.