Семена

Авторы [работающие в жанре хоррора], которые когда-то старались внушить благоговейный трепет, а вызывали страх, теперь стараются внушить страх, а вызывают лишь омерзение.

Дэвид Эйлворд.

Месть прошлого: культурное значение сверхъестественной фантастики

Глава первая

Он уже успел пересечь половину Англии и почти добрался до дома, прежде чем его заметили. Июньский день разгорался, и железнодорожные вагоны нагревались все жарче и все сильнее воняли куревом, а на пересадочных станциях толпилось все больше народу. В поезде, выехавшем из Нориджа, ему пришлось убеждать по-матерински заботливую женщину с мяукающей корзиной на коленях, что в Питерборо его встречают. Хуже всего было ожидание очередного поезда, и в Питерборо, и потом, почти пять часов спустя, в Лидсе: вокзалы превратились в пещеры, полные великанов, каждый из которых мог его схватить. Но стоило ему сесть в Лидсе на поезд до Старгрейва, как он решил, что теперь в безопасности. Ему и в голову не пришло, что чем ближе к дому, тем больше вероятность, что кто-нибудь его узнает.

У него в носу стоял затхлый запах вагона, а сердце стучало громко, словно колеса поезда. Он жалел, что не купил в дорогу еды, но после оплаты проезда из Нориджа от его сбережений осталось всего несколько пенни. Он с трудом сглотнул пересохшим горлом и принялся старательно дышать, пока не исчезло ощущение угрозы, порожденное влажной жарой раннего лета и поездом, который, раскачиваясь, несся через городскую окраину к вересковым пустошам Йоркшира. С каждой новой остановкой открытые всем ветрам холмы за домами как будто придвигались ближе и становились круче. Теперь пассажиры чаще выходили, чем входили, и когда за окном распахнулось поросшее вереском пространство, он и вовсе остался в вагоне один.

Небо становилось бледнее по мере того, как поезд приближался к нему. Склоны холмов, глянцевые от травы или ощетинившиеся английским утесником и вереском, подпирали голые известняковые кряжи, возносившиеся над рельсами. Зазубренные каменные стенки, напоминавшие ему хребты динозавров, разграничивали пастбища, по которым врассыпную бродили овцы. Ему показалось, что знакомые пейзажи приветствуют его. И это ощущение, и еще усталость от долгого пути, позволили ему погрузиться в дремоту и забыть, ради чего он возвращается домой.

Когда поезд подъехал к небольшой открытой платформе перед Старгрейвом, он заморгал, открывая глаза. Поезд с тяжким вздохом остановился, и на платформу торопливо поднялась женщина, одетая не по сезону тепло, в фиолетовое пальто, с платком на голове, и двинулась к ближайшей двери, подталкивая вперед одного из своих сыновей сумкой на колесиках и волоча за собой двух других, близнецов. Бен увидел ее лицо, освещавшееся красным огоньком каждый раз, когда она затягивалась опасно укоротившейся сигаретой, торчавшей из угла рта, и отпрянул назад, скрываясь из виду. Это была техничка из старгрейвской школы.

Может быть, она не успела его заметить. Он сполз по сиденью, когда у него за спиной с грохотом распахнулась дальняя дверь. Трое мальчишек, жизнерадостно галдя, ввалились в проход: близнецы тузили и пихали друг друга, младшенький вопил у них за спиной, чтобы подождали его, а их мамаша, вроде бы, была слишком сосредоточена на детях и удостоила одинокого пассажира лишь беглым взглядом.

– Прекратите немедленно, не то получите. Ну-ка, сели сюда! – скомандовала она и шлепнулась на сиденье через проход от Бена. – Сейчас же ко мне.

Она затушила окурок, но как только поезд тронулся, тут же закурила новую сигарету. Деревенские домики из песчаника сменились одиночными холмами, усеянными камнями и напоминавшими полуразрушенные постройки, и Бен постарался развернуться к окну всем телом. Он не столько боялся быть узнанным, сколько не сдержать эмоции, которые он подавлял целый день, приберегая до места назначения.

– Сидите смирно, вам говорю, – прикрикнула женщина, а затем Бен ощутил, как она перегнулась через проход, рассматривая его. – Ты что, голуба, один едешь? – спросила она.

Он попробовал притвориться, будто не слышит, но невольно еще сильнее развернулся к окну.

– Я с тобой разговариваю, голуба, – произнесла она, повышая голос. – Я же тебя знаю, правда? Ты не должен разъезжать в одиночку.

Близнецы зашушукались.

– Это он? – спросил один из них. – Он, да, мам? Тот мальчик, у которого и мама, и папа, и вообще все погибли на пустоши?

Бен зажмурился, чтобы подавить нахлынувшие чувства, и тогда женщина опустилась на сидение рядом с ним.

– Все в порядке, сынок, не нужно бояться, – зажурчала она так близко, что он ощутил на щеке жар от ее сигареты. – Я знаю, что ты сын Стерлингов. Откуда ты едешь? Очень плохо они поступили, те, кто должен был за тобой присматривать. Отпустить восьмилетнего ребенка одного.

Он испугался при мысли, что из-за него у тети будут неприятности. Та ведь так старалась, чтобы ему было хорошо – как она себе это представляла. Он закусил нижнюю губу, причмокнув так, что близнецы захихикали, и принялся мусолить ее, чтобы успокоиться.

– Не обращай на нас внимания, Бен, – продолжала женщина. – Поплачь. Вредно держать все в себе.

Зажмуриться еще сильнее он не смог, поэтому открыл глаза. Перед ними все плыло, как будто поток слез, который он силился сдержать, все-таки прорвался наружу. У него возникло ощущение, будто она украла его горе и выставила на всеобщее обозрение. Бену хотелось ударить по ее пухлому лицу, казавшемуся угрюмым от тревоги за него, по этому носу, ноздри которого раздувались и опадали при каждом вдохе и выдохе, по рябому двойному подбородку, из которого торчали жесткие рыжеватые волоски.

– Останешься пока с нами, – решила она, – и мы найдем того, кто о тебе позаботится, бедняжка.

Он мог бы сказать, что едет не в Старгрейв, а дальше, только она никогда особенно не прислушивалась к словам детей. И ему пришла мысль, настолько ясная, что он похолодел и ощутил пустоту в душе: остается лишь открыть дверь вагона и выпрыгнуть. По крайней мере, тогда он точно будет со своими родными. Он потянулся рукой за спину и нащупал ручку, ощутив, как подрагивает дверь. Ему достаточно лишь надавить на ручку и вывалиться из поезда спиной вперед. Когда дверь поддастся, он закроет глаза. Вагон качнуло, и его отбросило на ручку, он почувствовал, как она опустилась, а в следующий миг дверь громыхнула, женщина схватила его за руку и подтащила по сиденью к себе.

– Нельзя баловаться с вагонными дверями, сынок. Все вы, мальчишки, одинаковы.

Он едва не заплакал злыми слезами, не столько из-за того, что она помешала, сколько из-за того, что она причислила его к своим детям. Он бросился бы к двери, дождавшись, когда она отпустит его, и доказал бы, что она ему не указ, однако из-за возникшей задержки он понял, каково будет выпасть из поезда, и ему не хватило храбрости. Ее детей он почти не воспринимал – так, какое-то непрестанное недоброе копошение на противоположном сидении, – пока она не вцепилась в него еще крепче, пригрозив им свободной рукой:

– Сидите смирно. Через минуту уже выходим.

Один из близнецов копался в корзине и при звуке ее голоса зарылся еще глубже.

– Хочу конфеты.

Младший братец взвыл:

– Нечестно! Они всегда съедают все зеленые.

– Прекратите, – взвизгнула она, выпустив руку Бена. Из корзины вывалилась картошка, когда младшенький выдернул оттуда пакетик с конфетами и побежал прочь. Поезд замедлил ход, переезжая через мост над шоссе на окраине Старгрейва, за окном показался Лес Стерлингов, тенистый серебристо-зеленый массив над террасами улиц, застроенных коттеджами из песчаника и домишками цвета старого пергамента. Младший мальчишка запрыгнул на сиденье в конце вагона, размахивая пакетиком конфет над головой, но потом близнецы вцепились в его добычу с такой силой, что пакет лопнул. Женщина собрала картошку и, пошатываясь, бросилась в проход, погрозив Бену похожим на желтоватую сосиску пальцем. – Не смей никуда уходить!

Он всегда слушался взрослых. Из тетиного дома он выскользнул до рассвета, оставив записку, в которой просил не волноваться за него, и, приоткрывая входную дверь, боялся, как бы она не проснулась и не окликнула его. И вот теперь его пригвоздило к месту чувство долга. Близнецы смеялись над младшим братом, который так и сжимал в руке разорванный пакетик от конфет, пока он не пнул одного по ноге, а другому не ткнул кулаком в глаз.

– Прекратите, вы же покалечите друг друга! – надрывалась их мать, раздавая подзатыльники тем, до кого удавалось дотянуться. – Больше никто не получит ни конфет, ни шоколадок, ни чипсов. И обещанные игрушки я вам не куплю, а новые ботинки сдам обратно в магазин…

Внезапно Бен исполнился презрения к ней, настолько сильного, что сам испугался. Поезд подкатил к станции. Бен рванул к двери и нажал на ручку. Дверь широко распахнулась, пятки больно ударились о землю, и он побежал к началу платформы быстрее поезда.

Начальник станции, неторопливый старик с подкрученными кверху усами, пожелтевшими от табачного дыма и никотина, вышел ему навстречу из своей будки. Он взглянул на билет Бена, а потом так резко вскинул голову, что Бен невольно проследил за его взглядом. Женщина в фиолетовом пальто одной рукой колотила по окну, а другой силилась открыть дверь, крича начальнику станции, чтобы он задержал Бена. Бену показалось, это слышит весь Старгрейв, хотя ее голос был заглушен стеклом.

– Придется подождать, – сказал начальник станции.

Он перегораживал Бену выход со станции. У Бена заныло в груди, и он снова задышал, только поняв, что начальник станции имеет в виду женщину.

– Кажется, ей бы пора уже научиться открывать двери, – заметил начальник станции и подмигнул Бену, забирая его билет.

Бен торопливо пошел к выходу, втянув голову в плечи из страха услышать за спиной окрик. Где-то слева, со стороны моста, звякнул колокольчик в дверях магазина. Справа, на площади, разбирали торговые палатки, и их металлические ребра бряцали о булыжник. Впереди, по направлению к лесу, извивались узкие боковые улочки, как будто уставшие подниматься напрямик. Услышав, как шумно открылась дверь вагона и женщина заорала на своих детей, требуя от них заткнуться, Бен перебежал Рыночную улицу, обогнув лужу разлитого машинного масла рядом с безлюдной стоянкой такси, и помчался вверх по переулку, соединявшему две боковые улицы.

Он не замедлял бега, пока станция не скрылась из виду, тогда он перешел на торопливый шаг, поднимаясь по склону холма между высокими, грубо сложенными стенами задних дворов. Кто-то заколачивал гвозди под комментарий кого-то другого: «Краску не обдери!», кто-то учил шумного попугая повторять свое имя. Спортивный комментатор вопил в микрофон так, что радиоприемник зашкаливало, а где-то в комнате на верхнем этаже женщина говорила: «Посмотрим, подойдет ли тебе ее старое платье». От возможности слышать голос города, оставаясь невидимым для него, Бен ощутил себя шпионом на секретном задании – задании, смысл которого теперь, когда он приближался к месту назначения, становился все менее понятным.

Грузовик, натужно ворча, обогнул Круглую площадь и свернул к строительной площадке. Как только он проехал мимо, Бен метнулся через дорогу к следующему переулку, который еще круче забирал наверх. Между неровными выпуклыми булыжниками змейками вились отложения засохшей грязи, нанесенной дождем. Через два поворота переулка Бен увидел Черч-роуд, и сердце, как ему показалось, затрепетало в груди. Он на цыпочках подбежал к выходу из переулка и внимательно оглядел дорогу, спускавшуюся с холма и справа, и слева от него; убедившись, что здесь некому его остановить, Бен ринулся на другую сторону к кладбищенским воротам. Он поднял засов и приоткрыл железные ворота ровно настолько, чтобы проскользнуть внутрь, затем заставил себя медленно закрыть их, чтобы они не заскрипели снова.

– Я проведать родных, – произнес он вслух, после чего ему пришлось развернуться навстречу реальности.

Оказалось, никто за ним не гнался. Несколько маленьких мраморных ангелов, угнездившихся на надгробьях, созерцали небеса. В церковном окне рядом с крыльцом возвышался святой Христофор [1]: массивной витражной рукой он придерживал мальчика, сидевшего у него на плече, а в другой руке сжимал ручку маленькой девочки, – вся эта картина была как будто сложена из дюжин обломков неба и закатов. Бен окинул взглядом сеть тропинок, расходящихся от церкви, и двинулся между могилами к белому мраморному обелиску.

Обелиск возвышался среди самых старых могил кладбища, между треснувшей каменной урной и иссохшим почерневшим венком. И высотой он был почти с одиночные деревья, благодаря которым кладбище казалось пограничной полосой между Лесом Стерлингов и городом. Мрамор обелиска так ярко сверкал на солнце, что Бену пришлось прищуриться. Пока он читал выбитые надписи, заслоняя глаза ладонями с переплетенными пальцами, растянувшийся на мили лес выше по склону холма, за полосой общинных земель и живой изгородью, казался большой тенью, наползающей на пейзаж перед ним. Имена отца и деда были теперь вырезаны на обелиске над именем Эдварда Стерлинга, чьи годы жизни и смерти датировались девятнадцатым столетием. Только матери Бена не было здесь, потому что его тетя похоронила сестру в фамильном склепе в Норидже.

Бен всматривался в имена, словно они могли объяснить ему, ради чего он здесь. Уехав так далеко, он чувствовал, что все-таки не доехал. Он сжимал переплетенные пальцы, пока не заболели руки, словно эта боль была беззвучной молитвой, способной наставить его на верный путь. Наконец ему пришлось расцепить пальцы, и боль понемногу затихла, оставив ему чувство пустоты и утраты, лишив возможности действовать, – он мог лишь смотреть, как его дыхание вырывается перед лицом облачками пара.

Он созерцал этот пар довольно долго, прежде чем до него дошло, что в такой жаркий день не может быть пара от дыхания. К этому времени он уже успел обхватить себя руками, чтобы унять дрожь. Снова пришло ощущение, и куда более сильное, чем недавно у ворот, что за ним наблюдают. Он поднял глаза и заставил себя всмотреться в лес сквозь туманную завесу.

На кладбище что-то появилось. Бену пришлось прикрыть глаза дрожащей от холода рукой, чтобы защититься от блеска обелиска, прежде чем он смог рассмотреть это. Между ним и живой изгородью, обозначавшей границу общинных земель, часть пространства шириной в несколько надгробий и высотой больше обелиска сверкала от каких-то переливающихся частиц, ослепительных, словно осколки зеркала. Под ними, на траве, блестела тонкая бледная линия, и Бен видел, что эти осколки движутся к нему в неспешном танце.

Когда переливающиеся частицы прошли под деревом, с него упало несколько листьев. Бен видел, как они побелели, спланировав на землю. Ему показалось, за время их полета он сделал несколько глубоких вдохов, но пара от собственного дыхания он больше не видел. Его тело как будто замедляло все жизненные процессы, делаясь спокойным, словно мрамор, хотя ему казалось, он по своей воле замер, чтобы не поддаться нарастающей панике. И тем не менее руки его двигались почти незаметно для него, поднимаясь, чтобы приветствовать приближавшееся нечто. Когда ладони оказались на уровне глаз, он заметил, что пальцы блестят от пушистых снежинок, зависших в воздухе. К нему подступала тишина, куда более глубокая, чем тишина кладбища. Он отстраненно сознавал, что шагает к лазу в живой изгороди, за которой начинались общинные земли, следуя за танцующими снежинками, уходящими прочь. Он чувствовал, что если пойдет за ними, то, возможно, поймет, на что намекает этот танец.

Прозвучал мужской окрик, однако Бен пропустил его мимо ушей. Он был уверен, что еще есть время, чтобы добраться до деревьев и спрятаться. Ему казалось, этот умиротворяющий танец уже скрыл его от чужих глаз, потому что ослепительные искры замедляли свое кружение рядом с ним, словно приглашая присоединиться к их хороводу. Исчезающие узоры, которые они чертили в воздухе, едва различимый шепот, который он силился уловить, кажется, обещали раскрыть невероятные тайны.

А в следующий миг он замешкался перед лазом в живой изгороди, сквозь которую просочились переливающиеся частицы. Какой-то мужчина положил руку ему на плечо, отдернул в изумлении, но затем усилил хватку.

– Да он холодный как ледышка, бедняга, – проговорил мужчина, и Бен услышал, как женщина – та, в фиолетовом пальто, – заворковала что-то сочувственное. Он увидел, как несколько деревьев на краю леса заискрились, а потом потускнели, и под деревьями не осталось ничего, кроме угрюмой зеленоватой тени. Он ощущал себя брошенным, сбитым с толку, и был способен лишь трястись от холода.

Глава вторая

Полицейский участок Старгрейва находился в маленьком домике, где переднюю комнату разделяла надвое стойка. Женщина-полицейский с крупными морщинистыми руками завела Бена в комнатку поменьше, рядом с кухней, и принесла ему стакан молока.

– Только что из-под коровы. Давай пей.

Полицейский, обнаруживший его на кладбище, проговаривал вопросы очень медленно, и Бен догадался, что так тот старается выказать добродушие, однако лично он видел в этом лишь снисходительность. Знает ли Бен свой адрес? Он проделал весь этот путь в одиночку? Рассказывал ли он кому-нибудь, куда едет? Даже если он и оставил тете записку с просьбой не волноваться, неужели он думает, что она не волнуется?

– Я надеялся, – промямлил Бен, чувствуя себя маленьким и гадким.

По крайней мере, его больше не трясло, хотя тело оставалось таким напряженным, что, казалось, от малейшего прикосновения затрясет снова. Пока полицейский, зайдя за стойку, звонил тетушке Бена, женщина в форме держала его за руку и рассказывала о своей дочери, которая хотела стать машинистом поезда, когда вырастет. Довольно скоро полицейский позвал Бена к себе.

– Просто скажи тете, что с тобой все в порядке, хорошо?

Пока Бен тащился к телефону, он слышал, как ее голос требует ответа: звук был такой, словно прямо в стол была вмонтирована ее уменьшенная копия. Он поднял телефонную трубку обеими руками и отставил подальше от уха.

– Тетя, я здесь.

– Скажи спасибо Всевышнему, – произнесла она так безучастно, что он подумал, уж не велит ли она ему сделать это буквально. – Тебя там кормят? Или ты весь день на голодном пайке?

– Я ничего не хочу, – сказал он и тут же понял, что подобная правда не принесет ничего хорошего. – В смысле, я до того перекусил.

– Поговорим, когда вернешься домой. Передай трубку полицейскому.

Бен еле-еле доплелся обратно до своего стула с полным ощущением, что идти ему некуда.

– Мы за ним присмотрим, вам не о чем переживать, – говорил между тем полицейский, а потом его тон стал деловитым и официальным. – Да, мэм, разумеется, мне известно, кто такие Стерлинги… Трагическая утрата для нашего города… Я уверен, мы сможем, мэм, после чего я лично прослежу, чтобы его благополучно вернули к вам.

Теперь Бен уже не знал, куда деваться от смущения. Каждый раз, когда полицейский произносил «мэм», он напоминал ему тех детей в поезде.

– Я бы не стал пока называть точное время, мэм… Когда мы его обнаружили, он был в таком состоянии… – И это все? Неужели он действительно не увидел того, что видел на кладбище Бен, ведь он стоял так близко к нему? – Полагаю, врач уже здесь, мэм, – сказал полицейский.

Врачом оказалась маленькая и круглая, но очень стремительная женщина, от которой пахло мятными леденцами, и один из них звякнул о ее зубы, когда она передвинула его языком за хомячью щеку.

– Как его зовут? – поинтересовалась она, глядя Бену в глаза и щупая рукой его лоб, и ему показалось, что его здесь нет, что его увлекли за собой танцующие снежинки на кладбище. – Что с ним случилось?

Полицейскому наконец удалось завершить телефонный разговор.

– Он просто захотел вернуться в Старгрейв, чтобы, как я понимаю, побывать на могиле родных, ведь прошло всего несколько месяцев. Верно я говорю, сынок? У тебя ведь все в порядке там, где ты сейчас живешь?

– Моя тетя хорошо ко мне относится, – заверил Бен с виноватой поспешностью, от которой даже слегка задохнулся.

Врач держала Бена за запястье и смотрела на свои часы.

– Напомните-ка, чего ради меня вызвали? В данный момент он в полном порядке.

– Его трясло как осиновый лист, когда я взял его за руку, – сказал полицейский, и Бен вспомнил, как побелели те листья. – Он дрожал от холода в такой день. Кроме того, как мне показалось, я видел тучу насекомых, кружившую вокруг него, пока я не подошел.

– Это были не насекомые, – возразил Бен.

Врач поглядела на него так, словно только что заметила.

– А-а-а, – протянула она и уставилась на его рот, пока он не догадался, что она ждет, чтобы он повторил за ней. – Шире, шире, – потребовала она и наконец посмотрела ему в глаза. – Что ты там говорил? – спросила она, нацеливая на Бена градусник так, словно собиралась зарезать им, как только услышит достаточно.

Пока она внимательно осматривала его горло, он решил сохранить тайну.

– Я не видел никаких насекомых.

– Они там были, сынок, целая туча. И улетели в лес, как только увидели мой мундир. – Врачу полицейский сказал: – Я просто подумал, что вам следует знать.

Она заставила Бена наклонить голову в одну сторону, затем в другую, словно изучая его шею.

– Подозреваете, что его покусали? Следов укусов нет. – Она сунула Бену в рот градусник и все время, пока не пришла пора его вынимать, постукивала по линолеуму подметками поношенных туфель. – Ничего у него нет. Слишком долго ехал, а потом бегал на пустой желудок, вот и все дела. Лично я бы прописала ему большую порцию пюре с сосисками.

Она со щелчком захлопнула свой потертый чемоданчик и бодро вышла из комнаты.

– А пирог и жареная картошка с подливой подойдут? – спросила у Бена женщина-полицейский.

– Да. – На него вдруг навалилась такая усталость, что воспоминания о встрече на кладбище начали ускользать от него, становясь нереальными, – такая чрезмерная усталость, что он даже забыл о хороших манерах. – Спасибо, – прибавил он, и женщина-полицейский потрепала его по голове.

Когда она принесла ему еду из ближайшей закусочной, он понял, что умирает с голоду, но при этом не в силах пошевелить налившимися свинцом руками. Ему вспомнился один неожиданно жаркий день, когда он чувствовал себя точно так же. Мама тогда посадила его себе на колени и кормила супом. Он помнил, как она то и дело наклоняла голову, чтобы поцеловать его в висок, и улыбалась, стараясь скрыть проскальзывавшую во взгляде тревогу. А он был такой сонный, ему было так уютно, что он был готов сидеть так вечно. На мгновение ему захотелось, чтобы женщина-полицейский заметила, как сильно он устал, и покормила его.

Однако она говорила по телефону.

– Врач признал его совершенно готовым к поездке, мэм. И при виде еды он приободрился… Уверяю вас, мы хорошо его кормим, мэм… Сюда уже едет человек из полиции округа, который доставит его к вам…

Когда Бен макал в подливку последний ломтик картофеля, прибыл этот самый полицейский из округа, долговязый, неулыбчивый тип, нижняя челюсть которого составляла не меньше трети его лошадиной физиономии, и еще Бен решил, что в своем кепи с длинным козырьком он похож на шофера.

– Как только будешь готов, – бросил он Бену.

– Не спеши. Нам не нужно, чтобы в довершение ко всему тебя еще и стошнило в полицейской машине, – добавила женщина-полицейский.

Она проводила Бена до машины и застегнула ему воротник, сказав полицейскому с лошадиной физиономией:

– Береги его. Он хороший парень, на которого свалилось слишком много горя, какого никто не заслуживает.

Бен был ей благодарен, хотя и не возражал против того, что водитель видел в нем всего лишь досадную помеху, с которой нет нужды разговаривать: пока он сидит без дела в тишине, наверное, сможет вспомнить, что именно произошло на кладбище. Машина бежала через вересковые пустоши за собственной вытянутой тенью, и Бену казалось, он оставляет позади частицу себя. Когда он обернулся на лес, солнце ослепило его. Он зажмурился и увидел сияющую кляксу, которая разрослась, потемнев. Ему показалось, что солнце выжгло его воспоминания, которые он так и не смог ухватить в полной мере. Он прикрыл глаза ладонью, пытаясь вспомнить, но почти тут же заснул.

Он то и дело просыпался, словно от толчка. И каждый раз понимал, что воспоминания ускользают от него все дальше. Он начал думать, что уже лишился их, не удержав сразу. В моменты бодрствования он видел города, названий которых не знал, небо, расчерченное полосами заката, дорогу, которая, кажется, вела на край мира, и еще бульвар с фонарями, похожими на бетонных динозавров, чьи головы одновременно налились оранжевым светом на фоне темно-синего небосвода. Один раз его разбудил водитель, чтобы он пересел в другую полицейскую машину. Очнувшись от сна под чистым черным небом с сонмом мерцающих звезд, он на какой-то миг вдруг понял: все, что он не в состоянии уловить, – это секретное сообщение, предназначенное для него одного. Но потом миг прошел, и, как он ни старался противиться, его сморил сон.

Когда он очнулся в следующий раз, то понял, что полицейская машина стоит. С трудом разлепив веки, он увидел за стеклом дом тети. Небольшие спаренные дома с аккуратными садиками и припаркованными автомобилями окутывала темнота, приглушавшая свет уличных фонарей и будто льнущая к нему. Он нащупал ручку двери и кое-как выбрался из машины.

Полицейский, которого Бен так и не смог вспомнить, уже нажимал на кнопку звонка. Бен увидел в окно, как его тетушка вскочила со стула и тут же ухватилась за спинку, чтобы не упасть, – видно, заснула, дожидаясь его возвращения. Когда он, спотыкаясь, побрел по садовой дорожке между кустами, черневшими в ночи, тетя открыла входную дверь. Ее пружинистые темные кудряшки сбились набок, очки в роговой оправе сидели косо, а над воротником кардигана торчал выбившийся ярлычок. Она скорбно поглядела на Бена и скрестила руки на груди.

– Никогда больше так не делай, если не хочешь моей смерти, – произнесла она.

Глава третья

Сначала Бену показалось, что она преувеличивает. Она поблагодарила полицейского и проследила, чтобы тот закрыл за собой калитку.

– Иди наверх, – вот и все, что она сказала Бену, взмахивая руками, словно от этого он мог бы взлететь на второй этаж.

Держась за перила, он дотащился до ванной комнаты, где крышка унитаза была замаскирована белыми перьями, в полусне принялся чистить зубы и понял, что таращится на свое отражение в зеркале. Собственное худощавое лицо показалось нереальным, словно маска: голубые со стальным блеском глаза запали от усталости, бледный рот с искусанными губами разделяла ровно пополам тень от острого носа, светлые волосы с серебристым отливом топорщились во все стороны над большими ушами. Он все еще размышлял, что же должно означать это зрелище, когда в ванную торопливо вошла тетя, чтобы его причесать. Расческа скребла по коже и дергала за волосы, но даже это не помогло взбодриться. Он поплелся в свою комнату, кое-как застегнул пижаму, забрался под одеяло, и его веки сомкнулись раньше, чем голова коснулась подушки.

Его разбудили полуденное солнце и хриплое пение большой шарманки. Он прикрыл глаза рукой, наслаждаясь неспешным возвращением в реальность и ощущением, что можно валяться так сколько угодно, понемногу узнавая в этих звуках мелодию фургона с мороженым. Она понемногу затихала, удалялась, наконец угасла, словно искра, и только тут он осознал, что не слышит в доме свою тетю.

Он вскочил, оттолкнувшись от кровати с такой силой, что затряслись руки, и бросился вниз по лестнице, в надежде, что его громкий топот вызовет ответ с ее стороны. Ее не оказалось в кухне, только плита и металлическая раковина сверкали, как будто она начистила их минуту назад; ее не было в столовой, только черные стулья стояли, выпрямив спинки, вокруг пустого черного стола, над которым висели в рамках коричневатые фотографии с морскими видами Норфолка; ее не было и в гостиной, только радиоприемник застыл на верху вращающейся книжной полки.

Обычно этот приемник, сделанный из грязно-белого пластика, напоминал Бену тостер-переросток, но сейчас он как будто превратился в воплощение той тишины, что стояла в доме, – ему представилось сердце, переставшее биться. Он во все глаза смотрел на приемник, боясь пошевелиться, когда сверху послышался звук: придушенный всхрап, вдруг оборвавшийся.

Должно быть, она тоже проспала, как и он. Ему не полагается заходить в ее спальню, но она же не станет возмущаться, если он принесет ей чашку чаю. Он поставил чайник в раковину, послушал, как звон струи из-под крана становится все глуше. Проследил, как закипает чайник, и схватил его за ручку, как только крышка начала подрагивать, залил кипятком ложку чая в заварочном чайнике, заставив себя терпеть, когда пар обжег пальцы. Наверняка она уже не так сильно на него сердится. Он пошел наверх, поднимаясь на каждую ступеньку с одной и той же ноги, чтобы не расплескать наполненную до краев чашку на блюдце, и добравшись до двери тетушки, робко постучал по косяку. Когда на его долгий стук не последовало ответа, он опустил чашку с блюдцем на пол и чуть приоткрыл дверь.

В этой комнате было теплее, чем у него, словно ее убранство – стеганое одеяло, свешивавшееся с обеих сторон кровати до самого пола, маленькие подушечки на туалетном столике, ощетинившиеся шляпными булавками, мягкое кресло, уставившееся на свое отражение поверх булавок, – источало собственный жар. Его тетушка свернулась клубочком под стеганым одеялом, отчего казалась сейчас меньше обычного. Лицо ее приобрело сероватый оттенок и расплылось из-за расслабленно отвисшей челюсти, по которой сползала струйка слюны. Бен не смог определить, дышит ли она.

Затем она всхрапнула и закрыла рот, ее веки дрогнули, открываясь. Увидев Бена, она тут же села на кровати, завернувшись в одеяло и торопливо утирая подбородок тыльной стороной ладони.

– Тетя, я заварил тебе чай, – с запинкой пробормотал он.

Пока он донес чашку до кровати, она успела накинуть на себя кофточку и надеть очки. Ее примятые кудряшки понемногу расправлялись, но лицо все еще выглядело более серым, чем обычно.

– Оставь на маленьком столике, – сказала она, когда он попытался дать ей чашку на блюдце прямо в руки. – Будь хорошим мальчиком, ступай к себе, пока я не встану.

Возможно, она еще не до конца проснулась и поэтому говорила как-то невнятно, но его это напугало.

– Тетя, ты хорошо себя чувствуешь?

Она поднесла руку ко лбу, словно определяя температуру у себя самой.

– Надеюсь, теперь уже да. Но не смей больше расстраивать меня так, как это было вчера, ты меня понимаешь?

– Я больше никогда не буду, – пообещал Бен и вышел из спальни.

Если она умрет, он останется совсем один, и куда ему тогда идти? Чтобы отвлечься от подобных мыслей, он принялся прибирать в комнате, расставляя в ряд на подоконнике модели машинок, которые неизменно получал в подарок на Рождество с тех пор, как ему исполнилось три года. В памяти возникли морозные узоры на окнах и искры от горящей оберточной бумаги, улетающие в дымоход.

Он отнес вниз, в гостиную, стопку своих книг. Развязал бечевку, и книги как будто с облегчением расправили обложки: и сказки Андерсена, подаренные отцом, и ежегодные сборники библиотеки приключений от тетушки. Самой лучшей из них, потому что до сих пор оставалась совершенной загадкой, была последняя книга Эдварда Стерлинга «О полуночном солнце».

Он только начал переворачивать страницы, когда в комнату спустилась тетя.

– Не заталкивай в мой книжный шкаф слишком много томов, а то он потеряет вид. Мы же не хотим, чтобы люди подумали, будто наша мебель куплена на распродаже? – сказала она и нахмурилась при виде книги в его руках. – А это что за старье? Не нужна она тебе. Там наверняка полно микробов.

Бен пожал плечами.

– Но, тетя, она мне очень даже нужна. Ведь эту книгу написал прадедушка. А дедушка подарил мне и сказал, что нужно время от времени пытаться ее читать, пока не откроется смысл.

– В ней нет никакого смысла, Бен. Хорошие мальчики должны читать такие книги, какие я тебе подарила. А в этой нет ничего, кроме сказок, сочиненных людьми, которым понадобился Эдвард Стерлинг, чтобы их записать, потому что сами они не умели. Мерзкие сказочки, некоторые похожи на Ганса Андерсена, только еще хуже. И примерно из тех же краев. – Она протянула руку, и он заметил, что та у нее слегка дрожит. – Если эта книга так тебе дорога, я сохраню ее. И это будет особый тебе подарок, когда я решу, что ты уже достаточно взрослый.

– Но ее можно поставить в шкаф, чтобы я видел? Она напоминает мне о деде.

Его тетушка силилась совладать с чувствами.

– Теперь мне кажется, что я напрасно потратила деньги, покупая для тебя книжки, – проговорила она и с трудом вышла из комнаты.

К обеду ей, похоже, удалось взять себя в руки. Они, как и обычно, ели рагу из мяса и овощей – она часто повторяла Бену, что эта пища именно то, что требуется растущему мальчику. Как и обычно, на запах рагу было куда лучше, чем на вкус, словно тот весь растекся по воздуху. Бен делал вид, что ему нравится, и после нескольких глотков произнес:

– Я люблю, когда ты покупаешь мне книги, тетя. И я их читаю.

– В самом деле? Честно говоря, идея была не моя. Твоя мать считала, что книги могут направить твои мысли в правильное русло. – Он подцепила на вилку овощное месиво и взглянула на Бена, опустив ее на край тарелки. – Постарайся понять, Бен: мне это тоже нелегко. Одно дело, когда ты время от времени приезжал погостить на недельку, но мне и в голову не приходило, что я после стольких лет одиночества буду жить вместе с другим человеком, пусть даже и вместе с таким хорошим мальчиком, как ты. Не подумай, что я жалуюсь, просто дай мне время, чтобы привыкнуть, хорошо? Я понимаю, что никогда не смогу заменить тебе мать, но если я могу чем-то тебя порадовать, в рамках разумного, не стесняйся об этом попросить.

– В таком случае, можно мне взять одну фотографию из тех, что ты привезла из нашего дома?

– Разумеется, можно, Бен. Ты хочешь взять какую-нибудь, где ты с мамой?

Бен проглотил еще немного рагу, однако это не помогло ему удержаться от вопроса.

– Тетя, почему ты не любила моего отца и его родных?

Она закрыла глаза, словно его взгляд обжигал ее.

– Ты прав, Бен, я сказала глупость. Я найду фотографию, на которой вы все вместе.

– Но за что ты их не любила?

– Наверное, я тебе расскажу, когда ты повзрослеешь.

Бен решил, что она винит их в смерти своей сестры. Если он будет настаивать на ответе, она передумает отдавать ему фотографию. Позже, когда он убирал со стола, она поднялась к себе в комнату и задержалась там надолго – Бен уже испугался, что она решила ему отказать. Наконец она вынесла ему фотографию, на которой он был запечатлен младенцем на руках у матери.

– Твои крестины. Это я уговорила твою мать тебя крестить.

Отец то ли поддерживал мать Бена, то ли сам опирался на нее – вид у него был такой, словно ему хочется утереть блестящий от пота лоб. Летняя жара, из-за которой пожухли листья на деревьях во дворе перед церковью Святого Христофора, явно обессилила и бабушку с дедушкой. Все они, даже тетя, улыбались не слишком весело, словно устав дожидаться, пока вылетит птичка. Бен глядел на фотографию с ощущением, что каким-то образом упускает суть происходящего, пока тетя не обняла его, обдав ароматом лавандовой воды.

– Если будет нужно, ты всегда можешь поговорить со мной о них, – заверила она. – Ты ведь убежал, потому что я не оставила тебе времени, чтобы как следует попрощаться, да?

Вопрос прозвучал буднично, однако Бен почувствовал, с каким напряжением она ждет ответа:

– Да, тетя, – согласился он, не в силах решить, какую часть правды можно открыть. – Как ты думаешь, что с ними со всеми случилось? Никто мне так и не объяснил.

– Беспечность, Бен. Что там еще могло случиться, среди бела дня посреди ничего. Никогда не отвлекай человека за рулем. – Она взяла его руки в свои теплые, пухлые, немного морщинистые ладони. – Слава богу, ты в ту неделю гостил у меня. Мы не можем вернуть никого из них, зато мы сделаем друг для друга все, что в наших силах, правда? А теперь пора спать. И не спорь, тебе завтра в школу. Хорошая я была бы опекунша, если бы позволяла тебе нарушать режим.

Уже лежа в постели, он позвал ее. Она позволила ему остаться под одеялом, а сама опустилась на колени рядом с кроватью и вместе с ним прочла молитву. Ее мольбы об упокоении их душ еще звучали у него в ушах, когда она подоткнула ему одеяло, плотно, словно спеленала. Почему-то мысль о вечном покое потянула за собой воспоминание, как отец нес его на плечах, и ему казалось, он может срывать звезды с их черного ледяного ложа, откуда они уже и сами падали, оставляя в ночном воздухе блестящие мазки. Конечно же шел снег, и было странно, что отец несет его в лес в такую ночь, в самую чащу, откуда уже были не видны огни Старгрейва. Куда же нес его отец, что Бен весь дрожал в предвкушении? Разум Бена словно съежился от воспоминания, а вскоре путаница мыслей, похожих на наложившиеся друг на друга радиоволны, унесла его в сон.

Он проснулся в темноте, понимая, что ночь в самом разгаре. Его разбудила одна мысль – мысль о том, что темнота, или нечто, таившееся в ней, хочет ему что-то сообщить. Он полежал, глядя в потолок и пытаясь вспомнить, что же от него ускользнуло. Уж это точно не из тех тайн, до которых ему нужно еще дорасти. Это напомнило ему о последней книге Эдварда Стерлинга, о дедушке, который рассказывал, как Эдвард Стерлинг, желая закончить книгу, отправился далеко в ледяные пустоши под полуночным солнцем, и из этого безымянного места его пришлось выносить на руках, скорее мертвого, чем живого, и он скончался в Старгрейве, как только дописал книгу. «Что же он нашел там?» – хотел знать Бен.

Дедушка тогда пристально поглядел на него, больше похожий на собственное отражение в кривом зеркале – иссохший, бледный, с одеревеневшими руками и ногами, – и Бен подумал, что, наверное, Эдвард Стерлинг выглядел так же. «Однажды ты узнаешь», – ответил дедушка.

Бен весь подобрался, словно пловец перед прыжком в воду, и быстро выскользнул из кровати. Тетушка храпела так громко, что наверняка крепко спала. И все же он не стал включать свет на лестнице, спускаясь на цыпочках в гостиную. Дом стоял в пятне темноты между двумя уличными фонарями, в домах напротив свет не горел, но он все же сумел разглядеть на полке книгу Эдварда Стерлинга, корешок которой был темнее остальных. Его пальцы сомкнулись на этом корешке из старинной кожи, и он уселся на корточки под окном за шторой.

Книга раскрылась на фронтисписе, где был помещен портрет иссохшего старика, сидевшего, скрестив ноги по-турецки, и бьющего ладонями в барабан. В полумраке его глаза были похожи на бусины из черного льда. Бену часто казалось, что его прадед, должно быть, один из волшебников, которым месяцами приходится бить в барабан, чтобы светило полуночное солнце, однако сейчас эти глаза привели его в смятение. Он принялся переворачивать страницы, всматриваясь в отдельные строки нерифмованных стихов, которые в книге назывались магической поэзией, но смысла ее он так и не смог постичь. Он подумал, надо бы включить свет, но тут же обнаружил то, что искал, – впрочем, звезды этой ночью светили достаточно ярко, чтобы читать. В самом деле, он начал различать отдельные напечатанные строки на страницах. Ему казалось, что свет сам тянется к нему. Он не знал, как долго просидел так, но был уверен, что вот-вот сможет разбирать слова и поймет вложенный в них смысл, когда услышал, как тетушка выкрикивает его имя.

Она неуклюже сбежала по лестнице, включив свет. Должно быть, она обнаружила пустую кровать, пока он был поглощен изучением книги и даже не услышал, как она встала. Когда она тяжело ввалилась в комнату, лихорадочно нашаривая выключатель, он вскочил на ноги.

– Тетя, я не мог заснуть. Я всего лишь хотел…

Он не знал, что еще сказать, впрочем, она, видимо, не слушала: с посеревшим лицом она уставилась на книгу у него в руках, словно та была красноречивее всех его слов. Он поставил книгу на полку рядом со сборником из библиотеки приключений и двинулся к двери, и тетушка отступила в сторону, словно тюремная надзирательница.

Терзаясь угрызениями совести, что снова расстроил ее, он не смог заснуть до самого рассвета, однако она, явившись утром будить его в школу, улыбалась, словно новый день перечеркнул все ночные события. Ему сразу стало лучше, раз ей хорошо. Если она так переживает из-за того, что он читает эту книгу, он дождется, пока тетушки не будет дома.

Однако этим же вечером, когда он прокрался в гостиную, чтобы тайком взглянуть на портрет шамана с барабаном, оказалось, что в шкафу стоят только тома библиотеки приключений. Он побежал в кухню, где тетушка нарезала овощи.

– Тетя, где моя книга?

Она поглядела на него без особого интереса, что нисколько его не обмануло.

– Знаешь, Бен, я как-то не подумала. Заходила женщина, просила книги на благотворительность, и мне не захотелось отпускать ее с пустыми руками. Но это ведь неважно, у тебя же есть фотография, которую я тебе дала. А то была всего лишь старая книга.

Глава четвертая

Следующие недели тетушка пыталась загладить свою вину перед Беном. По субботам, когда они отправлялись за покупками, она показывала ему самые старые части Нориджа с мощеными булыжником улочками, где стоявшие в полном беспорядке дома, казалось, вот-вот скатятся с холма. По воскресеньям после церкви она часто возила его на побережье, где на каменистых пляжах пыталась играть с ним в футбол или гуляла вместе с ним вдоль утесов, чьи обращенные к морю бока осыпались под ветром мелким песком. Как-то она отправилась с ним к самой высокой точке побережья, на заметно выдающийся холм в Шерингеме, возносившийся на несколько сотен футов над морем. Бен созерцал травянистую равнину, почти такую же ровную, как море, и мечтал, чтобы завтра уже наступило, потому что он придумал, как ему достать копию книги. Отец одного из его одноклассников держал книжный магазин.

Мальчика звали Домиником, а больше Бен не знал о нем почти ничего. Кажется, у того не было близких друзей, во всяком случае, в их число точно не входили ни Питер, ни Фрэнсис, ни Кристофер, позволившие Бену играть вместе с ними в их игры. Питер с Фрэнсисом колотили друг друга по несколько раз на дню и корчили друг другу рожи на уроках, пытаясь рассмешить одноклассников и навлечь на тех наказание. От чего Кристофер спас Бена в первый день в школе, когда замаскировал приступом фальшивого кашля его смех, а Фрэнсис на следующий день раскусил шоколадный батончик на две части и предложил Бену кусочек поменьше, блестящий от слюны. Бен проглотил подношение вместе с чувством брезгливости, и с этого момента считалось, что они вчетвером друзья. Но Бен не позволит этому обстоятельству помешать знакомству с Домиником.

В понедельник тетушка как обычно отвела его в школу, хотя в Старгрейве он благополучно добирался до школы сам. Она сказала: «Старайся», и когда он попытался ускользнуть от нее в ворота, шлепнула его по заду – ей казалось, что подобный жест смутит его меньше, чем поцелуй на глазах у одноклассников. Июльское солнце нагревало макушку и отражалось от приоткрытых окон школы, пока он махал тетушке вслед, а когда она скрылась из виду, Бен прошел через вымощенный булыжником двор, запруженный учениками.

Доминик стоял перед входом для мальчиков и мурлыкал что-то себе под нос, сунув руки в карманы мешковатых шортов и уставившись на свои ботинки, которые выстукивали ритм его мелодии, какого-то приджазованного церковного гимна, от которого у него даже сползли носки. Лицо у него было как будто только что растерто махровым полотенцем, короткий широкий нос и крупный рот терялись на фоне высокого лба, над которым стояли торчком медно-рыжие волосы, напомнившие Бену зачищенный провод. До Бена вдруг дошло, что Питер, Фрэнсис и Кристофер наблюдают за ним, и он выпалил единственный пришедший на ум вопрос:

– Тебя Доминик зовут?

Доминик глядел на свои ноги, переставшие отбивать ритм.

– Хочешь поиздеваться?

– Нет, а с чего бы?

– Просто подумал, что ты мог бы. – Доминик наклонился, чтобы подтянуть носки. – Ты мог бы сказать «Никидом» или «Нодиким». Хотя, мое любимое «Модиник». Похоже на название какого-то лекарства. – Он распрямился и поглядел куда-то мимо Бена, словно ему не нравилось то, что он видит перед собой. – В таком случае, чего ты хочешь?

– Твой отец продает книги, верно?

– А твой кормит червей.

Бен разинул рот, не зная, что на это ответить.

– Когда мы в классе рассказывали, чем занимаются наши родители, мистер Болгер освободил тебя от задания, – продолжал Доминик, – но мне интересно, что бы ты ответил.

Бен закусил губу и понял, что, хоть он и пытается сдержать свои чувства, это вовсе не горе. И вдруг эти чувства выплеснулись из него так бурно, что ему пришлось утереть рот:

– Наверное, я бы сказал, что они лежат в могиле.

На лице Доминика отразилось такое потрясение, что Бен зашелся от смеха. На этот раз было почти не больно, почти отпустило.

– И что бы сказал на это мистер Болгер, – в радостном предвкушении продолжил Доминик.

– Он бы сказал… – тут Бен заговорил, понизив голос: – «Да как ты смеешь осквернять мою классную комнату подобными выражениями, ма-альчик?»

Доминик засмеялся, по крайней мере, закивал головой, растянув губы, что означало веселость.

– Так что ты там говорил насчет книг? Ни разу не видел никого из вашей шайки в нашем магазине.

– Я не в шайке, – возразил Бен и обернулся, чтобы проследить за взглядом Доминика.

Питер и остальные стояли у него за спиной: физиономии надутые, глядят угрожающе.

– Над нами ржете? – спросил Питер у Доминика.

– Только над учителем, – ответил Бен. – Мы разговариваем. Это личное.

– Тогда, может, пойдете в девчачий туалет? – предложил Фрэнсис, всплеснув руками.

– Да о чем тебе с ним говорить? – угрюмо поинтересовался у Бена Кристофер. – Он считает себя лучше всех только потому, что его отец – тупой лавочник.

– Он не тупой, он книгами торгует. Это ты тупой, если так думаешь. Мой прадед когда-то писал книги.

– Ах, простите, ваша светлость, – хмыкнул Питер, низко кланяясь.

– Ваши светлости, – подхватил Фрэнсис и повторил погромче, словно призывая всех оценить его остроумие.

Кристофер нагнул голову, как будто собирался боднуть Бена.

– Смотри, кого ты тупым называешь.

– А я смотрю.

Кристофер толкнул Бена, прижав к стене, а потом, когда в двери появилась учительница, с важным видом удалился в сопровождении своих прихвостней.

– И что же писал твой прадед? – спросил Доминик.

– Собирал старинные легенды и все, что не было записано раньше. И я хотел, чтобы ты спросил у своего отца, издают ли еще одну из таких книг. Эдвард Стерлинг, «О полуночном солнце».

– Что, моему отцу отложить ее для тебя, если у него есть?

– Лучше сначала скажи мне, сколько она будет стоить, – ответил Бен, но тут учительница дунула в свисток, требуя, чтобы все построились, и он закрыл рот, чтобы она не услышала, как он болтает после свистка, и не отправила его к директору, мистеру О’Тулу.

Когда его класс зашел в здание, ботинки Бена, купленные ему теткой к новому учебному году, по-мышиному запищали по линолеуму, и он увидел, как стоявший в коридоре директор наклонил голову— этим жестом он все время напоминал Бену оскалившуюся лошадь. Пока класс маршировал к месту назначения, Бену казалось, что жара, запах вымытого пола и тошнотворно зеленая краска со стен сплетаются внутри него в единое целое. В голове так сильно пульсировало, что он с трудом расслышал, что говорит ему мистер О’Тул:

– Я бы смазал их на твоем месте, тогда они бы так не скрипели.

– Да, сэр, – с запинкой промямлил Бен, ощущая себя отрезанным от всех остальных, уязвимым и сгорающим от стыда.

Они только что прошли мимо директора, и Бен чуть не споткнулся, когда Доминик у него за спиной пробормотал:

– Прикол, при-кол.

Бен едва не задохнулся от смеха и ужаснулся сам себе. Он не посмел обернуться, но улыбнулся Доминику, когда они проходили мимо рядов складных сидений в актовом зале. Пока мистер О’Тул громогласно читал молитвы перед залом, полным детей, а учителя с мольбой поглядывали на них, Бен больше не чувствовал себя одиноким. В классе он даже поднял руку, когда мистер Болгер задал вопрос, и отметил, что ладони у него больше не потеют.

Он был рад, что тетушка не спросила, с чего это он так доволен собой, – похоже, ей было достаточно самого факта. Ночью он никак не мог заснуть от предвкушения, словно был канун Рождества. Возможно, скоро он узнает, кого повстречал Эдвард Стерлинг за время своего последнего исследования и что они ему поведали. Но когда Бен торопливо вошел в школьный двор, даже не дожидаясь, пока тетушка скроется из виду, Доминик развел пустыми руками.

– Мой отец рассмеялся.

– В смысле?

– Он велел передать, жаль, что у тебя нет этой книги, он дал бы тебе за нее годовой запас карманных денег. Он позвонил своему другу, который торгует антикварными книгами, и тот сказал, что за всю жизнь не встречал ни единого экземпляра. С тем же успехом можно искать прошлогодний снег, так сказал мой отец.

Глава пятая

Зато у Бена появился в школе настоящий друг, чего никогда не бывало в Старгрейве. Тетушка позволяла ему оставаться у Доминика дома, куда заходила за ним, возвращаясь с работы в налоговой инспекции. Должно быть, она была довольна, что больше не приходится работать в обеденный перерыв и что у него в Норидже появился кто-то, кроме нее. Родители Доминика одобрили Бена, а вот ему понадобилось время, чтобы привыкнуть к ним. Миссис Миллиган то и дело предлагала ему перекусить без всякой системы, наверное, потому что мистер Миллиган находился в вечном движении: даже во время обеда он мог схватить книгу с буфета, со стула, с дюжины других предметов мебели, которыми были набиты комнаты маленького дома, и, расхаживая взад-вперед, словно актер на репетиции, принимался читать вслух.

– Вы только послушайте, – начинал он, поднимая к потолку широкое лицо и прикрывая глаза под кустистыми рыжими бровями. Он как будто не читал, а нюхал страницы, пока у матери Доминика не лопалось терпение, и она не набрасывалась на него, словно терьер на добычу: понадежнее упираясь в пол короткими ногами, она всем телом толкала мужа к столу, наклонив голову так, что подбородок сливался с крепкой шеей.

– Их мозгам пища нужна не меньше, чем их утробам, – слабо протестовал он, пока жена изымала книгу, ворчливо приговаривая:

– Не прививай детям свои манеры.

Когда Бен впервые пришел в книжный магазин Миллигана, он увидел, как тучный мужчина с портфелем, переваливаясь с ноги на ногу и спотыкаясь о булыжники, удирает от магазина, словно испуганный пингвин, а мистер Миллиган кричит ему вслед:

– Задержите этого человека, он зарабатывает неправедным трудом! Где полиция? А ну-ка покажи им ту страницу, которую ты не хотел, чтобы я читал вслух, – загромыхал он, и коммивояжер перешел на неуклюжий бег. – Вот, никакого уважения ни к книгам, ни к людям, – сказал мистер Миллиган Бену, впуская его в магазин. – Можешь читать все, что способен осилить, при условии, если у тебя чистые руки.

Так Бен провел почти все лето. Он прочел все мифы, все легенды и фантастические истории, какие сумел найти, частично из-за того, что тетушка не одобрила бы, а еще кое-что из научной фантастики, которой увлекался Доминик, и научная фантастика потянула за собой книги по астрономии. Исследования пространства и времени, фотографии далеких звезд и светящихся точек, о которых было доподлинно известно, что это скопления тысяч звезд, наполняли его благоговейным трепетом, граничившим с восторженным страхом. По временам он даже бывал рад, когда миссис Миллиган спасала его от размышлений, принося из дома миску хлопьев или сэндвич с омлетом. На мистера Миллигана тоже можно было положиться в этом смысле: он то зачитывал вслух какой-нибудь отрывок перспективным клиентам, то пытался отговорить покупателей заказывать книги, которые лично он не одобрял, то выуживал из их памяти имена авторов и названия, – все это в такие моменты, когда мысли Бена принимали уж слишком мрачный и темный характер.

Однако по вечерам в постели отвлекать его было некому, особенно с началом осеннего триместра, когда с каждым днем смеркалось все раньше. Уже скоро в воздухе стала ощущаться осенняя прохлада, и ему казалось, что лето не смогло предотвратить ее наступление, как дневной свет не может сдержать натиск ночи. Ночи все удлинялись, и у него было такое чувство, что темнота разрастается. Он не понимал, почему его так тревожат усиливающийся холод и темнота, он даже не был уверен, что ежевечерняя молитва перед фотографией семьи сильно помогает. Каждый вечер отражение неба в зеркале туалетного столика, на котором стояла фотография, делалось все темнее. Один раз ему показалось, что небо вовсе исчезло, не сумев сдержать наступление звездной пустоты, и тогда он молился изо всех сил.

Каждый вечер он выбирался из кровати, чтобы помолиться уже после того, как тетушка подтыкала ему одеяло, но он не подозревал, что она его слышит, пока она не повела его к отцу Флинну. В то воскресенье часы перевели назад, чтобы дать ночи лишний час. Может быть, по этой причине церковная служба показалась ему какой-то далекой, священник и его помощники неспешно совершали обряд, и их молитвы, как и ответы паствы, трепетали под арочными сводами, словно пойманные птицы. После мессы Бен попытался потихоньку удрать с церковного крыльца, однако тетушка заставила его подойти к священнику.

– Спасибо за прекрасную мессу, – сказала она.

– Все мы стараемся изо всех сил, мисс Тейт. – Святой отец до середины обнажил в улыбке мелкие ровные зубы и дежурно потрепал Бена по голове. – Но ведь не юному Бену это объяснять, верно?

Бен испугался, уж не догадался ли святой отец по его лицу, что во время службы он витал в облаках, и мысли в ужасе поскакали врассыпную: чудная служба в большой луже, месса-масса, массовое месиво…

– Хочу, чтобы ты знал: я восхищаюсь тем, как ты несешь свой крест, – сказал ему священник.

– На самом деле, отче, именно об этом мы бы и хотели поговорить, – сообщила тетушка Бена. – Об этой трагедии.

Лично Бен ни о чем не хотел с ним разговаривать.

– Мои двери всегда открыты, – заверил священник.

Наверное, зимой у него в доме ужасно холодно, подумал Бен, силясь сдержать усмешку, но никто на него не смотрел.

– После мессы я всегда пью чай, а это, как и все остальное в жизни, лучше делать в компании, – продолжал святой отец.

Дом священника находился в конце улицы, где стояли спаренные дома, разделенные садиками, и ряд невзрачных магазинчиков. Дверь им открыла престарелая экономка, чью жилистую шею украшало ожерелье с огромными бусинами, похожими на желуди.

– Еще одну чайную чашку, – беззаботно велел ей святой отец, – и, как мне кажется, нам понадобится стакан молока.

В гостиной, перед выложенным изразцами камином, в котором потрескивали угли, выстроился ряд из нескольких стульев, а перед ними стоял еще один. В углу комнаты под старым граммофоном возвышалась гора пластинок.

– Ты сядь сюда, – велела Бену тетушка, подтолкнув его к стулу напротив места священника, а сама присела на краешек соседнего с ним. – Надеюсь, вы сумеете все ему объяснить, отче.

– Полагаю, для того я и нужен. А о чем речь?

– Как и было сказано, о трагедии. Он еще не прожил ее, хотя никто этого от него и не ждет. Просто я слышу, как он молится за них, словно у него сердце разрывается. Господь же не хочет, чтобы дитя испытывало подобные чувства?

– Не стоит рассуждать о том, чего именно хочет Господь, мисс Тейт. Меня учили, что у нас может уйти целая вечность, чтобы лишь начать подозревать о части его намерений. – Священник кивнул на Бена. – Может быть, наш маленький солдат захочет рассказать нам своими словами, что именно он чувствует?

Он говорил таким тоном, будто предлагал Бену увлекательнейшее занятие, однако Бену вовсе так не казалось.

– О чем это? – смущенно уточнил он.

– Ну, что ты переживаешь с тех пор, как Бог забрал твоих родных к Себе.

Бену удалось облечь часть своих мыслей в слова:

– Я все время спрашиваю себя, куда они ушли.

– Ну, Бен, уж это-то, как мне кажется, хороший мальчик, который посещает католическую школу, должен знать.

– Речь идет о Чистилище, Бен.

– Ты же это знал, верно? И я уверен, ты можешь рассказать нам из своего катехизиса, что это означает.

Бен попугаем выдал ответ. Вероятно, тетушка почувствовала растущее в нем разочарование, потому что сказала:

– Маленькому мальчику трудно ухватить суть.

– Трудности даны для стойкости, мисс Тейт. Хочешь, Бен, я расскажу кое-что, что тебя удивит? Подозреваю, ты испытываешь примерно то же, что испытывал я в твоем возрасте. Видишь мою бабушку? Я потерял ее, когда мне было девять.

Он говорил о пожелтевшей фотографии в овальной рамке, которая стояла на каминной полке, и мысли Бена пустились вскачь.

– Я никак не мог понять, почему пожилая дама, никогда не причинявшая никому вреда, должна ждать целую вечность, пока ее пустят на Небеса, – продолжал святой отец.

Это точно было не то, о чем Бен старался не думать с момента аварии.

– Как вы считаете, она до сих пор там? – спросил он.

Его тетушка потрясенно ахнула, однако святой отец лишь снисходительно улыбнулся Бену.

– Этого нам знать не дано, верно? Если бы мы считали иначе, мы бы перестали молиться за родных, а этот как раз та работа, которую ждет от нас Господь на Земле: возносить Ему молитвы, чтобы наши возлюбленные поскорее отправились на Небеса.

Бен начал паниковать, потому что все это мало что значило для него.

– Но ведь у некоторых умерших людей на Земле нет никого, кто мог бы за них помолиться.

Святой отец сверкнул зубами, улыбнувшись тетушке Бена.

– Сообразительный парень. Прекрасно, что вы ведете его к вере! – Обратившись к Бену, он добавил: – Вот потому-то мы и молимся за все души в Чистилище, а не только за те, которые принадлежат нашим родным.

– Теперь тебе легче, Бен? – спросила тетушка таким тоном, словно он ободрал коленку. – Ты теперь знаешь, где твоя мама и все остальные, и ты знаешь, что помогаешь им.

Ничего подобного он не знал. Нельзя же, чтобы в Чистилище было больше душ, чем звезд на небе, но ведь мистер О’Тул сказал как-то на собрании школы, что из-за одного-единственного не упомянутого на исповеди греха придется остаться в Чистилище до конца времен. Если твои молитвы помогают даже тем покойникам, о которых ты понятия не имеешь, какой смысл молиться за своих отдельно? А если, молясь за своих поименно, ты сокращаешь их срок пребывания в Чистилище, это же совершенно несправедливо по отношению к тем, за кого некому молиться поименно. Подобное устройство поразило его своей неразумностью вплоть до полной бессмысленности, и это его ужаснуло.

Святой отец подался к нему почти доверительно.

– Наверное, ты пытаешься понять, ради чего столько страданий. Я угадал? Такой сообразительный мальчик, конечно, пытается. Так вот, Бен: что бы ни случилось с нами в этой жизни и после, какими тяжким ни казались бы испытания, как думаешь, встреча с Богом стоит того?

– Я не знаю.

– Я хочу сказать, если бы нам пришлось страдать, заслуживая награду, разве возможность целую вечность созерцать Бога не была бы наградой, превосходящей все мыслимые?

– Наверное, да.

Священник распрямился на стуле.

– Полагаю, пока что достаточно, мисс Тейт. Нашему молодому человеку будет о чем поразмыслить. Если все это покажется тебе слишком сложным, Бен, не стесняйся задавать вопросы. О, что тут у нас для хорошего мальчика? Похоже, это стакан молока.

Бен вежливо поблагодарил экономку священника и сосредоточился на молоке. Вопросов у него было хоть отбавляй, но он понимал, что ответы найдет не здесь. Должно быть, святой отец ошибается, он ведь сам сказал, что не знает намерений Бога. А если и церковь ошибается насчет смерти и того, что ждет после? Бен обдумал все это, и ему показалось, что отец Флинн еще больше отдалил его от его родных, отправив его семью еще дальше в неизведанную темноту.

В тот вечер Бен молился за них горячее обычного – про себя, чтобы не услышала тетя. Он молился сначала перед фотографией, а потом – лежа под одеялом, пока не уснул. Он то и дело представлял их себе в Чистилище, голых, извивающихся, словно насекомые, брошенные на раскаленные угли, и неспособных даже умереть. Он стискивал пальцы молитвенно сложенных рук, словно боль в них могла успокоить боль во всем теле, и молился так горячо, что переставал понимать слова. Когда видение наконец отступило, осталась только холодная темнота, которая как будто обещала успокоение.

Глава шестая

В канун Хэллоуина на улицах пахло туманом и сожженными листьями. Бен весь день чувствовал, что его окружают знаки, слишком таинственные, чтобы их истолковать: танец палых листьев на ветру; длинные тени в тех местах, где в ожидании зимы затаилась осенняя прохлада; словно налитое кровью солнце, которое вечерний туман утягивал вниз, за казавшиеся вырезанными из картона дома. Бен почти смог поверить, что предвкушение, какое внушили ему удлинившиеся ночи, было просто предпраздничным волнением, отражавшимся на лицах всех детей вокруг, но тогда почему же он так встревожен?

Миллиганы пригласили их с тетей провести праздничный вечер у них дома. После обеда тетя повела Бена по улицам, каждый раз крепче стискивая его руку, когда навстречу им попадались фигуры, облаченные в маски или остроконечные шляпы.

– Это просто дети в маскарадных костюмах, – бормотала она себе под нос, не подозревая, что лично Бена пугает, как бы они не подняли на смех его наряд: простыню, которую тетушка одолжила ему с большой неохотой и которую ему пришлось намотать на кулак, чтобы не запутаться и не упасть. Наконец-то они добрались до места, и в окне гостиной их приветствовала улыбающаяся тыква, а мистер Миллиган открыл дверь.

– Ого, у нас римский сенатор, – громогласно объявил он. – Вешай на крючок свою тогу, Бенний, и входи.

Из кухни выскочила миссис Миллиган с двумя фартуками и яблоком, от которого звучно откусила.

– Он больше похож на старого языческого жреца, – сказала она, но тут же добавила с жаром, отчего у нее даже выскочили изо рта крошки яблока: – На самом деле, ничего подобного, Бен. Ты лучшее привидение из всех, какие я видела сегодня. От одного взгляда на тебя пробирает дрожь.

Она выдала им с Домиником фартуки, чтобы они могли вылавливать ртом яблоки, плававшие в тазике для мытья посуды, который стоял в комнате на банном полотенце. От воды и яблока, которое Бену в итоге удалось ухватить зубами, пахло мылом и еще свечами, освещавшими комнату. Позже миссис Миллиган подала на большом овальном блюде сосиски, торчавшие из сугроба картофельного пюре, а за сосисками последовали остроконечные кексы, изображавшие крысиные морды, из которых пришлось выдергивать несъедобные усы. Тетушка Бена с несчастным видом поглядывала на тени сосисок, лежавшие на скатерти, словно скрюченные в угрожающем жесте пальцы, а к крысиным кексам она даже не притронулась. Миссис Миллиган убрала со стола и вернулась в комнату – ее тень вздымалась у нее за спиной, словно часть темноты из коридора решила присоединиться к их компании.

– Пора рассказывать истории, – объявил мистер Миллиган.

– Ничего неподобающего, – предостерегла тетушка Бена. – Ничего такого, от чего прибавляется седых волос.

– Расскажи о человеке, который нашел на пляже в Феликстоу свисток, – предложил Доминик.

Мальчики устроились по бокам от камина, спиной к огню, и Бену казалось, что прохладные изразцы не дают волнам жара схватить его. Мистер Миллиган рассказал о свистке, который вызывал призрака в саване, но когда призрак перегородил герою рассказа единственный выход из его спальни, оказалось, что в саване никого нет. Бен завороженно слушал, и ему казалось, он сидит у ног великанов с освещенными огнем лицами, чьи тени то сливаются, то расходятся, то переползают на потолок, куда их влечет подвижный сгусток еще более глубокой черноты. Когда мистер Миллиган договорил, позволив герою выскочить из комнаты, Бен услышал, как тетя тяжко вздохнула, не одобряя.

– Мальчики, это просто выдуманная кем-то история. Ничего такого в жизни не бывает, – сказала миссис Миллиган, чтобы успокоить ее.

– И так ясно. Зачем об этом говорить, – недовольно буркнул Доминик.

– Лично мне кажется, что такое вполне могла сочинить твоя мать, – сказала Бену тетя.

– А вы знаете какие-нибудь истории, Берил? – поинтересовалась миссис Миллиган.

– Если вы имеете в виду о сверхъестественном, таких историй полно в Библии.

– Теперь очередь Бена, – заявил Доминик.

Бен подумал, что Доминик, возможно, хочет таким образом усилить царившее в комнате напряжение, впрочем, ему было все равно. Его охватило необычайное волнение, словно рассказ мистера Миллигана разбудил спавшую внутри него историю.

– Я попробую, – сказал он.

– Нам уже скоро пора уходить, – вставила тетушка.

– В таком случае, Бен, занимай место рассказчика, – предложил мистер Миллиган, уступая ему свое потертое кресло.

Бен глядел на пламя, и ему казалось, что он сидит у костра, а темнота у него за спиной огромнее целого мира. История, которую он собирался поведать, чтобы узнать ее самому, вроде бы сконцентрировалась в нем, однако он не знал, с чего начать. Мистер Миллиган принес из соседней комнаты стул и уселся рядом с камином.

– Попробуй начать с «давным-давно», Бен.

– Давным-давно… – начал Бен и ощутил, как от этой фразы оживает сказка. – Давным-давно на краю самого холодного места на свете жил один мальчик. А было там так холодно, что лед не таял никогда, с тех пор как в мире вообще появился лед. Отец мальчика каждый день ходил на охоту, а мальчик с мамой поддерживали огонь в кострах, постоянно горевших с незапамятных времен, потому что если угасал хотя бы один костер, духи, обитавшие за пределами пламени, пытались спуститься с гор, где они жили среди льдов, и миновать защищенный кострами перевал, чтобы поработить весь остальной мир. Отец мальчика рассказывал ему, что однажды отец его отца, когда был маленьким мальчиком, едва не дал одному костру догореть и увидел, как приближаются духи. Их глаза были, как лед, который никогда не тает, а дыхание каждого было подобно снежной буре, а звук их шагов был такой, словно весь снег, лежавший до самого горизонта, заскрипел разом. От одного лишь взгляда на них его собственные глаза начали превращаться в лед. Но в тот раз отец прадеда выхватил пылающую головню из соседнего костра, отогнал духов и бросил головню в почти догоревший костер, после чего они никогда не позволяли пламени угасать.

Да, слушать тот рассказ было страшно, но все-таки мальчику хотелось бы увидеть хотя бы одного из этих духов, просто чтобы знать, как они выглядят. Рассмотреть вершины гор не удавалось из-за тумана и костров, кроме того, родители, замечая, что он всматривается в горы, каждый раз колотили его. А потом в один прекрасный день мать сказала, что скоро у нее будет ребенок, и ему придется поддерживать огонь самому до тех пор, пока ребенок не родится, и она заставила мальчика дать слово, что он не позволит ни одному костру догореть и не станет ни на минуту вглядываться в пространство позади них…

Его тетушка неловко заерзала на стуле, когда он заговорил о рождении ребенка, но рассказ продолжался: Бен не меньше Миллиганов жаждал узнать, чем все закончится.

– В тот день, когда мать отправилась к себе и легла в постель, мальчик поднялся до зари и принес дрова, которые они с отцом натаскали из леса заранее, а затем он развернулся к кострам спиной и оборачивался лишь время от времени, посмотреть, не нужно ли подкинуть еще дров. Он наблюдал, как его тень разворачивается вместе с движением солнца, и когда она сравнялась высотой с деревом, он услышал позади себя голос. Голос был похож на треск льда, брошенного в костер, – подобный звук часто слышали в той местности, однако мальчик понял, что это именно голос, потому что тот звал его по имени. И он побежал за дровами и подбросил их в костры, и он не глядел по сторонам, а только в огонь, пока его отец не вернулся с охоты. Однако он не рассказал отцу об услышанном, потому что боялся, что тот поколотит его, раз он позволил духу подойти так близко.

Ночью мальчик то и дело вскакивал проверить, не угасает ли какой-нибудь из костров, потому что и отец, и мать крепко заснули, утомленные ожиданием ребенка. А на следующий день мальчик снова поднялся до зари, чтобы поддерживать огонь. Он развел такие костры, что не мог подойти к ним ближе, чем на двадцать шагов, и не мог даже взглянуть на них. Поэтому он наблюдал, как его тень разворачивается на восток и становится даже длиннее, чем накануне, по мере того, как солнце движется на закат, а потом он услышал, как кто-то окликает его по имени из-за костров, и голос этот был похож на треск замерзающего потока. И он побежал в лес за дровами, и подкидывал их в огонь, пока пламя не сделалось таким жарким, что ему пришлось отойти на тридцать шагов, откуда он уже не слышал голос. Зато он чувствовал, как из-за стены пламени за ним следят ледяные глаза.

Мальчик мог бы рассказать обо всем отцу, потому что эти глаза были страшнее побоев, но, когда отец вернулся, неся на плечах оленя, у его матери начались роды. Она кричала всю ночь, и утром крики так и не затихли; поскольку мяса теперь хватило бы на целую неделю, отец остался с ней, и мальчику снова пришлось поддерживать огонь, хотя он совсем не спал накануне. И он развел такие высокие костры, что они могли бы растопить лед на горах, а потом наблюдал, как поворачивается его тень, и прислушивался к крикам матери, пока тень не сделалась такой громадной, что могла бы одним махом проглотить отца, ведь наступил самый короткий день в году, и солнце висело совсем низко. А как только солнце коснулось горизонта, мальчик услышал, как кто-то зовет его по имени голосом, похожим на грохот снежной лавины, и костры разгорелись так жарко, что он, как ни сопротивлялся, заснул.

Он проснулся только тогда, когда его затрясло от холода, и проснувшись, сразу же понял, что один из костров потух. Он кинулся в лес за дровами, однако от заготовленного запаса осталось всего одно полено, потому что все предыдущие дни он разводил такие огромные костры. Вернувшись с поленом обратно, он увидел, что костер не просто погас, но еще и покрылся слоем инея толщиной в палец.

И тогда он побежал к дому, чтобы рассказать обо всем маме и папе, но не услышал ни криков матери, ни пенья отца, утешавшего ее, – там было тихо, как в сугробе. Он заглянул в дом, и ему показалось, что там два белых медведя, которые сожрали его родителей, но на самом деле это и были его мама и папа, покрытые слоем инея, настигнувшего их, когда они пытались бежать. Единственным живым созданием в доме оказался младенец, белый, словно облачко. И мальчик вошел, чтобы забрать ребенка, но, когда тот открыл глаза, мальчик увидел, что они изо льда. Он уже хотел убить младенца поленом, когда тот заплакал, и его дыхание было подобно снежному урагану неистовой силы; ураган взрезал на мальчике кожу и заморозил хлынувшую кровь, и последнее, что он увидел в жизни, – мир, покрывающийся белым саваном. Вот рассказ о том, что бывает, когда лед выходит из темноты…

Голос Бена затих. После долгого рассказа голова шла кругом, и теперь, когда он закончил, стало немного неловко. Он заметил, что огонь в камине почти догорел. Тут мистер Миллиган пришел в себя и подкинул в камин угля из ведерка, оживляя пламя.

– Вот это я понимаю, высший пилотаж, Бен, – произнес он. – На твоем месте я бы все это записал и попробовал опубликовать.

Тетушка Бена хлопнула себя по коленям и рывком поднялась с места.

– Собирайся, Бен. Я и так позволила тебе остаться дольше, чем следовало. С вашего позволения, я включу свет. А то ничего не видно.

Миллиганы еще щурились от яркого света, когда она уже принесла из прихожей пальто Бена и сунула его руки в рукава. Она ничего ему не сказала, пока Миллиганы не закрыли за ними дверь.

– Откуда ты это взял?

Она имела в виду его сказку.

– Мне дедушка рассказывал, – ответил Бен то, что больше всего походило на правду.

– Ладно, надеюсь, ты это забудешь. В твоем возрасте нечего увлекаться подобной чепухой. Тебе будут сниться кошмары – и мне, кстати, тоже. Ты уж меня извини, но я спрошу у твоего учителя, какие книги он порекомендует тебе читать.

– Мама с папой позволяли мне читать все.

– Насчет твоей матери я бы не стала утверждать наверняка, – ответила она и прибавила, смягчаясь: – Я ведь не смогу как следует о тебе заботиться, если буду постоянно за тебя бояться, понимаешь? Ты и без того пережил достаточно, и нечего забивать себе голову глупыми сказками. Будешь читать их, когда станешь старше, раз уж тебе так надо, но я уверена, что к тому времени ты их перерастешь.

Она ошибается, подумал Бен, и во многом, хотя он не смог бы сказать, в чем именно. Даже если она будет указывать ему, что именно читать, она не в силах добраться до историй у него в голове. А там были и другие, которые проявятся в нужное время, не сомневался Бен. Туман приглушал свет уличных фонарей, превращая пространство за ними в темную тайну, разгадать которую он не мог, даже подходя ближе. От этого зрелища, подкрепленного его размышлениями, он едва не задыхался в радостном ожидании. Может, и нет нужды искать последнюю книгу Эдварда Стерлинга. Может, он так часто перелистывал ее, что вся суть книги уже перешла в его сознание и дожидалась, пока он поймет.

Глава седьмая

В Ночь Гая Фокса небо раскрасили многоцветные огненные фонтаны, затмившие звезды. В магазинах уже продавалось все для Рождества, и витрины сверкали искусственным снегом, как обещание снега настоящего. В школе тоже начали рано готовиться к Рождеству, проявляя мало добросердечности, зато умножая число вопросов, на которые дети должны были отвечать без запинки, чтобы на них не наорали или даже что-нибудь похуже. Бена ждало первое Рождество без родителей, и он чувствовал, что его горе только и поджидает момента, чтобы выплеснуться наружу. В некоторые ночи, когда он молился перед фотографией, губы у него так дрожали, что он не мог даже шептать.

В оставшиеся до Рождества недели тетушка изо всех сил старалась утешить его. В первые выходные декабря она развесила по дому украшения, балансируя на верхней площадке стремянки, которую Бен придерживал за ножки. Впервые в жизни она купила елку, норвежскую ель высотой с Бена. Та наполнила дом прохладным хвойным ароматом, и на ковре заблестели хвоинки, как от деревьев из Леса Стерлингов в их доме в Старгрейве, но все было не так, хотя Бен не мог определить, в чем именно. И платные Санта-Клаусы в универмаге: толстяк, чихавший так же часто, как хохотал, и худой, которому была велика борода, – никак не помогли воскресить радостное предчувствие, охватывавшее его в это время года в Старгрейве, хотя оба они гладили его по голове и бормотали что-то невнятное, как и положено таким Санта-Клаусам, когда он просил принести ему астрономический телескоп. Он знал, что это просто люди, наряженные так, как тот, кого не существует, но причина была не в этом – он еще на прошлое Рождество узнал, что Санта-Клаус ненастоящий.

Вскоре мистер О’Тул взялся готовить школу к праздникам. Когда вы будете открывать подарки и есть рождественские угощения, надрывался он, надо думать о Сыне Божьем, отправленном на землю страдать, потому что люди стали такими греховными, что никакая меньшая жертва не смогла бы искупить их грехи. Он утер слюну с губ большим носовым платком из грубой ткани и обвел актовый зал покрасневшими глазами.

– Неужели у вас нет души? – возопил он, едва не срываясь на визг. – Все подходите по очереди к яслям и думайте о благословенной матери Христа, которой предстояло увидеть своего единственного сына, подвергнутого бичеванию, увенчанного терновым венцом и прибитого к кресту, где он умер, испив уксус вместо воды. И я увижу слезы еще до окончания собрания, а если нет, я знаю, как их вызвать!

Ясли размером и формой напоминали кроличью клетку. Обложенную соломой колыбель окружали три одинаковых овечки из игрушечной фермы, два пластмассовых пастуха и Дева Мария с посеревшими от слоя пыли волосами. Над всем этим великолепием висела вырезанная из фольги звезда, один луч которой печально обвис. Колыбель и спеленатый младенец в ней были непомерно большими для такого окружения, и Доминик уверял Бена, что, если младенца посадить, он вякнет «ма-ма». Но сейчас, тащась мимо яслей, Доминик все-таки испустил тяжкий вздох.

– Достань носовой платок, мальчик, – проворчал директор вполголоса, похоже, не без зависти одобрив представление Доминика. Перед Беном оставалось всего три девочки, которые почти разом зашмыгали носами, и Бен вдруг понял, что окажется первым ребенком, не сумевшим заплакать, неспособным отреагировать на ясли, нелепое наполнение которых, похоже, было проверкой на силу веры. Но его испугало не столько это, сколько вид директора, сверкавшего глазами из-за яслей. Если то, что изображали эти ясли, было правдой, зачем же нужно, чтобы люди, подобные мистеру О’Тулу, запугивали других, заставляя верить? Как можно допустить, чтобы кто-то вытворял такое ради Него? Вопросы пугали его больше, чем директор, и он, к собственному изумлению, разрыдался, поравнявшись с яслями.

Сначала ему показалось, он просто оплакивает родных, понимая, что никогда больше не встретит Рождество с ними. Он помнил, как трещали хлопушки, когда вся семья, сидя за накрытым столом, взрывала их разом; как дедушка говорил: «За зиму», и все поднимали бокалы с вином; как он долгими вечерами сидел у камина на коленях у матери, пока они с бабушкой пели рождественские гимны, которые словно воплощали это время года, этот ледяной блеск бескрайней ночи над Старгрейвом и ветер, рвущийся с вересковых пустошей через лес и постукивающий в окна, – и он осознал, что наблюдает за самим собой со стороны. Вероятно, то был единственный способ справиться с сумбуром в голове. Ощущение было такое, словно он смотрит на ясли, на директора и на себя откуда-то с огромной высоты, куда не добираются его переживания. И эта новая ясность распахнула его разум, и он с обескураживающей живостью вспомнил, как учился ходить. Отец с дедом танцевали за пределами досягаемости, уводя его за собой все глубже в лес, и на их лицах отражались гордость и легкая тревога. Вся семья глядела на него точно так же, когда он начал понимать, что Санта-Клаус выдумка, но что за тайну он должен был постигнуть в лесу? Внезапный ужас, природу которого он не хотел уразуметь, вернул его обратно, он явственно увидел перед собой ясли, и на мгновение показалось, что в них источник его страха, а вовсе не успокоения.

Последние несколько дней школьного триместра Бену казалось, что нечто, которое он почти сумел уловить, следит за ним из засады на периферии его мыслей. Дни становились все холоднее, и то была не липкая промозглость тумана, а настоящий жестокий мороз, из-за которого ему казалось, что промерзшие кости отделяются от плоти, пока он топал от тетиного дома до школы. Бен старался отвлечь себя уроками и символической вечеринкой, которую мистер О’Тул устроил – явно под нажимом учителей – в последний день триместра, однако уроки казались такой же ерундой, как и эта вечеринка. Он сидел в бумажном колпаке, ел бутерброды, запивая лимонадом, играл в морской бой с Домиником в тетради в клеточку, чувствуя, что просто оттягивает неизбежное, и он боялся узнать, что же это.

– Радуйтесь Рождеству, – сказал им учитель, когда прозвенел последний звонок, – но не объедайтесь, а то не влезете потом за парты.

Некоторые одноклассники вручили Бену рождественские открытки, и Бен пожалел, что не догадался принести тоже, хотя бы для того, чтобы подольше задержаться в классе. Но тетушка уже ждала его у ворот. Вдохнув поглубже и подняв воротник пальто, Бен заставил себя выйти из школы.

Тумана не было. Первая звезда низко висела в вечернем небе, как будто выкристаллизовавшаяся из глубокой синевы. Звезда ярко переливалась, чистое небо блестело как стекло, и он подумал, что синева вот-вот расколется, и на землю хлынет звездная ночь. Крыши домов и голые ветви деревьев казались вырезанными бритвой, и Бен решил, это знак: скоро все прояснится. Дома и деревья недвижно застыли на фоне неба, которое, кажется, сделалось плотнее, потемнев, и цепко держало верхушки крыш и концы ветвей, освещенные закатным солнцем. Пока они с тетей шли домой, залитые солнцем ветки посерели, и Бен вспомнил, что сегодня самый короткий день в году.

Когда тетушка открыла входную дверь, вслед за ней внутрь ворвался поток воздуха. Бен услышал, как на ковер упали хвоинки, и принес из-под раковины на кухне веник с совком. Подметая еловые иголки, он увидел свое отражение в серебристом шаре на дереве: раздутая голова, плотно прижатая к коленям, – и решил, что похож на головастика, скованного льдом. Дедушку вечно приходилось умолять, чтобы тот согласился украсить елку, принесенную из Леса Стерлингов, – он был твердо уверен, что самой елки, и того, что она символизирует, достаточно.

Тетя подала на ужин рождественский пудинг с сосисками и поймала по радиоприемнику концерт, где исполняли рождественские гимны. После ужина, убирая со стола, она подпевала последним гимнам, вроде бы надеясь, что Бен подхватит. Однако, когда он задолго до сна заявил, что хочет подняться к себе, она сказала лишь:

– Если понадоблюсь, я здесь.

Бен не стал включать свет на лестнице, поднимаясь наверх, к звездам, светившим за окнами спальни. Он смотрел из окна на них, с трудом пронзавших черноту, в глубинах которой галактики кружили, словно снежинки. Эта чернота всего лишь намекала на бесконечную тьму, где мир людей был меньше пылинки. Он представил себе, что одна звезда движется в точности так, как об этом рассказано в рождественской истории. Мысль встревожила его, и он даже не хотел знать почему. Он включил в спальне свет и опустился на колени перед фотографией.

Но от молитвы не было толку – слова ничего не значили для него. Неужели директор школы лишил их смысла, или то был отец Флинн? Даже фотография пугала Бена, причем не столько замороженными улыбками женщин, сколько выражением, застывшим в глазах отца, и деда, и его самого. Он выключил свет, чтобы не видеть этих глаз, и вернулся к окну.

Мигнула одна звезда, за ней другая. На мгновение показалось, что какая-то из них точно сдвинулась с места. Тетушка внизу переключила приемник на юмористическую программу, которую они часто слушали вместе. Бен решил, она нарочно прибавила звук, в надежде выманить его из своей комнаты, но музыкальная заставка с тем же успехом могла звать его из другого мира, потому что он наконец понял, что движущаяся звезда на самом деле вселяет уверенность, ведь как бы там не было темно, холодно и пусто, похоже, бесконечности не все равно.

Ему казалось, он выпадает из этого мира. Бескрайняя тьма как будто тянулась к нему сонмом своих звезд, светом, казавшимся таким же безрадостным, как и пространство между ними, и, вероятно, родившимся раньше этого мира. Он решил, что способен ощутить, как свет движется к нему, немыслимо быстро и все же медленнее снежинок, если учесть бесконечность времени. И он в один миг поверил, что директор школы прав: истина, которую воплощает рождественский вертеп, гораздо страшнее и удивительнее. Он заметил, что дрожит всем телом, и отпрянул от окна, потянувшись к выключателю. Но звездная тьма была и в зеркале, как и он сам, рядом с фотографией. Тьма таращилась на него его собственными глазами.

Это зрелище парализовало его. Он вспомнил глаза старика с барабаном из книги Эдварда Стерлинга, но почувствовал, что сейчас нечто куда более древнее – такое древнее, что от одной мысли об этом перехватывало дыхание, – глядит на него. Он не знал, сколько простоял, скорчившись перед зеркалом на столике и не замечая, что опирается всем весом на костяшки пальцев. Он нечаянно качнулся вперед, и зеркало затуманилось от его дыхания, вспыхнув искрами, словно звезды вокруг его головы осели на стекло. Ему показалось, что сам он только иллюзия, мелькнувшая на мгновение во всеобъемлющей тьме, пока он смотрел сквозь самого себя в черноту. Он боялся пошевелиться, но если стоять тут и дальше, он увидит то, что наблюдает за ним из лишенной света темноты.

Кто-то звал его по имени. Голос был слишком далеким, чтобы докричаться до него, но он его отвлекал. Это звала его тетя, остановившись у подножья лестницы и силясь перекричать музыкальную заставку в конце юмористической программы. Должно быть, она недоумевала, почему он так надолго застрял в своей комнате, хотя лично ему казалось, что время вообще не движется. Если он не отзовется, она отправится его искать.

И она найдет его в темноте, завороженно глядящего на самого себя, и это ее убьет. Его побег в Старгрейв уже едва не убил, а если она увидит его в таком состоянии, не сомневался Бен, она как минимум перепугается. Подумав об этом, он содрогнулся от страха за нее и ободрал пальцы о грубую древесину. Дурацкая музыка замолкла, и он услышал, как тетушка начала подниматься по ступенькам, с тревогой окликая его.

Руки в приступе паники одеревенели, но он сумел отпрянуть от зеркала. Хватая ртом воздух, кинулся к выключателю.

– Я здесь, тетя, – с запинкой выговорил он. – Задремал просто.

В следующий миг, испугавшись того, что она может увидеть, заставил себя снова развернуться к зеркалу.

Но там не на что было смотреть: только его собственное лицо и фотография, и ничего в глазах, лишь недоумение и угасающий страх, и вовсе ничего таинственного в лицах на фото. Если что-то и заставило его увидеть то, что он видел, теперь оно наверняка кануло обратно во тьму.

– Я уже спускаюсь, тетя, – крикнул он, сумев овладеть голосом.

Услышав, что она остановилась и в итоге начала спускаться обратно, он судорожно выдохнул. Он двинулся вниз по лестнице, как только сумел скрыть следы паники, убеждая себя, что Рождество значит для него все то, что значит для нее. Он больше не должен видеть такое, пожалуйста, Господи, ради нее.

Глава восьмая

Мейбел Бродбент уже запирала свой магазин в канун Рождества, когда прибежала дочка киоскера, такая печальная, что Мейбел спросила, чего она хочет.

– Всего лишь синие нитки, – ответила Анита так, словно незначительность ее покупки была волшебным «Сезам, откройся». – Я почти закончила вышивать рождественский подарок для мамы.

Мейбел невольно сжалилась над ней. Она снова открыла магазин только для того, чтобы отыскать среди множества синих ниток нужный оттенок, образец которого Анита намотала на указательный палец, а деньги велела занести после праздников – дневную выручку она уже отправила в банк. Девочка убрала моток ниток в карман и привстала на цыпочки, чтобы неуклюже запечатлеть на щеке Мейбел поцелуй, пахнувший шоколадом.

– Счастливого Рождества, мисс Бродбент, – выпалила она.

– Похоже, у меня оно уже началось, милая. И тебе того же, – ответила Мейбел, а девочка пересекла площадь и побежала вверх по холму. Запирая магазин, Мейбел осталась на городской площади одна. Без торговых прилавков, которые еженедельно вырастали вокруг полуразрушенного каменного креста, та была гулкой и пустой. Плотнее обмотав шею шарфом и натянув перчатки, Мейбел бросила последний оценивающий взгляд на магазин с затемненной витриной – она, как и обычно перед Новым годом, поменяла там натюрморт из клубков шерсти и схем для вязания, – прежде чем отправиться домой.

Солнце уже село за вересковые пустоши. Над Старгрейвом и мрачным массивом Леса Стерлингов, на фоне желтоватого неба вырисовывались зубчатые контуры кряжа из песчаника. Магазины, разбросанные между террасами жилых домов на Рыночной улице, главной дороге через площадь, которая протянулась на полмили параллельно железнодорожным путям, были закрыты до следующей недели. Рядом со станцией местный риелтор с женой загружали горы сделанных в последнюю минуту покупок в самое большое в городе такси, пока предпоследний предпраздничный поезд, пыхтя, уходил на север. Мейбел остановилась у газетного киоска, чтобы купить пачку сигарет «Дю Морье» и пропустить стаканчик шерри, который киоскер предлагал всем покупателям в канун Рождества, после чего снова храбро двинулась в ночь, пока алкоголь согревал изнутри.

Газетный киоск был последней торговой точкой на главном шоссе. За ним стояли только несколько беленых домиков с террасами из грубого кирпича и просторными садами, стены которых украшали причудливые куски породы, принесенные их хозяевами с вересковых пустошей. По другую сторону железнодорожных путей тянулись акры вереска, отделявшие город от ферм, где, словно упавшая звезда, светилось одно окно. Домик Мейбел был последним перед железнодорожным мостом, но не последним в этой части города. Выше него, в нескольких сотнях ярдов по пустынной грунтовой дороге, которая отходила от главного шоссе рядом с ее садом, стоял дом Стерлингов.

Мейбел уже была у своей калитки, когда на шоссе показалась идущая из города машина. Положив руку на щеколду, Мейбел дождалась, пока фары автомобиля осветят погруженный в темноту дом. Ей была неприятна мысль, что какие-нибудь дети могут забраться туда, хотя у них в эту главную ночь года наверняка имелись занятия поинтереснее. Машина миновала поворот дороги, и свет фар сделался ярче, когда городские фонари остались позади. Поток света залил сад Мейбел и перетек на дом Стерлингов.

И дом, и лес над ним как будто выступили на шаг вперед. На несколько мгновений дом и блестящая масса деревьев сделались самым ярким в Старгрейве пятном. Мейбел всегда казалось, что этот высокий трехэтажный дом с крутой крышей и нависающей над ним короной из непропорционально больших дымовых труб как будто вырван из городского викторианского пейзажа – словно ему не хватает чего-то для цельного образа, – но сейчас ее охватило пугающее чувство, что свет попал на здание как раз в тот момент, когда оно перешептывалось с лесом о чем-то тайном. Должно быть, потому что все шторы на окнах задернуты, решила Мейбел, однако она никак не могла отделаться от воспоминания о Бене Стерлинге и о том, как она не сумела вступиться за него. Тени причудливых камней, выстроившихся на стене неухоженного сада, плясали вокруг дома, пока машина подъезжала к мосту, после чего темнота ринулась в занятое постройкой пространство. Подавив приступ дрожи, Мейбел торопливо зашагала по подъездной дорожке.

Она отперла дверь своего дома, и он приветствовал ее запахами полевых цветов, которыми она оплела овальное зеркало в прихожей и верх шкафа в передней комнате. Мейбел включила электрический камин в гостиной, где круглые коврики лежали идеальными островками снега на большом зеленом ковре. Рядом с креслом, в котором ее дожидался роман Агаты Кристи, она взяла стоявший на полу приемник размером с дамскую сумочку и настроила на Би-би-си, направившись в кухню, чтобы разобраться там с капающим краном.

Хотя Мейбел закрутила кран, приложив все свои силы, стоило ей подумать, что она справилась, как капля снова звонко ударила по каменной поверхности раковины, а потом ударила опять. Придется после праздников позвать кого-нибудь из работников Элгина, чтобы занялись краном. Пока разогревалось жаркое, она слушала, как по радио сытый голос, напоминавший о пудинге, читает Диккенса, и делала песочные корзиночки, укладывая слой теста в формочки, заполняя ягодной начинкой и накрывая крышкой из теста, не забыв наколоть ее вилкой. Такого количества хватит на всех, кто заглянет к ней в ближайшие дни: Эдна Дейнти с почты, Чарли, который работает на железной дороге, Хэтти Соулсби с мужем, за которых Мейбел молилась каждый вечер, сочувствуя их попыткам завести детей, а еще учительница-пенсионерка из дома по соседству, не говоря уже обо всех постоянных покупателях, которые неизменно приносили ей рождественские подарки. Она положила себе добавки жаркого, наслаждаясь ощущением отлично сделанной работы, когда порыв ветра пронесся со стороны дома Стерлингов, такой холодный, что всколыхнул тепло ее кухни, и такой свирепый, что скрипнуло окно.

Скрип был такой, словно перед домом вырастало дерево. Мейбел, держась за край массивной каменной раковины, одним глазком выглянула в окно. Удалось рассмотреть только лужайку, испещренную ходами дождевых червей и ограниченную полосой вскопанной земли, где спали многолетние цветы, и еще беспокойно шуршавшую живую изгородь, к которой льнула ночная темнота. Мейбел покончила с ужином, когда по радио дочитали «Рождественскую песнь в прозе», после чего она выключила приемник, хотя кран по-прежнему капал, и закурила сигарету. Она дожидалась, пока испекутся песочные корзиночки, и глазела в окно на темный дом Стерлингов, и вдруг на нее нахлынули воспоминания.

Она никогда не возмущалась по поводу семейства Стерлингов, как многие другие в городе. Разве что в детстве они нагоняли на нее некоторый страх: каждый раз, когда их большая, покрытая пылью черная машина, напоминавшая катафалк, тихо скользила мимо сада, ее, даже в самый жаркий день, пробирал озноб при виде мужчин с тонкими острыми лицами и нереально светлыми волосами и женщин, которых как будто специально подбирали им в тон. Однако когда Мейбел стала старше, она решила, что они просто вырождающийся род. И если они потратили наследство Эдварда Стерлинга, чтобы, выполняя его завещание, насадить лес в память о нем вокруг той рощи, где он умер, – что в этом такого? Большинство жителей города, кажется, не одобряли того, что Стерлинги получили столько денег, не работая, но ведь теперь и отец, и сын преподавали философию в Лидсе. Принимая во внимание отношение к ним в Старгрейве, неудивительно, что все семейство держалось особняком. Впрочем, Мейбел не было дела до их образа жизни, по крайней мере, она так считала, пока бабушка Бена Стерлинга не начала захаживать в ее магазин.

В Шарлотте как будто сконцентрировалось все потрепанное величие Стерлингов. В тот февральский день она была в черном вельветовом пальто длиной до лодыжек, таком толстом, что руки казались раза в два пухлее, чем полагалось бы при таких хрупких запястьях. Она размотала с головы несколько витков черного шарфа, забросив концы за плечи, и подошла к прилавку. Седые волосы были уложены в высокую прическу, закрепленную тяжелыми гребнями, кожа на вытянутом остром лице напоминала папиросную бумагу.

– Несколько катушек зеленых ниток, самых дорогих, с вашего позволения, – обратилась она к Мейбел с королевской учтивостью. – Это все, что у вас есть? В плотный пакет, спасибо. Пожалуйста, не утруждайтесь, – прибавила она, когда Мейбел попыталась отсчитать сдачу, несколько пенсов. Она набросила шарф на голову и стремительно удалилась, оставив Мейбел в таком изумлении, что та даже не рассердилась.

Через несколько недель Шарлотта пришла снова.

– Вы уже пополнили свои запасы? Надо мне было сразу пояснить. Я собираюсь регулярно приходить к вам за зелеными нитками высшего качества. А пока что покажите мне ваши белые.

– Должно быть, вы очень любите вышивать.

– Как оказалось, – коротко ответила Шарлотта.

Зато на этот раз она взяла сдачу, что положило начало общению. Она продолжала захаживать в магазин, очень и очень постепенно проявляя свое расположение к Мейбел: однажды она сделала комплимент ее платью, в другой раз заметила, что хозяйка магазинчика, такая, как Мейбел, наверняка успела перевидать все типы людей. Ободренная таким отношением, Мейбел в итоге решилась спросить:

– А что такое объемное вы вышиваете?

Шарлотта поглядела на нее так пристально, что у Мейбел защипало в глазах от попытки выдержать этот взгляд. Наконец пожилая дама ответила:

– Когда закончу, мне бы хотелось, чтобы вы посмотрели…

Мейбел задрожала от холода и направилась к духовке, чтобы вынуть противень с готовыми корзиночками. Она задвинула внутрь последнюю партию пирожных и осталась стоять рядом с плитой, обхватив себя руками. Полупрозрачные морозные узоры незаметно расползались по стеклу. Мейбел торопливо зашла наверх, чтобы взять самую толстую кофту, а потом вернулась и уселась спиной к окну и к капающему крану. Ничто не прогонит ее из кухни, однако, пока она вспоминает Стерлингов, лучше не смотреть на их темный дом и еще более темный лес за ним.

Чуть больше года назад Шарлотта принесла ей свою вышивку, вынув из потертой черной сумки, достаточно большой, чтобы вместить целый кассовый аппарат. Оказалось, это вышитая сентенция, «БОГ ЕСТЬ ДОБРО», вставленная в тяжелую деревянную раму.

– Это для Бена, моего внука, – сообщила Шарлотта с какой-то мрачной гордостью.

Сентенция была окружена сложными узорами, с помощью которых Шарлотта как будто пыталась сохранить значение слов на века. Мейбел эти орнаменты показались навязчивыми до ненормальности, а их симметричность вселяла тревогу.

– Подумать только, сколько труда вы вложили, – сказала она вслух. – Должно быть, вы все время думаете о внуке. Вы им довольны?

Поскольку Шарлотта пристально посмотрела на нее, Мейбел решила, что позволила себе лишнее, но в следующий миг Шарлотта ухватилась за край прилавка и придвинулась к Мейбел так близко, что та даже ощутила исходивший от нее запах лекарства.

– Его мать довольна, – шепотом призналась пожилая дама, – а вот ее сестра – нет.

Было совершенно ясно, на чьей она стороне. Прежде чем Мейбел нашлась, что еще спросить, Шарлотта отодвинулась от прилавка и втянула ртом воздух с такой силой, что у нее побелели губы. А еще через миг дверь магазина распахнулась, и вошли оба старших Стерлинга: их бледные ноздри трепетали, пока они едва ли не по-собачьи вытягивали острые носы, белесые брови одновременно взлетели в одинаковом мягком упреке.

– А мы уже тебя потеряли, мама, – произнес младший из Стерлингов.

– Пойдем же, Шарлотта. Ты ведь вечно твердишь, что не любишь холод. Давай уложим тебя обратно в кровать. К тому же, ты потеряешь свою вышивку, если будешь выносить ее из дома, а ведь она дарит тебе столько радости.

Когда мужчины подхватили ее под руки с обеих сторон, Шарлотта бросила на Мейбел взгляд, в котором читалась едва ли не мольба о помощи. От этого воспоминания Мейбел содрогнулась и быстро обернулась к окну, словно ее мысли мог кто-то подслушать. Смотреть там было не на что, только иней расползался по траве – ночной холод сделался видимым. Она отвернулась и придвинулась ближе к духовке.

…Не исключено, что Шарлотта была не в себе или даже выжила из ума, как это пытались представить мужчины. Не исключено, что она сама боялась своего состояния и пыталась защититься от него, сохраняя лицо на публике. Мейбел отогнала нехорошую мысль, что мужчины разыгрывали перед ней представление, но все же интересно, каким будет Рождество у маленького мальчика. Каждый раз, когда черный автомобиль проезжал мимо ее дома, она высматривала Бена, который сидел рядом с водителем, тревожно сверкая глазами, и невольно проникалась мыслью, что он лишен нормального детства, впрочем, дети ведь, кажется, всегда считают свое собственное детство нормальным? Она подумывала пригласить Стерлингов к себе на рождественских праздниках, и один раз даже двинулась вверх по грунтовой дороге, но, войдя в тень леса, замерзла так, что пришлось повернуть обратно. Позже, в тот же день, она с изумлением наблюдала, как оба старших Стерлинга и маленький мальчик ушли по тропинке в лес, когда на улице было почти темно. Она хотела посмотреть, как они возвращаются, но, должно быть, пропустила момент. Не могли же они остаться там после полуночи, когда она уже легла спать.

В начале января Шарлотта вернулась в магазин. Она выглядела усохшей, изможденной, едва в силах удержать на себе вес пальто. Она стояла у прилавка, раздраженно откидывая с лица седые пряди, больше не сдерживаемые шарфом, пока Мейбел не спросила:

– Вашему внуку понравился подарок?

Пожилая дама держалась за край прилавка, словно боялась упасть.

– Я еще не закончила, – сказала она.

По всей видимости, она имела в виду свою вышивку, но почему же тогда ее голос сорвался? Мейбел этого так и не узнала, потому что в этот момент увидела, как мать Бена торопливо идет через площадь. Она подумала, что стоит предостеречь Шарлотту, но было уже слишком поздно. Пожилая дама испуганно вздрогнула, когда мать Бена открыла дверь.

– Вот ты где, Шарлотта. Карл с отцом переживают из-за тебя.

Ее лицо как будто расплылось за рождественские праздники и казалось безжизненным от подавленных эмоций и от неукоснительного исполнения долга так, как она это понимала, отчего Мейбел сразу ощутила к ней неприязнь. «Вы знаете, где меня найти, если вдруг захотите поговорить», – чуть было не сказала Мейбел пожилой даме, но что, если та придет к ней домой, когда, очень может быть, ее безумие усилится? Оглядываясь назад, когда было уже слишком поздно, она решила, что та вряд ли пришла бы. Шарлотта с высоко поднятой головой покинула магазин так внезапно, что матери Бена пришлось едва ли не бежать, чтобы догнать ее. Мейбел больше ни разу не видела Шарлотту и не смогла поговорить, но уж это точно не повод, чтобы чувствовать себя виноватой в той аварии.

Никто не знал наверняка, в чем была причина, даже если единственная свидетельница заметила, как Стерлинги ссорились, когда их машина проезжала мимо нее, даже если свидетельнице показалось, что она видела, как на заднем сидении два человека, мать Бена и его дедушка, пытались утихомирить пожилую даму. Не исключено, что Шарлотта в конце концов вышла из себя из-за того, как с ней обращались, но хватило бы этого, чтобы на дороге, ведущей через вересковую пустошь, где видно все на мили вперед, произошла авария? Должно быть, да. Разумеется, нет нужды задаваться вопросом, уж не спровоцировала ли сама Шарлотта ту аварию, чтобы прекратить нечто, по ее мнению, ненужное или же защитить Бена от его родных?

Мейбел повторила себе, что в поведении Шарлотты ей тогда просто почудилось отражение собственных страхов за маленького мальчика, и она придвинулась еще ближе к духовке. Вероятно, ей не стоит больше думать о Стерлингах, по крайней мере, пока она не поделится своими мыслями с кем-нибудь еще – в данный момент из-за них она чувствовала себя уязвимой. Может, она простудилась? Она, конечно, очень расстроится, если придется пропустить полуночную мессу, но, подумалось ей, вероятно, разумнее будет глотнуть бренди и улечься в постель сразу, как только вынет из духовки последний противень с песочными корзиночками. По крайней мере, кран наконец перестал капать, однако же придется собрать волю в кулак, чтобы дождаться пирожных, когда ее так сильно знобит. Неужели она не закрыла входную дверь? Нет, холодом тянет от окна, у нее спина буквально заледенела. Должно быть, рама каким-то образом приоткрылась. Мейбел, покачнувшись, поднялась со стула, ноги дрожали, и она взмахнула руками, чтобы разогнать неожиданно появившийся от дыхания пар.

Окно оказалось плотно закрытым. Оно было закрытым, однако с крана свисала сосулька. Поначалу Мейбел вообще не поняла, что еще она видит перед собой. Даже когда она задержала дыхание так, что закружилась голова, окно все равно осталось каким-то побелевшим и затуманенным. Она изо всех сил захлопала в ладоши – руки успели закоченеть и стали какими-то чужими – и в следующий миг поняла, что белая мгла висит не в воздухе – а затягивает само окно. По всему стеклу расползались морозные узоры, и так быстро, что она видела, как разрастаются полупрозрачные усики.

Мейбел была не в силах пошевелиться. Ноги сделались ватными и совсем ослабели, она едва не падала. Замысловатый круглый орнамент расползался из центра окна, как будто источник мощного холода приближался к стеклу. Как будто маска, с пугающей ясностью подумала Мейбел, маска для лица, которое должно быть шире, чем она осмеливается представить себе, лица некой внеземной силы, настолько холодной, что одно ее приближение заставляло лед обретать форму, – силы, внимание которой, внезапно осознала Мейбел, она сама привлекла к себе своими размышлениями. Она ощущала громадность этой силы в темноте за пределами дома. Пожалуйста, пусть это уйдет, пожалуйста, пусть ее избавят от необходимости увидеть то, что скрывается за маской изо льда. Она молила Господа, чтобы больше не думать об этом, чтобы оно ушло прочь…

А потом ее пронзила такая мысль, что она стиснула бы руки в кулаки, если бы только могла ими пошевелить. Если одни лишь воспоминания о Бене Стерлинге привели к ней это из ночной темноты, что же этому нужно от Бена? Она чувствовала, как арктический холод окутывает ее, словно сделавшийся осязаемым сон, но поддаваться нельзя: кто-то ведь должен защитить маленького мальчика от того, что его поджидает. А потом изморозь с окна расползлась по стене, словно искусно оживленный мрамор, и Мейбел ощутила, что то же самое происходит внутри нее. Когда она беспомощно повалилась на плиту, все ее мысли потухли, словно спичка.

Загрузка...