Глава IV Тени прошлого

Все, что только находилось в обширной комнате со сводчатым потолком, имело отношение исключительно к печатному или писаному слову: полки, покрывавшие все четыре стены, забиты книгами, порой огромных размеров фолиантами, переплетенными в потемневшую кожу, издававшую специфический запах, явственно чувствовавшийся в воздухе. Три стола завалены рукописями, все как одна вышедшими из-под пера неизвестных авторов задолго до рождения любого из присутствующих – это видно было с первого взгляда. Единственным посторонним предметом оказался пузатый кофейник на спиртовке в углу комнаты, из которого хозяин нацедил им безнадежно остывшего и не особенно крепкого напитка.

Профессор Гаррах как нельзя более отвечал расхожим представлениям об ученых затворниках, не знающих ничего на свете, кроме предмета своей научной страсти: небольшого роста, с обширной лысиной, обрамленной растрепанными прядями совершенно седых волос, в круглых очках с простой стальной оправой, каким-то чудом державшихся на кончике крючковатого носа. Одежда его была в полном беспорядке, выдававшем долгую разлуку с утюгом и прачечной.

Пушкину он с самого начала показался совершенно неподходящим для их целей человеком, но он держал свои мысли при себе, зато барон, откровенно не числивший дипломатию среди своих талантов, при каждом удобном случае, перехватив взгляд Пушкина, иронически усмехался за спиной профессора и корчил гримасы. В конце концов подметивший это граф ледяным взором заставил Алоизиуса несколько угомониться.

Тем временем вот уже четверть часа продолжалось одно и то же: профессор, проворно, с грохотом и большой сноровкой передвигавший вдоль высоченных полок лестницу-стремянку, то и дело буквально взлетал по ней, выхватывал очередную книгу, открывал, пробегал взглядом несколько страниц, совал ее на место, подняв облачко пыли, спускался вниз – а потом все повторялось. Порой профессор выхватывал из бокового кармана врученный ему графом список, сверялся с ним и по какой-то своей неведомой системе продолжал изыскания.

Барон покосился на Пушкина, но, встретив предупреждающий взгляд графа, вздохнул и ограничился тем, что трагически воздел глаза к потолку. Профессор метался вдоль полок с удивительной для его почтенных лет энергией.

Внезапно он, в очередной раз спустившись на грешную землю, решительно отодвинул лестницу в угол, к дверному косяку, выхватил из кармана многострадальный список, превратившийся уже в совершенно мятый лист бумаги, расправил, подержал перед глазами. Уставился на гостей поверх опустившихся на самый кончик носа очков, став невероятно похожим на угрюмого филина.

– Ну что же, господа, – произнес он чуточку сварливо. – Жаловаться на потраченные усилия грех: вы преподнесли не самую скучную загадку, с которой приятно иметь дело… Граф усмехнулся:

– Неужели я за все время нашего знакомства когда-либо приходил к вам со скучными загадками?

– Похвально, похвально… – Он повернулся к молодым спутникам графа. – Господа, кто из вас составлял каталог этой весьма интересной библиотеки?

– Я… Точнее, наши сотрудники, – сказал Пушкин. – Кому-то из них пришло в голову, что скрупулезности ради следует не просто перечислить книги, а еще и указать точным образом, в каком порядке они стояли и на каких полках. Нам представлялось, что эта деталь может иметь какое-то значение… Мы были неправы?

– Наоборот, юноша, наоборот! – жизнерадостно воскликнул профессор. – Это меня натолкнуло на кое-какие мысли, но об этом чуть позже… Позвольте сначала сказать несколько слов о такой важнейшей основе любой научной деятельности, как классификация. По моему глубочайшему убеждению, все беды и провалы науки происходят в первую очередь от несовершенной системы классификации… Достаточно долго изучая все предшествующие, я в конце концов пришел к выводу, что следует создать свою собственную, лишенную недостатков предыдущих. Это был и гигантский труд, потребовавший долгих ночных бдений, нешуточных умственных усилий… И он завершен, друзья мои!

Он огляделся так, словно вполне искренне ожидал бурных аплодисментов многочисленной аудитории, потом, должно быть, вспомнил, что пребывает в гораздо более узком кругу слушателей. Вздохнув с неприкрытой обидой – ему несомненно хотелось публичности, – профессор Гаррах продолжал:

– После долгих, вдумчивых исследований мне стало ясно, что все магические практики, сколько их ни есть, сводятся к четырем основным дисциплинам: демономантике, некромантике, биомантике и ресомантике. Объясню вкратце. Демономантика, как вы, должно быть, догадались из названия, включает в себя все действия, связанные с призыванием сатаны, демонов, джиннов, чертей, духов стихий, а также сверхъестественных существ неантропоморфного, то есть нечеловеческого обличья, как то: черный пес Пука из Ирландии, гэльские морские кони и так далее… Некромантика включает в себя как общение с духами умерших, так и манипуляции с мертвыми, вынуждающие таковых вести загробное существование: вампиры, покойники-охранители кладов… Биомантика – это использование в магических целях представителей неразумной фауны и флоры, в изначальной своей сути магическими свойствами не обладающих и обретающих таковые лишь после усилий мага. Характерный пример – история с известным вам, граф, Генрихом Платценом, который силой заклятий принудил обыкновенную кошку загрызть свою старую тетю… я имею в виду не тетю кошки, молодые люди, а тетю означенного Платцена, который был ее единственным наследником и устал ждать естественного исхода событий, поскольку тетушка, выражаясь ненаучно, была ядреной, как драгунский вахмистр, и покидать наш мир не собиралась… И, наконец, ресомантика. От латинского «рес», что означает «вещь», предмет». Расширенно объясняя, эта дисциплина как раз и включает в себя магические манипуляции с неодушевленными предметами, как созданными руками человека, так и сотворенными природой. Исходя из этих аксиом, вы явились ко мне с классическим примером ресомантики… хотя приключения, пережитые вами в гостинице, позволяют судить, что дело отягощено еще и некромантикой… Я доходчиво объясняю?

– Конечно, – сказал Пушкин искренне. – Примите мои поздравления, профессор. Это великолепная система, в самом деле всеохватывающая. Полагаю, научный мир ее оценил должным образом… Лицо профессора мгновенно переменилось, словно он хватил добрую чарку уксусной кислоты.

– Все обстоит как раз наоборот, – сказал он с горечью. – Эти приземленные обскурантисты проявили себя во всей красе своих ослиных мозгов и лошадиного упрямства. Заявили, что смешно вообще поднимать вопрос о какой бы то ни было классификации, поскольку речь идет, изволите ли видеть, о предметах мистических и сверхъестественных, которые всерьез рассматривались в Средневековье из-за невежества и религиозного фанатизма, но в наш материалистический, просвещенный век достойны внимания лишь узкого круга историков… – Он передернулся. – Материализм! Просвещение! Они там все поголовно жуткие материалисты, взять хотя бы дискуссию между мной и этим надутым ослом, профессором Винце…

Стоявший за его спиной граф делал отчаянные гримасы, из которых быстро стало ясно, что затрагивать этого вопроса не следовало. Барон, пока Пушкин подыскивал подходящие слова, отреагировал первым. Он браво вскричал:

– Да плюньте вы на них, герр профессор, на ваших обси… обсу… всех этих курантов, короче. В подметки вам не годятся, ослы! Что с них взять, я сам читал, как эти самые обсукуранты отравили великого Галилея, когда он открыл, что земля круглая…

– Ну, предположим, с Галилеем обстояло несколько иначе, молодой человек, – сказал профессор. – Но мысль верная. Эти ослы носятся со своим дурацким материализмом, как дурень с писаной торбой, а я, к превеликому сожалению, напрочь лишен возможности разить их наповал убедительными примерами и недвусмысленными доказательствами, поскольку все они проходят по ведомству «серого кабинета», о котором и заикаться нельзя… Черт побери, я в положении собаки, которая понимает все, но сказать не может ни словечка… – Он разразился зловещим смехом. – Но я им еще докажу… Я им всем докажу, не нарушая взятых на себя обязательств и не раскрывая доверенных мне тайн! Они у меня узнают…

– Не сомневаюсь, – мягко сказал Пушкин. – Господин профессор, право же, с вашим умом и талантом вряд ли стоит обращать внимание на тявканье невежд. Как выражаются у нас в России, собаке вольно и на владыку лаять… Вы, кажется, заговорили о составленном нами каталоге?

– Что? Ах, да… В самом деле, ваш каталог, проиллюстрированный схемой расположения книг на полках, крайне любопытен. Первое, что приходит в голову человеку, который сам каждодневно имеет дело с книжным собранием, – на нижних полках расставлены книги, которые должны быть под рукой, поскольку используются часто, зато на верхних, под самым потолком, отстаиваются те, к которым владелец обращается значительно реже… Это логично?

– Безусловно.

– Рад, что вы понимаете… Так вот, не стану утомлять вас перечнем авторов и названиями их трудов, ограничусь подмеченной тенденцией. Примерно семьдесят процентов библиотеки вашего любителя черной магии составляют книги, посвященные той дисциплине, которую я определяю как ресомантику. Остальное примерно поровну делится меж остальными тремя классификационными разделами. И занимает как раз верхние, наименее часто используемые ряды полок. Вы улавливаете мою мысль?

– Кажется, – сказал Пушкин. – Вы хотите сказать, что этот человек, много и упорно занимаясь черной магией, сначала перепробовал первые три дисциплины, но, не достигнув, должно быть, желаемого, сосредоточился на управлении неодушевленными предметами…

– Именно! К тому же это прекрасно сочетается с вашими рассказами, молодые люди. Рискну предположить, что в вызове духов, наведении порчи и других аналогичных искусствах он оказался не силен. Еще и оттого, что все перечисленные вами книги, в общем, не содержат в себе каких-то настоящих знаний… печатанные легальным образом книги их не содержат вообще. Представляют собой либо дилетантские упражнения, либо откровенное пособие для жуликов, желающих выдать себя за магов, чтобы облегчить кошелек легковерного обывателя. Вроде небезызвестного «Словаря натурального волшебства». Не угодно ли? – Саркастически расхохотавшись, он, почти не глядя, протянул руку, выдернул толстый том и раскрыл: – «Наполнить четыре скорлупы грецкого ореха смолою, в каждую влепить кошачью лапу; пустить кошку в этом наряде бегать ночью на чердак, и она произведет необычный стук»…

Пушкин сказал:

– Боюсь вас огорчить, профессор, но сей труд и у нас переведен еще тридцать лет назад…

– Вот видите! Опасаюсь, что немало нашлось ловкачей, которые посредством безвинного животного изображали «духов»… Но, если мы вернемся к серьезным вещам… Итак, ваш человек разочаровался в том, чем занимался прежде, и занялся ресомантикой – не зря же ей посвящено три четверти книг его собрания. Если рассудить, они тоже не таят в себе полезных откровений… но кое-какие указания, направления поиска там все же можно отыскать при усидчивости – чтобы отыскать крупинку золота, перебирают целые горы пустого песка… А поскольку печатные издания определенно сопрягались с какими-то рукописями… Вот рукописи – дело другое! То, что прячут от печатного станка, частенько таит в себе нечто… И наконец, после того что вы рассказали о петербургских и прусских убийствах, можно неопровержимо сделать вывод, что ваш молодчик в конце концов превратился-таки в настоящего ресоманта… Вы не представляете, до чего интересно было бы ознакомиться с содержимым его дорожного чемодана. Что-то он сжег, согласен, но наверняка прихватил с собой бумаги, без которых, я полагаю, не обойтись… Можно, конечно, вызубрить наизусть, но… – Он с сомнением покачал головой. – Человек спокойнее себя чувствует, не полагаясь исключительно на память, сохранив кое-какие записи – я имею в виду, человек заурядный, обыкновенный, ничем не выдающийся. Из ваших рассказов следует, что его нельзя было назвать ученым, мыслителем, обладателем уникальной памяти…

– Совершенно верно, – сказал Пушкин. – Во всех отношениях человек самый заурядный – не глупец, конечно, но и не из тех, кто одарен искрой Божьей. Один из многих. Отличие только в том, что именно ему посчастливилось наткнуться на некие потаенные знания из области черной магии…

– Тем более. У него просто обязан быть с собой какой-нибудь пакет с бумагами, где изложено основное. Серьезные заклинания обычно длинны, многословны, изложены на забытых языках, где сочетания букв самые невероятные, а манипуляции опять-таки отнимают массу времени и не ограничиваются произнесением вслух нужных слов. – Но с Големом, как мне объяснили, обстояло гораздо проще, – сказал Пушкин. – Достаточно было простого глиняного шарика…

– Молодой человек! – прямо-таки взвился профессор. – Вы мне представляетесь весьма неглупым и многообещающим юношей, а потому по-дружески предостерегаю от упрощения! В чем-то вы совершенно правы: достаточно простого глиняного шарика с короткой каббалистической надписью… но вы не представляете себе, какими долгими и обширными были те практики, что привели в конце концов к созданию шарика!

– Простите, об этой стороне я как-то не подумал…

– Не смущайтесь, у вас еще все впереди. Главное, бойтесь упрощать. В конце-то концов, даже создание прозаической булки требует предварительно овладеть сложной практикой, наработанным поколениями опытом. Что уж говорить о магии. О чем бишь я? Да, так вот – я не сомневаюсь, что какие-то бумаги он возит с собой, сжечь их вместе с остальным было бы весьма неосмотрительно…

– Вот только поймать осталось, – сказал барон.

– Совершенно верно, – кивнул граф. – Профессор, нет ли у вас каких-нибудь догадок по поводу того, как нам его искать?

– Искать?! – профессор Гаррах уставился на него прямо-таки недоумевающе. – Простите, но это уж дело агентов, сыщиков, или как там они у вас называются… Граф, я вас чрезвычайно уважаю еще и за то, что вы постоянно приносите великолепную пищу для ума… но я вынужден в который раз повторить: из меня сыщика не получится. Не оттого, что у меня есть какие-то моральные препоны, ничего подобного… Я добросовестно пытаюсь довести до вас нехитрую мысль: обычными полицейскими методами, то есть разнюхиваньем, расспрашиваньем и рысканьем по подозрительным местам, вы здесь ничего не добьетесь. По весьма существенной причине: вы имеете дело с тайными, по-настоящему тайными обществами…

– Масоны? – оживился барон.

– В вашем возрасте и при вашей службе стыдно отвлекаться на подобных клоунов! – фыркнул профессор. – Это именно клоуны, играющие в свои ритуалы, как дети в лошадки. Настоящие тайные общества, составленные из тех, кто пользует магические, чернокнижные практики, насчитывают многие сотни лет. Многие! Некоторые достойные уважения и доверия источники и авторитеты полагают даже, что речь идет о тысячелетиях. Вы представляете, какая изощренность в выживании, сохранении тайны и умении оставаться незаметными присуща людям, которых, не забывайте, столетиями преследовала инквизиция, а до того, как гласят иные рукописи, некие аналогичные департаменты еще античных времен? И полагаете, что ваш покорный слуга, потолкавшись там и сям, поболтав с теми и с этими, способен в одночасье обнаружить тех, кого инквизиция в пору своего расцвета и всемогущества не смогла искоренить полностью? Вы, право, мне льстите, граф… И совершенно зря.

– Ну, простите, – сказал граф с бледной улыбкой. – Меня все это время не оставляла надежда: вдруг каким-то чудом что-то у вас да получится…

– Не тот случай, – отрезал профессор. – Я не чудотворец. По-моему, я вам уже говорил однажды: плюньте вы на гордыню и отправляйтесь в Рим. Попытайтесь наладить отношения с инквизицией. Она существует до сих пор, пусть и не в прежнем виде…

– Я пытался, профессор, – сказал граф. – Дело не в гордыне. Со мной там не захотели разговаривать, притворяясь, будто не понимают, о чем я прошу, что имею в виду. У меня создалось впечатление, что нас не воспринимают всерьез…

– Повсюду обскуранты!

– Увы… По крайней мере, вы нам дали какое-то направление.

– Слушайте, – сказал барон. – Мне тут пришло в голову… А может, в Италии поискать? Не зря же ваш прохвост, Александр, действует в самом сердечном согласии с Руджиери…

– С кем? – рокочущим, жутким шепотом спросил профессор.

– Руджиери – это тот кукольник, про которого мы вам рассказывали, – пояснил граф. – Флорентиец. Знаете, мне приходит в голову, что барон может оказаться прав. С самого начала выглядел странным этот сердечный союз. Если Ключарев сам доискался до некоего умения, – зачем ему обычный кукольник? Если кукольник и сам умел использовать неодушевленные предметы – зачем ему Ключарев? Можно предположить, они друг друга дополняют. У обоих нашлось что-то, чем он поделился с сообщником…

– Очень интересно, – тихо произнес профессор. – Триста лет назад обитал во Флоренции некий Руджиери. Точное имя неизвестно, одни источники именуют его Ансельмо, другие – Томазо. Но одна подробность остается неизменной: этот Руджиери, мало того что баловался алхимией и магией, оказался якобы впутанным в чрезвычайно грязную историю, как две капли воды похожую на вашу. Богатый скряга, алчный наследник… и мраморная статуя, которую Руджиери оживил и использовал для убийства. История каким-то образом всплыла наружу, заинтересовалась инквизиция, Руджиери пришлось бежать. Подробности известны плохо, серьезные исторические хроники эту историю упоминают вскользь, и о ней известно главным образом из тех сочинений, что, выражаясь высокопарно, в научный оборот не введены.

– Совсем интересно получается, а? – воскликнул барон. – Там Руджиери – и у нас Руджиери. Тот из Флоренции, и наш тоже. Тот двигал статую… этот, правда, только лишь марионетки, да и то еще неизвестно толком, были ли в игре марионетки… Прикажете считать совпадением?

Граф с сомнением покачал головой:

– Алоизиус, ваша фантазия…

– Между прочим, я бы не упрекал этого юношу в чрезмерном полете фантазии, – сказал профессор. – В самом деле, странновато для банального совпадения: Флоренция, семейство Руджиери, оживающие статуи… У итальянцев громадный, многовековой опыт в передаче знаний и ремесел из поколения в поколение, и речь не обязательно идет о чернокнижии: банкиры, ювелиры, врачи, архитекторы… Так ваш кукольник носит фамилию Руджиери?

– Именно, – кивнул граф. – И преспокойно обитает на Малой Стране, в двух шагах от церкви Девы Марии Торжествующей, на Влашской улице, где издавна любили селиться итальянцы…

– И что он говорит? Граф пожал плечами:

– Он усердно притворяется, будто не понимает, о чем идет речь. А нам пока что нельзя предъявить ему каких-то убедительных улик, чтобы прижать к стене…

– Ну конечно! – воскликнул Пушкин. – У меня постоянно вертелось в голове… Конечно же, Руджиери! Эта история описана Сванте Артенариусом в «Каталоге курьезов, касающихся статуй, монументов и истуканов»… Я никак не мог вспомнить, где уже сталкивался с этой фамилией, она казалась странно знакомой… Книга и в самом деле довольно далека от науки. Артенариус совершенно серьезно утверждал, что Руджиери был связан с тамплиерами, которые перестали существовать лет за двести до его рождения…

Орден перестал существовать, молодой человек, – сказал профессор наставительно, – но люди остались… Я бы на вашем месте относился к тамплиерам серьезнее. Слишком много их ускользнуло от костра, слишком целеустремленные были люди, слишком серьезными знаниями владели, чтобы после официального разгрома ордена королем Филиппом Красивым провалиться в небытие… – Он извлек из кармана огромные серебряные часы в виде луковицы, щелкнул крышкой и озабоченно уставился на эмалевый циферблат. – Тысяча извинений, господа, беседа с вами доставила мне искреннее удовольствие, но мне еще предстоит крайне важная встреча…

– О, разумеется! – Граф поднялся, следом вскочили оба его молодых спутника. – Мы и так злоупотребили вашим временем…

Когда они вышли на улицу, граф какое-то время постоял в задумчивости, потом произнес:

– В сущности, мы не узнали ничего полезного. Разве что обнаружилось интересное совпадение касательно нашего итальянца… уж простите, будем пока что считать это совпадением. Пока что…

– А вы, ваше сиятельство, в нашем профессоре уверены? – спросил вдруг барон.

– В каком смысле?

– По-вашему, человек надежный?

– Полагаю. Звезд с неба он не хватает, что и сам признает, но порой помогал и был крайне полезным… А что?

– Насчет ученых материй судить не берусь, – сказал барон. – Тут я не судья… Хотя даже мне видно, что старикан набит ученой мудростью по самые уши. Я не о том. Уж что-что, а притворство я в два счета отличу. Талант у меня такой, честное слово, посмотрю на человека и сразу вижу: лжет он или правду говорит. И клянусь вам чем хотите, от славных гербов трех поместий до моего жалованья за будущий год, что этот старый филин с вами был неискренен. Не все время разговора, но под самый конец-то уж точно…

– Вы знаете, граф, я бы согласился с Алоизиусом, – сказал Пушкин. – Под конец нашей беседы с ним, полное впечатление, что-то произошло. Начиная с некоторого момента, он повел себя совершенно иначе, стал неискренним, словно пытался побыстрее от нас отделаться… Да что там, мне начинает казаться, что это мнимо важное свидание было только предлогом.

– С некоторого момента… – задумчиво повторил граф. – Но вы ведь оба не определите сейчас, что именно в нашем разговоре послужило переломным? Молчите? Сложная ситуация… С одной стороны, на Гарраха я до сих пор всецело мог положиться, а с другой, невозможно предсказать, как себя поведет человек его склада, когда его что-то подвигнет на собственную игру… Ба! – Он хлопнул себя по лбу. – Я и забыл уточнить у нашего милейшего Гарраха…

Произнеся это довольно громко, он распахнул дверь и буквально увлек своих спутников в прихожую дома, который они только что покинули. Но не сделал и попытки подняться по лестнице. Тихо сказал, приникнув к маленькому окошечку посреди высокой старинной двери:

– Ну да, конечно… Он там.

– Кто?

– Соглядатай, – сказал граф так обыденно, словно речь шла о каком-то пустяке. – С профессором Гаррахом мы разберемся чуточку позже, а сейчас меня более всего интересует тот субъект, что таскается за нами по пятам уже второй день. Я не стал вести об этом речь на улице – простите, друзья мои, но есть сильнейшее подозрение, что вы, несмотря на все предупреждения, начали бы озираться в открытую, а я не хочу его спугнуть… Поскольку удивление у вас неподдельное, значит, вы его до этого момента не замечали вовсе… А между тем он нас упорно сопровождает на некотором отдалении, проявляя при этом известное мастерство…

– Кровь и гром! – шепотом сказал барон. – Так почему бы нам его не взять за… Граф спокойно кивнул:

– По-моему, самое время – учитывая, что мы не продвинулись ни на шаг. В первую очередь его интересую я – это стало ясно, когда он впервые появился за спиной во время моей прогулки в одиночестве. Да и потом… Когда я ненадолго отсылал вас на Градчанах, мне хотелось посмотреть, за кем из нас он пойдет. Он свернул за мной, пренебрегая вами. Поэтому план будет нехитрым: сейчас мы выйдем на улицу. Я сворачиваю налево. Он наверняка пойдет за мной. Вы, распрощавшись со мной громко и демонстративно, сворачиваете направо. Пройдя шагов десять, поворачивайте назад, как и я. Улочка узкая, мы возьмем его в клещи… Пойдемте!

Он вышел первым и, приподняв цилиндр, направился влево, небрежно помахивая тростью, словно бы всецело погруженный в собственные мысли. Пушкин с бароном, добросовестно отсчитав про себя десяток шагов, одновременно развернулись. Щуплый пожилой человечек в простом синем фраке с медными пуговицами и в самом деле оказался словно бы в клещах на узенькой улочке, где два пешехода не смогли бы разминуться, не встав вполоборота друг к другу. Других прохожих не было.

Человечек в синем фраке, уже разобравшийся в ситуации, неловко затопал на месте. С одной стороны был граф, загородивший улочку, – лицо его оставалось невозмутимым, а трость, судя по тому, как он ее держал, Тарловски намеревался сунуть под ноги соглядатаю и сбить его наземь, если вздумает бежать. С другой стороны надвигались Пушкин с бароном, исполненные нешуточного охотничьего азарта. На лице пожилого человечка мелькнула растерянная, жалкая улыбка, он отпрыгнул – и барон, в три прыжка преодолев разделявшее их расстояние, сгреб добычу за ворот, жизнерадостно рявкнув:

– Попался, каналья! Стой смирно, а то, клянусь вереницей благородных предков, я тебя по стенке размажу! И смотри у меня, сукин кот, не вздумай мне тут черной магией баловаться средь бела дня, а то у меня оба пистолета серебром заряжены! Как влеплю – и ни печали, ни воздыхания!

Человечек стоял смирно, страдальчески улыбаясь и не делая попыток к бегству. Подошедший граф, небрежно прикоснувшись набалдашником трости к его скверно повязанному галстуку, преспокойно осведомился:

– Итак, чем я обязан счастью видеть вас за спиной едва ли не ежеминутно?

– Господин граф… – промямлил пленник. Граф поднял бровь:

– Как видим, он меня знает, господа… Игра приобретает интерес. Так для кого же шпионите, любезный, и зачем?

– Господин граф, поверьте, речь шла вовсе не о шпионстве! Мой хозяин хотел… хотел узнать, где вы бываете…

– А почему это его интересует? – спросил граф, не моргнув глазом.

– Он считает, что может оказаться вам полезен…

– Вот как? – Граф одарил пленника одной из своих неподражаемых улыбок, светски-ледяной. – Мне кажется, он выбрал не самый лучший способ оказаться полезным, посылая по пятам шпиона…

– Поверьте, я как раз собирался вас пригласить…

– Куда?

– К хозяину… То есть, это он убедительно просил вас пожаловать к нему в гости, я как раз ломал голову над тем, как подойти и передать поручение…

– Кто ваш хозяин?

– Господин Грюнбаум… Он давно уже обитает за городом и очень хотел бы вас видеть…

Граф извлек из жилетного кармана тонкий серебряный свисток на филигранной цепочке и негромко свистнул. Из ближайшей подворотни мгновенно материализовались два господина плотного сложения и самого ординарного облика, повинуясь жесту графа, подскочили к незнакомцу и крепко ухватили его за локти.

– Мозес Грюнбаум? – спокойно уточнил граф.

– Да, он самый… Мы могли бы отправиться сию минуту…

– Не смею возражать, любезный, – кивнул граф. Обернулся к своим людям. – Проводите этого господина на наше подворье и посадите в карету. Мы вас догоним.

Господа в серых фраках кивнули и энергично повлекли свою жертву в глубь улицы.

– О чем бишь он? – спросил барон в недоумении.

– Игра, положительно, приобретает интерес, господа, – усмехнулся барон. – Мозес Грюнбаум в свое время у меня был на заметке – очень уж увлеченно интересовался всем, что относилось к четырем перечисленным Гаррахом дисциплинам. Груду денег ухлопал на старые рукописи, водил знакомство с антикварами, ездил в Италию и Испанию за какими-то раритетами, одно время поддерживал приятельские отношения с Гаррахом, но потом между ними отчего-то пробежала черная кошка… Целое состояние потратил на утоление своей страсти. На этой почве поссорился с еврейской общиной, в конце концов даже порвал с ней и принял крещение, что нисколечко не изменило круг его увлечений, разве что добавило еще и конфликтов с приходским священником, крайне резко относившимся к подобным увлечениям… Последние года четыре о нем не было ни слуху, ни духу: то ли покинул Прагу, то ли жил анахоретом где-то в провинции… И вот внезапно появляется посыльный от него…

– Вы думаете, стоит ехать?

– Разумеется, – сказал граф твердо.

– А если этот посыльный вовсе не от вашего знакомца?

– Тем лучше, Александр, – воинственно сказал барон, лихо взмахнув тростью с таившимся в ней золингеновским клинком. – Хорошо бы попасть в какое-нибудь их логовище, уж там-то можно отвести душу по-настоящему, не думая о приличиях и дипломатии… Ловушка? Тем лучше!

– Я не испытываю столь романтического восторга, как вы, Алоизиус, – задумчиво сказал граф. – Но думается мне, что и впрямь неплохо было бы попасть в это пресловутое логовище – это, несмотря на нешуточную опасность, позволило бы нам продвинуться вперед. Терпеть не могу топтаться на месте. Пойдемте. Карета недалеко. Полицейский эскорт я с собой брать не намерен. Если ловушка серьезная, нам не поможет и рота тайных агентов. Если все обстоит не так скверно, мы и втроем справимся… вчетвером, учитывая кучера. Он тоже малый не промах…

Загрузка...